На рубеже XIX—ХХ вв. Россия оставалась одной из великих военно-морских держав и по общему числу своих боевых кораблей уступала лишь «владычице морей» Англии и Франции. Накануне войны с Японией примерно треть из них находилась на Дальнем Востоке и составляла Тихоокеанскую эскадру. Под началом ее командующего вице-адмирала О.В. Старка состояло 7 броненосцев водоизмещением 12 674—13 000 т, 10 крейсеров 1-го и 2-го рангов, 2 минных крейсера, 7 мореходных канонерских лодок и 25 миноносцев. Основные силы эскадры базировались в Порт-Артуре, но некоторые (крейсер «Варяг» и несколько канонерских лодок, в том числе «Манджур» и «Кореец») стояли в иностранных портах. Помимо этого во Владивостоке базировался отдельный отряд контр-адмирала К.П. Иессена в составе 5 крейсеров (один вспомогательный) и 10 миноносцев[123]. 20-ти крупнотоннажным русским боевым судам на Дальнем Востоке противостояло 21 японское при соотношении в водоизмещении как 190 тысяч т у России к 260 тысячам у Японии. Последняя имела здесь 6 броненосцев водоизмещением 12 500—15 200 т, 15 броненосных и бронепалубных крейсеров[124] и 46 миноносцев.

В первые же месяцы войны многие из русских кораблей были потоплены или серьезно повреждены. Не желая сдаваться врагу, после боя с японцами экипажи крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» уничтожили свои суда. Первая торпедная атака японских миноносцев на корабли Тихоокеанской эскадры на рейде Порт-Артура в ночь на 27 января 1904 г. на полгода вывела из строя два лучших броненосца эскадры и повредила один крейсер. 29 января взорвался и затонул минный транспорт «Енисей» (погибло 95 матросов и офицеров, включая командира), через два дня на собственную подводную мину наскочил крейсер «Боярин» (погибла машинная команда), 31 марта на минной банке подорвался флагманский броненосец «Петропавловск» на котором вместе с 630 членами экипажа погиб и новый командующий Тихоокеанской эскадрой, один из самых талантливых российских флотоводцев того времени вице-адмирал С.О. Макаров. Несмотря на то, что тяжелые потери нес и японский военный флот[125], к весне 1904 г. господство на море перешло к Японии, а остатки русской Тихоокеанской эскадры были вынуждены ограничиться почти исключительно оборонительными действиями.

Пользуясь превосходством своего военного флота, в апреле – июне 1904 г. Япония десантировала на материке крупные сухопутные соединения и начала наступление сразу в двух направлениях – против основной русской группировки и на Порт-Артур, который в апреле был блокирован, а в июле и осажден. Из-за низкой пропускной способности Сибирской железной дороги (в лучшее время на отдельных участках – не более 8—10 пар поездов в сутки, по японским оценкам – по 10—15 тыс. солдат в месяц[126]) Россия так же быстро перебрасывать подкрепления в Маньчжурию не могла, а это, в свою очередь, связывало руки российскому командованию и в целом предопределяло не в ее пользу исход борьбы и на сухопутном театре военных действий. Сказались и стратегические просчеты высшего российского военного руководства. Всего за год до начала войны, в феврале 1903 г., военный министр А.Н. Куропаткин убеждал Николая II, что Россия «отстоится» и с одними сухопутными силами, и чем дальше на материк заберется Япония, «тем поражение ее будет решительнее». Кроме того, министр был уверен, что в течение того же 1903 г. Порт-Артур «будет приведен в такое оборонительное состояние, что будет в силах выдержать осаду в полтора года»[127]. На практике все эти расчеты не подтвердились. «Сухопутная армия, выставленная Россией на Дальнем Востоке в 1904—1905 гг. в срок, который был ей предоставлен для борьбы с Японией, – признавал позднее и сам Куропаткин, – не могла победить японцев»[128]. Действительно, из-за допущенных просчетов Россия с ее многомиллионной армией вступила в войну, имея на ее основном театре менее 100 тыс. солдат, или около 8% ее состава мирного времени. На протяжении всего первого этапа войны (до Ляоянской операции августа 1904 г.) превосходство Японии в живой силе на суше было подавляющим – кратным.

В общем, к весне 1904 г. стало очевидно, что переломить течение неудачно начавшегося конфликта можно, лишь обеспечив господство на море, для чего требовалось отмобилизовать и отправить на Дальний Восток силы Балтийского и Черноморского флотов. Вопрос заключался лишь в том, когда и какие именно суда посылать и какую задачу перед ними ставить.

Оправившись от шапкозакидательских настроений первых недель войны, Россия с тревогой взирала на катастрофическое ослабление на Дальнем Востоке своих военно-морских сил. «Спала тогда пелена с глаз у многих, – вспоминал очевидец, – и вместо прежних равнодушных речей, сомневавшихся в надобности для России иметь сильный флот в Тихом океане, стали раздаваться страстные призывы, доказывавшие, что государственный интерес России властно требует немедленного усиления нашей морской силы в Желтом море»[129]. В консервативной и проправительственной печати стали появляться все более настойчивые требования о скорейшей отправке туда подкреплений из Балтики и Черного моря. Необычайно широкий общественный резонанс получили статьи во влиятельной петербургской газете «Новое время» профессора Николаевской морской академии капитана 2-го ранга Н.Л. Кладо, в которых тот резко критиковал Морское министерство и зажигательно призывал возможно скорее направить на Дальний Восток все военные суда, вплоть до транспортов и кораблей береговой обороны, которые дальше Финского залива в море не выходили (при этом, как признавал впоследствии один из сотрудников «Нового времени», редакция газеты «была осведомлена об истинном положении и полной неподготовленности посылаемых судов и их снаряжения»[130]).

Публика приняла предложения Кладо с восторгом, однако многие специалисты отнеслись к ним настороженно. В военно-морских кругах Кладо вообще недолюбливали и считали человеком небескорыстным, действовавшим в интересах вице-адмирала А.А. Бирилева, который мечтал о кресле морского министра и в конце июня 1905 г. действительно его получил – нечастый и в российской, и в мировой практике случай, когда в условиях еще продолжавшейся войны руководителем военно-морского ведомства назначался адмирал, не имевший боевого опыта[131]. Позднее личный секретарь адмирала З.П. Рожественского лейтенант Е.В. Свенторжецкий явно со слов своего шефа так комментировал публицистические выступления Кладо:

«Знаете ли Вы, что г. Кладо все свое гражданское мужество проявляет в надежде на воздаяние? Весь его литературный вопль – перепев бирилевского доклада от октября (или ноября) месяца 1904 года! Доклада, в котором наш “боевой” адмирал (где только он воевал?) доказывает полную возможность и даже необходимость посылки нам в подкрепление всякой рухляди … Свалят [морского министра] Авелана, посадят на его место Бирилева – тут-то Кладо и расцветет!»[132].

В общем, вокруг флотских дел закипели нешуточные страсти. На волне этих настроений 1 (14) февраля 1904 г. Николай II принял группу адмиралов – Рожественского, Абазу и великого князя Александра Михайловича, а спустя еще три недели заслушал «длинный морской доклад»[133]. Вскоре о подготовке похода части Балтийского флота во главе с Рожественским к японским берегам открыто заговорили и в Западной Европе[134]. Однако зарубежные комментаторы – британский авторитет в военно-морских вопросах У. Уилсон (W.H. Wilson), а за ним и другие западноевропейские эксперты – усомнились в способности будущей русской эскадры не только выполнить возложенную на нее боевую задачу, но даже добраться до цели, настолько труден и долог быть ее предполагаемый путь[135].

Российскому императору понадобилось более двух месяцев, чтобы окончательно осознать, что в лице Японии Россия столкнулась вовсе не с таким заведомо слабым противником, как ему представлялось накануне войны. К практическому решению проблем своих военно-морских сил на Дальнем Востоке Николай II обратился в начале апреля 1904 г., едва, по собственному выражению, «опомнившись от ужасного несчастья» – гибели адмирала Макарова на броненосце «Петропавловск». 2 (15) апреля он принял бывшего командующего Тихоокеанской эскадрой адмирала Старка, 5 (18)-го выслушал очередной пространный «морской доклад», а 12 (25)-го долго беседовал с начальником Главного морского штаба контр-адмиралом свиты Рожественским, которому тогда особенно благоволил[136]. В ходе этих совещаний был принципиально решен как вопрос о формировании новой эскадры и посылке ее на Дальний Восток, так и проблема ее командующего. Еще 31 марта (12 апреля) в интервью французской газете «Petit Parisien» Рожественский признал, что вопрос о нем как командующем эскадрой, фактически, уже решен, причем на самом высоком уровне[137]. 17 (30) апреля дядя царя, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович приказом по морскому ведомству распорядился именовать бывшую Тихоокеанскую эскадру 1-й, а суда, строящиеся на Балтике, – 2-й эскадрой флота Тихого океана. 19-го числа командующим новой эскадрой был утвержден Рожественский с оставлением в должности начальника Главного морского штаба. Инициатива этого назначения исходила от Николая II и его дяди, генерал-адмирала. Сам же Рожественский, судя по воспоминаниям его соратников и его собственным позднейшим документам, не хотел брать на себя эту тяжелую обузу, будучи вообще против посылки эскадры в планировавшемся составе. Однако, как человек чести и долга, он счел себя не вправе официально заявлять об этом и принял новое назначение.

В августе 1904 г. на секретном совещании в Петергофе 2-й эскадре была поставлена задача соединиться в Порт-Артуре с кораблями 1-й и, нанеся поражение главным силам японского флота, завоевать господство на море. Однако вскоре 1-я русская Тихоокеанская эскадра была окончательно обессилена, а 20 декабря 1904 г. после многомесячной осады пал и Порт-Артур. Вместо того, чтобы немедленно вернуть 2-ю эскадру из Индийского океана домой, смириться с тем, что война проиграна, и начать переговоры о заключении «мира не унизительного» (первый мирный зондаж через своего посланника в Лондоне Япония предприняла уже в июле 1904 г.[138], а в рассуждения относительно будущих мирных переговоров японская печать пустилась еще в марте того же года), Николай лично настоял на продолжении похода. Тогда же «Новое время» опубликовало большое письмо адмирала Бирилева, в котором тот доказывал, что «2-я эскадра есть огромная, хорошо сформированная и укомплектованная сила, равная силам японского флота и имеющая все шансы на полный успех в открытом бою»[139]. «Падение Порт-Артура ничего не изменило в неблагоприятную сторону в положении адмирала Рожественского … Нет, жребий уже брошен, и надо испить чашу до дна … Идти назад – нельзя», – вторил Бирилеву со страниц той же газеты его последователь «Прибой» (Кладо)[140].

Между тем, здравомыслящие российские военные и военно-морские деятели понимали, что после падения Порт-Артура эскадра Рожественского теряет шансы на успех – именно об этом в конце декабря 1904 г. в интервью парижской «L’Écho de Paris» говорил вице-адмирал Ф.В. Дубасов[141]. По словам нововременского обозревателя, эта откровенность председателя Морского технического комитета России произвела на европейскую публику «огромное впечатление»[142] даже несмотря на то, что адмирал поспешил заявить, что журналисты его «неправильно поняли». Герой обороны самой крепости генерал Р.И. Кондратенко еще в середине сентября 1904 г. в частном письме начальнику Квантунского укрепрайона генерал-лейтенанту А.М. Стесселю отмечал, что «потеря Артура и находящегося здесь флота» приведет к «безвозвратному проигрышу» всей кампании; «единственный почетный выход из такого положения» Кондратенко видел в скорейшем «заключении теперь, до падения П[орт-]Артура мирных условий, которые несомненно можно (до падения Артура) установить не унизительные для народного самолюбия»[143].

Русский император доводам Дубасова и его единомышленников не внял, и Петербург предписал Рожественскому добиваться намеченной в Петергофе цели самостоятельно. Фактически это означало, что его эскадре предстояло разгромить весь японский флот вблизи его берегов – с ходу, после многомесячного изнурительного почти кругосветного плавания, за тысячи миль от своих баз и во враждебном окружении, т.е. совершить почти невозможное. Невыполнимость этой задачи хорошо понимал и сам командующий 2-й эскадрой, который, получая телеграммы Морского министерства, приходил в бешенство и сдавленным голосом костил петербургских «предателей»[144].

Но все это было много позже – уже в походе. Теперь же, весной 1904 г., положение Рожественского как командующего, по свидетельству его штабного офицера подполковника (впоследствии генерал-лейтенанта) по адмиралтейству В.А. Штенгера, «было совершенно отличное от обычного положения флагмана. Ему были даны обширные полномочия для изготовления и снабжения эскадры. С этого времени по всем делам эскадры адмирал со всеми учреждениями сносился непосредственно … Морской министр, Главный морской штаб и все подведомственные учреждения почти прекращают связь с адмиралом, мало что зная о его планах»[145]. Тем не менее, командующий не мог игнорировать общественное настроение, созданное статьями Кладо, которое принесло его эскадре большой вред. Пользуясь им, заинтересованные лица из числа высших флотских чинов навязали Рожественскому включение в ее состав старых военных либо плохо приспособленных под военные коммерческих пароходов, а также покупку у частных компаний тихоходных транспортных судов, некоторые из которых по негодности были им отправлены домой в первые же дни похода. Считалось, что чем больше кораблей и моряков будет послано на Дальний Восток, тем лучше. «Наши мудрецы утверждают, что, перемножив между собою пушки, арбузы, мужиков, фиктивные скорости и т.д. … – комментировал сложившуюся ситуацию старший штурман флагманского броненосца эскадры “Князь Суворов”, – они получат боевой коэффициент эскадры, не многим уступающий таковому же эскадры адмирала Того. Но это – не более, как обман несведущей, сухопутной публики. Обман злостный»[146].

Николай II не сделал ровным счетом ничего, чтобы оградить командующего от посторонних влияний, хотя был единственным, кто не только мог, но был прямо обязан позаботиться об этом. Мало того, он сам до последнего момента колебался в правильности избранного курса и несколько раз то принимал «неизменное решение эскадры на Дальний Восток не посылать», то возвращался к плану, выработанному еще в апреле. Главными его советчиками и экспертами при решении этого вопроса выступали великий князь Александр Михайлович и руководители Морского министерства – адмирал Ф.К. Авелан и великий князь генерал-адмирал Алексей Александрович. Если верить троюродному брату Николая II, этот царский дядюшка управлял флотом «согласно традициям XVIII века», а относительно посылки флота на Дальний Восток сказать ничего не мог, «но имел гражданское мужество в этом признаться»[147]. Последний российский император не был наделен от природы большими дарованиями, но один «талант» имел несомненно – приближать к себе бездарностей либо проходимцев.

В итоге, к моменту выхода в море 2-я Тихоокеанская эскадра представляла собой не слаженный боевой организм, а скорее плохо управляемую армаду из 37 разномастных судов с многочисленным (около 12 тыс.), но недостаточно обученным и неопытным либо возрастным экипажем – судовые команды на две трети состояли из новобранцев и мобилизованных запасных. В военном отношении и те, и другие были подготовлены плохо. К тому же «молодые», как правило, боялись предстоящего похода, а многие «старики» и того хуже – были настроены пораженчески. В общем, моральный дух моряков оставлял желать много лучшего. Вести такую эскадру в бой было огромным риском, но чтобы заявить об этом открыто, требовалось большое гражданское мужество, на недостаток которого у Рожественского задним числом нашлось много желающих ему попенять. «Все знают, – с горькой иронией писал адмирал уже после заключения мира с Японией, – что до начала войны я был 10 месяцев начальником штаба, имел время пересоздать флот, перевоспитать офицера, обучить матроса, заготовить обилие средств и запасов, знают, что я ничего этого не сделал, а изменнически повел на убой неученых людей на нестройной эскадре. Будь у меня хоть искра гражданского мужества, я должен был кричать на весь мир: “Берегите эти последние ресурсы флота! Не посылайте их на истребление!…”»[148]. Однако и не посылать подмогу на Дальний Восток было нельзя – отказаться от этого фактически означало признать свое поражение. Между тем, пока держался Порт-Артур, шанс переломить ход войны у эскадры все-таки оставался.

Сразу после своего нового назначения Зиновий Петрович с головой погрузился в работу. Вот как тот же Штенгер описывал обычный рабочий день командующего: «Вставал он в 7 часов утра и в 8 часов уже сидел за бумагами в кабинете; при этом резолюции его … почти никогда не ограничивались краткой подписью: “справку”, “к распоряжению” и т.п., а почти всегда составляли подробное и определенное решение, так редактированное, что можно было его целиком переписывать как ответные бумаги; нередко эти резолюции были очень резки, иногда в них проглядывала ирония, но всегда были определенны. Почерк у адмирала был редко хороший, и все свои заметки и резолюции он всегда писал чернилами и всегда без поправок. Бесчисленное количество … просителей он принимал обычно утром до 10 час.; с 10 же часов начинались доклады по делам Штаба и шли без перерыва до 1 часа дня. При этом телефон из других министерств действовал беспрерывно, телеграммы в то тревожное время сыпались как из рога изобилия и решения по ним следовали немедленно. Тут же на ряду бывали сношения по вопросам, касающимся формирующейся эскадры и разных предложений изобретателей, самых разнообразных и подчас несуразных. Далее наступало время завтрака, но уже в 2 часа адмирала не было дома – он делал многочисленные визиты, участвовал в заседаниях и пр. В 4 часа он снова был дома, где его уже ждала полная приемная народу. Тут были и заводчики, и всякие иностранцы, и чины флота и Штаба, и опять это колесо вертелось до 7 часов вечера, когда адмирал обедал. В 8 часов обычно я снова бывал у него с последними бумагами и телеграммами и уходил не раньше 11 часов, притом нагруженный бесконечными приказаниями, экстренными поручениями и пр. и пр. – адмирал продолжал один работать и ежедневно около 2 часов ночи предупреждал меня по телефону, что посылает мне еще партию бумаг, давая по некоторым указания. Тут кончался его рабочий день»[149].

Одной из важнейших задач, требовавшей скорейшего решения, была безопасность плавания 2-й Тихоокеанской эскадры на большей части ее долгого, в 18 тыс. миль, пути на Дальний Восток. Охрана эскадры явилась самой масштабной и продолжительной операцией российской контрразведки в годы русско-японской войны. Несмотря на это, современные военные историки, а также специалисты по истории отечественной военной, военно-политической и внешней разведки редко о ней вспоминают, видимо полагая, что поскольку беспримерный поход эскадры закончился цусимской катастрофой, об ее охране говорить неудобно. Военно-морские историки эту операцию тоже не жалуют. Вместе с зарубежными авторами они сходятся на том, что предостережения контрразведчиков – в первую очередь, А.М. Гартинга и И.Ф. Мануйлова – накалили обстановку на судах эскадры и взвинтили ее командующего до такой степени, что фактически спровоцировали обстрел российскими военными моряками английских рыбаков в ночь на 9 (22) октября 1904 г. на Доггер-банке в Северном (или «Немецком») море. Этот, крайне неприятный для России, инцидент, вошедший в историю под названием «гулльского» (от названия йоркширского города-порта Hull, места приписки английской рыбачьей флотилии), породил собственную значительную историографию. Уже более столетия продолжается спор о том, кто спровоцировал его, каким образом и с какой целью, и конца этой дискуссии не видно. Попробуем разобраться в этой истории и мы.

К началу лета 1904 г. под личным руководством Рожественского особо доверенные офицеры из его ближайшего окружения разработали три варианта маршрута эскадры[150]. Однако в августе император утвердил смешанный вариант, согласно которому часть кораблей должна была идти через Средиземное море, Суэцкий канал и Красное море, а новые боевые суда с глубокой осадкой – двигаться вокруг западного побережья и южной оконечности Африки. Соединение эскадры предполагалось на Мадагаскаре. Все варианты разрабатывались в глубокой тайне, но даже беглого взгляда на карту было достаточно, чтобы определить наиболее уязвимые с точки зрения безопасности места. Для балтийской части эскадры ими были балтийские проливы (Большой и Малый Бельты, Эресунн (Зунд) и Каттегат), а для черноморской – Босфор и Дарданеллы, а также Суэцкий канал и Красное море. Естественно, что в дальнейшем именно в эти районы были направлены российские контрразведчики. Поскольку главную ударную силу 2-й эскадры составляли новые эскадренные броненосцы, базировавшиеся на Балтике[151], с самого начала особое внимание было обращено на скандинавские страны, мимо которых им предстояло пройти.

Впервые сведения о том, что купленные в Англии миноносцы Япония направляет в Швецию для действий против русского Балтийского флота, поступили в Департамент полиции в апреле 1904 г.[152] Кроме того, Петербург тревожило необычайное многолюдие японской дипломатической миссии в Стокгольме и особенно – частые визиты здешнего японского военно-морского атташе в шведские и датские порты. Выяснение обстоятельств дела директор Департамента полиции А.А. Лопухин поручил Мануйлову, однако что-либо конкретное тому разузнать не удалось. Тогда же, в апреле 1904 г., Главный морской штаб заинтересовался слухами о том, что на шведских верфях по заказу Японии строятся миноносцы. Для проверки слуха в Стокгольм был направлен военно-морской атташе в Германии капитан 2-го ранга князь А.А. Долгоруков, близко знакомый с дальневосточными делами по прежней службе – до своего назначения в Западную Европу он был старшим флаг-офицером начальника штаба эскадры Тихого океана и в этом качестве в 1900—1901 гг. участвовал в подавлении боксерского восстания в Китае. Поскольку источником этой информации выступил российский посланник в Стокгольме тайный советник (ТС) Е.К. Бюцов, за «подробными указаниями» Долгорукову было предписано обратиться именно к нему[153]. Однако на месте эти слухи не подтвердились, и уже через неделю Долгоруков вернулся в Берлин. Когда в конце 1904 г. было установлено, что на шведских предприятиях японские военные заказы все-таки были размещены (например, на заводе «Бофорс» для Японии производились бронебойные 12-дюймовые артиллерийские снаряды), выяснением подробностей первоначально занялись военный агент в Скандинавии полковник А.М. Алексеев и Генеральный консул в Стокгольме В.А. Березников, но уже в январе 1905 г. вся их агентура по «бофорскому делу» была передана чиновнику Департамента полиции А.М. Гартингу[154].

С конца мая – начала июня 1904 г. тревожные сообщения из-за рубежа относительно намерений японцев хлынули в Главный морской штаб уже потоком. Многочисленные, разные, никак не связанные между собой и порой весьма неожиданные источники были единодушны в том, что Япония готовит серию акций, призванных затруднить формирование и оснащение 2-й Тихоокеанской эскадры и ее предстоящий поход на Дальний Восток. Об этом в полевой штаб наместника на Дальнем Востоке и в Петербург доносили военные и военно-морские агенты из Китая (генерал-майор К.Н. Дессино[155]), Франции (полковник В.П. Лазарев), Дании и Швеции (полковник А.М. Алексеев), Великобритании (капитан 1-го ранга И.Ф. Бострем), телеграфировали из Шанхая бывший посланник в Корее А.И. Павлов и чиновник Министерства финансов Л.Ф. Давыдов, консулы в Кардиффе, Ньюкастле, Гонконге, Сингапуре, Джедде, чиновники МИД и дипломатические агенты в Турции, Египте и в других странах. Косвенно угрозу, нависшую над эскадрой, подкрепляли сообщения о тайной переброске японцами отрядов своих военных моряков через английские колонии в районы Средиземного, Черного и Балтийского морей, о закупках ими военных судов, радиостанций и другого специального оборудования для действий на севере Европы, а также в Красном море и Индийском океане. В донесениях приводились воинские звания, специальности и даже имена японских моряков, едущих в Европу, Малую Азию и на север Африки, маршруты их движения, говорилось о вероятном построении и методах действия японских кораблей на пути следования эскадры Рожественского. «Японские офицеры: командир миноносца Миоши, лейтенант Ватанабэ, минный офицер Уесуги и два водолазных офицера[156], – телеграфировал из Гонконга консул Бологовский, – выехали [в] пятницу [21 мая 1904 г.] отсюда [на] английском пароходе “Роза Исса” в Аден, имея с собою 11 ящиков … В каждом ящике по две мины, каждая весом 25 фунтов[157] … На прошлой неделе [на] английском пароходе здесь проехали семь японских офицеров: четыре минных, три водолазных, направляясь [в] Лондон, затем [в] Христианию, а оттуда [в] Финский залив»[158].

24 мая камергер Павлов сообщал из Шанхая: «По секретным сведениям генерала Дессино, японцы, независимо известных уже отправок в различные порты своих минных и водолазных офицеров, уже начали скупать и фрахтовать быстроходные иностранные коммерческие пароходы, которые они намерены снабдить беспроволочным телеграфом и ко времени выступления Балтийской эскадры держать под нейтральным флагом в море в тех местах, где, по предположениям японцев, эскадра будет проходить в сравнительно близком от берега расстоянии. В каждом таком месте предположено держать в крейсерстве несколько пароходов … для осведомления японского правительства о точном времени прохода эскадры через данный пункт. Весьма вероятно, что на этих же пароходах будут иметься бросательные мины»[159]. Такие действия японцев в западноевропейских водах казались тем вероятнее, что тогда же, в мае 1904 г., их быстроходные коммерческие паровые суда, оборудованные радиосвязью («беспроволочным телеграфом») и под английским флагом, курсировали вокруг российских дальневосточных портов, производя разведку местности и собирая сведения о русском флоте[160].

Полковник Лазарев, ссылаясь на сведения некоего датского офицера, сообщал из Парижа, что из Лондона в Копенгаген выехали два японца с намерением «совершить покушение» на Балтийскую эскадру. Независимо от него полковник Алексеев, работавший в Скандинавии, писал, что, по его агентурным данным, такое «покушение» должно состояться в море, «между Норвегией и Англией» с применением минного аппарата, недавно изобретенного японским капитаном Ода – с его помощью можно было как «бросать» мины с борта судна, так и пускать торпеды с берега[161]. Суть изобретения Ода, пояснял консул Бологовский, состояла в том, что торпеды могли управляться «с береговой станции принципом воздушного телеграфа» и «безошибочно» попадать в движущуюся цель (он сам наблюдал секретные испытания прибора Ода в Гонконге)[162]. Речь, таким образом, шла о торпеде с дистанционным управлением. О готовящейся японцами торпедной («минной») атаке на суда 2-й эскадры Главный морской штаб информировал из Китая и лейтенант флота Головизнин.

В том же мае 1904 г. российский вице-консул в британском Кардиффе со слов капитана парохода “Kalfond” донес о попытке некоего японца, «говорящего на нескольких европейских языках, по-видимому, офицера», под видом простого матроса попасть в Кронштадт, куда отплывал этот норвежский угольщик (капитан отказался брать японца на борт)[163]. Попытки японцев проникнуть в российские военные порты для проведения диверсий чуть раньше получили подтверждение и на другом конце Европы – в Мадриде. Изабелла II, 74-летняя испанская вдовствующая королева-мать, в присутствии сына, Альфонсо ХIII, просила российского посла ТС Д.Е. Шевича передать Николаю II, что, по сведениям ее источника, «в достоверности коего ее величеству не раз приходилось убеждаться», «в Кронштадтском порте есть подкупленные японцами изменники, коим поручено разрушить пожаром и взрывами находящиеся в порте военные сооружения и боевые суда»[164]. В начале июля 1904 г. Дессино и Головизнин порознь телеграфировали о планах японцев послать в Красное море для «перехвата наших добровольцев» (т.е. транспортных судов Добровольного флота) крейсера в сопровождении двух пароходов с углем, а несколько недель спустя консул в Джедде и дипломатический агент в Александрии почти одновременно и также независимо друг от друга сообщили, что в Красное море действительно «пришел японский бронированный крейсер с двумя другими судами»[165].

Все эти и множество других аналогичных сообщений поступали в Главный морской штаб непосредственно либо через МИД и военное ведомство, но так или иначе ложились на стол адмирала Рожественского. Летом 1904 г. офицеры Главного морского штаба собрали эти депеши в особую сверхсекретную папку, которую назвали «Собранием копий донесений относительно намерений японцев». В деталях полученные предостережения могли не совпадать, а некоторые при последующей проверке вообще оказались ложными. Еще больше ситуацию запутывало то, что в конце 1903 – начале 1904 г. Япония направила в Западную Европу несколько групп своих морских офицеров для комплектования экипажей купленных там ею военных судов для их последующей переправки на Дальний Восток. Однако в целом угроза, нависшая над 2-й эскадрой, выглядела вполне реальной, и в этом отношении вырисовывалась убедительная и тревожная картина, игнорировать которую было бы преступлением.

Позднее эти данные получили подтверждение и из японских источников. От канцеляриста японского посольства в Гааге российский Департамент полиции получил черновики и копии несколько секретных депеш, которые тамошний посол Митцухаси во второй половине сентября 1904 г., т.е. накануне выхода эскадры Рожественского в море, направил своему министру иностранных дел Комура, японскому военно-морскому атташе во Франции Хисаматцу и посланнику в Бельгии Сенжитцу. «Прошу употребить все способы, – писал Митцухаси в Париж, – которые могли бы воспрепятствовать ходу эскадры. Всевозможные препятствия должны быть поставлены на пути, несмотря на риск жизнью наших служащих. Не обращая внимания ни на какую цену, средство может и должно быть доставлено и ничто я не считаю слишком дорогим … С эскадрой идут несколько меньших судов с необходимыми припасами, которые также должны быть уничтожены, но главное внимание должно сосредоточить на эскадре. Там, я уверен, 6 броненосцев, коим и должны быть поставлены главные препятствия. Обдумайте способ постановки мин на пути, причем это нужно сделать с возможной конспиративностью»[166].

«Мы имеем людей, – неделей раньше извещал Митцухаси свое руководство, – расположенных в разных местах, которые должны нам сообщать о всех движениях и по возможности препятствовать им. В официальных кругах говорят, что эскадра, которая должна идти на выручку, выйдет в море в этом месяце; поэтому мы приняли все меры, чтобы помешать этому. Конечно, Ваше превосходительство понимаете, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не возбудить подозрений неприятеля и других наций»[167]. «Есть слух, – писал Митцухаси в тот же день коллеге в Брюссель, – что 29 судов будут сопровождать флот, чтобы снабжать его углем и продовольствием; конечно, мы будем следить за ними … Есть большое сомнение, что плавание пройдет гладко, и мы надеемся, что недостатка в препятствиях не будет»[168].

В том же духе о перспективах плавания эскадры Рожественского отзывались и в японском Генеральном консульстве в Шанхае. В середине ноября 1904 г. Павлов со ссылкой на своего секретного осведомителя в этом консульстве телеграфировал в МИД: «Японское правительство особенно опасается, что наша 2-я Тихоокеанская эскадра могла бы атаковать Формозу и Пескадорские острова, воспользоваться этими пунктами как базой для дальнейших операций. Японское правительство будто бы еще не теряет надежду, что благодаря принятым секретным мерам нашему флоту вовсе не удастся дойти до Формозы»[169]. Чуть раньше, в конце октября, Павлов получил такого же рода сведения и непосредственно из Японии. Самый осведомленный из всех работавших там российских тайных агентов, ссылаясь на секретные японские источники, «положительно подтверждал факт отправки за последние месяцы в Европу, в Красное море и на мыс Доброй Надежды весьма большого числа морских офицеров и нижних чинов с расчетом предпринять ряд тайных нападений на нашу эскадру»[170]. Этим тайным агентом был француз Жан Бале (Jean С. Balet), корреспондент парижских газет «L’Illustration» и «Figaro».

За день до выхода эскадры Рожественского в море, 13 октября 1904 г. по новому стилю, германский посол в Великобритании П. Меттерних телеграфировал в Берлин: «Из достоверных источников мне было сообщено, что в случае выхода русского Балтийского флота в Зунде или Каттегате будут поставлены японскими агентами мины»[171].

Как водится, не обошлось и без слухов, которые постепенно обрастали фантастичными подробностями. Летом 1904 г. в морских кругах Западной Европы упорно ходили разговоры о каком-то враждебном России «акте, задуманном англичанами». Офицеры австрийской канонерской лодки «Таурус», которая прибыла в Севастополь из Стамбула в конце июня, рассказывали, что англичане-де «готовят в Ламанше личный состав подводных лодок, обучая японцев управлению этими лодками. К моменту выхода русской эскадры из Кронштадта весь личный состав лодок, действующих в Ламанше, должен состоять уже из одних японцев, а самые лодки должны быть уступлены японскому правительству»[172]. На поверку все это оказалось вымыслом.

Призрак таинственных подводных лодок, невидимых с борта корабля и тем особенно опасных (бороться с ними тогда еще не умели), преследовал военных моряков обеих сторон на протяжении всей войны. Как японские, так и многие русские военно-морские специалисты были убеждены, что, например, броненосцы «Петропавловск» и «Хацуза» не подорвались на минах, как было в действительности, а стали жертвами нападения субмарин противника. Весной 1904 г. в печати появились сообщения о «блестящих результатах», которые дали опыты в Порт-Артуре с русскими подводными лодками, якобы совершенно «готовыми для активных целей»[173]. Напуганная этими сообщениями, японская печать вспомнила, что в 1899 г. на мирной международной конференции в Гааге «царь Николай II и русское правительство» заявили о «несовместимости использования субмарин с принципами, принятыми среди цивилизованных наций» и «предложили запретить не только их использование, но и постройку» (материалы на этот счет публиковались под рубрикой «Коварство московитов»)[174]. Поскольку японцы, к слову, также подписавшие Гаагские международные конвенции, после Гааги сами активно, хотя и тайно, строили свой подводный флот, возможно, в большей степени это была упреждающая пропагандистская акция.

От русской разведки не укрылись факты покупок японцами подводных лодок в Америке; ей также удалось проследить пути доставки этих судов на Дальний Восток, установить места сборки в самой Японии (они перевозились в разобранном виде), выяснить их вооружение и технические характеристики, ход испытаний и многие другие подробности – заводы-изготовители, фирмы-перевозчики, обслуживающий персонал и т.д.[175] Опасения относительно японского подводного флота несколько утихли только в марте 1905 г., когда тот же француз Бале, который имел надежные источники информации в японских военно-морских кругах, сообщил, что опыты японцев с подводными лодками «не привели к удовлетворительным результатам и ни одна из этих лодок не готова к действию»[176]. В общем, ни у России, ни у Японии тогдашние тихоходные, маленькие, слабо вооруженные и вообще весьма несовершенные субмарины боевого применения в годы русско-японской войны не нашли.

Во второй половине 1904 г. в Петербург стали приходить сообщения, из которых следовало, что Япония готовит какие-то крупномасштабные акции и в других местах, мимо которых могла проследовать русская эскадра – в частности, на африканском побережье. В конце июля 1904 г. японский посол в Гааге писал: «Нам сообщают, что в Трансваале заметно брожение. Если таковое не будет успокоено, то мы не можем рассчитывать на помощь буров»[177]. В августе 1904 г. Бологовский сумел добыть и представить фотографию одного из японских минных офицеров (поручика Стурамотца), тайно переброшенного в Южную Африку через Гонконг[178]. В январе 1905 г., ссылаясь на сведения французского Министерства колоний, директор Департамента полиции Лопухин сообщил адмиралу Вирениусу, что «в водах Мозамбика замечены японские миноноски, а также замечено присутствие многих японских агентов, стремящихся поднять восстание на Мадагаскаре против Франции»[179]. Этим сообщениям, однако, в Петербурге не придали серьезного значения, да и стратегия контрразведывательных операций к тому времени в значительной степени была уже выработана. Их главными направлениями стали охрана эскадры в местах основного базирования, а также в наиболее уязвимых пунктах на пути следования – в балтийских и черноморских проливах, в Суэцком канале, Красном море, а затем и в Батавии, как тогда именовали голландскую Индонезию.

Еще в феврале – марте 1904 г. Морское министерство разработало программу мероприятий по охране российских военных и коммерческих портов в Черном и Балтийском морях. В конце апреля – начале мая 1904 г. Департамент полиции учредил в Петербурге небольшой филерский отряд для наблюдения за иностранными военно-морскими атташе «в помощь адмиралу Рожественскому», который в июле вошел в состав Отделения по розыску о международном шпионстве, созданного тем же Департаментом. 25 мая Рожественский писал своему помощнику по Главному морскому штабу контр-адмиралу А.А. Вирениусу: «По поводу сообщений Павлова и Десино следует, мне кажется, принять серьезные меры. 1). Прежде всего предупредить наши суда в Средиземном море, чтоб не зевали и держали себя везде … на военном положении, не упуская сторожевой службы, заряжения орудий на ночь и должной бдительности как ночью, так и днем. 2). Сообщить Чухнину и Бирилеву, что настало время принимать соответствующие меры во всех портах Черного и Балтийского морей и повышать постепенно настороженность по мере приближения отхода эскадры». Далее адмирал предлагал «разбудить» российские консульства и посольства, а главное – обратиться в Департамент полиции, чтобы за счет Морского министерства командировал тайных агентов «для исследования шведских и норвежских шхер и мелких портов, а также местности по Бельтам и Зунду»[180].

Эта программа Рожественского в Морском министерстве была принята, и именно оно выступило инициатором всех перечисленных мероприятий, взяв на себя и их финансирование. В начале июня 1904 г. соответствующие указания из Петербурга получили главный командир Балтийского флота вице-адмирал А.А. Бирилев и его коллега на Черном море вице-адмирал Г.П. Чухнин. В результате порты были надежно защищены и каких-либо серьезных инцидентов в годы войны там не произошло. Это подтвердила и негласная проверка охраны главной базы Черноморского флота, предпринятая в июле 1904 г. жандармским подполковником В.В. Тржецяком. «В Севастополе моряки приняли достаточные меры предосторожности, – докладывал он в Департамент полиции, – подосланные мною люди в район порта проникнуть не могли, причем их чуть не побили»[181]. О том, что военные корабли в Николаеве и Севастополе тщательно охраняются днем и ночью, сообщала и зарубежная печать[182].

В первых числах июля Рожественский обратился со специальным совершенно секретным письмом к капитану 1-го ранга О.Л. Радлову, командиру отряда транспортных судов 2-й эскадры, которые базировались в Черном море. «Все поступающие известия, – предостерегал адмирал, – дают возможность предположить, что со стороны Японии будут использованы самые разнообразные средства для нанесения вреда судам нашей эскадры и особенно транспортам, на которые напасть можно сравнительно безнаказанно при следовании чрез Проливы в Средиземное море. Надо полагать, что транспорты могут подвергнуться нападению со стороны коммерческих пароходов под нейтральным флагом, вооруженных главным образом минами». Далее адмирал формулировал конкретные рекомендации, которые следовало неуклонно выполнять: «1). По выходе из русских портов, при встрече даже в Черном море с коммерческими судами хотя бы и под нейтральным флагом, усиливать бдительность и тщательно следить за маневрированием их, дабы избежать преднамеренного столкновения[183]; 2). При встрече в море с судами, имеющими вид яхт или кажущиеся более быстроходными, чем обычно встречающиеся суда, посылать вперед конвоирующий миноносец и требовать, чтобы встречное судно отклонялось для расхождения с отрядом вне сферы минного выстрела; 3). Следуя Босфором и Дарданеллами и в особенности Суэцким каналом, помимо напряженного внимания к действиям встречных и попутно идущих судов, хотя бы и под нейтральным флагом … иметь всегда на постах малые партии нижних чинов … вооруженных ружьями с боевыми патронами в сумках. Посты эти, однако, должны быть скрыты извне»[184] и т.д.

Понимая недостаток сил своей армады в сравнении с японским флотом, Рожественский добивался включения в состав своей эскадры хотя бы двух-трех боевых судов Черноморского флота, но натолкнулся на упорное сопротивление дипломатов. В неизбежном в этой связи изменении режима черноморских проливов в ведомстве у Певческого моста (МИД) усматривали серьезнейшую опасность для международного положения России не только на Ближнем Востоке, но и в Европе в целом. «Можно быть уверенным в том, что выход части нашего Черноморского флота чрез проливы поведет к самым опасным для России осложнениям, вызвав со стороны некоторых держав, например, Англии, такие действия, которые неминуемо привели бы к новой войне, – предостерегал императора граф Ламздорф. – <…> Мера эта, открыв доступ иностранным судам в Черное море, в корне подорвала бы преимущественное политическое положение, которое ныне занимает Россия на Ближнем Востоке, и заставила бы ее навсегда отказаться от осуществления своей исторической задачи на берегах Босфора». Николай согласился с доводами руководителя своего внешнеполитического ведомства, собственноручно начертав на его записке: «Этот вопрос не предполагается подымать»[185].

По просьбе Морского ведомства, Ламздорф предписал российскому послу в Берлине информировать правительство Германии «о возможном прибытии в один из германских портов партии японцев для подготовления покушения на суда … 2-й эскадры», выразив при этом уверенность, что Германия не допустит подобного на своей территории[186]. Одновременно, по указаниям МИД, российскими миссиями в Египте и Турции было организовано секретное наблюдение за появлением японских судов в Адене и Порт-Саиде. Послам в Копенгагене и Стокгольме, Генеральному консулу в Лондоне и консулам на Востоке Ламздорф приказал бдительно следить за передвижениями японских офицеров[187].

В начале июля 1904 г. российский Генеральный консул в Стокгольме В.А. Березников по поручению посла совершил объезд основных портов западного побережья Швеции и заручился обещанием здешних российских вице-консулов (все они были шведскими подданными) немедленно сообщать о прибытии в их район любого японца. Как показали последующие события, эта поездка Березникова явилась хорошим подспорьем для заведующего Берлинской агентурой Департамента полиции А.М. Гартинга, который вскоре был направлен в Скандинавию со специальной миссией. Однако и посол Бюцов, и сам Березников, и другие российские дипломаты, выполнявшие в это время аналогичные поручения своего министерства, не скрывали, что сведения, полученные от вице-консулов, не могут претендовать на абсолютную точность и полноту и имеют лишь вспомогательное значение. Для вербовки за рубежом секретной агентуры Бюцов советовал использовать чиновников российского МВД, а посол во Франции А.И. Нелидов через военно-морского атташе лейтенанта флота Г.А. Епанчина прямо рекомендовал «поручить все дело бывшему начальнику русской политической полиции в Париже Рачковскому», который «имеет большой опыт и способен дать делу серьезную организацию»[188]. К такой схеме организации закордонной агентурной работы подталкивало и почти полное отсутствие в распоряжении Главного морского штаба офицеров, способных обеспечить охрану эскадры в западноевропейских странах. «Своих немногочисленных агентов из бывших офицеров, – свидетельствует Штенгер, – [штабу] с трудом удалось подыскать и их послали в более отдаленные пункты – как например, в Красное море»[189]. Вероятно, именно это обстоятельство и навело Рожественского на мысль обратиться за содействием в Департамент полиции, по договоренности с которым с августа 1904 г. морское ведомство взяло на себя финансирование не только зарубежных российских резидентур, созданных по его прямому требованию, но и деятельность других тайных информаторов, завербованных чиновниками Департамента в западноевропейских японских дипломатических миссиях.

Советы дипломатов и пожелания военных моряков были встречены с пониманием, и дальнейшие шаги по линии МИД, Военного и Морского министерств стали мероприятиями, так сказать, второго плана. Основная же нагрузка по организации охраны 2-й Тихоокеанской эскадры в Западной и Южной Европе в итоге оказалась возложена на тайную политическую полицию. На эти цели полицейский Департамент в разное время получил от Морского ведомства 384 тыс. рублей из общего полумиллионного кредита, выделенного казной на охрану эскадры. В июне – июле 1904 г. за рубеж Департамент полиции командировал коллежского советника А.М. Гартинга и подполковника Отдельного корпуса жандармов В.В. Тржецяка, каждому из которых предстояло создать агентурную сеть для предотвращения ожидавшихся диверсий японцев, соответственно, на севере Европы и в районе черноморских проливов. Позднее, в середине октября 1904 г. секретное задание получил и другой полицейский чиновник – титулярный советник И.Ф. Манасевич-Мануйлов. На средства военно-морского ведомства он был направлен в Париж.

В отличие от большинства своих коллег во внешнеполитическом и военном министерствах, имевших официальный статус и пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью, чиновники Департамента полиции находились за рубежом на полулегальном или нелегальном положении, были снабжены подложными документами и свои донесения подписывали псевдонимами: Гартинг именовался англичанином «Арнольдом», а Тржецяк – служащим российского Добровольного флота «А.К. Цитовским». В своей переписке они пользовались либо русским «губернаторским» ключом, либо французским цифровым шифром. Мануйлов также свои донесения шифровал, но подписывал настоящим именем (“Ivan”). Степень их «легальности» во многом зависела от характера взаимоотношений правительства данной страны и России, однако и в случае, когда эти взаимоотношения были вполне дружественными, они не могли действовать открыто во избежание международного скандала. Во всяком случае, продуктивная деятельность российских контрразведчиков часто была бы невозможна без неофициальной помощи со стороны высших должностных лиц ряда государств (в первую очередь, Франции и Дании) и без содействия российских штатских и военных дипломатов, с которыми у них, как правило, с самого начала складывались тесные деловые контакты.

Методы добывания информации, использовавшиеся ими, также могли быть не в ладах с законом. Помимо традиционного и неизбежного наружного наблюдения, если того требовали обстоятельства, практиковался подкуп должностных лиц и прислуги, подслушивание, перлюстрация частной и служебной корреспонденции, тайное копирование, а иногда и кража наиболее важных документов. В этом смысле российские контрразведчики были вполне солидарны со своими японскими коллегами – и те, и другие полагали, что в условиях войны «все средства допустимы», как заметил в одном из своих донесений Тржецяк[190]. Выбор именно этих чиновников для столь ответственной и деликатной миссии объяснялся не только их профессиональными качествами, но и опытом работы в подведомственном регионе: Гартинг к тому времени уже несколько лет заведовал агентурой Департамента полиции в Германии, а Тржецяк до 1903 г. в том же качестве работал на Балканах. Очевидно, что перед назначением кандидатуры всех троих были согласованы с адмиралом Рожественским и им одобрены.

А.М. Гартинг родился в 1861 г. в г. Пинске Минской губернии и до 33-х лет именовался потомственным почетным гражданином Авраамом-Аароном Мойшевичем Геккельманом. Как и некоторые другие крупные деятели российского тайного политического сыска, свою полицейскую карьеру он начал в качестве секретного сотрудника Петербургского охранного отделения и Департамента полиции; им он «освещал» деятельность столичных и эмигрантских студенческих и народовольческих кружков, в которых был известен под именем Ландезен. Затем Геккельман перешел в ведение заведующего Заграничной агентурой П.И. Рачковского, по указанию и на средства которого в 1890 г. с провокационной целью создал в Париже бомбовую мастерскую (за что французским судом был заочно приговорен к пяти годам тюрьмы). С тех пор он считался учеником Рачковского, который всецело ему доверял и неизменно покровительствовал. В 1894 г. император разрешил Геккельману, принявшему православие (крестным отцом был все тот же Рачковский), впредь именоваться Аркадием Михайловичем Гартингом, которого в 1895 г. Франция наградила орденом Почетного легиона. Во второй половине 1890-х годов «Аркаше», как его по-свойски называли в Департаменте полиции, доверяли уже настолько, что поручали охрану членов царствующего дома, включая самого Николая II и императрицу Александру Федоровну, во время их пребывания за границей. В 1901 г. по протекции Рачковского 40-летний Гартинг получает, наконец, самостоятельный пост – возглавляет созданную по инициативе того же Рачковского Берлинскую агентуру Департамента полиции. Вершиной его полицейской карьеры стало заведование Заграничной агентурой Департамента, которое продолжалось с 1905 по 1909 г. и прекратилось при скандальных обстоятельствах. Известный разоблачитель провокаторов, революционер-эмигрант В.Л. Бурцев установил, что Гартинг и создатель той самой, 1890‐го г., парижской бомбовой лаборатории – одно лицо, и «Аркаше», к тому времени уже достигшему генеральских чинов (что для еврея было большой редкостью), пришлось бросить все и срочно «эвакуироваться» в Петербург. Через год он вышел в отставку, живал попеременно то в Петербурге, то за границей, где и осел окончательно после прихода к власти большевиков.

Район, в 1904 г. порученный наблюдению Гартинга, обнимал Балтийское и часть Северного моря и включал территориальные воды и прибрежную полосу четырех нейтральных государств: Дании, Швеции, Норвегии и Германии, причем обеспечивать безопасность эскадры ему предстояло как с суши, так и с моря. Категорическое предписание министра иностранных дел оказывать Гартингу «полное содействие» на всякий случай получили и российские консулы в Лондоне, Гулле, Ливерпуле и Кардиффе[191]. В июне 1904 г. Гартинг явился в Главный морской штаб с проектом организации охраны эскадры, но встретил там довольно прохладный прием. «При первом знакомстве с Гартингом, – вспоминал Штенгер, – он произвел на меня крайне отрицательное впечатление. Я определенно заявил сослуживцам, что этот чиновник в вицмундире не внушает доверия… Апломб у Гартинга был очень большой, говорил он очень много и развивал всякие планы, как он поведет охрану»[192]. Несмотря на это, проект Гартинга был принят. «При обсуждении в Главном морском штабе вопроса расходов, необходимых для организации вверенной мне охраны, – докладывал он, – полагалось, что охранная служба потребует около 30-ти человек и понадобится 2-3 парохода для крейсирования в Бельте, причем имелось в виду, что организация должна будет функционировать не более 3-х месяцев и расход был высчитан в 150 000 руб., каковая сумма была ассигнована Морским министерством»[193]. Более подробных инструкций Гартинг не получил («мне были преподаны указания лишь в общих чертах», – напишет он впоследствии) – все детали ему предстояло выяснить на месте и действовать в соответствии с обстановкой.

В начале июля Гартинг приехал в Копенгаген, устроил свой штаб в отеле «Феникс», развил кипучую деятельность и вскоре намного превзошел ранее намеченные масштабы своей организации. С помощью российских вице-консулов в приморских городах он создал свыше 80 «сторожевых», или «наблюдательных» пунктов, в которых на него негласно работало до 100 человек местных жителей (вместо 30-ти запланированных); установил тесные связи с рядом шведских и датских пароходных и страховых обществ, 9 судов которых (вместо «2-3-х») были им зафрахтованы, чтобы с середины августа до середины октября 1904 г. крейсировать в датских и шведско-норвежских водах. Прежде, чем фрахтовать то или иное судно, Гартинг посылал его подробное описание и фотографию в Главный морской штаб, который и принимал окончательное решение о возможности его использования. Вообще по всем специальным морским вопросам Гартинг консультировался с Главным морским штабом, фактический глава которого, адмирал Вирениус, направлял ему свои ответные депеши от имени директора Департамента полиции Лопухина – конечно, с ведома последнего и по договоренности с ним[194].

В момент прохождения основных сил 2-й эскадры число пароходов было увеличено до 12-ти, и Гартинг получил возможность непрерывно наблюдать в «своем» районе движение ее судов. Существенно облегчала его задачу поддержка, которой ему с помощью сотрудников российского посольства удалось заручиться в ряде датских министерств. В результате чиновники морского ведомства этой страны информировали Гартинга о подозрительных судах, замеченных в море с датских маяков, полицейские власти получили указание Министерства юстиции содействовать российскому агенту, а МИД и Министерство финансов, по его просьбе, потребовали от таможни особо бдительно досматривать прибывающие из-за рубежа грузы и изымать взрывчатые вещества – напомним, что возможность минирования японцами балтийских проливов рассматривалась тогда как наиболее вероятная.

Одновременно с Гартингом и его агентурой в интересах охраны эскадры работали и сотрудники российских дипломатических миссий в Скандинавии. «Считаю долгом довести до сведения Вашего сиятельства, – писал в середине августа 1904 г. графу Ламздорфу российский посланник в Дании А.П. Извольский, – о разговоре, который я имел со здешним морским министром касательно предупреждения попыток со стороны японцев нанести вред нашей эскадре при предстоящем проходе ее из Балтийского в Немецкое море. Вице-адмирал Иёнке сказал мне, что, со своей стороны, им принят целый ряд мер для самого тщательного наблюдения за всем, что происходит в датских портах и водах: инструкции в этом смысле даны командирам всех датских военных судов, коронным лоцманам, чинам правительственной рыбной инспекции и служащим на маяках. О каждом подозрительном судне или другом явлении предписано доносить в Морское министерство, откуда сведения эти будут тотчас же сообщаться негласным образом вверенной мне миссии»[195]. Таким образом, датские военно-морские силы были негласно привлечены к обеспечению безопасности русской эскадры. По уверению датского корреспондента “Times”, в Копенгагене «никто не верил в реальную опасность» японских мин, благодаря чрезвычайным мерам предосторожности, принятым местными властями: «Даже в самых маленьких провинциальных городках … каждый путешественник и иностранец наблюдался с бдительностью почти смехотворной»[196].

Гартингу, однако, было не до шуток. Он регулярно, иногда по несколько раз в день докладывал Извольскому о ходе дела, сообщал ему имена датчан, характер и степень их участия в своей «сторожевой службе». В момент прохождения эскадры у берегов Дании такие доклады он делал российскому посланнику почти ежечасно, а тот, в свою очередь, информировал своего министра, а также императрицу-мать Марию Федоровну, датчанку по происхождению, которая в тот момент гостила в Дании. Личная заинтересованность в этом деле вдовствующей императрицы лишала Гартинга возможности избавиться от такого назойливого и, по его мнению, чрезмерного внимания к своей персоне руководителя российской миссии в Копенгагене.

В Швеции под непосредственным руководством Гартинга действовал консул Березников, который по позднейшему отзыву Департамента полиции, «способствовал принятию мер к благополучному проследованию эскадры, причем для получения ближайших указаний неоднократно ездил в Копенгаген к командированному по этому делу чиновнику Департамента полиции»[197]. На это время в ведение консула был передан информатор из японской миссии в Стокгольме, который по заданию российского Департамента полиции был завербован агентом французского Разведочного бюро в августе 1904 г. («гонорары» этого информатора также оплачивались из секретных сумм Морского министерства). Содействие Гартингу оказывали военный атташе в странах Скандинавии полковник А.М. Алексеев и Генеральный консул России в Норвегии. «Шведское правительство, подобно датскому, – докладывал в Главный штаб полковник Алексеев, – с официальной стороны имеет наблюдение за деятельностью прибывающих в Скандинавию неурочных японцев»[198].

Вскоре из Скандинавии в Петербург стали приходить тревожные известия. «Из поступивших за последние три недели донесений консулов и собранных сведений о появлении на берегах Балтийского моря японцев видно, что они продолжают прибывать поодиночке, по два … и продолжают направляться в Швецию и Норвегию, – докладывал Алексеев. – <…> В чем заключается деятельность приезжих в Швецию, еще не констатировано, но можно думать, что она носит разведочный шпионский характер». «Организованное г-ном Гартингом фактическое наблюдение за побережьем скандинавских и датских вод … уже вполне функционирует и получаемые им сведения направляются в Главный морской штаб», – заключал свой рапорт русский военный атташе[199]. Худшие опасения подтвердило появление в балтийских проливах миноносцев без опознавательных знаков, неоднократно зафиксированное наблюдателями Гартинга с моря и с суши. В начале сентября под видом туриста туда неожиданно явился японский военно-морской атташе в Германии капитан Такикава в компании с двумя немцами. Один из них, отставной лейтенант прусского флота Цигер (Zieger), ночью с мыса Скаген тайно подавал кому-то фонарем сигналы в море, а сам Такикава сносился с секретарем японской миссии в Берлине шифрованными телеграммами. Японский офицер и его сообщники были сразу взяты под наблюдение, вскоре арестованы датскими властями и выдворены из страны. «Газеты пишут, что офицер японского флота арестован в Копенгагене по подозрению в шпионаже. Пожалуйста, ответьте, есть ли он наш военно-морской атташе», – шифром запросил Митцухаси своих коллег в Берлине 8 (21) сентября[200].

В Главном морском штабе на сообщения Гартинга реагировали двояко. Не имея возможности проконтролировать полицейского чиновника, штабные офицеры терзались сомнениями, не морочат ли им голову и не напрасно ли тратятся в Скандинавии казенные средства. По словам Штенгера, Гартинг «не упускал случая нам представлять все более и более страшные агентурные сведения, якобы им полученные. Денег он изводил уйму, уезжая в Швецию и организуя там охрану …было ли это, однако, так в действительности, – сказать затрудняюсь. … И хотя закрадывалось большое сомнение в справедливости его сведений, но надо отдать ему справедливость – он умел хорошо придать всему оттенок правдоподобия, а так как проверить его не было никаких средств, то и приходилось, поневоле, все же с его сообщениями считаться»[201]. Оснований для подобных подозрений не было никаких, зато в полной мере сказывалась обычная «ревность» штабных к штатскому «чужаку». Судя по всему, несмотря на выдающуюся энергию и работоспособность самого Рожественского, в его штабе и тогда, и позднее царила рутинно-канцелярская обстановка, увы, типичная для такого рода учреждений. «Насколько адмирал, не пропускавший мимо ушей ни одного замечания, все помнивший, обо всем думавший, всецело отдававшийся мысли и заботе об успешном ходе военных действий, возбуждал симпатию… – свидетельствует очевидец, – настолько же его штаб производил впечатление типичного штаба мирного времени … со всей его важностью и замкнутостью, мелкими интригами и той особой, ревнивой охраной своей части делопроизводства от всякого постороннего вторжения, которая служит главной основой канцелярской тайны. Не только сделать самостоятельный доклад, но даже просто в присутствии адмирала высказать свое мнение, подать совет по поводу какого-либо мероприятия, – значило возбудить против себя глубокое негодование соответственного специалиста»[202]. Формирование 2-й эскадры и подготовка ее к выходу в море сопровождались появлением огромного количества распоряжений, директив, приказов, схем, инструкций и прочих бумаг. С мая по сентябрь 1904 г. включительно штаб командующего издал свыше 400 циркуляров по самым разным вопросам, не считая тетради секретных схем[203], которыми, казалось, была предусмотрена любая неожиданность и регламентирован каждый шаг моряков в походе. Однако, недоверчиво отнесясь к информации Гартинга, морские штабисты «забыли» сообщить ему систему сигналов для переговоров эскадры с кораблями его агентуры во время движения через балтийские проливы. Это упущение чуть было не обернулось серьезной аварией нескольких кораблей эскадры, включая флагманский броненосец.

Сам Рожественский, за плечами которого была хорошая школа военно-разведывательной работы (в 1891—1894 гг. он служил военно-морским атташе в Великобритании), другие старшие офицеры 2-й эскадры, а также руководитель Главного морского штаба адмирал Вирениус сведениям Гартинга доверяли, к его информации прислушивались и его усилия ценили. На прямой вопрос, что сделано для обеспечения безопасности эскадры, начальник штаба Рожественского заверил, что «все меры приняты»: «Помимо наблюдения со стороны датских военных судов, оберегающих нейтралитет своих территориальных вод, – сообщил капитан 1-го ранга К.К. Клапье-де-Колонг, – у нас организована и своя собственная охрана как с берега, так и на воде при посредстве специально зафрахтованных пароходов, которые крейсируют в проливе и будут смотреть, чтобы какие-нибудь подозрительные суда не набросали мин на пути эскадры перед самым ее проходом»[204]. Думается, что вполне разделял опасения Рожественского и император, которому МИД и МВД регулярно направляли переписку со своими чиновниками по этому вопросу, как и расшифрованные тексты секретных телеграмм японских дипломатов. За свою титаническую работу по формированию и оснащению 2-й эскадры и подготовке ее выхода в море ее командующий заслуживал поощрения еще до начала экспедиции («Если Балтийский флот оказался способен выйти в поход, то только благодаря Рожественскому и никому другому», – признавала даже “Times”[205]), но с этой наградой Николай предпочел несколько повременить. С присвоением звания вице-адмирала и «своим генерал-адъютантом» он поздравил его только, когда балтийские проливы были уже позади. Свой новый, вице-адмиральский флаг Рожественский поднял на «Князе Суворове» в полночь с 5 (18) на 6 (19) октября 1904 г.

Выход армады Рожественского в море неоднократно откладывался (согласно первоначальному плану, она должна была начать свой поход еще в июне), но 2 (15) октября 1904 г., наконец, состоялся. Из Либавы эскадра под водительством двух десятков датских лоцманов направилась к балтийским проливам, соблюдая меры предосторожности: впереди основных сил шли тральщики и отряды миноносцев, отгонявшие встречные суда, которые броненосцы провожали дулами своих орудий. Иностранные государства были официально извещены, что их коммерческие пароходы при встрече с русскими военными кораблями должны немедленно поднимать свои национальные флаги. Сторожевым катерам был отдан приказ стрелять в любое подозрительное судно, а основным силам – находиться в полной боевой готовности. Зарубежная печать привела случай, когда некая норвежская шхуна, которая немного промедлила с предъявлением эскадре своей национальности, тут же была «приведена в чувство» холостыми выстрелами[206]. Впрочем, от крутого адмиральского нрава не меньше доставалось и «своим» – стоило ледоколу «Ермак», который занимался тралением мин, замешкаться с выполнением какой-то команды флагмана, как Рожественский приказал стрелять ему под корму, но уже не холостыми, а боевыми снарядами.

Как ни странно, для иностранных наблюдателей выход эскадры Рожественского в море оказался неожиданностью. Так, японская печать (со ссылкой на британскую) экстренно сообщила о нем только 4 (17) октября, одновременно перепечатав информацию из Берлина, согласно которой русские корабли, едва выйдя из Либавы, тут же вернулись назад. Слухи об отзыве эскадры продолжали циркулировать в прессе и на следующий день; состав армады газеты и иностранные наблюдатели сообщали гадательно.

Еще до выхода в открытое море офицеры были предупреждены о грозящей эскадре опасности, и с первых дней похода на кораблях царила нервозная обстановка: вглядывались в каждый встречный корабль, следили за горизонтом, тщательно исследовали «малейшее пятнышко на воде»[207]. На почтительном расстоянии от эскадры, но в пределах ее видимости, следовали пароходы и яхты «флотилии» Гартинга, непрерывно наблюдавшие за прохождением армады военных кораблей. Тут же находился датский крейсер, канонерские лодки и миноносцы. «Опасаемся мин, – записал в своем дневнике 3 (16) октября офицер крейсера “Алмаз” князь А. Чегодаев. – Японские мины могут ставиться на несколько часов, после чего они тонут; такие мины, брошенные впереди идущим кораблем … могут взорвать нас»[208]. Все эти опасения оказались напрасными, и к 7 (20) октября суда эскадры благополучно миновали Большой Бельт и встали на якорь у мыса Скаген. 8 (21) октября из Гааги в Токио полетело шифрованное донесение Митцухаси: «4 броненосца, 8 крейсеров и 7 миноносцев прошли датские проливы»[209]. На следующее утро Митцухаси от имени своего правительства заявил датским властям официальный протест по поводу «обстоятельств», которыми сопровождался проход через датские воды русских военных кораблей (этот дипломат был одновременно аккредитован и в Гааге, и в Копенгагене).

Попутно с выполнением своей основной задачи сторожевые корабли Гартинга оказали эскадре Рожественского ряд других ценных услуг. Так, им удалось предотвратить аварию флагманского броненосца «Князь Суворов», едва не наскочившего на мель. «Это произошло следующим образом, – рассказывал Гартинг, – сторожевой пароход “Исбиорн” нес свою службу вблизи Ревснес, недалеко от мелководной местности, называемой Хатербар, и заметил, что броненосец “Дмитрий Донской”[210] и транспорт “Корея” держали курс на эту мель, но, не имея достаточной быстроходности, “Исбиорн” не успел предупредить о сем указанные суда, но зато датский миноносец “Зебиорнен” пошел навстречу и сообщил о грозящей опасности. Сперва русские суда отнеслись недоверчиво к этому предупреждению, но затем, заметив свою ошибку, должны были повернуть обратно и обойти это место. Через несколько времени наш сторожевой пароход “Исбиорн”, видя, что и последующая часть броненосцев следует по тому же опасному направлению и не имея сигналов для переговоров с русской эскадрой, нашел единственный исход лечь поперек пути перед мелью Хатербар и этим маневром спас шедший во главе эскадры броненосец “Князь Суворов” от значительной аварии, заставив таковой после переговоров при посредстве одного из миноносцев совершенно изменить направление пути».

Миссия Гартинга закончилась в середине ноября 1904 г., вскоре после того, как подведомственный ему район благополучно миновал отряд капитана 1-го ранга Л.Ф. Добротворского, составленный из кораблей эскадры, по тем или иным причинам задержавшихся в Либаве. В общем, свою задачу Гартинг успешно выполнил, что он с законной гордостью и констатировал в своем итоговом докладе в Департамент полиции, одновременно заметив, что не только уложился в смету, утвержденную Морским министерством, но и сэкономил казенные средства, в общей сложности потратив на свою «агентуру» менее 125 тыс. рублей. Свой итоговый финансовый отчет он позднее представил в Главный морской штаб, который его и утвердил[211]. Уезжая из Копенгагена, Гартинг передал часть своей агентуры здешнему российскому военному атташе полковнику Алексееву, а сам вернулся к месту основной службы – в Берлин.

Как безусловно успешную его скандинавскую миссию оценили и в Петербурге. По ее итогам Гартинг получил щедрое денежное вознаграждение, вскоре был повышен в чине и в начале 1905 г. назначен начальником IV секретного отделения Особого отдела Департамента полиции. В том же 1905 г. он стал заведующим Заграничной агентурой Департамента, возглавив, таким образом, одно из ключевых подразделений российской тайной политической полиции. «Считаю приятным для себя долгом поставить Вас в известность, – писал ему в Берлин 20 декабря 1904 г. директор Департамента полиции Лопухин, – что по всеподданнейшем докладе Морским министерством 13 сего декабря его императорское величество соизволили разрешить выдать Вам денежное вознаграждение в размере 10 000 рублей за успешное и вместе с тем экономное исполнение столь тяжелой и сложной задачи по организации охраны пути следования 2-й эскадры флота Тихого океана … Вместе с сим и.д. начальника Главного морского штаба контр-адмирал Вирениус просил передать Вам искреннюю его признательность за успешное ведение порученного Вам дела и то предупредительное отношение, с которым Вы шли всегда навстречу желаниям Морского министерства»[212].

По представлению Гартинга, 25 его агентов шведов, немцев и норвежцев были награждены российскими орденами или получили ценные подарки «из кабинета его величества». Награждение его агентов-датчан прошло по ведомству Ламздорфа – на этом специально настоял Извольский. Не был забыт и консул Березников. Когда в апреле 1907 г. уже в чине статского советника он назначался вице-директором одного из департаментов МИД, особое внимание было обращено на его заслуги тех лет.

В позднейших исторических сочинениях нередко утверждалось, что своими сообщениями Гартинг по старой провокаторской привычке намеренно вводил в заблуждение петербургское начальство и этим фактически спровоцировал обстрел эскадрой Рожественского английских рыбаков. «Эскадра, – писал Н.В. Новиков, – попала во власть провокации». Согласно этой же точке зрения, скандинавские агенты Гартинга, его сторожевые корабли, «а с ними и суммы, издержанные на их содержание», имели «реальное значение» лишь в его отчетах[213]. В статье, опубликованной в 1935 г. в эмигрантских «Последних новостях», публицист А. Лукин вполне соглашался с выводами своего советского коллеги: «вокруг эскадры сплошной туман провокации», все сообщения Гартинга «являлись сплошной и наглейшей фальсификацией агентов охранки» и т.п.[214] Предоставляем читателю судить, мог ли Гартинг в описанных условиях желать и имел ли возможность поступать таким образом, и чем для него могли закончиться подобные «шалости». Нелишне обратить внимание и на то, что «гулльский инцидент» произошел далеко за пределами зоны ответственности его «охранной» службы и спустя несколько дней после выхода эскадры из нее. Если и обвинять кого-либо в «приведении адмирала Рожественского в нервное состояние», то одним этим полицейским чиновником ограничиться никак невозможно.

Утром в четверг 7 (20) октября 1904 г. к датскому мысу Скаген, где эскадра остановилась, чтобы пополнить запасы угля, подошел транспорт «Бакан», возвращавшийся из похода по охране промыслов в Ледовитом океане. Его командир рассказал Рожественскому, что накануне ночью видел в море четыре миноносца, шедших под одними топовыми огнями, «чтобы их издали принимали за суда рыбаков». Адмирал передал это известие командирам кораблей эскадры и приказал еще больше усилить бдительность. За последний месяц это был уже четвертый известный ему случай, когда в районе балтийских проливов капитаны судов разных стран, смотрители маяков или рыбаки замечали какие-то миноносцы. Все они выглядели необычно и вели себя подозрительно: не имели флагов, а часто (в темное время суток) – и огней, стремились действовать скрытно, на запросы не отвечали, а при попытке приблизиться к ним поспешно удалялись. При этом по наводившимся справкам оказывалось, что военные суда сопредельных стран (Дании, Швеции, Норвегии и Германии) в эти дни либо находились в других местах, либо в море вообще не выходили.

Обеспокоенный адмирал тут же решил изменить расписание движения эскадры. Днем 7 (20) октября с флагманского броненосца было отдано распоряжение немедленно прекратить погрузку топлива и приготовиться в дальнейший путь. Восемью орудийными выстрелами «Князя Суворова» командующий сигнализировал: «Усилить бдительность». «Среди офицеров и матросов, – вспоминал унтер-офицер А.С. Новиков с броненосца “Орел”, – начались таинственные разговоры, передаваемые шепотом, с испугом в глазах. Оказалось, такая спешка была вызвана тревожными слухами о приближении к нам подозрительных миноносцев»[215]. Во второй половине того же дня, на сутки раньше запланированного срока и не закончив погрузку угля, армада Рожественского спешно снялась с якоря и вошла в Северное море, двигаясь шестью эшелонами. «Мы находились в душевном смятении, – пишет Новиков. – Сотни глаз пристально смотрели по сторонам, подозрительно провожали каждый встречный пароход, стараясь определить, не враг ли это приближается … Офицеры и команда с минуты на минуту ждали нападения»[216]. С наступлением темноты огней на кораблях зажигать не стали, спать улеглась только часть команды – остальные дежурили у заряженных орудий. Однако ночью ничего подозрительного в море замечено не было.

День пятницы 8 (21) октября прошел без всяких происшествий, хотя русские корабли встретили множество иностранных рыболовных и коммерческих судов. Стремясь миновать оживленные торговые пути, адмирал повел эскадру не прямо на Ламанш, а взял на 50—60 миль севернее, в направлении Доггер-банки, на которой постоянно, круглый год шел лов трески, палтуса и сельди, и в этом, вероятно, заключался его главный промах[217]. Вечером отставший из-за поломки машины транспорт «Камчатка» по радио сообщил флагману, что его атакуют «около восьми» миноносцев, один из которых подошел «ближе кабельтова и более», т.е. почти вплотную, на расстояние менее 180 метров. На «Суворове» предположили, что противник, сбитый с толку более ранним, чем намечалось, уходом эскадры от Скагена, пустился вдогонку и в темноте ошибочно принял эту плавучую мастерскую за боевой корабль. Вместе с тем, полученное известие было до такой степени невероятно, вспоминал летописец эскадры, «что в первый момент вызвало только недоумение. В самом деле: если даже на нашем пути действительно были японцы, то разве только обладая даром ясновидения они могли признать в одиноко идущей “Камчатке” корабль, принадлежащий к русской эскадре. Порукой тому служила ее внешность коммерческого парохода (и к тому же пребезобразного!) … Какой смысл было нападать на нее? Разве ее потопление могло бы остановить движение эскадры?»[218].

Несмотря на эти сомнения, по отряду был дан сигнал командующего «Ожидать атаки миноносцев с кормы», на судах пробили боевую тревогу. Затем «Камчатка» телеграфировала, что уходит от вражеских миноносцев 12-узловым ходом. Это выглядело еще более невероятно: на флагмане знали, что в действительности она и на двух-то машинах едва тянула 10 узлов (12 узлов составляли «паспортную» скорость этого 7200-тонного транспорта), почему и отстала; во-вторых, оторваться от миноносцев даже со скоростью 12 узлов было невозможно – любой из них был способен двигаться по крайней мере вдвое быстрее. На «Суворове» заподозрили, что в его радиопереговорах участвует противник. Эти подозрения переросли в уверенность, когда «Камчатка», получив курсоуказание, тем не менее, стала настойчиво интересоваться координатами отряда броненосцев Рожественского. Запрашивать подобные сведения в открытом эфире вблизи противника было по меньшей мере легкомысленно. В ответ флагман запросил у «Камчатки» полные фамилию, имя и отчество одного из ее офицеров. Переговоры тотчас прекратились, и в 23:20 плавучая мастерская уже шифром телеграфировала, что нападавшие скрылись. Зато корабли одного из передовых отрядов вскоре передали, что «заметили четыре подозрительных миноносца без огней»[219].

Прошло еще полтора часа, и уже глубокой ночью вахтенные «Князя Суворова», который возглавлял последний (шестой) отряд эскадры, разглядели «быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней». Очевидно, это были те самые миноносцы, которых незадолго перед тем видели впереди, а еще раньше на «Камчатке». Рассмотрев их в ночные бинокли и осветив прожекторами, «Суворов», а за ним и остальные три броненосца отряда открыли огонь. Миноносцы шли на предельной скорости – это было заметно по тому, как низко стлался дым их коротких труб. В тот момент броненосцы Рожественского находились в нейтральных водах – на Доггер-банке, вблизи флотилии английских рыбацких баркасов. Эти маленькие парусно-паровые однотрубные пароходики неспешно (со скоростью 2—2,5 узла) маневрировали, рыбацкий «адмирал» с траулера “Ruff” зеленой ракетой дал сигнал к заброске сетей. Неподалеку, примерно в двух тысячах метров слева от колонны броненосцев, но невидимые в темноте и тумане попутным броненосцам курсом шли крейсера «Дмитрий Донской» и «Аврора» отряда младшего флагмана контр-адмирала О.А. Энквиста. Об их присутствии на «Суворове» не подозревали – по плану этот отряд должен был находиться в 50-ти милях впереди (он замедлил ход, поджидая «Камчатку»), да и бортовых огней по-прежнему не зажигал.

Предоставим слово адмиралу Рожественскому для рассказа о том, что произошло потом: «Тотчас же уклонившись от курса, на котором могли быть брошены плавучие мины, “Суворов”, а за ним и весь отряд начал светить боевыми фонарями. Как только в луч прожектора попал паровой рыбачий барказ, поднимавший топочные огни в то самое время, как был освещен. Несмотря на подозрительность действий этого барказа, луч правого прожектора был поднят на 45^о, что означало “не стрелять по этой цели”. Соответствующею командою “не стрелять по паровому барказу” был остановлен на “Суворове” огонь правого борта, который уже не имел никакой другой цели, и отдано было приказание сделать общий сигнал “не стрелять по паровым барказам”.

В это время на левом траверзе зажглись два светивших на отряд прожектора крейсеров “Дмитрий Донской” и “Аврора”, и “Дмитрий Донской” показал свои позывные. Тогда из опасения, что перелетающие и рикошетирующие снаряды задних кораблей отряда могут попадать в свои, на броненосце “Суворов” поднят был вверх также и луч боевого фонаря с левой стороны и сделан был общий сигнал “прекратить стрельбу”, что и было исполнено немедленно. … Вся стрельба продолжалась менее десяти минут.

Результаты стрельбы неизвестны. По некоторым из собранных показаний, миноносец, бежавший по правому борту, должен был сильно пострадать, а левый скрылся удачно[220]. Могли пострадать и находившиеся на месте происшествия паровые бота рыбаков, но нельзя было не отгонять всеми средствами атакующих миноносцев из опасения причинить вред неосторожно вовлеченным в покушение судам мирных граждан, из которых некоторые, бросаясь поперек курса отряда, забывали на время зажигать свои отличительные огни рыболовных судов. Ввиду подозрительных движений рыбацких паровых барказов и не имея уверенности в том, что все участвовавшие в покушении миноносцы устранены, я предоставил участь пострадавших заботам их товарищей»[221].

Таинственные суда скрылись в темноте, а броненосцы продолжили путь, опасаясь повторения атаки. Суматоха на кораблях улеглась, и русские военные моряки начали гадать, что же с ними произошло. «Среди офицеров, собравшихся в кают-компании и горячо обсуждавших происшествие, – продолжает рассказ Рожественского другой очевидец с “Суворова”, – господствовало три разноречивых мнения. Одни утверждали, что своими глазами видели миноносцы, прикрывавшиеся рыбачьими пароходами и атаковавшие эскадру, что один из них был сильно поврежден, а другому попало. Среди них был и лейтенант В.[222], человек достоверный, изрядно понюхавший пороху в прошлую, китайскую, кампанию, но особенно горячился старший доктор Н., главным образом напиравший на то, что он был зрителем, не командовал, не распоряжался, а только смотрел в бинокль; он утверждал, что нельзя же допустить, чтобы он, много плававший, хорошо знающий флот, не мог отличить рыбачий пароход от такого характерного типа, как миноносец!.. Вторые высказывали мнение, что миноносцы, может быть, и были, но, будучи своевременно открыты, удрали и вместо них в горячке попало рыбачьим судам. Наконец, третьи опасались, как бы вся история не оказалась прискорбным недоразумением … Должен сознаться, что в то время я склонялся на сторону последних… Впоследствии на основании вновь обнаружившихся фактов взгляды мои резко изменились»[223].

Но злоключения эскадры в европейских водах этим не кончились. «9 октября около 3-х часов дня на меридиане Амстердама приблизительно, – писал 12 (25) октября офицер с крейсера “Алмаз”, – мы перехватили своим беспроволочным телеграфом депешу на голландском языке, латинскими буквами: “Завтра с рассветом Английским каналом проходит русский отряд из трех разведчиков – воспрепятствуйте проходу”. Телеграмма касалась, очевидно, нас. Сообщили на [крейсера] “Светлану” и “Жемчуг” и приготовились к отражению минной атаки. Зарядили орудия, потушили все огни, чтобы не быть заметными, придержались ближе к французским берегам – нейтральной зоне, и так ночью прошли благополучно – нас не заметили»[224]. В ночь на 13 (26) октября, когда броненосцы Рожественского подходили уже к испанскому порту Виго, рассказывал по горячим следам корреспонденту газеты «Русь» офицер «Вл.» (лейтенант П.Е. Владимирский?), «мы опять ясно видели (ночь была ясная, лунная) три миноносца. Они появились сзади эскадры и догоняли ее, но как только на концевом корабле открыли прожекторы, так миноносцы поспешно повернули и скрылись. Маневр вполне понятный, так как атаковать вдогонку – предприятие безумное»[225]. Отряд Добротворского, проходивший Северное море 11 (24) ноября, также столкнулся с некоторыми странностями. «Не раз в Немецком море, – докладывал командир отряда Рожественскому, – по беспроволочному телеграфу вызывались то [крейсер] Олег, то [миноносец] Грозный, то [крейсер] Рион с просьбой указать место нахождения, но так как мною было приказано делать позывные … то ясно, что вызывали не наши суда, а кто-то другие, что впоследствии при встрече и подтвердилось»[226]. К счастью, у Добротворского этим дело и ограничилось.

Вскоре стало известно, что жертвами «гулльского инцидента» стали английские рыбаки. Двое из них (40-летний шкипер Джордж Смит (G.H. Smith) и матрос Уильям Легготт (W.R. Leggott) 28 лет) были убиты, шестеро англичан тяжело ранены; один рыболовный траулер (“Crane”) был потоплен, а пять других повреждены. Не избежали ущерба и русские военные корабли. Пять снарядов малого калибра, выпущенных броненосцами, перелетели цель и попали в крейсер «Аврора». Судовому батюшке иеромонаху о. Анастасию оторвало левую руку (через несколько дней от начавшейся гангрены он скончался и был похоронен в Танжере) и оказался легко ранен комендор Шатило. Таковы были первые потери 2-й эскадры на ее многотрудном, поистине крестном пути, который закончился в мае 1905 г. в Цусимском проливе гибелью половины ее личного состава и большинства кораблей.

Происшествие на Доггер-банке случилось в ночь на субботу 9 (22) октября, и хотя агентство Рейтер передало известие о «нападении русских военных кораблей на английских рыбаков» воскресным вечером 10 (23) октября (впопыхах вдвое преувеличив количество пострадавших англичан), мир узнал о нем из газет только в понедельник утром. В тот же понедельник 11 (24) октября Рейтер сообщил о возвращении домой рыбаков геймкокской и «великой северной» флотилии (Game Cock and Great Northern Fleet) и передал содержание взятого у них тут же интервью. «Пришедшие вчера вечером в док Св. Андрея рыболовные суда “Moulmein” и “Mino”[227], – говорилось в телеграмме агентства, – представляли беспримерное зрелище. Суда были пробиты пулями … Капитан “Moulmein” сообщил, что рыболовная флотилия стояла в час ночи на 22 октября в 220 милях к востоку от Спурхеда[228]. Несмотря на темноту и туман, были замечены очертания нескольких больших судов, идущих в кильватерной колонне. В то время, как рыбаки смотрели на эскадру[229], внезапно засветили электрические прожектора. Рыбаки увидали, как приблизились суда, показавшиеся им миноносками, как они подошли к “Moulmein” как будто для того, чтобы пристать к нему. Затем миноноски соединились с эскадрой, которая вслед за этим открыла огонь. Канонада длилась 20 минут. Эскадра прошла дальше на юг». Тут же рыбаки сделали еще одно важное заявление, переданное тем же агентством: «Когда русская эскадра удалилась, то один из ее кораблей остался на месте происшествия и наблюдал за рыболовными судами до 6 часов утра 22 октября»[230]. 22—23 октября из Гулля в Форин офис были направлены: телеграфом – официальное извещение о происшествии от владельца Геймкокской рыбачьей флотилии и почтой – письмо с описанием инцидента ее «адмирала», 36-летнего Томаса Карра (Th. Carr). В три часа ночи 24 октября в Лондон прибыла депутация гулльских рыбаков, чтобы представить правительству факты о произошедшей трагедии. Несмотря на ранний час, на платформе King Cross их уже поджидала толпа журналистов[231].

В течение всей следующей недели, с понедельника 11 (24) до пятницы 15 (28) октября включительно, Европа жила в ожидании войны между Россией и Великобританией, которая казалась неизбежной, а сам «гулльский инцидент» обсуждался как «гвоздевая» новость планеты. Газеты всего мира живо комментировали произошедшее, строили догадки, делали прогнозы, корреспонденты открыли настоящую охоту за сенсациями. Особенно неистовствовала британская печать, которая сразу назвала инцидент outrage, т.е. возмутительным случаем, грубейшим нарушением закона, надругательством. «Нападение на рыбаков, – отмечает современный английский историк, – было воспринято как покушение на статус и достоинство Великобритании одновременно как владычицы морей и великой державы»[232].

«Непостижимо, чтобы любой военный моряк, считающий себя таковым, как бы напуган он ни был, мог в течение 20 минут обстреливать флотилию рыбацких судов, не пытаясь выяснить, кого он атакует, – негодовала “Times”. – Еще сложнее поверить, чтобы люди, которые носят форму офицеров цивилизованной державы и которые догадывались, что огнем орудий своей огромной флотилии они разделались с бедными рыбаками, покинули место происшествия, не попытавшись спасти жертв своей непростительной ошибки»[233]. «Известие о русском outrage в Немецком море вызвало изумление и негодование, – писала та же газета 12 (25) октября. – По всему видно, что реакция Великобритании будет быстрой и адекватной»[234]. «Ужас подобной постыдной демонстрации бездумной трусости и зверства потряс весь цивилизованный мир, – утверждал в номере от 16 (29) октября еженедельник “Homeward Mail”, владельцем которого был банкир и депутат британского парламента от Гулля сэр Генри Сеймур Кинг (H.S. King). – <…> Если на долгом пути в царство теней (которое и есть конечная цель Балтийского флота) любое нейтральное судно будет иметь несчастье обратить на себя внимание его сумасшедших офицеров и матросов, они заявляют о своем праве сметать их с пути без всяких церемоний … Русские превратились в угрозу международному сообществу. Они так мало проникнуты идеями гуманности и цивилизации, не говоря уже о чувстве справедливости, что открыто попирают элементарные законы цивилизованного ведения войны». В заключение автор статьи предложил британскому правительству немедленно потребовать от России извинений и материальных компенсаций, а в случае отказа Петербурга требовал «потопить Балтийский флот»[235].

«Подобного единодушия, – констатировала “Daily Telegraph”, – не бывало в Соединенном Королевстве со времен наполеоновских войн. Газеты всех направлений сошлись теперь во мнении, единогласно требуя, чтобы Англия не медлила долее, но приняла меры, дабы в интересах цивилизованного мира устранить опасность, грозя щую всем неминуемо»[236]. К реальности российской угрозы английское общественное мнение к тому времени было уже основательно подготовлено. Еще с середины 1890-х годов британский книжный рынок заполонили триллеры, которые на разные лады расписывали ужасы вторжения в Англию «свирепых орд русских варваров»[237].

Особое негодование Альбиона вызвало то, что русский миноносец, оставленный на месте происшествия до утра 9 (22) октября, не пришел на помощь пострадавшим рыбакам. В своей телеграмме Николаю II Эдуард VII специально подчеркнул это «отягчающее обстоятельство», премьер-министр Артур Бальфур (A.J. Balfour) говорил о «бесчеловечности» русского судна, которое отказалось спасать раненых рыбаков, а министр иностранных дел лорд Лансдоун (Lansdowne) в беседе с русским послом графом А.К. Бенкендорфом, как и посол Великобритании в Петербурге баронет сэр Чарльз Хардинг (Ch. Hardinge) на встрече с графом Ламздорфом, в этой связи выражали свою «особую озабоченность»[238]. Эту же тему охотно развивали и газеты. «Рожественский выказал грубое равнодушие, продолжив свой путь без заботы о последствиях обстрела судов», – писала “Standard”. «Самой верной и осторожной мерой, – настаивала “Daily Mail”, – было бы отозвать немедленно эту эскадру обратно, так как при настроении, выказанном ее офицерами и экипажем, вряд ли она в состоянии встретиться с опасностями в водах Дальнего Востока, а между тем она слишком опасна для нейтральных и торговых судов»[239].

Японская пресса на события в Северном море отреагировала вяло, отговариваясь полным неведением, но зато подробно освещала как реакцию западных средств массовой информации на инцидент, так и ход его последующего международного расследования. Одна из влиятельных японских газет, токийская “Ji-Ji” в номере от 12 (25) октября 1904 г. заявила: «Мы в Японии ничего не знаем об отправке наших судов в те воды, но весьма вероятно, что русские суда, опасаясь рыбачьих судов, ошибочно приняли таковые за японские, расставляющие мины, и произвели на них нападение»[240]. Обозреватель “Asahi” предположил, что за «гулльским инцидентом» скрывается тайное намерение России вызвать «международные затруднения, под предлогом которых она могла бы выйти из войны с Японией»[241]. Умеренная “Nichi-Nichi” прокомментировала происшествие следующим образом: «Позволять себе подобное насилие над международно признанными нормами может только тот, кто не имеет ничего общего с цивилизованными народами. Этот вопиющий инцидент не мог быть следствием простой ошибки. Нет сомнения, что правительство пострадавшей стороны примет против России адекватные меры … Всем уже хорошо известно, что русские негуманны. Им совершенно не свойственно человеколюбие – атрибут просвещенного ума»[242]. Близкая правительству газета “Kokumin” посчитала «неверным рассматривать инцидент относящимся только к русско-британским отношениям», поскольку он ставит на повестку дня «тройной вопрос – о цивилизации, гуманности и мире на всей планете»[243]. Устами своего посланника в Лондоне правительство Японии отрицало присутствие своих кораблей в европейских водах в момент инцидента, а мэр Токио Озаки Юкио и его коллега из Иокогамы Итихара по телеграфу выразили соболезнование пострадавшим английским рыбакам.

Примерно в том же духе высказывалась немецкая, бельгийская, итальянская и особенно американская печать. По словам автора еженедельного обзора мировой прессы “Times”, немецкие повременные издания квалифицировали действия русских моряков как «вызванные тремя обстоятельствами: 1. Паника, 2. Некомпетентность, 3. Водка»[244]. В статье под характерным заглавием «Сумасшедший, выпущенный на свободу» “New York Times” писала: «Невозможно допустить, чтобы по морям плавал флот под командованием адмирала, истребляющего торговые и каботажные суда Европы, Азии и Африки (? – Д.П.)»[245]. Швеция ограничилась тем, что поспешила решительно опровергнуть информацию газет о том, что в ее территориальных водах находились японские миноносцы. О своем полном неведении на этот счет шведское внешнеполитическое ведомство заявило и британскому послу в Стокгольме, который сделал соответствующий запрос по требованию своего правительства.

Агрессивный и откровенно антироссийский тон, первоначально усвоенный зарубежными обозревателями, в какой-то степени был объясним. В первые дни происшествие в Северном море повсеместно трактовалось в изначальной редакции агентства Рейтер, именно – как «нападение» русских военных на мирных английских рыбаков. Официальный Петербург сделал ряд успокоительных и миролюбивых заявлений, 12 (25) октября император Николай II направил свои сожаления и соболезнования (но не извинения) по поводу случившегося королю Эдуарду VII; то же в специальной ноте сделал российский МИД и, в устной и письменной форме, посол в Лондоне Бенкендорф. Но по существу вопроса Петербург несколько дней отмалчивался, резонно ссылаясь на отсутствие сведений от командующего своей эскадрой. Наконец, 14 (27) октября военно-морской атташе в Лондоне И.Ф. Бострем от имени Рожественского опубликовал в английских газетах две телеграммы русского адмирала (свой, цитированный выше, «строевой рапорт» Рожественский направил в Петербург из Виго с оказией днем позже – 15 (28) октября). «Сегодня, наконец, получены телеграммы от генерал-адъютанта Рожественского об инциденте в Северном море … которые пролили совершенно новый на свет на столкновение наших военных судов с рыбачьей флотилией и сняли с эскадры Рожественского все те обвинения, которые с легкомысленной поспешностью были возведены на нее не только английской печатью, но, к нашему глубокому сожалению, и некоторыми из видных политических деятелей Англии», – успокаивали своих читателей русские газеты[246].

Адмирал писал: «Случай в Немецком море был вызван двумя миноносцами, шедшими в атаку без огней под прикрытием темноты на головной корабль отряда … Английская пресса возмущена тем, что эскадренный миноносец, оставленный до утра на месте происшествия, не подавал помощи потерпевшим. При отряде не было ни одного миноносца и никто на месте происшествия не был оставлен; следовательно, оставался до утра при мелких паровых судах тот из двух миноносцев, который не был утоплен, а лишь поврежден. Отряд не подавал помощи мелким паровым судам, подозревая их в соучастии ввиду упорного стремления прорезать строй судов; некоторые совсем не открывали огней, другие очень поздно». «Если на месте происшествия оказались также и рыбаки, неосторожно вовлеченные в предприятие, – заключал адмирал, – то прошу от лица всей эскадры выразить искреннее сожаление несчастным жертвам обстановки, в которой ни один военный корабль, даже среди глубокого мира, не мог поступить иначе»[247].

Японский посланник в Лондоне Хаяси нашел эти объяснения «настолько смехотворными, что они не стоят даже того, чтобы пытаться опровергать их»[248]. Так же недоверчиво на заявления Рожественского отреагировали и на Даунинг-стрит. Маркиз Лансдоун заявил российскому послу, что Британия «совершенно не может принять объяснения адмирала»[249], а премьер-министр Бальфур прокомментировал их следующим образом: «История, рассказанная русским адмиралом, представляет собою чистую фантазию … Надо было бы преследовать и уничтожить (! – Д.П.) всякий флот, который понимает свои права так, как понял их русский адмирал»[250]. Эту оценку подхватила английская печать, но, хотя брань в адрес 2-й эскадры заявления Рожественского не прекратили, сюжет о русском миноносце, оставленном на Доггер-банке до утра 9 (22) октября, мгновенно исчез и с газетных полос, и из британской дипломатической переписки. Между тем, английские журналисты, узнав, где находится русская эскадра, бросились в Виго, но на борт «Князя Суворова» попасть удалось только двоим из них – корреспондентам агентства Central News и газеты “Daily Chronicle”[251]. В интервью им Рожественский подтвердил свою версию инцидента в Северном море и снова заявил, что вместе со всеми офицерами эскадры «глубоко сожалеет о невинно пострадавших». Но на вопрос, как бы он поступил, если бы английский флот преградил ему путь, адмирал заверил, что «он немедленно направил бы против флота огонь всех своих орудий»[252].

Британские торгово-промышленные и финансовые круги дальнейшего обострения отношений с Россией пытались избежать – если верить французскому «Journal des Debats», в лондонском Сити войны «не хотели ни одной минуты»; о том же сообщал в Петербург российский военный атташе[253]. Начальник Генштаба лорд Робертс (Roberts) секретно доносил членам кабинета, что «в настоящее время мы, конечно, не в состоянии выставить большую сухопутную армию»[254]. Но в парламенте и на Даунинг-стрит, похоже, до поры до времени были настроены более решительно. «Британская пресса и многие члены парламента, – сообщает историк Дж. Вествуд, – делали все, чтобы вынудить свое правительство объявить России войну. Газеты на протяжении нескольких дней писали о варварстве русских и о “русском флоте бешеной собаки” … “Настоящее объяснение возмутительного случая в Немецком море, – утверждала “Outlook”, – следует искать в природном варварстве и высокомерии русского правящего класса … Уважительное отношение к окружающим народам им можно внушить только силой”»[255]. 14 (27) октября лидер парламентской оппозиции сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман (H. Campbell-Bannerman), выступая в Норвиче, подчеркнул, что «жестокое нападение» русских на английских рыбаков не могло быть «ни несчастной случайностью, ни недоразумением»[256]. «Война может быть вопросом только нескольких часов … – пророчествовала “Times”, —Англии остается лишь один путь, а именно: потребовать немедленного отозвания Рожественского и настоять на примерном его наказании»[257]. Устами этой газеты, бесспорно, говорила сама английская дипломатия – по свидетельству современного исследователя, сэр Валентин Чирол (V. Chirol), тогдашний глава международного отдела “Times”, не только состоял в личных друзьях сэра Хардинга, но был чрезвычайно влиятелен и во внешнеполитическом ведомстве Великобритании

В общем, непреднамеренное убийство двух английских рыбаков на Доггер-банке и ранение еще шестерых сознательно раздувалось до масштабов общенационального унижения Великобритании и катастрофы европейского уровня. Королева Александра, а по ее примеру и многие британские аристократы стали демонстративно жертвовать в пользу семей погибших и раненых гулльских рыбаков. 12 (25) октября Адмиралтейство приказало командующему Средиземноморской эскадрой немедленно направить шесть своих броненосцев, все броненосные крейсера и миноносцы в Гибралтар[258]. На следующий день, 13 (26) октября, броненосцы “Victorious”, “Illustriuos”, “Majestic” и крейсера “Lancaster”, “Theseus” и “Endymion” флота Канала (Channel Fleet) под командой вице-адмирала лорда Чарльза Бересфорда (Ch. Beresford) вышли в море, чтобы сопровождать (на английском морском жаргоне – «нянчить», “to nurse”) русскую эскадру[259]; миноносцы также были приведены в боевую готовность. В тот же день началась мобилизация морских резервистов в количестве 25 тыс. человек. «28 современных судов королевского военно-морского флота, – пишет историк Коннотон, – с командами из самых, бесспорно, профессиональных в мире моряков, стали собираться из разных портов в ожидании приказа Лондона уничтожить русский флот»[260]. 14 (27) октября Адмиралтейство шифром предупредило адмирала Бересфорда: «Возможно, Вам придется остановить Балтийский флот методами убеждения (by persuasion), но если это не удастся – то силой», для чего в его распоряжение передавалась армада, только что передислоцированная из Средиземного моря; пяти крейсерам отряда контр-адмирала Уокера (Walker) было предписано отслеживать передвижения русской эскадры, но так, чтобы русские могли видеть только один крейсер (остальным следовало держаться в отдалении)[261]. 15 (28) октября британские консулы в прибрежных испанских и португальских городах получили указание Лондона «продолжать информировать старшего морского офицера в Гибралтаре по телеграфу обо всех передвижениях русских военных кораблей»[262]. Таким образом, в эти дни Европа балансировала на грани войны.

Но в субботу 16 (29) октября страсти заметно утихли – английские политики, в течение всей предыдущей недели неустанно нагнетавшие обстановку, неожиданно взяли более спокойный тон. Речь, произнесенная в этот день Бальфуром в Саутгемптоне, была окрашена миролюбием. «Прискорбное событие прошлой пятницы, – заявил премьер-министр, – не приведет к одной из тех великих … войн, которые, хотя, будучи время от времени необходимы (? – Д.П.), оставляют после себя прискорбные следы и неизбежно задерживают прогресс гуманности и цивилизации … Период затруднений миновал»[263]. В ту же субботу Адмиралтейство предписало Бересфорду впредь «избегать каких-либо демонстраций, которые могли бы осложнить международные отношения», поскольку «Россия согласилась на наше требование учредить международное расследование и задержать движение судов, замешанных в трагедии»[264]. 18 (31) октября адмирал сэр Джон Фишер (J. Fisher) написал жене: «Чуть было снова не началась война. Действительно, мы были на пороге ее, но русские отступили»[265].

Между тем, из-за близкого присутствия английских военных судов обстановка вокруг самой русской эскадры еще несколько дней была накалена до предела. Когда утром 19 октября (1 ноября) корабли Рожественского салютовали, выходя из бухты Виго, дружественно настроенные к России испанцы приняли орудийный салют за перестрелку с находившимся поблизости английским крейсером “Lancaster” (вне рейда стояли еще шесть британских военных кораблей). Но на русской эскадре, свидетельствует лейтенант флота Б.Б. Жерве, «боялись не сражения с несравненно сильнейшим английским флотом, а позорного возвращения домой»[266]. Петербург же по-прежнему делал все, чтобы любой ценой избежать дальнейшего обострения русско-английских отношений. Стоило сэру Хардингу опротестовать вполне правдивые сообщения «Нового времени» о том, что английский флот следует по пятам эскадры Рожественского, и деланно возмутиться ими[267], как окрик из «сфер» тут же заткнул газете рот. Позднее русской прессе было категорически запрещено сообщать вообще какие-либо сведения о движении эскадры, включая информацию на этот счет зарубежных информационных агентств.

Известие об уходе русских кораблей из Виго вызвало очередную бурю в английской печати. Своих вновь взволновавшихся было сограждан Форин офис успокоил заверением, что русская эскадра продолжила поход по соглашению между Россией и Англией. Как бы там ни было, к середине следующей недели угроза англо-русской войны, а вслед за ней и общеевропейского военного конфликта миновала.

По мере того, как в прессе появлялись все новые и новые подробности происшествия на Доггер-банке, европейское общественное мнение разделилось. Если большая часть западных журналистов, государственных деятелей и политиков продолжала стоять на прежних позициях, то симпатии военных обозревателей, юристов и особенно военных моряков стали склоняться на сторону Рожественского. Британский специалист по международному праву Фредерик Пуллок отметил на страницах “Daily Chronicle”: «Вероломное нападение японцев на русскую эскадру в Порт-Артуре, до объявления войны, дало вице-адмиралу Рожественскому полное право заподозрить повторение такого же поступка в Северном море. Командующий русской эскадрой тем более был прав … что на русских судах не заметили никаких огненных сигналов с рыболовных судов». Отставной вице-адмирал германского флота Кюне в докладе, прочитанном в Любеке в конце октября, призывал с большим доверием отнестись к свидетельствам русского флотоводца; немецкий военный обозреватель граф Пфейль со страниц газеты «Münchner Neueste Nachrichten» констатировал, что «русский флот, защищаясь от коварного нападения врага, нанес, конечно, не желая этого, вред английским рыбакам» («когда Япония без объявления войны предательски напала на русский флот, – напомнил публицист, – то молчали все те, кто кричит теперь»). Итальянский капитан Ронкальи, разбирая на страницах газеты «Popolo Romano» обвинения, выдвинутые в печати против Рожественского, писал: «Существует полное вероятие, что русский огонь был вызван именно японскими миноносцами … Варварскую жестокость проявили не русские, поставленные в положение законной обороны, а те два судна, которые предательски навлекли на рыбаков выстрелы, направленные против злоумышленников»[268]. Германская газета «Vessische Zeitung» на шумиху британской прессы, поднятую вокруг инцидента, ответила статьей «Много шума из ничего»; в ноябре 1904 г. влиятельный британский публицист и историк Фрэнсис Скрайн (F. Skrine) направил несколько открытых писем в адрес гулльского банкира Сеймура Кинга. Назвав инцидент в Северном море «недоразумением», он выступил против агрессивного антирусского тона публикаций принадлежавших тому изданий (в конце 1904 г. свои послания Кингу Скрайн опубликовал отдельной брошюрой).

Наиболее уважаемые и опытные британские военно-морские деятели, утверждал со страниц «Нового времени» ее лондонский корреспондент, «составили себе мнение о совершенной правоте Рожественского. Мне достоверно известно, что адмирал Ламбтон высказал это на аудиенции у короля и что то же говорил адмирал Фишер, прибавив, что никакой начальник британского флота не мог бы в подобном случае действовать иначе. А морской адъютант короля принц Баттенбергский (Prince Louis of Battenberg), исследовавший дело в Гулле, в рапорте королю выразил то же самое»[269]. «Если бы я увидел, – заявил Фишер, – что к вверенной мне эскадре приближается какой-то миноносец, то я сначала выстрелами потопил бы его, а уже затем спросил, какой он был националь ности»[270]. Аналогичным образом высказывались и другие авторитетные западноевропейские военно-морские деятели.

В общем, действия Рожественского на Доггер-банке стали постепенно выходить из-под огня критики, но вопрос о том, что спровоцировало стрельбу в Северном море, оставался по-прежнему открытым. Именно этот вопрос впоследствии стал предметом разбирательства особой следственной комиссии.

В Петербурге об инциденте в Северном море стало известно из агентских телеграмм и газет во вторник 12 (25) октября. Первым из российских официальных лиц о нем узнал посол в Великобритании граф А.К. Бенкендорф, который вечером 11 (24) октября вернулся в Лондон из поездки на континент и был крайне удивлен, увидев на площади вокзала Виктория множество полицейских и толпу, которая, окружив его, начала свистеть, потрясать кулаками и даже пытаться разбить окна его экипажа. Толпа провожала его карету до ворот посольства, где, спев «Правь, Британия!», рассеялась. «Полиция охраняла российское посольство, как если бы это была английская крепость», – сообщали газеты[271].

Несмотря на столь недружелюбный прием, утром следующего дня Бенкендорф, не мешкая, направил телеграфный запрос в Петербург, а сам отправился в Форин офис, где ему была вручена нота, в которой кроме описания самого происшествия содержались требования немедленных извинений перед Британией, «полного удовлетворения», а также «достаточных гарантий против повторения такого инцидента». Российский посол ответил, что «не предвидит никаких затруднений ни в вопросе об извинении за прискорбное происшествие, ни в деле о вознаграждении пострадавших»[272]. Аналогичные требования глава Форин офис еще накануне телеграфировал в Петербург Хардингу. Передавая Ламздорфу это послание своего правительства, восходящая звезда британской дипломатии и будущий вице-король Индии позволил себе «частным образом», «как друг, а не посол его величества», дать российскому министру совет: «ради сохранения дружественных отношений между двумя странами была бы желательна со стороны русского правительства декларация о том, что потерпевшим будет дано полное вознаграждение», а виновные «будут подвергнуты соответствующему наказанию». В ответ Ламздорф заверил Хардинга, что как только в Петербурге будут получены известия от Рожественского, инцидент будет «тщательно исследован», виновные наказаны, а пострадавшие вознаграждены[273]. Действительно, на следующий день король и МИД Великобритании получили из Петербурга официальные сожаления и соболезнования, но не извинения, которых, вопреки бытующему в историографии мнению[274], не последовало, да и быть не могло (по причинам, которые скоро будут ясны).

Между тем, англичане настаивали на немедленном выполнении своих условий в полном объеме[275], напряжение росло с каждым часом, и уже утром 13 (26) октября Лансдоун на очередной встрече с Бенкендорфом потребовал, чтобы движение русской эскадры было остановлено, а «если ей будет позволено продолжить путь», «то между нами до истечения недели может начаться война». В тот же день британский министр в собственноручном послании Бенкендорфу вновь потребовал от России не только провести тщательное расследование «прискорбной атаки русским флотом британских траулеров» и «примерного наказания» виновных, но и принятия мер к тому, чтобы подобное не могло случиться впредь. «Офицеры, охваченные паникой, отдав приказ об атаке, считали и, вероятно, считают до сих пор, – писал Лансдоун, – что имеют право обращаться с любым невинным судном, встреченным на пути на Дальний Восток, как с вражеским только потому, что оно показалось им замаскированным японским. Нет нужды особо указывать, к каким последствиям может привести подобное состояние умов»[276].

Объяснения Рожественского, опубликованные 14 (27) октября, не разрядили обстановку, зато его решимость без колебаний вступить в бой с английским флотом, выраженная в уже известном нам интервью английским журналистам 15 (28) числа, очевидно, подействовала на лондонских «ястребов» отрезвляюще. Утром 14 (27) октября Ламздорф пригласил к себе Хардинга. «Этот самый вежливый на свете человек, – вспоминал ту встречу много лет спустя британский дипломат, – был почти груб со мной». Министр зачитал послу телеграммы Рожественского и затем «в течение часа бранил Англию, Японию и коварство японцев». Хардинг счел за благо отмолчаться, понимая, что Ламздорф «не в себе». Но уже на следующий день министр, бросившись послу на шею, «со слезами на глазах» горячо благодарил Хардинга за его сдержанность, проявленную накануне. Всю предыдущую ночь, объяснил Ламздорф, он провел на заседании Совета министров, «сражаясь» с господствовавшей там «воинственной атмосферой», но все равно получил указание в ответ на «одно слово угрозы» от Лансдоуна или Хардинга решительно заявить британской стороне:

«Вы хотели войны, вы ее получите!». Теперь собеседники сошлись во мнении, что «недостойно ставить риск перспективы долгой и ужасной войны между двумя великими державами в зависимость от того, что сделает или скажет один правительственный чиновник»[277].

Между тем, в Лондоне 14 (27) октября Бенкендорф направил Лансдоуну предложение российского императора передать дело на «всестороннее рассмотрение международной следственной комиссии» и британский кабинет немедленно согласился[278] – такой способ разрешения межгосударственных споров был предусмотрен международной Гаагской конвенцией, подписанной в 1899 г. «Вчера посланное нами в Англию предложение передать рассмотрение дела о стрельбе в Немецком море [в ведение] Гаагского суда – возымело действие. Паршивые враги наши сразу сбавили спеси и согласились», – записал в своем дневнике 16 (29) октября обычно немногословный и сдержанный российский император, а вечером следующего дня прибавил: «От 2 до 3 час. принимал англ. посла Hardinge по поводу последнего недоразумения. Поговорил с ним крепко»[279]. Смысл состоявшегося разговора со ссылкой на петербургского корреспондента «L’Écho de Paris» передала “Times”: «В ходе состоявшейся вчера беседы сэра Чарльза Хардинга с императором его величество выразил удовлетворение разрешением кризиса, отметив, что он твердо уверен, что русский флот был атакован японцами»[280]. Сам Хардинг в донесении в Лондон сообщил, что был принят в Царском Селе «весьма любезно», и своей часовой беседой с Николаем II оказался удовлетворен настолько, что отчет о ней закончил словами: «К сожалению, беседы, подобные той, которой я удостоился, – явление редкое и исключительное, и в вопросах внешней политики его величество вынужден полагаться на информацию и мнения своих зарубежных представителей и министра иностранных дел, а из некоторых замечаний его величества, сделанных мне, видно, что эти мнения не всегда находятся в согласии с фактами»[281]. «Когда я рассказал ему (императору. – Д.П.) обо всем, что произошло между Ламздорфом и мной и как близко мы находились от самого серьезного кризиса, – вспоминал впоследствии Хардинг, – его глаза наполнились слезами и он заявил, что никогда бы не допустил войны между Англией и Россией»[282]. В качестве ответного жеста доброй воли российский посол 19 октября (1 ноября) был приглашен на 20-минутную аудиенцию в Букингемский дворец.

Напряжение в отношениях между Россией и Великобританией сразу заметно спало; вечером 20 октября (2 ноября) в Лондоне было объявлено о прекращении мобилизации морских и сухопутных резервистов, следующим утром командующий флотом Канала получил приказ Адмиралтейства прекратить преследование русской эскадры – теперь задача следить за ней была возложена на британских консулов в Африке, а также на старшего морского начальника отряда у мыса Доброй Надежды[283]. 3 ноября лондонский корреспондент «Нового времени» вместе с президентом Ассоциации зарубежной прессы (Foreign Press Association, London) направили издателю “Times” благодарственное письмо за дружелюбный к России тон последних публикаций его газеты в связи с решением об образовании международной комиссии для расследования «гулльского инцидента»[284]. Возвращаясь к этим драматическим событиям в начале 1905 г., та же “Times” приписала «улажение столь опасного для мира происшествия прямоте и искренности обоих правительств, а также драгоценному созданию Гаагской конференцией аппарата для мирного решения международных разногласий. Без этого столкновение неминуемо привело бы к войне»[285]. Напоминать читателям о том, что инициатором созыва самой этой мирной конференции 1899 г. и всех ее «драгоценных созданий» была именно Россия[286], лондонский официоз не стал.

17 (30) октября 1904 г. для дачи показаний в будущей комиссии с судов эскадры были списаны и отправлены в Петербург свидетели:

капитан 2-го ранга Н.Л. Кладо (флагманский броненосец «Суворов»), лейтенанты вахтенный начальник И.Н. Эллис (броненосец «Александр III») и минный офицер В.Н. Шрамченко (броненосец «Бородино») и мичман Н. Отт (транспорт «Анадырь»). Позднее к ним присоединился лейтенант В.К. Вальронд с транспорта «Камчатка». Вслед за тем российские дипломаты заявили английским коллегам, что оснований задерживать эскадру в Виго более нет, те согласились[287], но стали настаивать на предоставлении международной комиссии права «возложить на кого следует ответственность и порицание» (responsibility and blame) за инцидент. Российская сторона такую редакцию ее полномочий опротестовала, но понимая, что самое страшное уже позади, а дискуссии о составе и компетенции будущей комиссии могут длиться неопределенный долго, разрешила Рожественскому продолжить поход («высочайшая» санкция на это последовала 18 (31) октября). В 7 часов утра 19 октября (1 ноября) эскадра покинула Виго и двинулась в Танжер под аккомпанемент проклятий и улюлюканье британской печати.

Обсуждение полномочий международной комиссии действительно заняло без малого месяц, и совместная декларация о ее образовании была подписана в Петербурге Ламздорфом и Хардингом только 12 (25) ноября. Ключевой в этом 8-статейном документе стала статья вторая: «Комиссия должна произвести расследование и составить доклад обо всех обстоятельствах, относящихся к трагедии в Северном море, и в частности, по вопросу об ответственности, а также о степени порицания того, на ком, согласно расследованию, лежит ответственность»[288]. Как видим, в итоговый документ не вошла фраза о «нападении на рыбачью флотилию», на которой первоначально настаивали англичане, вопрос об ответственности виновных получил значительно более мягкую формулировку, а общий обвинительный (в отношении России) уклон совершенно испарился – теоретически «ответственность и порицание» могли теперь распространяться как на российских, так и британских подданных и даже на граждан других государств.

Вопреки первоначально предположенной Гааги местом заседания комиссии был определен дружественный России Париж (свои посреднические услуги Франция предложила еще в середине октября), а вскоре были обговорены еще два важных вопроса – о странах, которые должны были быть представлены в комиссии, и список самих «комиссаров». Кроме России (вице-адмирал Н.И. Казнаков) и Великобритании (57-летний вице-адмирал сэр Льюис Энтони Бомон (L.А. Beaumont), его личный секретарь Колвилл Барклей (C. Barclay) и сэр Эдвард Фрай (E. Fry) в качестве юрисконсульта)[289], в ее состав вошли представители США (вице-адмирал Чарльз Генри Дэвис (Ch.H. Davis)), Франции (вице-адмирал Фурнье (Fournier)) и Австрии (вице-адмирал барон фон Шпаун (Spaun)). Какие-либо судебные функции на «комиссаров» не возлагались. Проведя расследование, им надлежало лишь сформулировать рекомендации относительно наказания (или порицания) виновных. Вопросы о мере и порядке применения этого наказания в их компетенцию не входили и должны были решаться заинтересованными правительствами самостоятельно на основе собственного законодательства. Все это, вместе с публичным характером большинства заседаний, придавало работе комиссии главным образом пропагандистскую окраску, превращая ее в своего рода общеевропейское «ток-шоу» с острым политическим подтекстом. «Инцидент на Dogger-Bank’е в сущности уже исчерпан, – резонно заключал высокопоставленный российский дипломат, – и цель Комиссии, с нашей точки зрения, должна заключаться лишь в том, чтобы, рассмотрев спокойно и беспристрастно факты происшествия, дать торжественную международную санкцию достигнутому уже de facto успокоению умов и молчаливому соглашению обоих тяжущихся сторон»[290]. В таких условиях о новых попытках остановить русскую эскадру или «примерно наказать» ее командующего, как недавно советовала “Таймс”, уже не могло быть речи.

Едва подписав петербургскую декларацию, «высокие договаривающиеся стороны» открыли охоту за новыми свидетелями. «Сюда, – сообщал из Копенгагена Извольский 14 (27) ноября, – прибыл датский уроженец, ныне русский подданный Лунд, находившийся в качестве вольнонаемного капельмейстера на крейсере “Аврора” и высадившийся с судна в Танжере. Английский поверенный в делах настойчиво предлагает ему ехать в Лондон, дабы затем явиться свидетелем международной комиссии, предлагая ему, по словам Лунда, не только средства на поездку, но и дальнейшее обеспечение». Сделка состоялась, и в тот же день бывший капельмейстер отправился в Лондон с большими конспирациями и в сопровождении секретаря английской миссии[291].

В Париже, однако, выступить ему так и не довелось. Вероятно, этому в последний момент воспротивился сам Лунд – хотя при расставании в Танжере командир «Авроры» капитан 1-го ранга Егорьев разрешил ему свободно говорить о происшествии в Северном море где угодно, тот все равно маниакально опасался мести со стороны русских властей[292].

Впрочем, главной проблемой англичан был не поиск новых свидетелей, а подготовка к процессу уже имевшихся – для этого в их распоряжении имелась вся геймкокская рыбачья флотилия. В Гулле была образована особая внутренняя следственная комиссия (Inquiry of the Board of Trade), на которой, как впоследствии выразился один русский дипломат, свидетелям «заранее втолковывались произвольные объяснения того, что было ими действительно видено»[293]. Непосредственными результатами работы этой Inquiry стало, во-первых, появление 276-страничного альбома с отображением положения рыбачьих судов во время инцидента и, во-вторых, – отказ рыбаков от заявлений, которые они сделали 10 (23) октября сразу по возвращении в док Св. Андрея. В этом сказалось как давление судохозяев, так и, вероятно, другие обстоятельства, на которые намекнула британская “Universe”: «Смело можно утверждать, – писала газета, – что если бы команда “Moulmein” не поспешила со своим правдивым заявлением о виденных ею в ночь на 9 (22) октября миноносцах, то ей бы наверное хорошо заплатили за молчание. Пожалуй, и теперь еще попытаются прибегнуть к этому могучему средству»[294]. «Очень важно, что гулльская следственная комиссия беспристрастно доказала отсутствие реальных или импровизированных миноносцев между рыболовными судами ночью 21 октября, и это – важнейший пункт против доводов русских, – читаем в подготовительных документах английской делегации в Париже. – …в ходе, так сказать, воссоздания условий и обстоятельств [инцидента] в их последовательности в показаниях каждого следующего свидетеля их сведениям было придано известное направление, к которому они подсознательно склонялись»[295].

В итоге, попытки русских представителей найти в Гулле подходящих свидетелей (т.е. тех, кто был бы готов под присягой подтвердить свои собственные заявления от 10 (23) октября) оказались блокированы. Одного-единственного, которого по горячим следам удалось тайно уговорить дать такие показания, гулльская печать тут же обнаружила и объявила подкупленным русскими пьяницей. Вслед за ней и вся английская пресса заговорила о «попытках русских тайных агентов подкупить гулльских рыбаков с тем, чтобы те поклялись, что миноносцы среди их траулеров появлялись»[296]. Негласно посланный в Гулль из Брюсселя капитан Арфетен также вернулся ни с чем, объяснив, что «большинство лиц, могущих представить доказательства, благоприятные для России, воздержатся в настоящее время от подачи такого рода показаний во избежание ссор и нападок в местных трактирах и харчевнях, где собираются рыбаки и всякий праздный люд»[297]. Впоследствии нужных людей удалось-таки разыскать, но ни одного из них российская сторона выставить в качестве официального свидетеля в Париже не решилась – как заметил в приватном разговоре с бароном М.А. Таубе Рачковский, «все “свидетели”, выловленные моим бывшим подчиненным Мануйловым из разных английских, голландских и скандинавских трущоб, не стоят, как говорится, ни гроша»[298].

Готовясь к международному расследованию и в ходе его самого английская сторона потратила немало усилий на изучение отчетной документации своих таможенных, портовых служб и маяков восточного побережья и конфиденциальный опрос их служащих. На вопрос, не наблюдали ли они в середине – второй половине октября 1904 г. какие-либо подозрительные миноносцы или подобные им суда в море или в британских портах, те (в отличие от своих французских и датских коллег) неизменно отвечали отрицательно. Эти материалы английская сторона сочла необходимым включить в документальное приложение в своему докладу[299]. Так же тщательно был изучен вопрос о присутствии в районе Доггер-банки в дни инцидента своих или зарубежных военных кораблей, и с тем же отрицательным результатом. В итоге ключевой вопрос относительно возможности тайной покупки японцами миноносцев или их постройки на частных английских верфях прямо либо через подставных лиц так и остался не разрешенным. Луи Баттенбергский поспешил поставить точку: «Нам уже известно, что ничего подобного не происходило и не могло произойти без нашего ведома, коль скоро речь идет об этой стране»[300]. В случае, если свидетельские показания ставили под сомнение только что процитированное утверждение принца Луи, реакция британской делегации в Париже всегда была одной и той же – англичане стремились не столько опровергнуть такие показания, сколько скомпрометировать их источник (т.е. свидетеля), благо, при умелом подходе, это не составляло большого труда.

В Петербурге проблемой свидетелей также озаботились еще в октябре. 17 (30) октября Ламздорф телеграфом потребовал от посла Бенкендорфа «тотчас же поручить подведомственным консулам и агентам немедленно собрать точные сведения о числе японцев, находящихся в восточных портах Англии, особенно в Гулле и Ньюкастле»[301]. В конце этого же месяца Вирениус запросил Лопухина о возможности предъявить международной комиссии показания капитанов судов «флотилии» Гартинга, а Лопухин, в свою очередь, обратился с этим же вопросом к нему самому. Гартинг категорически рекомендовал отказаться от этой затеи. Во-первых, потому, что «невозможно быть уверенным», что эти свидетели «сумеют умолчать о своей службе в нашей сторожевой организации», а, во-вторых, в связи с тем, что и без того несколько десятков датчан (экипажи кораблей его агентуры и датских военных судов, чиновники датского Морского министерства, жители приморских поселков) могли догадываться или даже определенно знать, чем в действительности занимался Гартинг на территории этой нейтральной страны[302]. Все это, по его мнению, могло иметь крайне неблагоприятные последствия как для России, так и для самой Дании. Департамент полиции, а затем и Главный морской штаб с доводами Гартинга согласились.

Исключение было сделано только для шхуны «Эллен» из «флотилии» Гартинга – ранее ее капитану пришлось по постороннему поводу объясняться с полицией, это попало в печать, и его работа на русскую контрразведку уже не составляла секрета – к большому неудовольствию контрразведчиков. С капитана «Эллен» и членов ее экипажа были сняты и нотариально заверены показания о неизвестных миноносцах, встреченных ими в море во время крейсирования. 6 (19) ноября. Извольский переправил эти показания Ламздорфу, а тот передал чиновнику МИД, намеченному в состав российской делегации в Париже[303]. Позднее туда же попали показания капитана норвежского парохода «Adela» и его штурмана Эндре-Кристиана Христиансена, которые 6 (19) и 7 (20) октября у берегов Норвегии одно за другим видели два неизвестных судна, причем были уверены, что встретили миноносцы, и подробно описали их внешний вид. Свои услуги России предложил и У. Лукас (W. Lucas), штурман английского коммерческого парохода “Titania”, который рано утром 2 (15) октября на пути из Антверпена в Великобританию, в 25-ти милях от плавучего маяка Newarp встретил два миноносца без флагов и огней. Лукас выразил готовность дать соответствующие показания и даже изобразил один из замеченных кораблей на бумаге. Правда, на этом, сохранившемся в АВПРИ, рисунке, выполненном корявой рукой моряка, оказалось изображено нечто, на миноносец вовсе не похожее.

В поисках новых и притом «легальных» (т.е. не связанных с секретной агентурой) свидетелей Петербург решил прибегнуть к не совсем обычному способу. 26—27 октября российские послы в Париже и Лондоне получили указание своего министра поместить в газетах сообщение о том, что русское правительство «щедро вознаградит» всех, кто способен доказать, что в ночь на 9 (22) октября на Доггер-банке находились японские миноносцы, а те, в свою очередь, проинформировали об этом своих консулов[304]. Однако в ответ посол во Франции Нелидов, с подачи Мануйлова, сообщил в Петербург, что подобная публикация опасна тем, что русское правительство рискует стать объектом шантажа или нежелательных спекуляций в западноевропейской печати[305]. Взамен нужные сведения Нелидов предложил собрать агентурным путем – с помощью все того же Мануйлова, но Лопухин категорически запретил последнему приниматься за это дело[306]. Вместо него в Париж был направлен Рачковский, который явился во французскую столицу в первых числах декабря 1904 г. и пробыл там вплоть до 20 января 1905 г. Кстати, с негласного участия в разборе «гулльского инцидента» началось его «второе пришествие» в Департамент полиции – по возвращении в Петербург Рачковский был сначала назначен чиновником особых поручений товарища министра внутренних дел, а с лета 1905 г. фактически возглавил весь политический розыск в империи. По-прежнему не особо доверяя друг другу, в Париже Рачковский и Мануйлов выполняли функции «разведки» русской делегации.

В начале ноября 1904 г. для выяснения обстоятельств произошедшего на Доггер-банке в Париж направился сам директор Департамента полиции. В ходе неофициальных консультаций с президентом Республики, министром иностранных дел и руководителями французских секретных служб Лопухин выяснил готовность Франции в рамках франко-русского союза и впредь оказывать услуги российской контрразведке. Усилиями французов была пополнена и без того изрядная «коллекция» иностранных свидетелей, наблюдавших в Северном море таинственные корабли без флагов и огней. На этот раз миноносец был замечен «лежащим на воде совершенно неподвижно» близ маяка Гросс-Занд – в 17:30 8 (21) октября его видел капитан французского судна «Св. Андрей» Жан-Батист Эсноль (J.-B. Esnol), который выразил готовность подтвердить это под присягой. Вместе с ранее зафиксированными, теперь таких случаев по общему счету стало уже семь.

Не сидели сложа руки и японцы. 6 ноября (по новому стилю) во французской газете «L’Écho de Paris» появилась статья, в которой указывалось, что в Северном море против русской эскадры действовали японские миноносцы. Мануйлов утверждал, что эта публикация, перепечатанный другими европейскими газетами, вызвала в японской миссии в Гааге «большой переполох», и «посланник Митцухаши приказал служащему в канцелярии (русскому агенту. – Д.П.) перенести все документы в свою спальню, где он запер их в железный шкап»[307]. На следующий день Митцухаси собрал у себя своих коллег-дипломатов в Бельгии и Голландии[308]. Нетрудно догадаться, что помимо общеполитической ситуации, созданной «гулльским инцидентом», предметом их обсуждения стало то, как сохранить в тайне свои козни против русской эскадры. Подробности этой встречи не известны, однако 8 ноября сразу в двух голландских газетах (местной «Dagblad» и влиятельной роттердамской «Nieuwe Rotterdamsche Courant») появились официальные опровержения упомянутого сообщения «L’Écho de Paris». В тот же день Митцухаси получил из Великобритании от некоего Кокаиме (Kokaime) депешу следующего содержания: «Несколько слов, чтобы уведомить Вас, что я прибыл в Гулль и тотчас же принялся за работу. В “L’Écho de Paris” было напечатано, что, без сомнения, миноноски принадлежали нам, те, которые были замечены в Немецком море, но думаю, что это им доказать не удастся … Буду немедленно телеграфировать о результате, как только все нужные меры будут приняты»[309].

14 ноября 1904 г. микадо призвал к себе высших военных и морских чинов. Весьма осведомленный корреспондент “Times” утверждал, что речь на этом секретном совещании шла о том, «как перехватить Балтийский флот, когда тот появится в дальневосточных водах»[310].

Слякотным и промозглым субботним вечером 4 (17) декабря 1904 г. на Варшавском вокзале Петербурга под парами стоял Nord Express. На перроне собрались две толпы провожающих. В одной сгрудились восторженные поклонники знаменитой актрисы и певицы Аделины Патти. Она возвращалась домой после благотворительных концертов в российской столице в пользу раненых воинов. В другой шумели многочисленные почитатели, сослуживцы и друзья капитана Кладо, который отправлялся в Париж свидетелем по делу «гулльского инцидента». Накануне его чествовали в Военном и Морском клубах, вечером коллеги-нововременцы созвали прощальный ужин, говорили прочувствованные речи, стихотворные экспромты, на память поднесли художественно исполненный серебряный ковш. После вчерашних бесчисленных тостов у капитана побаливала голова, но он был весел и приветлив. Как переменчива судьба! Еще месяц назад, сразу по приезде из Виго в Петербург, его пригласили в Царское Село, где он подробно рассказал обо всем случившемся в Северном море самому императору, а потом Морское министерство осмелилось закатать его, старшего офицера и «высочайше» обласканного всенародного любимца, на двухнедельную гауптвахту за «распространение ложных сведений в печати». Теперь же, освобожденный из тюрьмы по повелению императора, в ореоле мученика-правдолюбца и в окружении поклонников и поклонниц он едет в Париж главным свидетелем на сенсационном процессе. Впереди – блестящее, как всегда, выступление и уже европейская известность!

Ожидая отхода поезда, по перрону прогуливался высокий старик с черными адмиральскими двуглавыми орлами на погонах. Это был генерал-адъютант Н.И. Казнаков – глава российской делегации. Позади почтительно следовали его адъютанты, лейтенант гвардейского экипажа Волков и Казнаков-младший, тоже морской офицер, и секретарь – 43-летний Василий Штенгер из Ученого отдела Главного морского штаба. В руках подполковник сжимал пухлый портфель, в котором лежала та самая сверхсекретная папка с документами «относительно намерений японцев» – в пути Штенгер не собирался расставаться с ней даже ночью. Поодаль, не решаясь приблизиться к величественному адмиралу, курили остальные свидетели – лейтенанты Эллис и Шрамченко и мичман Отт. Два других российских делегата – делопроизводитель II департамента МИД, 35-летний экстраординарный профессор Петербургского университета, коллежский советник барон М.А. Таубе и его сверстник, драгоман российского посольства в Константинополе надворный советник А.Н. Мандельштам, оба – доктора международного права, сидели уже в купе (на улице было слишком ветрено) и обсуждали последние мидовские слухи. Барон слушал невнимательно и был рассеян: накануне его коллега и учитель профессор Ф.Ф. Мартенс сообщил по секрету, что его «старые испытанные» английские друзья утверждают «под честным словом, что никаких японцев в районе Доггер-Банки при переходе эскадры адмирала Рожественского не было, что с ней случилось крупное недоразумение» и потому российскую делегацию в Париже ждет «огромный конфуз на весь мир». Ничего другого не остается, заключил для себя барон, как «faire bonne mine à mauvais jeu» (делать хорошую мину при плохой игре)[311]. Впрочем, ставить в известность «милейшего Андрея Николаевича» (Мандельштама) о своих тревогах и дурных предчувствиях почтенный Михаил Александрович счел излишним.

Утром 6 (19) декабря Nord Express сделал 10-минутную остановку во французском Льеже, где русских делегатов уже ждали репортеры, которые примчались из Парижа. Но Казнаков от интервью отказался наотрез (европейские газеты потом отмечали «умелую скрытность» адмирала), а Штенгер, сжимая заветный портфель, даже прятался от назойливых журналистов в туалете. Один Кладо охотно делился с подсевшим к нему в купе корреспондентом «L’Écho de Paris» своими впечатлениями о войне, попутно разбирая пачку приветственных телеграмм, адресов и писем почитателей. Беседовали, конечно, по-французски. Подоспевшему корреспонденту “Times” Кладо самонадеянно заявил, что «гулльский инцидент», по его мнению, не должен мешать грядущему англо-русскому сближению[312].

В Париж экспресс прибыл ровно в четыре часа дня. С Gare du Nord делегаты в сопровождении советника российского посольства А.В. Неклюдова, военно-морского атташе Г.А. Епанчина и приехавшего накануне Рачковского отправились на Rue de la Paix в гостиницу «Мирабо», а вечером вся компания ужинала у Епанчина дома. Праздновали приезд и поздравляли Казнакова, который оказался именинником вдвойне: во-первых, поскольку звался Николаем (на дворе был Николин день), а во-вторых, потому, что в этот именно день в свое время он получил бриллиантовые знаки к ордену Св. Александра Невского. Отметили и недавнее производство Гавриила Епанчина в капитаны 2-го ранга. После третьего бокала адмирал заснул, но этого никто не заметил: всех очаровала юная жена военно-морского атташе.

Утром адмирал с адъютантами отправился в Елисейский дворец представляться президенту Лубэ, а затем на набережную d’Orsay в Министерство иностранных дел, в бело-золотом (в стиле Людовика XV) зале которого в тот же день под его, как старшего по чину, председательством должно было состояться первое распорядительное заседание международной следственной комиссии. Штенгер и Таубе засели в гостиничном номере составлять описание инцидента – L’Exposé des faits. Писали c русского черновика сразу по-французски, которым барон владел в совершенстве. Свидетели-офицеры, коротая время и согреваясь вином (третьеразрядная гостиница плохо отапливалась), разбрелись по комнатам и глазели на парижскую жизнь. Окна их номеров выходили прямо на ярко освещенный четырехэтажный дом – салон модного портного, дамского «идола» Ворта, в подъезд которого из подкатывавших один за другим богатых экипажей и роскошных автомобилей впархивали изящные парижанки. Устоять перед парижскими соблазнами оказалось под силу не всем.

Казнаков получил назначение в Париж не случайно. Он имел репутацию не только многоопытного моряка и специалиста в вопросах морского права, но и знатока англо-саксонского флотского мира – в 1903 г. именно ему было доверено командование русской эскадрой, направленной с дружеским визитом в США; к тому же он свободно говорил по-английски. Беда была в том, что 70-летний адмирал был стар и дряхл. Он плохо слышал, много путал и говорил невпопад, быстро утомлялся и внезапно засыпал. Если верить Таубе, Казнаков, например, усиленно расспрашивал коллег-адмиралов, «кто собственно был этот загадочный Мирабо, по имени которого был назван старый отель на рю де ла Пэ, в котором все мы остановились»; адмирал Фурнье превратился у него в «Мурнье» и т.д.[313] В общем, скоро стало ясно, что ему требуется замена. Чтобы не обижать заслуженного человека, по совету Нелидова под благовидным предлогом (для «доклада») император отозвал его в Петербург, и 18 (31) декабря адмирал уехал в полной уверенности, что своим внезапным отзывом обязан «проделкам императора Вильгельма», с которым морская судьба столкнула его в каком-то иностранном порту чуть не 20 лет назад. После отъезда Казнакова председательство в комиссии перешло к французу Фурнье.

24 декабря (6 января) на смену престарелому адмиралу в Париж тем же Северным экспрессом прибыл 59-летний вице-адмирал Ф.В. Дубасов. На работах международной комиссии эти перемещения никак не отразились – после двух заседаний 7 (20) и 9 (22) декабря «комиссары» решили сделать перерыв и разъехались до конца рождественских праздников по домам. Дубасов поспел как раз к первому после этих каникул заседанию комиссии 27 декабря (9 января), когда был окончательно утвержден ее Règlement de procédure. Какие указания русский адмирал получил перед отъездом из Петербурга, не известно, но с его появлением дело пошло ходко – было очевидно, что Россия стремится завершить расследование как можно скорее и ради этого готова пойти на дальнейшие уступки, всячески при этом избегая «вносить новое раздражение в общественное мнение России и Англии»[314], как выразился Неклюдов. В новой комбинации роль негласного дирижера российской делегации была возложена на посла в Париже Нелидова. О ходе работы следственной комиссии этот сановник, ни разу не почтивший ее заседания личным присутствием, узнавал из конфиденциальных донесений советника своего посольства Неклюдова, который выступал на ней в качестве официального представителя российского МИД. Всего таких донесений сохранилось семь, и все они – весьма ценный и не известный до сих пор источник для изучения тайных пружин деятельности российской делегации на интересующем нас международном форуме.

Нелидов же утвердил и общую инструкцию делегатам. В ней говорилось: «Не желая вводить в работы Комиссии нового повода к распре и к возбуждению общественного мнения Англии, мы не должны непременно доказывать, что миноносцы, произведшие нападение на нашу эскадру, были куплены или снаряжены в Англии, или что английские моряки вербовались на эти суда; мы можем ограничиться лишь настойчивым утверждением того факта, что нападение действительно было, а для подобного утверждения вполне достаточными являются подробные, ясные и твердые показания наших трех морских офицеров; в дополнение же к этим показаниям весьма ценно свидетельство лоцмана Христиансена, видевшего накануне происшествия вблизи от Доггер-Банка два неизвестной национальности миноносца, совершенно соответствующих по внешнему виду тем, которые произвели нападение на нашу эскадру; само собой разумеется, что, выказывая столь умеренный образ действий, мы вправе ожидать и с английской стороны умеренного и беспристрастного отношения к делу; в противном же случае, то есть если бы англичане стали стремиться во что бы то ни стало доказать, что никаких неприятельских судов вблизи места происшествия быть не могло и что наша эскадра ошиблась самым грубым образом, приняв именно рыбачьи пароходы за японские миноносцы, – то мы можем выдвинуть новый ряд свидетелей, показания коих указывают, хотя и несколько голословно, но весьма правдоподобно, на тайное снаряжение в Англии судов с неприязненною против русской эскадры целью и на вербовку английских матросов для этого предприятия»[315].

Рассмотрение скандального происшествия внесло в этот план некоторые коррективы, но главное – подчеркнуто примирительный тон русской делегации и ее стремление ограничить расследование рамками самого инцидента – остались магистральной линией ее поведения в течение всего времени работы парижской комиссии. В известной мере это миролюбие, очевидно, отвечало намерениям и потерпевшей стороны – профессор Мартенс, ссылаясь на тех же своих «хорошо осведомленных в политических вопросах» английских доверителей, утверждал, что «Foreign Office совершенно не намерен серьезно ссориться с нами из-за этого глупого дела»[316]. Русские делегаты в беседах с британскими коллегами неоднократно подчеркивали свое нежелание «обострять вопрос, особенно публично, новыми и относящимися лишь косвенно к делу препирательствами касательно каких бы то ни было происков, неблаговидных вербовок и т.д.»[317]. Все эти заверения имели одну цель – убедить представителей потерпевшей стороны, что, как бы ни складывалось расследование, российская делегация сделает все от нее зависящее, чтобы не нанести ущерба престижу Великобритании и не поставить под удар английских подданных.

Действия британской делегации в Париже направлял будущий советник посольства Великобритании в Петербурге, а тогда – 1-й секретарь британской миссии в Париже 38-летний сэр Хью О’Берн (H. O’Beirne). Свои подробные донесения он слал в Лондон почти ежедневно – сначала на имя постоянного госсекретаря по иностранным делам Томаса Сандерсона (T.H. Sanderson), а затем и самого министра Лансдоуна; от них же получал и указания по всем вопросам. Эта переписка, сохранившаяся в бумагах Форин офис, в совокупности с упомянутыми конфиденциальными докладами Неклюдова и сообщениями повременной печати дает возможность подробно и достоверно изучить ход работы парижской следственной комиссии и оценить ее результаты.

Пока адмиралы-«комиссары» отмечали дома Рождество, гулльские рыбаки определялись с финансовыми претензиями к русскому правительству. К концу декабря потерпевшими объявили себя 399 человек (при, напомню, восьми непосредственно пострадавших), общая сумма иска которых составила без малого 104 тыс. фунтов стерлингов, или 960 тыс. рублей. Сами собой установились и «тарифы»: за легкую рану, полученную на Доггер-банке, – по 5 тыс. рублей, за испытанные здесь «нервное потрясение и испуг» – по 450 рублей, за то же членам семей на берегу – 28 тыс. рублей в общей сложности, за «спасение получивших повреждения баркасов» – по 4500 рублей за каждый и т.д.[318] Те рыбаки, которые в ночь на 9 (22) октября находились в море, но далеко от места происшествия, в обоснование своих финансовых претензий в один голос стали утверждать, будто были обстреляны неким русским судном ранним утром следующего дня. Сумма их иска показалась чрезмерной даже комиссии, специально назначенной британским кабинетом, которая уменьшила ее до 60 тыс. 23 фунтов. Русский император и после этого нашел выставленный англичанами счет «чудовищным»[319], но Петербург его оспаривать не стал, и 23 февраля (8 марта) 1905 г. граф Бенкендорф от имени своего правительства переправил лорду Лансдоуну чек на 65 тыс. фунтов стерлингов. Таким образом, вопрос о возмещении убытков гулльским рыбакам, принципиально оговоренный задолго до созыва международной комиссии, был окончательно разрешен в результате непосредственных переговоров Лондона и Петербурга без участия парижских «комиссаров», хотя и с учетом их окончательного вердикта. В собственноручной расписке, выданной Бенкендорфу, Лансдоун подтвердил получение «компенсации пострадавшим в ходе инцидента 21—22 прошедшего октября» и, от лица своего кабинета, гарантировал русскому правительству, что «каких-либо последующих претензий в связи с упомянутым инцидентом» не будет[320]. 60 тыс. фунтов были выплачены из сумм российского Морского министерства, а оставшиеся пять тысяч царь внес из личных средств.

В 15:30 6 (19) января 1905 г. международная комиссия впервые собралась в полном составе на свое первое публичное заседание в здании французского МИД. «В зале присутствовала многочисленная публика, в том числе много элегантно одетых дам и дипломатов, а также секретарь японского посольства и журналисты», – описывал увиденное нововременский корреспондент[321]. Британский, а затем и российский представители зачитали свои «Заключения», предварительно напечатанные и розданные «комиссарам». Сэр Хью О’Берн никаких нарушений международных правил и даже просто странностей в действиях своих рыболовов не заметил и присутствие на Доггер-банке миноносцев категорически отрицал. Действительный статский советник (ДСС) Анатолий Неклюдов исходил из обратного и утверждал, что вице-адмирал Рожественский «не только имел право, но находился в абсолютной необходимости действовать именно так, как он действовал … чтобы истребить миноносцы, атаковавшие его эскадру». «Замечательно, – отметил корреспондент “Нового времени”, – что русское изложение ограничивается подтверждением лишь факта нападения, основательно не вдаваясь в вопрос, откуда явились миноносцы. Таким образом, защита русской точки зрения отнюдь не переходит в обвинение подданных какого-либо нейтрального государства в соучастии в нападении на русскую эскадру»[322]. «Изложение великобританского агента, прочитанное первым, – делился Неклюдов со своим шефом впечатлениями от первого дня публичных слушаний, – составлено, в сущности, в очень умеренных выражениях … Изложение это страдает некоторою запутанностью … Напротив того, наше изложение представляет собою вполне ясный и связный рассказ о происшествии, причем отнюдь не затрагивается щекотливый вопрос о возможном подготовлении нападения в великобританских портах или об участии в этом нападении со стороны пароходов английской рыбачьей флотилии»[323]. Несмотря на это, в Форин офис документальные материалы, представленные русской стороной, вызвали раздражение: «они, – комментировали их из Лондона О’Берну, – в основном состоят из докладов, призванных показать, что японская атака в Северном море была подготовлена»[324] (по смыслу – в Великобритании. – Д.П.).

На заседаниях 12 (25)—14 (27) января перед «комиссарами» выступали свидетели потерпевшей стороны. Заслушивать показания 27 рыбаков оказалось делом утомительным и «снотворным», и не только для убеленных сединами «комиссаров». «Все это до такой степени надоело, – вспоминал барон Таубе, – что к концу показаний свидетелей с английской стороны зал заседания представлял из себя “аравийскую пустыню”, и только в первом ряду кресел мужественно выдерживала эту тоску почтенная супруга моего юридического оппонента леди Фрей, которая в своем платье, близко походившем на кринолины первых лет правления блаженной памяти королевы Виктории и в зеленой вуали на шляпке того же времени, живо напоминала юмористические фигурки из незабвенного “Punch”’а»[325]. Если говорить о существе данных показаний, то единодушны свидетели-рыбаки оказались в одном: инструкций они не нарушали, их баркасы передвигались обычным для рыбной ловли порядком, все положенные огни были зажжены, и вовремя. В остальном их показания были сбивчивы и противоречивы: одни говорили, что наблюдали на Доггер-банке какие-то «черные предметы» или даже «иностранные малые суда», другие их не видели, третьи не могли воспроизвести на макете положения своих и соседних баркасов в момент инцидента и т.д. В этой мутной воде окончательно потерялись их утверждения трехмесячной давности о миноносцах, замеченных на Доггер-банке, и том из них, который оставался на месте происшествия до утра 9 (22) октября. И хотя оставалось непонятным, кто в таком случае стрелял в них в то утро (английские эксперты выдвинули заведомо фантастическое предположение, что это была многострадальная «Камчатка», даже отдаленно не походившая на миноносец), русские делегаты в подробности вдаваться не стали и на уточнениях не настаивали, по-прежнему опасаясь «затронуть английское общественное мнение». «Показания английских рыбаков по гулльскому делу, по общему впечатлению дипломатов, – читаем в нововременском отчете, – отличаются отсутствием определенности»[326].

На следующий день, 15 (28) января, Неклюдов, в соответствии с вышеупомянутой инструкцией своего шефа, попытался закулисно договориться с англичанами. В ходе неофициальной (и даже «не полуофициальной», как он подчеркнул) беседы с О’Берном, от своего и Нелидова имени, он предложил заключить следующее джентльменское соглашение: русская делегация не будет оглашать имеющиеся в ее распоряжении сведения о тайных приготовлениях японцев к нападению на русскую эскадру «при потворстве частных лиц из числа британских судовладельцев» в обмен на признание англичанами, что русские моряки оказались вынуждены открыть огонь на Доггер-банке «под влиянием обстоятельств». Но О’Берн, убежденный, что материалы, на которые ссылался Неклюдов, «совершенно ничего не стоят», предложенный компромисс отклонил[327].

18 (31) января и в течение двух следующих дней комиссия заслушивала русских свидетелей. Корреспондент “Times” зафиксировал оживление в зале, в котором вновь собралось много дам, «предвкушавших услышать русских военных моряков»[328]. На перекрестном допросе Кладо, Эллис и Шрамченко описали инцидент тождественно и в деталях, хотя, как мы помним, все находились на разных судах. Благоприятное впечатление на слушателей произвело и то, что в момент инцидента первые двое стояли на вахте, все происходившее наблюдали с начала и до конца и приняли непосредственное участие в отражении атаки. Минный офицер Шрамченко на вахте не был, но поднялся на палубу «Бородина» еще до начала стрельбы и также смог подробно рассказать о двух увиденных им миноносцах: двухтрубные, низкобортные, черного цвета, эскадренного типа. Это описание, как и всей обстановки инцидента, полностью совпало с тем, что ранее «комиссары» услышали от Кладо и Эллиса. «Наши офицеры, подтверждая свои свидетельства честным словом, дали свои показания в связном изложении один за другим на русском языке[329], – доносил Неклюдов Нелидову. – <…> Ясные, отчетливые, подробные и дышавшие безусловной правдивостью изложения наших моряков не могли не произвести глубокого и вполне благоприятного впечатления на всех беспристрастных слушателей и в особенности на самих адмиралов-комиссаров, не выключая и почтенного сэра Льюиса Бомонта … Наши молодые офицеры отвечали сдержанно, умно, не уклоняясь в сторону от сущности задаваемых им вопросов, и всем своим поведением перед комиссией сделали, безусловно, честь носимому им высокому званию русских морских офицеров». Публике же и журналистам особенно понравились корректные, но в то же время остроумные ответы капитана 2-го ранга Кладо, который, как и предвкушал, наутро проснулся знаменитым, получив, по словам Неклюдова, «une très bonne presse» (очень хорошую прессу)[330]. В своем очередном докладе в Лондон О’Берн с удовлетворением отметил, что в своих показания русские свидетели очень мало говорили о «подозрительном поведении траулеров», при этом «ясно различая предполагаемые миноносцы и паровые баркасы» рыбаков; «не могу утверждать, чтобы его (Кладо. – Д.П.) взглядам полностью доверилось большинство адмиралов, но он, несомненно, произвел благоприятное впечатление на многолюдную аудиторию, которая присутствовала на сегодняшнем заседании»[331].

Дружественная России печать («Matin») расценила состоявшийся словесный поединок как полную победу русских, и даже английская пресса (“Daily Chronicle”) была вынуждена констатировать: «Доводы русских можно резюмировать одной фразой: то, что они видели – они видели. Они видели миноносцы, следовательно, миноносцы были там», правда, лукаво прибавив при этом: «никто, кроме русских офицеров, их не видел»[332]. Петербургские газеты трубили победу. «Присутствие миноносцев доказано неоспоримо, – ликовало “Новое время”. – Ошибка при данных условиях была немыслима. Если рыбаки пострадали, то это было делом неотвратимого случая»[333]. В действительности до победы было еще далеко, но чаша весов зримо качнулась на российскую сторону. «Слушания приняли направление, определенно благоприятное для русской стороны», – признал в своем очередном докладе в Лондон О’Берн[334].

Насколько убедительно свидетельствовали эти трое офицеров, настолько же маловразумительно выступил 27-летний лейтенант В.К. Вальронд с транспорта «Камчатка», которого опрашивали 18 (31) января (мичман Отт с «Анадыря» в качестве свидетеля российской делегацией выставлен так и не был, его отозвали в Петербург[335]). Выбор Вальронда, по общему (включая англичан) мнению, оказался не вполне удачным. Выяснилось, что, сдав вахту в 8 часов вечера 8 (21) октября, он спустился в свою каюту, более на палубу не выходил и, таким образом, своими глазами никаких миноносцев не наблюдал; после начала атаки он перешел в радиорубку и, по распоряжению своего командира, отправлял и принимал радиограммы с «Князя Суворова»[336]. Накануне английская сторона обвинила «Камчатку» в обстреле немецкого рыболовного судна «Sonntag» и шведского коммерческого парохода «Aldebaran», которые находились поблизости русского транспорта, но серьезных повреждений не получили, хотя «Камчатка» выпустила из своей единственной пушки около 300 снарядов, отбиваясь от миноносцев на протяжении более двух часов (иначе говоря, в эти пароходы никто прицельно не стрелял). Так, по показаниям капитана шведского угольщика Магнуса Йонсона и механика Нильса Штромберга, после 15-минутного обстрела, но «не получив никакой аварии, “Aldebaran” продолжил путь»[337]. Вместе с тем, внятно прокомментировать эти похождения «Камчатки» Вальронд не смог, и русским делегатам, говоря словами Неклюдова, пришлось из уст шведских моряков выслушать «не совсем приятное … освещение мероприятий нашего отставшего от эскадры транспорта». Впрочем, успокаивал он Нелидова, «эти подробности, уловимые только для опытных моряков, прошли в публике и печати совершенно бесследно»[338].

Однако на самом деле обвинения команды «Камчатки», мягко говоря, в непрофессионализме охотно смаковались русофобской прессой[339], живо обсуждались в кулуарах членами российской делегации[340], а затем стали обязательным атрибутом многих исторических исследований, своеобразным правилом «хорошего тона» для их авторов. Пользуясь тем, что почти весь экипаж этой плавучей мастерской вместе с судном погиб в цусимском бою, и, таким образом, в деталях восстановить картину событий вечера 8 (21) октября 1904 г. уже невозможно (эти детали не были понятны даже Рожественскому, который специально телеграфировал об этом в Париж из Танжера), некоторые исследователи – отечественные и зарубежные – стремятся выставить российских моряков в весьма неприглядном свете. Фрэнк Найт, например, пишет, что «Камчатка» в течение «нескольких минут» обстреливала «воображаемые» миноносцы, Вествуд и Эдгертон утверждают, что капитан русского судна, капитан 2-го ранга А.И. Степанов 3-й, был «совершенно пьян»[341], а петербуржцы В.Ю. Грибовский и В.П. Познахирев со вкусом повторяют вышеприведенные обвинения английской делегации в Париже. Как и их британские коллеги, они считают «достоверно установленным, что японских миноносцев в октябре 1904 г. в европейских водах не было»[342], попросту отмахиваясь от доказательств обратного.

Между тем, наряду с невнятными повествованиями малоинформированного Вальронда существует еще по крайней мере два описания происшествия с «Камчаткой», которые тогда же были опубликованы западной и русской прессой. 22 ноября 1904 г. (по новому стилю) берлинская «Lokal Anzeiger», а 30 ноября и парижская «Figaro» поместили письмо голландца Арнольда Кооя (А. Kooy), одного из иностранных инженеров, которые обслуживали на эскадре станции «беспроволочного телеграфа»[343]. Письмо, написанное по горячим следам, было отправлено им из Танжера отцу и опубликовано с согласия последнего русским представителем в Гааге графом Бреверном-де-ла-Гарди[344]. «Было около 8 часов вечера или немного больше, – писал Коой-младший, – когда последовал приказ изготовиться к бою ввиду того, что поблизости замечены были четыре небольших судна, быстро шедших нам навстречу. Мы дали холостой выстрел, чтобы заставить их переменить курс, но вместо этого они направились прямо на нас, несмотря на то, что мы открыли убийственный огонь … Мы находились тогда на высоте Блавандсхука[345], в 120 милях от датского берега … То были миноносцы и, конечно, не русские … Я и теперь еще узнал бы их»[346]. «К нам с обеих сторон неслись навстречу наперерез огоньки миноносцев, – вспоминал на страницах “Крымского вестника” другой, анонимный, очевидец, – дружные выстрелы не подпускали их близко … Комендоры божились, что двум нанесли повреждения, что до остальных, то поднявшийся сильный ветер и большие волны сделали преследование для них невозможным; снарядов выпустили мы 294 штуки и лишь этим спаслись»[347].

Эти свидетельства российской делегацией предъявлены не были[348], и эпизод с «Камчаткой», во многом загадочный до сих пор, был разрешен комиссией в неблагоприятном для России смысле – обвинения в обстреле ею мирных нейтральных судов «комиссары» включили в свое итоговое заключение. В документальное приложение к русскому Exposé вошли упомянутые показания экипажа шхуны «Эллен», доклад Департамента полиции и копия протокола датской полиции о задержании японца Такикава и немца Цигера, уже известные нам свидетельства французского капитана Эсноля, отдельные секретные донесения Павлова из Шанхая за май – июнь 1904 г. и русских военных атташе в странах Западной Европы, другие материалы контрразведки (но, конечно, далеко не все из портфеля Штенгера). Однако предметом обсуждения комиссии эти документы так и не стали, а русская сторона не настаивала. Такое, чересчур «примирительное» поведение русской делегации публицист В.А. Теплов позднее объяснил желанием Петербурга уйти от нового обострения русско-английских отношений[349]. С этим соображением трудно спорить, поскольку дальнейшее «раскапывание» этой истории действительно имело шансы так или иначе поставить под удар англичан, а именно этого, как мы уже не раз могли убедиться, русская делегация стремилась избежать. Не удивительно, что в феврале 1905 г. министр Ламздорф с санкции императора обратился в Министерство внутренних дел с просьбой не допустить публикации в русских газетах показаний тех свидетелей «гулльского инцидента» с российской стороны, которые в свое время не были представлены делегатами России на парижских слушаниях[350].

Однако было еще одно обстоятельство, которому Теплов и прочие комментаторы, как нам представляется, не придали должного значения, именно – реакция комиссии на показания норвежца Христиансена. Помощник капитана парохода «Adela» свидетельствовал 20 января (2 февраля) последним с русской стороны. То, что суда, виденные им в Северном море накануне инцидента, были миноносцами, никто даже не пытался оспаривать, но особого впечатления на «комиссаров» это не произвело. В самом деле – даже если норвежцы и встретили какие-то загадочные миноносцы, это вовсе не означало их присутствия на Доггер-банке в ночь на 9 (22) октября. Да и кто сказал, что это были японские миноносцы? Таким образом, «комиссары» давали понять, что ими будут приняты во внимание только прямые доказательства присутствия именно японских миноносцев на Доггер-банке и именно в день и час инцидента, а таких улик в распоряжении русской делегации заведомо быть не могло. После этого российской стороне уже не имело смысла предъявлять аналогичные по характеру показания других свидетелей и, тем более, – раскрывать все свои секретные «карты».

Реакция на показания Христиансена показала, что расследование зашло в тупик: в такой ситуации ни одна из сторон уже не могла рассчитывать на безоговорочный успех. Это вполне продемонстрировали итоговые «Заключения», зачитанные сторонами 31 января (13 февраля). Аргументы англичан, которым теперь приходилось выпутываться из противоречивых показаний собственных свидетелей, на этот раз выглядели как насмешка. Британская делегация, ранее убеждавшая всех, что мишенью русской эскадры стали исключительно мирные гулльские рыбаки, теперь стала упорно доказывать, что броненосцы Рожественского приняли за японские миноносцы (которых, «как заявило правительство Японии», там не было[351]) собственные крейсер «Аврора» и транспорт «Малайя». В доказательство возможности такой путаницы английские военно-морские специалисты приводили примеры из недавней истории собственного флота – в Средиземноморье во время маневров лета 1901 г. корабль “Devastation” был ошибочно принят «своими» за чужой миноносец и обстрелян; то же, но уже с крейсерами “Pegasus” и “Pandora”, произошло во время таких же учений 1902 г. (крейсера обстреляли друг друга); в обоих случаях дело происходило ночью[352]. Однако (возвращаясь к событиям на Доггер-банке) очевидно, что любой мало-мальски опытный моряк ни при каких обстоятельствах не мог бы принять высокий трехтрубный, оснащенный восемью 6-дюймовыми башенными орудиями крейсер «Аврора» водоизмещением 6,7 тыс. т за не имеющий артиллерии низкобортный двухтрубный миноносец, не говоря уже о том, что «Аврора» двигалась попутным броненосцам курсом, на значительном отдалении от них и 9—10-узловым ходом; обстрелянные же русскими броненосцами малые суда, по свидетельствам всех очевидцев, перемещались им навстречу и двигались по меньшей мере вдвое быстрее.

Однако русская делегация придираться к очевидным несообразностям своих оппонентов не стала и ограничилась тем, что вторично зачитала текст своего старого Exposé, некоторые вновь сделанные изменения в котором Неклюдов прокомментировал так: «Наше Заключение … выдержано в самом умеренном тоне; оно не заключает в себе ни малейших обвинений против действия потерпевших английских рыбаков, не заподазривает даже их показаний, а лишь строгими доводами, построенными на фактах и подкрепленными ссылками на свидетельские показания как русские, так и английские, – защищает то, что действительно и ни под каким видом не может быть нами уступлено, то есть честь нашего флота»[353]. Неклюдов был уверен, что его бумага выглядит много убедительнее британской (О’Берн, разумеется, был убежден в обратном[354]), и что вследствие этого благоприятный для России вывод «комиссаров» почти предрешен. На самом деле комиссия «забуксовала», адмиралы начали тяготиться своей ролью, да и само парижское «блюдо» за те два месяца, пока шли заседания, уже изрядно поостыло. На носу были новые, еще более захватывающие события: русская эскадра готовилась покинуть Мадагаскар и двинуться далее на восток, навстречу японскому флоту. Острота обсуждавшегося в Париже конфликта неумолимо пропадала, актуальность уходила на второй план.

Выход нашел Дубасов. Оставляя в стороне неразрешимую, по условиям расследования, проблему миноносцев («В присутствие миноносцев я сам в конце концов потерял всякую веру, а отстаивать эту версию при таких условиях было, разумеется, невозможно», – напишет он впоследствии[355]), он предложил коллегам-адмиралам решить вопрос, прав ли был в известной им ситуации Рожественский или нет. «Комиссары» единодушно высказались в пользу командующего русской эскадрой, а спустя еще несколько дней, 10 (23) февраля 1905 г., представили свое итоговое заключение. В 17-ти статьях этого, компромиссного по своей сути, документа отразилось их стремление учесть интересы одновременно и России, и Великобритании. Поэтому, с одной стороны, в сложившейся ситуации «комиссары» не увидели «ничего крайнего» в приказе Рожественского открыть огонь по судам, которые показались ему «подозрительными» (статья 8), но, с другой, отметив отсутствие на месте происшествия миноносцев, посчитали эти его действия «ничем не оправданными» и постановили, что «ответственность за этот акт» падает именно на него (статьи 11, 13) (что, понятно, вызвало протест Дубасова). Впрочем, тут же «комиссары» сообщили, что им было «приятно единодушно признать, что адмирал Рожественский лично сделал все возможное», чтобы рыбачьи суда «не являлись целью стрельбы эскадры» (статья 15). В заключение члены комиссии сочли необходимым специально подчеркнуть, что высказанные ими оценки «не могут послужить каким-либо умалением военных качеств или гуманных чувств адмирала Рожественского или личного состава его эскадры»[356]. 12 (25) февраля 1905 г. Фурнье объявил работы комиссии законченными.

В общем, получалось, что «оба правы» и даже «порицать»-то особенно некого. Для России это был, пусть небольшой, но успех, особенно если вспомнить обстановку, при которой возникла сама мысль об образовании комиссии. Еще более значимым был психологический эффект. Важнейшим итогом работы комиссии стало бесповоротное разрушение образа российской эскадры как кровожадного, вооруженного до зубов варвара, угрожающего всему цивилизованному человечеству, над созданием которого так долго трудилась антироссийская пропаганда. Комиссия признала «военные качества» и «гуманные чувства» русских моряков, «умалять» которые теперь стало невозможно. По всем этим причинам официальный Петербург итоги работы международной комиссии расценил как свою, хотя и скромную, но победу, о чем управляющий Морским министерством Авелан поспешил уведомить телеграфом Рожественского на Мадагаскаре. Косвенно то же доказывает награждение австрийского адмирала Шпауна Большой орденской лентой, а бессменного председателя международной комиссии, французского адмирала Фурнье, – высшим российским орденом Св. Андрея Первозванного и, в качестве особой «монаршей милости», подарком «из кабинета его величества» – украшенной бриллиантами и рубином табакеркой с изображением самого Николая II[357]. По настоянию Дубасова, таким же ценным сувениром «по морскому ведомству» был отмечен и юрисконсульт российской делегации барон Таубе в добавление к Владимиру IV степени – не «в очередь» и на этот раз «по ведомству МИД». Самого руководителя российской делегации по итогам работы парижской комиссии император «пожаловал своим генерал-адъютантом»[358]. В Великобритании дело ограничилось выражением благодарности от лица короля и правительства членам британской делегации в Париже и скромной денежной премией ее техническим сотрудникам[359]. Все другие адмиралы-«комиссары» также получили благодарности своих правительств; Фурнье от лица британского правительства был награжден Большим Крестом Ордена Св. Михаила и Георга, а американский адмирал Дэвис получил ценный подарок.

В Токио и особенно в Лондоне выводы комиссии были встречены с раздражением, хотя никто официально оспаривать ее заключения не решился. «Японская печать очень недовольна резолюциями комиссии», – сообщало «Новое время»[360]; «решения комиссии по делу Северного моря осмеяны японской прессой как не имеющие под собой оснований, – фиксировала “Times”, – они лишь дискредитируют международные суды … вопрос о присутствии миноносцев так и не получил разрешения, русские морские офицеры поощрены к очередным outrages»[361]. Английские газеты, писал нововременский корреспондент из Лондона, «выражают неудовольствие по поводу выводов комиссии для расследования гулльского инцидента … По мнению “Daily Graphic”, решение комиссии неудовлетворительно; “Daily Telegraph” констатирует дипломатическую победу России … “Daily Chronicle” замечает, что “Россия одержала победу; поражение британского правительства полное”»[362]. «Британские газеты в целом удивлены и разочарованы выводами комиссии», – сообщала “Japan Times”[363], но в Японии надежды на отзыв эскадры еще теплились:

«Во французских официальных кругах считают, – писала та же газета 2 марта, – что в результате итогового доклада Международной Комиссии относительно инцидента в Северном море Рожественский будет отозван»[364]. Итоговый доклад комиссии «едва ли можно назвать последовательным», – печалилась “Times”. «Англия имеет все основания быть недовольной комиссией, так как последняя, в сущности, дала ей то, что Россия ей предложила тотчас же после самого происшествия», – резонно отмечала венская «Neue Freie Press»[365]. Действительно, в этом смысле итоги работы комиссии оказались для Лондона равны нулю. Если же принять в расчет отмеченные нами психологические последствия состоявшегося политического шоу, то этот результат придется признать еще менее значительным.

В российском обществе и к решениям комиссии, и к самому инциденту отнеслись очень по-разному. По свидетельству британского посла, «во всех классах Петербурга господствовало убеждение в правдивости телеграмм адмирала [Рожественского] и в потворстве Англии предполагаемой атаке Балтийского флота японскими миноносцами»; итоги работы комиссии «русская печать объявила полным дипломатическим триумфом России»[366]. В правительственных и околоправительственных кругах также господствовало убеждение, что нападение японских миноносцев на русскую эскадру в Северном море не было выдумкой Рожественского и его сослуживцев. В статье, опубликованной в середине ноября 1904 г., Кладо горячо призывал читателей сказать «сердечное спасибо» русским морякам, которые «не боясь тяжелой ответственности, без всяких колебаний открыли огонь по неизвестным миноносцам, не стесняясь присутствием якобы нейтральных рыбаков»[367]. Однако после работы парижской комиссии, под решениями которой стояла подпись и русского представителя, продолжать заявлять об этом официально стало неудобно, и подобные оценки распространялись с газетных и журнальных страниц либо в виде лубочных листовок под заголовками: «Японская облава на Балтийскую эскадру» или «Нападение на эскадру адмирала Рожественского». Позднее «Историческая комиссия по описанию действий флота в войну 1904—1905 гг.» при морском Генеральном штабе дипломатично, но довольно прозрачно (и в духе решений парижской комиссии) назвала инцидент «столкновением эскадры с подозрительными судами в Северном море». Одновременно некоторые участники этих событий (С.Ю. Витте, Р.Р. Розен, А.П. Извольский, В.А. Штенгер, М.А. Таубе со слов П.И. Рачковского) в мемуарах, написанных много лет спустя, кивали на «нервно-приподнятое настроение» Рожественского и его офицеров, созданное донесениями Гартинга, Мануйлова либо капитана Степанова (командира «Камчатки»), забывая при этом отметить, что в таком случае какая-то доля ответственности падает и на них самих. Очевидно, что многие из этих оценок – не более чем дань позднейшей конъюнктуре[368].

Российские революционеры вслед за британской печатью злорадствовали по поводу «победы» русских моряков над английскими рыбаками. То, что в действительности произошло в Северном море, им было глубоко безразлично, зато инцидент давал хороший повод для очередной и, конечно, «разоблачительной» кампании в печати. «Великая армада, такая же громадная, такая же громоздкая, нелепая, бессильная, чудовищная, как вся Российская империя, – писал В.И. Ленин в статье “Разгром”, – двинулась в путь, расходуя бешеные деньги на уголь, на содержание, вызывая общие насмешки Европы, особенно после блестящей победы над рыбацкими лодками»[369]. В подобном ключе «гулльский инцидент» стал рассматриваться в последующих работах советских, а затем и российских историков (включая энциклопедические издания), и лишь очень немногие из них, усомнившись в справедливости ленинских слов, позволили себе попытку разобраться в этом запутанном вопросе по существу. Увы, авторы этих исследований никогда не изучали инцидент в полном объеме и с привлечением всех имеющихся свидетельств.

В своей частной, как и в секретной служебной переписке Ламздорф, министр финансов Коковцов, Рожественский, а за ними и некоторые историки в событиях на Доггер-банке пытались разглядеть козни англичан[370]. «Недавнее происшествие в Северном море показало, до каких пределов может дойти Великобритания в своем стремлении осложнить без того трудную задачу России», – конфиденциально писал Ламздорф осенью 1904 г. своим коллегам в военном и морском ведомствах и в Министерстве финансов[371]. В отечественной историографии «британское направление» расследования давно признано неперспективным[372]. Нам представляется, что продолжать изучение этого «следа» нужно, но говорить о нем, как о чем-то едином, не следовало бы. Целесообразнее рассматривать его в трех разновеликих ипостасях. Первая из них – общеполитическая. Мы уже знаем о тех усилиях, которые предпринимали британские политики, государственные деятели и печать, чтобы вернуть русскую эскадру домой, задержать ее продвижение на Дальний Восток или, на худой конец, осложнить ее поход как в чисто техническом смысле (затруднить снабжение ее углем, например[373]), так и, главным образом, путем натравливания на нее мирового общественного мнения и создания ее отрицательного имиджа. Эти усилия, до известных пределов успешные, находились всецело в русле интересов Японии; они очевидны и, на наш взгляд, дополнительных доказательств не требуют.

Вторая разновидность английского «следа» покоится на убеждении экипажей судов 2-й эскадры, что во время самого инцидента английские рыбацкие баркасы либо выполняли роль «щита» для японских миноносцев, либо своими маневрами маскировали действия последних – другими словами, находились с ними в сговоре. Эти предположения представляются нам неубедительными: в противном случае придется признать невероятное – что маршрут движения Рожественского, время прохождения его эскадрой Доггер-банки и само ее построение (напомним, что эскадра двигалась шестью отрядами, но атаке подверглись именно новые броненосцы) были им известны заранее.

Третьим и последним проявлением британского «следа», как нам представляется, следует считать комплекс вопросов, связанных с гипотетическим приобретением японцами английских (или других западноевропейских) военных судов, наймом ими британских моряков, таинственными перемещениями морских офицеров Японии по территории и в территориальных водах самой Великобритании и ее колоний, наконец, с деятельностью их представителей в Гулле как до, так и после инцидента. Понятно, что все перечисленное могло состояться не иначе, как с ведома и при тайном попустительстве британцев – если не властей, то, во всяком случае, частных судо– и верфевладельцев. Именно эта, последняя, часть английского «следа» и нуждается, на наш взгляд, в дополнительном изучении. Информацию о нем можно найти в тогдашней печати, включая английскую и американскую, но указания прессы, понятно, требуют тщательной перепроверки с привлечением архивных материалов Великобритании и США. Безусловно, центральным из этого ряда является вопрос, как осенью 1904 г. в западноевропейских водах могли появиться миноносцы или другие суда, полностью или частично укомплектованные японскими экипажами[374].

Как мы уже знаем, глава британской военно-морской разведки Луи Баттенбергский в своем секретном сообщении в Форин офис от 14 (27) октября 1904 г. высказал твердое убеждение, что никаких миноносцев японцы в Великобритании не закупали. В том же смысле на запросы британского внешнеполитического ведомства ответили правительства Франции, Голландии, Германии, Дании, Швеции и Испании. В бумагах российского посольства в Лондоне сохранилась собственноручная записка лорда Лансдоуна графу Бенкендорфу от 29 октября 1904 г. с извещением, что проведенное полицией расследование не подтвердило сообщений прессы о том, что в Гулле «недавно высадились 20 японских морских офицеров»[375]. В то же время, в одном из первых «послегулльских» интервью японский посланник в Лондоне Хаяси откровенно заявил, что «присутствие японцев в Гулле и в других английских городах не составляет никакого секрета»[376]. Спрашивается: чем мог привлечь этот рыбацкий городок представителей Страны Восходящего Солнца? Помимо этого, тогдашние газеты, включая английские, регулярно сообщали о приостановке британским кабинетом отправок заказчику миноносцев и других военных судов, уже построенных или строившихся для некоей «иностранной державы» на английских верфях, чаще всего – в Ньюкастле[377]. Наконец, в Архиве внешней политики Российской империи сохранилось письмо из Брюсселя коллежского советника П.С. Боткина в МИД, в котором как на «совершенно достоверный факт» (курсив документа. – Д.П.) указывалось, что антверпенская фирма «Agence Maritime Walford» «занималась отправлением в Японию купленных японцами во время войны в Англии миноносцев». «Вальфорду, – сообщал Боткин, – удалось довести один миноносец до японского порта, за что Вальфорд получил 200 тыс. франков. … Об остальных купленных в Англии миноносцах я стараюсь разузнать, так как подозреваю, что именно они-то и принимали участие в нападении на нашу эскадру». Интересно, что, если верить данным этого российского дипломата, та же фирма одновременно поставляла товары для нужд Кронштадтского порта и перевозила в Россию грузы Красного Креста[378]. Мы еще будем касаться некоторых из сходных сюжетов в последующих главах этой книги.

Адмирал в море – царь и Бог, и потому разгадку «гулльского инцидента» (как и причины цусимской катастрофы) многие историки пытались найти и, вероятно, еще будут искать в личности ее командующего – Рожественского. Через призму своего отношения к нему воспринимали злоключения эскадры и очевидцы – его подчиненные. С уверенностью можно сказать, что Рожественского, человека властного, жесткого, а иногда и жестокого, на эскадре побаивались и недолюбливали (обратное на флоте любой страны – редкость), хотя с уважением относились к его организаторским талантам и требовательности – потому и спасли с риском для жизни, тяжело раненного, в цусимском бою. Но даже его недоброжелатели из числа подчиненных (лейтенанты П.А. Вырубов и П.Е. Владимирский, например) нашли в себе мужество беспристрастно оценить происшествия в Северном море – их свидетельства мы уже приводили. Многие же последующие исследователи искушения «списать» все на личные качества Рожественского избежать не смогли.

Указания на психическое нездоровье этого русского адмирала, его некомпетентность, самодурство и даже трусость кочуют по страницам исторических сочинений и по сей день. Советский историк А.Л. Сидоров, например, без долгих разговоров аттестовал Рожественского «держимордой и трусом» и именно в этом находил объяснение всему перечисленному. Почти все подобные суждения основываются на свидетельствах писателя А.С. Новикова-Прибоя, как участника похода эскадры. Но в этих оценках автор «Цусимы» далеко не оригинален. Известно, что в 1904 г. писала о Рожественском английская и американская пресса; менее известно, что в 1905 г. российский «большевиствующий» публицист М. Павлович (М.Л. Вельтман) отозвался о его действиях в Северном море, как о «бреде фантазии больного человека»[379]. С тех пор этот «бред фантазии» пошел гулять по свету и в том числе был подхвачен А.С. Новиковым-Прибоем, беллетристом и мемуаристом и, по сути, главным советским историографом 2-й эскадры, попутно с чужим литературным псевдонимом («Прибой»). Между тем, к его свидетельствам следует относиться с большой осмотрительностью, и вот почему: во-первых, этот унтер-офицер не мог быть осведомлен о действительных планах и намерениях Рожественского и его штаба уже потому, что шел не на флагманском корабле и своим единственным информатором о настроениях на «Суворове» имел штабного писаря, с которым изредка общался на стоянках. Во-вторых, А.С. Новиков был настроен пораженчески и в силу одного этого не мог быть объективен в оценках действий командования эскадры. Не следует также забывать, что автор «Цусимы», как нестроевой кладовщик («баталер»), согласно боевому расписанию, в момент военных действий был обязан находиться не на палубе своего броненосца, а в санитарной каюте, и потому в описании всех наиболее острых ситуаций, в которые попадала эскадра, он неизбежно вторичен. На это обращали внимание и русские флотские офицеры, участники и современники войны с Японией, сразу после выхода новиковской «Цусимы» в свет. «Каждый абзац ее старые моряки, досконально знавшие все подробности настоящей, не книжной, Цусимы, обсуждали подолгу, – свидетельствует очевидец. – <…> И они придирчиво сверяли свои оценки с характеристиками бывшего баталера. И отдавали ему должное. Описывал он верно и честно, но видел все, как заключили оба бывших штаб-офицера, с “нижней палубы”. В их устах это означало “узко”, с предвзятых позиций»[380]. В общем, советский историограф малоинформирован, пристрастен, и «проблема Рожественского» остается актуальной по сей день, несмотря на уже сделанные попытки ее разрешить[381].

Адмирал умер в новогоднюю ночь на 1 января 1909 г., ему едва перевалило за 60. В некрологе «Русского слова» было верно отмечено: «Несмотря на громадную литературу о русско-японской войне, мы до сих пор не знаем доподлинно закулисной истории нашего флота накануне войны, и можем в сущности только догадываться о той роли, какую играл Петербург с его канцеляриями и гофкригсратами в подготовке и ведении войны на море. Поэтому нельзя определить сколько-нибудь точно, какая именно доля ответственности падает лично на З.П. и чему виной наша морская бюрократия … Колоссальная тень Цусимы заслонила совершенно всю прежнюю деятельность Рожественского»[382]. Будем надеяться, что сбудется, наконец, пожелание П.П. Семенова-Тян-Шанского, который на кончину адмирала откликнулся такими словами: «Луч беспристрастной истории озарит многотрудный путь, самоотверженно пройденный честным флотоводцем, которому не дано было совершить только одного – чуда»[383].

В полемике со сторонниками «русской» точки зрения на происшествия в Северном море британская печать часто (и вполне основательно) обращала внимание на то, что в европейских водах в интересующее нас время никто никаких «бросательных» или «самодвижущихся» мин не находил (за исключением одной ржавой торпеды, которая была прибита в ноябре 1904 г. к датским берегам, но по рассмотрении оказалась учебной). В самом деле, если были миноносцы, то должны же были быть и мины, а коли их никто не видел, не о чем и говорить! Рискнем предположить, что планы японцев сводились к следующему.

Судя по данным, собранным российской контрразведкой, они действительно намеревались минировать путь движения русской эскадры в балтийских проливах и в Ламанше. В датских «узкостях» осуществлению этих планов помешала «охранная» служба Гартинга и бдительность местных властей, в Английском канале карты спутал случившийся накануне «гулльский инцидент» и, возможно, какие-то неизвестные нам обстоятельства. В итоге в этих пунктах японцам не удалось даже приблизиться к русским военным кораблям. На атаку же в открытом море они не решились, поскольку понимали, какими осложнениями чревата для них такая попытка.

Дело в том, что, не имея собственных ресурсов и развитой промышленности, Япония была вынуждена широко закупать за рубежом не только оружие, боеприпасы, военные суда, но и многие другие товары, без которых продолжать войну было бы немыслимо. В Англии и США японцы строили военные надводные и подводные корабли и покупали уголь и снаряды, в Германии и Бельгии – продовольствие, медикаменты, боеприпасы и военные материалы (главным образом, чугун, сталь, железо, цинк), в Австралии и во Франции – лошадей, широко размещали свои военные заказы в Германии, Франции, Швеции и Норвегии. «Британские купцы и судовладельцы, – цитировал Теплов признания лондонской “Times”, – послали большое количество угля в Японию. Они послали туда пушки, снаряды, боевые припасы, разобранные миноносцы, одеяла, одежду, рельсы, вагоны и множество других военных материалов … Каждый пароход, отправлявшийся из Европы в Японию в течение последних 9-ти месяцев, увозил с собою военную контрабанду, поставляемую британскими купцами»[384]. За годы войны только на заводах Круппа в Германии по заказам Японии было изготовлено 220 полевых гаубиц, 400 полевых орудий, полмиллиона шрапнелей и гранат, а на французских заводах Шнейдер-Крезо – свыше 500 пушек, в том числе более 20-ти береговых орудий крупных калибров[385]. Все это контрабандой переправлялось на Дальний Восток – чаще всего на зафрахтованных западноевропейских же грузовых пароходах или на своих, но под нейтральным флагом.

Благодаря этому, а также огромным кредитам, полученным здесь (ими Токио покрыл от 40% до 70% своих военных затрат), Япония находилась в сильнейшей зависимости от западноевропейских государств и каким-либо образом портить свои отношения с ними для нее было равносильно самоубийству. К тому же для получения многомиллионных зарубежных заимствований Токио принял на себя торжественное обязательство «не производить военных операций в европейских водах»[386]. Между тем, вероятность того, что на японских минах подорвутся не российские военные, а мирные суда других стран, была весьма велика. Наконец, в памяти современников еще была жива волна возмущения, которую летом и осенью 1904 г. подняла японская и западная пресса по поводу плавучих мин, расставленных русскими в открытом море близ Порт-Артура (на них подорвалось несколько коммерческих судов)[387]. Аналогичные действия самой Японии за тысячи миль от театра войны и на оживленных морских торговых путях могли подорвать ее международный престиж и нанести непоправимый ущерб ее отношениям со странами Запада. В общем, атаковать русскую эскадру в западноевропейских морях японцы, скорее всего, даже не пытались, а установить протяженные долговременные минные заграждения в проливах в те годы было и рискованно, и трудновыполнимо технически. Примерно таким же образом, вероятно, обстояло дело и с торпедами – учитывая возможности тогдашних «самодвижущихся мин», использовать их было бы слишком рискованно, да к тому же и не гарантировало повреждения военных судов противника. В результате, ни одна японская мина, похоже, поставлена так и не была[388]. Что касается торпед, то одну из них, выпущенную атакующим миноносцем вечером 8 (21) октября, с борта «Камчатки» наблюдал голландский инженер А. Коой: «При свете прожектора я отлично разглядел два судна, прорвавшиеся сквозь линию нашего огня: то были миноносцы … Когда один из них подошел еще ближе, я собственными глазами видел, как пущена была им мина. Если эта мина не причинила нам вреда, то этим мы обязаны искусному маневру командира»[389].

Из сказанного следует, что, во-первых, в момент прохождения эскадры Рожественского в западноевропейских водах японские (т.е., повторяю специально для критиков, не прибывшие в Европу из Японии, а купленные ею в Западной Европе или произведенные здесь по ее заказу) миноносцы все-таки были и, как в свое время сообщал командир военно-гидрографического судна «Бакан» командующему эскадрой, числом не менее четырех. В противном случае придется признать неизвестный доселе науке факт массового единовременного и неспровоцированного помешательства нескольких сотен людей, мужчин и женщин, самых разных профессий, классов, возрастов и состояний в десятках стран половины планеты, которое длилось строго в течение полугода – с мая по ноябрь 1904 г., помешательства, осложненного, к тому же, часто совпадающими галлюцинациями. На присутствие в европейских водах японских миноносцев указывают и в с е обстоятельства самих происшествий в Северном море.

Во-вторых, что, несмотря на первоначальные замыслы, получившие отражение в сообщениях российской контрразведки и в цитированной выше переписке японских дипломатов, эти миноносцы, скорее всего, не имели цели так или иначе атаковать русские военные корабли в открытом море, но стремились точно выяснить состав эскадры и проследить ее движение. После того, как основные силы русских миновали европейские воды, эти суда были отозваны домой, но береговая наблюдательная служба продолжала функционировать до середины ноября – времени прохода отряда Добротворского (вспомним о попытках затеять с его кораблями радиоигру). Много месяцев спустя, летом 1905 г., В.И. Семенов, находясь в плену в госпитале Сасебо, в котором лечились и японские офицеры, повстречал лейтенанта, командира миноносца, страдавшего острым ревматизмом. «В это время, – пишет Семенов, – в Портсмуте уже начались переговоры … а потому наш сосед, вероятно, не находил нужным особенно секретничать относительно прошлого. Он открыто заявлял, что нажил свою болезнь за время тяжелого похода из Европы в Японию.

– Ваша европейская осень – это хуже зимы! – говорил он.

– Осень? – спрашивали его. – Какой же месяц?

– Октябрь. Мы, наш отряд, тронулись в поход в конце этого месяца.

В октябре? Одновременно со второй эскадрой? Как же мы ничего о вас не знали? Под каким флагом вы были? Когда прошли Суэцкий канал?

– Слишком много вопросов!.. – смеялся японец. – Под каким флагом? Конечно, не под японским! Почему вы не знали? Об этом надо спросить вас… Когда прошли Суэцкий канал? Следом за отрядом адмирала Фелькерзама[390]!..

– Но тогда… не вы ли фигурировали в знаменитом “гулльском инциденте”?

– Ха-ха-ха! Это – уж совсем нескромный вопрос!..

Больше от него не могли добиться никаких объяснений, но, мне кажется, что и этого достаточно»[391]. И в самом деле, выглядит убедительно. Условно назовем миноносец лейтенанта-ревматика «первым».

О внешнем облике «второго» и отчасти о сроках и маршруте его движения 4 января 1905 г. по новому стилю сообщила газетка «Diorio do Commercio», выходившая в портовом Фуншале на юге португальского острова Мадейра. «Подтверждается подозрение о том, что маленькое судно с двумя трубами, прибывшее в наш порт 1 января и вышедшее отсюда вчера пополудни, по неизвестному направлению, было японским миноносцем. Этот миноносец, который вошел и вышел под английским флагом, плавает с изменяющей его внешний вид деревянной обшивкой, доходящей до высоты капитанского мостика. Вчера утром на нем в первый раз были видимы с помощью направленной на него с берега подзорной трубы некоторые из его матросов, в которых можно было узнать японцев, – в то время, когда они занимались заделыванием отверстия в деревянной обшивке судна»[392].

Теперь попробуем реконструировать действительный ход трагических событий в Северном море в октябре 1904 г. Мы уже знаем, что, стремясь запутать противника, эскадра Рожественского покинула мыс Скаген на сутки раньше запланированного срока —7 (20) октября. Этот маневр удался, и японские миноносцы, не найдя здесь русские военные корабли, бросились вдогонку. Вечером следующего дня, 8 (21) октября, они обнаружили в открытом море плавучую мастерскую «Камчатка», которая находилась примерно в 17 милях позади последнего, броненосного, отряда эскадры Рожественского. Покружив вокруг нее и убедившись, что это русский военно-транспортный корабль («Камчатка», которая шла под Андреевским флагом, открыла по ним, как мы знаем, орудийный огонь), они начали было его атаковать, но, встретив сопротивление, отступили – пытаться топить это судно было слишком рискованно, да и не имело смысла. Зато они вмешались в радиопереговоры «Камчатки» с Рожественским, которые сначала шли в открытом эфире, чтобы выяснить место нахождения основных сил эскадры. Среди текстов радиограмм, которые лейтенант Вальронд предъявил в Париже – а он представил все отправленные им в тот вечер с «Камчатки» на «Суворов», не было запросов координат русского флагмана, – таким образом, как и предполагали в штабе Рожественского, это было делом рук противника.

Точные координаты русских броненосцев японцы в итоге не узнали, зато по курсу, заданному «Камчатке», уловили общее направление, в котором их следует искать, и пустились в погоню. В течение следующего часа или немногим более миноносцы на полных парах преодолели около 30 миль («Камчатка», как указывалось, отставала от броненосцев на 17 миль, а те, в свою очередь, шли со скоростью 9—10 узлов), очутились, таким образом, несколько впереди броненосцев и, разбившись на пары, стали рыскать по морю, не ведая, где искать русские корабли. Еще через полчаса, в 00:55, одна из этих пар неожиданно для самой себя наскочила на «Князя Суворова», шедшего впереди колонны броненосцев, была замечена и обстреляна. Адмирал Рожественский, конечно, не мог знать истинных намерений противника и потому был не только вправе, но прямо обязан открывать огонь. Даже англичане в своей позднейшей (в ходе парижского разбирательства) внутренней переписке признавали, что «действия русских проистекали из честного убеждения, что их собираются атаковать, и что официальные заявления адмирала в объяснение инцидента в основном правдивы, с его точки зрения»[393]. То, что броненосцы в этот момент находились в окружении нескольких десятков рыбачьих баркасов, – трагическая случайность, но ответственность за последующее все равно ложится не на русские корабли.

Через мгновение после начала стрельбы вокруг броненосцев все смешалось. Уклоняясь от возможных мин или ожидавшейся торпедной атаки, русская колонна изменила курс. Английские рыбаки, ошеломленные внезапным появлением громадных военных кораблей, каждый из которых в десятки раз превосходил их собственные по водоизмещению и размерам, ослепленные их прожекторами и оглушенные шквальным орудийным огнем, начали срочно обрезать заброшенные сети и заметались – некоторые бросились наперерез эскадре, другие стали срочно подавать световые сигналы и уходить в сторону, третьи, напротив, затаились в надежде, что их не заметят. Не исключено, что поведение некоторых английских судов было вызвано простым опасением рыбаков лишиться своих снастей; маловероятно, чтобы при этом у кого-нибудь из них был злой умысел[394]. Все это было так неожиданно, события развивались столь стремительно (напомню, что весь инцидент длился 9—12 минут), что большинство рыбаков вообще не успело понять, что происходит, и не пыталось что-либо разглядеть в темноте. Многие в ужасе попрятались в трюмы, другие попадали на палубу, закрыв головы руками.

Плохая видимость, начавшаяся суматоха и сильная бортовая качка (которой, заметим в скобках, вероятно, и объясняются огромные – до «Авроры» – перелеты нескольких выпущенных броненосцами снарядов) довершили дело – хотя на русских кораблях ясно отличали парусно-паровые баркасы рыбаков от миноносцев и в них не стреляли (припомним, что парижские «комиссары» единодушно признали, что адмирал Рожественский «сделал все возможное», чтобы рыбачьи суда «не являлись целью стрельбы эскадры»), пароход “Crane” все-таки был пущен ко дну, а пять других получили повреждения. Заметим, что в случае беспорядочной стрельбы, а тем более прицельного огня броненосцев в упор по рыбацкой флотилии от ее 50-ти кораблей вообще мало что осталось бы (на что в свое время вполне основательно было указано в российском Exposé). Серьезно пострадал и миноносец, который заходил на колонну броненосцев с ее левого борта – на месте трагедии он, ремонтируясь, простоял до утра следующего дня, после чего, возможно, затонул[395]. Другой нападавший, вероятно, был уничтожен на месте. О том, когда и каким путем оставшиеся два японских миноносца направились к родным берегам, мы уже имеем некоторое представление.

Все это, конечно, – только предположение, в целом далеко не новое, но основанное на более широком, чем прежде, круге источников. Насколько наша реконструкция убедительна – пусть судит читатель. Автор этих строк прекрасно сознает, что прямые доказательства нападения японских миноносцев на русскую эскадру в октябре 1904 г. следует искать либо в японских архивах, либо на дне Северного моря. Современные японские исследователи, отмечая огромный интерес Токио к продвижению эскадры Рожественского из Европы на Дальний Восток, пока не находят подтверждения участию в «гулльском инциденте» японских военных судов[396]. Будем надеяться, что имена и факты, приведенные в этой книге, помогут им в дальнейших архивных разысканиях. В видах установления истины нелишне было бы обследовать и неглубокую Доггер-банку с ее песчаным дном[397]. Сегодня технически это вполне осуществимо, а координаты «гулльского инцидента» хорошо известны. Если бы такая экспедиция состоялась и остатки одного или двух миноносцев, затонувших в ночь на 9 (22) октября 1904 г., удалось обнаружить, их состояние, оснастка и вооружение окончательно расставили бы все точки над «i».

15 (28) октября 1904 г. в Виго Рожественский получил императорское напутствие: «Мысленно душою с вами и моею дорогой эскадрой. Уверен, что недоразумение скоро кончится. Вся Россия с верою и крепкою надеждою взирает на вас». «Эскадра единою душою у престола Вашего императорского величества», – отвечал адмирал[398]. 18 (31) октября из Петербурга пришло разрешение продолжить поход, и в 7 утра следующего дня армада Рожественского покинула гостеприимный испанский порт с испанским же крейсером «Эстремадура» в эскорте. 23 октября (5 ноября) 1904 г. в алжирском Танжере эскадра разделилась: Рожественский и Энквист повели новые броненосцы и крейсера вокруг Африки, а Фелькерзам двинулся на Крит на соединение с черноморскими транспортами Радлова.

Если балтийская часть 2-й Тихоокеанской эскадры находилась на «попечении» японских дипломатических представителей в Голландии, Германии, Бельгии и Франции и их секретных сотрудников-европейцев, то организацию наблюдения за ее черноморской частью внешнеполитическое ведомство Японии поручило своему послу в Вене Макино Нобуаки, а также бывшему консулу в Одессе Ижима Каметаро, который с началом военных действий (а именно 8 февраля 1904 г.[399]) также переехал в австрийскую столицу. О том, что Вена превратилась в один из «центров военно-разведочной организации японцев», Мануйлов проинформировал Департамент полиции уже в конце марта 1904 г., и это сообщение полностью соответствовало действительности. Важную роль в наблюдении за русскими судами сыграла японская резидентура, созданная в Турции еще в конце XIX в.

Задолго до начала формирования 2-й Тихоокеанской эскадры, 13 февраля 1904 г., министр иностранных дел Комура предписал Макино организовать получение достоверной информации о русском Черноморском флоте и собирать сведения об общеполитическом положении на Балканах. Несколько ранее Макино получил указание Токио командировать Ижима в Стамбул для организации наблюдения за ожидавшимся проходом русских кораблей через Босфор и Дарданеллы[400]. Таким образом, с самого начала инициатором разведывательных операций на юге России, в Малой Азии и на Балканах выступило японское внешнеполитическое ведомство, которое действовало через своих официальных представителей в регионе. Сохранившиеся документы МИД Японии, а также позднейшие материалы русской контрразведки не оставляют сомнений в том, что в отношении судов Добровольного флота, которые базировались на Черном море, Япония «активных» мероприятий не только не пыталась осуществить, но и не планировала. Однако, чтобы убедиться в этом, России пришлось создать в Турции и соседних государствах целую нелегальную агентурную сеть во главе с подполковником Владимиром Валерьяновичем Тржецяком.

Находясь в Стамбуле, Тржецяк, в отличие от Гартинга, не мог рассчитывать не только на помощь и содействие, но даже на сочувствие турецких властей. Как справедливо отметил в одном из своих донесений в Главный морской штаб тамошний российский военно-морской атташе капитан 2-го ранга А.Л. Шванк, в русско-японской войне симпатии султана и его приближенных находились всецело на стороне Японии[401]. Несмотря на это, организация даже простого наблюдения за движением русских судов через черноморские проливы не была для Японии легко выполнимой задачей. Дело в том, что в эти годы дипломатических отношений у нее с Турцией не было и потому ее официальные представители находиться в Стамбуле не могли. Не имея дипломатического прикрытия, японские разведчики были вынуждены действовать в Турции нелегально. Посол Макино прекрасно понимал связанные с этим неудобства и предпринял попытку хотя бы явочным порядком «легализовать» японскую агентуру в турецкой столице. Для этого он сначала обратился к послу Турции в Вене, а затем через своего коллегу в Лондоне попытался заручиться поддержкой и внешнеполитического ведомства Великобритании. Ни Турция, ни Англия не решились на подобную демонстративную акцию в условиях русско-японской войны. Это, однако, ничуть не мешало Лондону инспирировать враждебные России демарши турецких властей, которые, в свою очередь, закрывали глаза на деятельность на своей территории японских разведчиков.

Совсем иным было отношение правительства Порты к российской контрразведке. На протяжении всей своей командировки Тржецяк сталкивался с противодействием тайной полиции султана. Возложенное на него поручение он был вынужден осуществлять под угрозой «провала», а иногда и с риском для жизни даже несмотря на то, что согласно международным договорам, русские подданные в Турции в административном и судебном отношениях находились в ведении своего консула и не могли быть арестованы местной полицией без ведома последнего. «Полиция и общественное мнение враждебно к нам, и обстановка, в которой приходится работать, далеко не благоприятна… – сообщал Тржецяк в первые же дни своей стамбульской жизни. – Город переполнен дворцовыми шпионами и нам приходится очень их побаиваться»[402]. «У нас тут на улице по ночам постоянно режут, – жаловался он месяц спустя, – и нанять убийцу возможно по очень сходной цене». Такой убийца действительно был кем-то нанят, и в декабре 1904 г. в Тржецяка на улице стреляли из револьвера, но, к счастью, неудачно. Ко всему прочему осенью 1904 г. в Турции разразилась эпидемия черной оспы, которая унесла жизнь одного из русских наблюдательных агентов.

24 февраля 1904 г. (по новому стилю) с документами на имя Мацумото Таро, корреспондента токийской газеты “Nichi-Nichi”, Ижима покинул Вену и кружным путем, через Сербию, Болгарию и Румынию направился в Стамбул, куда прибыл 29-го числа. Вскоре к нему присоединился его бывший сослуживец по одесскому консульству юный Мацумото Микиносуке, который явился в Турцию под именем японского студента Танака Мики, также корреспондента одной из японских газет. Дотошные западные журналисты тут же зафиксировали их появление. «В Константинополе уже несколько дней пребывают два японца, выдающие себя за представителей самых уважаемых газет Японии, – писало 3 (16) марта 1904 г. “Новое время”, ссылаясь на корреспонденцию германской “Frankfurter Zeitung”. – По их словам, они прибыли для изучения положения дел в Македонии»[403]. Но отнюдь не Македония в действительности интересовала японцев. Не откладывая, оба лжежурналиста тут же вошли в контакт с Накамура Кендзиро, отставным лейтенантом японского флота. Этот Накамура, близкий родственник японского генерала, тяжело раненного под Порт-Артуром, легально жил в Турции с 1891 г., за эти годы вполне натурализовался, завел в Стамбуле торговое дело и, что самое главное, водил дружбу во дворце Абдул-Хамида II. Его торговля «японскими изделиями» шла в Константинополе из рук вон плохо, однако, по данным русской контрразведки, Накамура имел значительный текущий счет в одном из местных банков. Все это говорило о том, что в Турции он находился не по своей воле, а выполнял секретное задание своего правительства.

Ижима-«Мацумото» попытался использовать придворные связи Накамура, чтобы воздействовать на турецкое правительство в двух направлениях: во-первых, убедить султана в необходимости еще больше ужесточить позицию в отношении России и запретить проход через проливы ее не только военных, но и военно-транспортных судов[404], а, во-вторых, склонить Турцию к скорейшему установлению дипломатических отношений с Японией. Однако правительство Порты не хотело портить отношений с Россией, и негласные переговоры, которые Накамура вел до середины октября 1904 г., кончились ничем. Таким образом, общеполитическая часть миссии Ижима в Османской империи провалилась, и в течение всей своей командировки в Стамбул он и его агентура также были вынуждены действовать нелегально.

Зато свою первую и главную, чисто разведывательную, задачу Ижима в значительной степени выполнить удалось. Английский поверенный в делах в Стамбуле информировал бывшего японского консула об условиях, на которых Турция согласилась пропустить через свою территорию российские суда, а также об оговоренном времени их прохода. Сведения о самих этих кораблях Ижима получил от своих агентов в Одессе, а наблюдение за их прохождением через Босфор и Дарданеллы организовал с помощью все того же Накамура, а также другого отуреченного японского «торговца», отставного офицера Ямада Торадзиро. Осенью 1904 г. возникла опасность, что Ижима-«Мацумото» будет раскрыт русской контрразведкой, и в октябре Макино отозвал его в Вену. Однако созданная им агентура продолжала функционировать, и Токио, хотя и с некоторым опозданием и не вполне точно, но все-таки был информирован о проходе через проливы российских военных судов.

Параллельно с Макино и Ижима о движении кораблей российского Добровольного флота японское правительство извещал военно-морской атташе в Лондоне Кабураги Макото, которого соответствующей информацией снабжало британское Адмиралтейство. Интересно, что в секретный бюллетень о состоянии российских военно-морских сил, который периодически рассылался командованию японского ВМФ, в основном попадали сведения Кабураги – очевидно, компетентности собственных дипломатов разведывательный отдел японского Морского штаба доверял меньше, чем английским союзникам[405].

Российской контрразведке удалось установить плотный контроль за деятельностью японской агентуры в Константинополе. Залогом успеха явилась серьезная подготовительная работа, которая предшествовала командировке Тржецяка. Она была изложена в специальной записке Департамента полиции и предусматривала:

«1). Сделать сношение с Морским министерством об оказании этому штаб-офицеру содействия в случае нужды находящимся в Константинополе станционером и о предоставлении, в случае нужды, парового катера и людей; об оказании содействия всеми находящимися на Черном море военными судами и судами Добровольного флота; 2). Сделать сношение с тем же Министерством о предоставлении подполковнику Тржецяку свидетельства или вида на жительство на имя Александра Константиновича Цитовского… 3). Сделать сношение с Министерством иностранных дел об оказании содействия подполковнику Тржецяку посланниками в Бухаресте, Софии и Константинополе, а также консулами и вице-консулами в Констанце (Кюстенджи), Сулине, Варне, Бургасе и Салониках; 4). Сделать сношение с Главным штабом об оказании этому штаб-офицеру содействия военными агентами в Бухаресте, Софии и Константинополе… <…> 6). Сообщить русским жандармским властям по побережью Черного моря, главным образом, в Николаеве, Севастополе и Одессе, о цели командирования Александра Константиновича Цитовского и об оказании ему содействия при выполнении возложенного на него поручения»[406]. Все перечисленное было исполнено. 16 июня Департамент полиции предписал жандармским властям губерний черноморского побережья «озаботиться учреждением самого тщательного наблюдения за всеми прибывающими из-за границы на пароходах лицами, обращая особо тщательное внимание за приезжающими японцами». Тржецяку же им надлежало «оказывать полное содействие, а равно исполнять его требования, предъявленные в телеграммах за подписью “Цитовский”»[407].

25 июня, снабженный на первое время тремя тысячами рублей, шифрами и заграничным паспортом на имя А.К. Цитовского (а также чистыми бланками пятью других – на всякий случай) из Одессы Тржецяк отправился в Стамбул, где его уже ждали его сотрудники. В основном это были филеры, ранее работавшие под его руководством в Бухаресте, украинцы, греки и черногорцы по национальности, причем как мужчины, так и женщины.

С помощью работников российской дипломатической миссии в Стамбуле и в первую очередь военно-морского атташе Шванка «агентура» Тржецяка быстро установила наблюдение как за всеми проживавшими здесь японцами, так и за подозрительными судами, которые следовали из Средиземного моря в Черное. В качестве одного из сценариев вероятного развития событий предполагалось, что Тржецяку придется следить за передвижениями японцев не только в черноморских проливах, но и в портовых городах соседних государств. Поэтому в портах Румынии и Болгарии на него в качестве наблюдательных агентов работали сотрудники российских консульств, а также специально нанятые местные лодочники и рыбаки, которым в случае необходимости было предписано обращаться за содействием к российским жандармским властям в Николаеве, Одессе или Севастополе. Вдобавок в августе 1904 г. по совету Тржецяка директор Департамента полиции обратился к болгарскому министру-президенту Рачо Петрову с просьбой «об учреждении наблюдения со стороны болгарской полиции за японцами, находящимися на болгарской территории»[408]. По указанию управляющего Морским министерством Ф.К. Авелана, в помощь жандармскому подполковнику в Сулин в устье Дуная под предлогом охраны российских рыболовных промыслов были направлены миноносец (№ 270) и транспорт «Буг», а одному из двух судов, состоявшего в распоряжении русского посольства в Турции (так называемых стационеров), было предписано находиться в Константинополе безотлучно[409].

Наблюдательная служба Тржецяка в самих черноморских проливах была организована следующим образом. «Ежедневно вечером, – рассказывал он, – я получаю список всех приходящих пароходов (приходящих пароходов бывает ежедневно до 20-ти) и выбрав из них подходящие пароходы, я сообщаю их названия нашим людям, работающим на Босфоре. Наблюдение ведется главным образом в таможнях в Пера и Стамбуле и лишь в особо важных случаях люди выезжают в Босфор на яликах (выезды эти воспрещены местною таможнею и приходится действовать подкупом…). … Независимо нашего наблюдения на Босфоре Шванк имеет и свое, но таковое нам не может передать по конспиративным соображениям. Я лично против этого ничего не имею, так как лучше, если мы будем взаимно поверять друг друга»[410].

Для Тржецяка не стали секретом ни связи Накамура во дворце султана, ни явное покровительство английских дипломатов «турецким» японцам, ни контакты последних с Веной, где, как писал он, «проживает бывший японский одесский консул – главный распорядитель военно-разведочного дела японцев в Европе»[411]. Японским резидентом в Турции Тржецяк считал Накамура, а Ямада – его помощником, или «начальником штаба». О том, что под именем Мацумото скрывается сам Ижима, он, не зная его в лицо, не ведал. Смутные подозрения о его истинной роли у русских контрразведчиков появились только тогда, когда они выяснили, что ежемесячно этот «журналист» получал 2 тыс. франков (750 рублей), а в Оттоманском банке хранил 10 тыс. турецких лир, или 86,5 тыс. рублей. Ямада вместе с Накамурой, сообщал Тржецяк уже через несколько дней после приезда в Стамбул, «законтрактовывает для японского правительства суда, сообщает в Токио об общественном мнении турок, о текущих местных событиях, доставляет сведения о планах русского правительства и его намерениях, приобретает уголь, провиант и высылает таковой в Японию. Ямада тщательно конспирирует себя и сравнительно редко показывается в городе»[412].

Скоро Тржецяк убедился, что наиболее деятельные члены местной японской колонии не имели возможности и, вероятно, намерений нападать на русские военно-транспортные суда и в лучшем случае планировали лишь наблюдать за их проходом через проливы. Об этом свидетельствовали их частные разговоры, подслушанные агентами Тржецяка, а также их корреспонденция, полученная через подкупленных почтовых чиновников либо выкраденная его сотрудниками у самих получателей. Так была добыта почтовая открытка из Токио на японском языке на имя Ямада, которую он получил 18 июля. В ней некто Такасака, в частности, писал: «Мнения общества и правительства в Вашем месте прошу нам сообщать … Мы были бы рады иметь постоянные сведения о планах, происходящих событиях и разных особенностях нашего врага … Будьте на страже относительно движений наших врагов в ваших водах и предупреждайте нас о новых опасностях, дабы нас не застали врасплох. Будьте осторожны в Ваших действиях. Не забывайте, что Вы представляете правительство»[413].

Вскоре российскому контрразведчику представилась возможность ознакомиться с содержимым личных вещей «Мацумото» (т.е. Ижима), который перебрался на берег Босфора и поселился в гостинице в Терапии. Агент Тржецяка Г. Мелас, «взяв смежный номер с Матцумото, подставил ему нашу женщину, назначившую Матцумото свидание в саду, а сам, без соблюдения правил Устава уголовного судопроизводства, произвел в вещах Матцумото формальный обыск»[414]. На основании всех полученных данных в августе Тржецяк окончательно пришел к выводу, что диверсии против русских судов в черноморских проливах маловероятны. Несмотря на это, деятельность его группы не была свернута, напротив – сначала Департамент полиции, а затем и Главный морской штаб санкционировали ее расширение на Пирей и Смирну, которые в будущем могли для японцев сыграть роль перевалочных баз на пути из Порт-Саида в Стамбул. В Пирее был завербован местный житель, грек Сократ Арханиотаки, а в Смирне в нужном для контрразведки направлении начал действовать тамошний российский вице-консул Г.Д. Фотиади.

Русской агентуре удавалось оперировать настолько скрытно, что вплоть до октября 1904 г. о ее присутствии в Константинополе японцы даже не подозревали. Об организации Тржецяка они узнали от турок, которые, в свою очередь, были проинформированы Лондоном. Как сообщил Тржецяку посол И.А. Зиновьев, «турецкое правительство получило телеграмму от английского Министерства иностранных дел, что в Константинополе конспиративно проживает русский полковник, имеющий помощником другого офицера и около 30-ти человек служащих. Лица эти командированы русским правительством с военно-разведочными целями». В ответ правительство Турции телеграфировало, что «негодует на подобную бесцеремонность России и примет все меры к предупреждению зла»[415]. Как мы уже знаем, в конце октября, опасаясь разоблачения, Ижима покинул турецкую столицу, причем его тайный отъезд для русской контрразведки также не прошел незамеченным.

К середине августа 1904 г. противоборствовавшие стороны «окопались» на своих наблюдательных пунктах и были приведены в боевую готовность. «Весь путь наших добровольцев, – докладывал Тржецяк 13 августа, – уже обставлен японскими соглядатаями: при входе в Босфор в Терапии – Матцумото, за которым и мы, и Шванк зорко смотрим, в Константинополе – Накамура и Ямада, в Смирне – Ито[416] и английская эскадра и, наконец, в Пирее – Хаяши»[417]. Непосредственно перед проходом черноморских военно-транспортных судов российский посол потребовал от султана гарантий их безопасности и заявил, что всю ответственность за исход дела несет турецкое правительство. Решительность Зиновьева возымела действие. Для охраны русских кораблей турки отрядили свои полицейские катера и в виде исключения позволили встречать и провожать их в проливах сотрудникам российского посольства. В итоге русские суда проследовали через Босфор и Дарданеллы без всяких происшествий. Вспомогательные крейсера «Петербург» и «Смоленск» вошли в Средиземное море 21 июня[418], а семь транспортов 2-й эскадры под командой капитана 1-го ранга Радлова – в период с 24 по 29 октября 1904 г. Спустя три дня в критской гавани Суда черноморские транспорты соединились с отрядом контр-адмирала фон Фелькерзама (на Крите за ними наблюдал специально посланный туда Макино англичанин[419]).

3 декабря 1904 г. управляющий Морским министерством распорядился отозвать Тржецяка и прекратить «охрану Константинополя и проливов». Его командировка, таким образом, подошла к концу. Как и в случае с Гартингом, деятельность его агентуры получила в Петербурге высокую оценку. «За отличное исполнение подполковником Отдельного корпуса жандармов Тржецяком возложенного на него поручения по организации охраны Черного и Мраморного морей, Архипелага, Балканских государств и Малой Азии, – писал Лопухину Вирениус в начале марта 1905 г., – всеподданнейшим докладом по Главному морскому штабу от 28 минувшего февраля было испрошено высочайшее разрешение на выдачу наград»[420]. Многие его агенты, российские и иностранные подданные, получили денежные премии, а двое были удостоены русских орденов. Самому Тржецяку было выплачено 2 тыс. рублей наградных, а еще через несколько месяцев он был назначен начальником Московского охранного отделения.

Японская агентура в Стамбуле была расформирована также далеко не сразу по проходе российских «добровольцев». В Токио ошибочно полагали, что в дальнейшем на соединение с основными силами 2-й эскадры могут пойти и другие военно-транспортные и даже боевые суда Черноморского флота – опасениями именно на это счет Макино поделился со своим британским коллегой в Вене Планкеттом (F. Plankett) в середине ноября 1904 г.[421] Любопытно, что мысль о необходимости непрерывно наблюдать за проходом через черноморские проливы иностранных и, в первую очередь, российских кораблей настолько утвердилась в сознании государственных деятелей Японии, что когда в 1923 г. ее дипломатические отношения с Турцией были, наконец, установлены, Япония купила для своего представительства здание, из окон которого Босфор хорошо просматривался днем и ночью. Японское посольство размещается там по сей день, хотя, как утверждают местные жители, за вновь построенными небоскребами пролив из этого здания уже не разглядишь.

23 октября 1904 г. из Танжера четыре новых русских броненосца и несколько крейсеров отправились в долгий путь вокруг Африки. В этих, тогда пустынных, безлюдных и почти не тронутых цивилизацией местах нападение противника было маловероятно, но встречались рыбаки, в том числе английские, которые по-прежнему не всегда вели себя подобающим образом. «Покорно прошу известить английское правительство, – телеграфировал Рожественский Ламздорфу 19 ноября с западного побережья Африки, – чтобы предупредило своих африканских рыбаков не прорезать строя эскадры без огней, иначе будут расстреляны без милосердия». Ламздорф переправил эту депешу Бенкендорфу, а тот, «во избежание повторения недоразумений, подобно произошедшему в Северном море», в тот же день передал ее лорду Лансдоуну[422]. Британский кабинет отреагировал быстро – гулльский опыт и для него не прошел даром. Уже 4 (17) декабря Бенкендорф уведомлял Петербург: «Во избежание опасных недоразумений министр колоний (Lyttelton, Colonial Secretary) сообщил циркулярно губернаторам южно– и восточно-африканских колоний об обязательном соблюдении рыбацкими судами правил о вывешивании огней»[423]. В итоге никакими серьезными происшествиями поход русских кораблей вокруг Африки не сопровождался.

Прочие суда 2-й Тихоокеанской эскадры под командой младшего флагмана контр-адмирала Д.Г. фон Фелькерзама двинулись из Танжера на восток. На Крите к ним присоединились транспорты Радлова, и весь отряд направился вокруг восточного побережья африканского континента с тем, чтобы в дальнейшем соединиться с основными силами на Мадагаскаре. Но прежде Фелькерзаму предстояло пройти через Суэцкий канал и Красное море, которые рассматривались как особо опасные места. Поэтому с конца октября 1904 г. именно здесь оказались сосредоточены основные силы русской контрразведки.

К подготовке этого этапа «охранной» операции в Петербурге приступили ранней весной 1904 г. – министр Ламздорф поручил послу в Париже Нелидову обговорить этот вопрос во французском МИД еще 4 (17) марта. Вскоре посол сообщил результаты состоявшейся беседы с министром Делькассэ, который выразил готовность «немедленно войти в сношение с товарищем по Морскому ведомству, чтобы узнать, имеются ли в восточной части Средиземного моря суда, которыми можно было бы располагать, чтобы, согласно выраженному нами желанию, отправить их к входу в Канал для наблюдения со стороны за свободою прохода наших военных судов»[424]. Одновременно с этими и другими (уже упомянутыми) подготовительными шагами по линии МИД в июне 1904 г. в порты Красного моря российским Морским ведомством был командирован надворный советник М.М. Геденштром, бывший российский консул в японском Хакодате[425]. Он поехал нелегально, с паспортом на имя француза М.Х. Стюарта. Выводы, которые сделал Геденштром, обследовав Суэцкий канал и прилегающие территории, говорили о необходимости наращивать меры по охране: проход эскадры через Канал, писал он в Главный морской штаб 20 июля 1904 г., «во всяком случае может представляться опасным»[426].

Между тем, специалисты Департамента полиции сочли методы Геденштрома по вербовке секретной наблюдательной агентуры и работы с ней неудовлетворительными. К тому же российский консул в Сан-Стефано А.Л. Воеводский сообщил, что инкогнито Геденштрома оказалось раскрыто – характер его миссии и русское подданство стали известны египетскому правительству[427]. Поэтому в сентябре 1904 г. совместными усилиями МИД, Департамента полиции и Главного морского штаба была разработана новая схема охраны русских судов в Суэцком канале, в которой Геденштрому была отведена уже вспомогательная роль. По этой схеме, дипломатическое прикрытие операции и координация действий всех ее участников были возложены на российского дипломатического агента и генерального консула в Египте ДСС П.В. Максимова, в помощь которому из Турции командировался капитан 2-го ранга А.Ф. Шванк вместе с тремя наиболее опытными филерами Тржецяка. Основная же часть контрразведывательной работы вновь была поручена Департаменту полиции, который на этот раз из соображений конспирации в качестве ее руководителя избрал иностранца – француза, отставного капитана 2-го ранга Мориса Луара (M. Loir), за которого директор Лопухин лично поручился. Мануйлов получил задание разыскать Луара в Париже и провести с ним предварительные переговоры, что он успешно и сделал. Детали операции обсуждались уже в Петербурге, в Главном морском штабе, куда Луар был доставлен в том же сентябре.

Луару предстояло войти во французскую администрацию Канала в качестве служащего (он имел там знакомых), руководить оттуда действиями лоцманов, а также обеспечивать безопасность русских военных кораблей с суши. Его агенты группами по 2—3 человека были размещены в Каире, Александрии, Порт-Саиде, Измаилии и Суэце, прикрывая, таким образом, весь Суэцкий канал, а также северную оконечность Красного моря. «Охранная служба» в Средиземном и Красном морях была возложена на три специально зафрахтованные быстроходные паровые яхты «Эсмеральда», «Фиорентина» и «Катарина» под командой отставных французских военных моряков Жюльена Леруа, Оливье и М. Бея. Яхты должны были крейсировать под английскими и французским флагами, соответственно, в районах Порт-Саида, Суэца и Адена. В помощь французам Тржецяк также передал нескольких своих наблюдательных агентов. Геденштром же был перебазирован в Джибути с заданием обеспечить безопасность русских судов на южной оконечности Красного моря. Максимову, Шванку и Геденштрому на охранные мероприятия Морское министерство в общей сложности выделило 55 тыс. рублей, а французам – 540 тыс. франков, или 202,5 тыс. рублей, включая фрахт яхт – как всегда, после изучения их характеристик и фотографий экспертами Главного морского штаба.

Император утвердил новый план в день отплытия эскадры Рожественского из Либавы – 2 (15) октября 1904 г. «Высочайшее соизволение» на выделение требуемых средств из «чрезвычайных сверхсметных кредитов на военные надобности» последовало через месяц – 8 (21) ноября.

По приезде в Каир Максимов и Шванк провели запланированные переговоры с фактическим главой египетской колониальной администрации английским консулом лордом Э. Кромером (E. Cromer), а затем и с французским губернатором Суэцкого канала. Благоприятный для России исход этих переговоров был предрешен стремлением англичан и французов, обслуживавших Канал, избежать инцидентов, поскольку остановка движения по нему была чревата для великих держав многомиллионными убытками. К тому же, международная конвенция 1888 г. прямо запрещала в зоне Канала какие-либо боевые действия. В результате администрация Канала не только согласилась с предложениями русской стороны, но и пошла значительно дальше: Максимову было обещано, что во время прохода русских судов они будут тщательно охраняться как с воды, так и суши полицией Канала, а движение по нему кораблей других стран будет приостановлено на сутки[428]. Действительно, 3 (16) ноября 1904 г. французский губернатор Канала собрал иностранных консулов и объявил, что во время прохода русской эскадры движение по Каналу прочим судам будет запрещено, причем просил «строго указать» капитанам коммерческих пароходов «воздержаться от того, чтобы бросать что-либо в Канал, а равно от каких бы то ни было демонстраций»[429]. Хотя за все эти услуги администрация Канала выставила России огромный счет в 14 700 фунтов стерлингов, эти условия были восприняты в Петербурге как неожиданный и щедрый подарок. Состоявшаяся договоренность получила огласку, и японофильская печать Великобритании принялась бранить лорда Кромера, а заодно и свое правительство за «сдачу позиций» России и «предательство» интересов союзной Японии.

Несмотря на сложившуюся благоприятную обстановку, перед вступлением в Суэц на русских военных кораблях были вновь введены повышенные меры безопасности. Учитывая гулльский опыт, Фелькерзам распорядился огонь по подозрительным судам в пути ни в каком случае не открывать. «В Красном море отряд вступает в место, где нападения со стороны японцев более вероятны, чем то было в европейских водах, – писал адмирал в приказе по отряду 11 (24) ноября 1904 г. – Этим обстоятельством вызывается необходимость большой бдительности и моментальной готовности в ночное время для отражения нападения неприятеля. Тяжелее всего отличить ночью, а иногда и днем неприятельское судно от нейтрального, так как неприятель, конечно, до последнего момента постарается замаскировать себя, сохраняя невинный вид, и часто даже будет прикрываться нейтральным флагом или идти совсем без оного. Ввиду тяжелых политических последствий, считаю предпочтительнее лучше пропустить неприятеля, не дав ему причинить вреда отряду, чем ошибочно расстрелять нейтральное судно и вызвать повторение случая в Немецком море»[430].

К 11 (24) ноября, когда отряд Фелькерзама бросил якорь в Порт-Саиде, все участники операции заняли исходные позиции. По старой морской традиции, русский отряд отсалютовал стоявшему на рейде английскому крейсеру “Furious”, судовые оркестры сыграли британский гимн, адмирал Фелькерзам и командир британского крейсера обменялись визитами. На борт флагманского броненосца «Сисой Великий» поднялись Максимов, Шванк и консул Бронн, в Суэц одна за другой вошли три яхты секретного русского охранения, чтобы оставаться там все время прохождения Канала основными силами отряда. Не успел тот отдать швартовы, как на причал явилась делегация от колонии соотечественников в Каире, чтобы, как писала российская газета, «лично пожелать нашим морякам полного успеха». «Дамы поднесли отряду большой букет в виде якоря. Часть жителей городов Измаилии и Суэца во время прохода отряда собралась на набережной и провожала наши суда сочувственными кликами»[431]. Ничего более серьезного в окрестностях замечено не было. «Весь балтийский флот, – сообщила 12 (25) ноября британская “Daily Telegraph”, – прошел через Канал сегодня в 8 час. 30 мин. утра. Берега сильно охранялись египетскими солдатами и береговой стражей»[432]. В последующие двое суток отряд Фелькерзама благополучно проследовал в Индийский океан, чтобы в декабре соединиться с броненосцами Рожественского на Мадагаскаре.

Таким образом, все районы Европы и Африки, признанные уязвимыми с точки зрения безопасности и находившиеся под охраной российской контрразведки, к концу 1904 г. были пройдены эскадрой без серьезных осложнений, и «сомнения» японцев на этот счет не подтвердились. Российские агенты оставались в Египте вплоть до того момента, когда Канал прошли корабли капитана 1-го ранга Добротворского, – его отряд ушел из Суэца в Джибути на рассвете 31 декабря 1904 г. (13 января 1905 г.). В течение полутора месяцев до этого яхты «Фиорентина» и «Катарина» курсировали между Мадагаскаром и Средиземным морем, передавая корреспонденцию командующего эскадрой Добротворскому и на телеграф для отправки в Петербург. «Эсмеральду» в районе Канала с середины декабря никто не видел, и только 31 января (13 февраля) 1905 г. «Matin» сообщила, что в Марсель вернулись все три, нанятые французским офицером, яхты, которые несли «до входа в Красное море разведочную службу при русской эскадре»[433]. Их миссия к этому времени уже завершилась и потому перестала быть тайной.

В последующие месяцы армаде Рожественского предстояло пересечь Индийский океан и двигаться далее на восток. В открытом океане эскадра находилась в автономном плавании и обеспечивать собственную безопасность должна была своими силами. В Индокитае к этому делу были подключены русские консулы – штатные представители МИД (каждый из них имел собственную наблюдательную агентуру), которые отслеживали передвижения японских военных судов и просто больших групп военнослужащих. Полученные сведения они докладывали в Шанхай Павлову, а тот, после перепроверки и обработки, через Сайгон, где находился капитан крейсера «Диана»[434] князь А.А. Ливен, переправлял их Рожественскому. От Ливена же Павлов получал просьбы и указания самого командующего эскадрой.

Зимой 1904—1905 г. в Манилу, Сингапур и Сайгон в помощь тамошним российским консулам Павлов направил своего сотрудника, коллежского асессора Х.П. Кристи и секретных агентов, голландца Маркса, француза Шаффанжона и швейцарца О. Барбея (Barbey)[435]. «Охранную службу» на море, главным образом в районе Зондских островов (Малайский архипелаг) с конца 1904 г. несли пароходы, купленные Павловым и Дессино по заданию командующего эскадрой. Все водное пространство между Японией и Сайгоном было разбито на четыре зоны, в каждой из которых постоянно крейсировал один из них, наблюдая за передвижениями японских кораблей. На одном из этих пароходов под видом иностранного корреспондента находился лейтенант флота Мисников, который результаты своих наблюдений также телеграфировал в Шанхай. С начала декабря 1904 г. в Зондском проливе с той же целью крейсировала канонерская лодка, выделенная голландским губернатором Батавии (Индонезии) по ходатайству здешнего российского консула.

С апреля 1905 г. по просьбе морского ведомства и «в видах избежания потери времени» Павлов стал ежедневно телеграфировать князю Ливену сведения о движении кораблей японского военного флота, добытые его наблюдательной службой на море[436]. Ливен, в свою очередь, немедленно направлял полученные депеши Рожественскому с нарочным судном. Тогда же из Шанхая в распоряжение Ливена был отправлен пароход «Леди Митчелл». По пути в Сайгон по заданию Павлова «верные» шкиперы француз Тоа и норвежец Гундерсен осмотрели западный берег Формозы и Пескадорские острова, где, по предположениям разведки, могли укрываться японские военные суда. Обо всех этих перемещениях и полученных результатах Павлов телеграфировал Ламздорфу. Министр тут же докладывал их императору, а тот накладывал стандартную резолюцию: «Правильно». Установленный плотный контроль выявил целый ряд пунктов скопления и особой активности японских военных в южном Китае, Индокитае, Индонезии и на Малайском архипелаге (о них читатель узнает в свое время). Здесь же важно подчеркнуть, что созданная наблюдательная секретная служба вскоре пришла к выводу, что индонезийские проливы русская эскадра пройдет без осложнений. Независимо от агентуры Павлова об этом же в декабре 1904 г. из Батавии Рожественскому на борт «Князя Суворова» телеграфировал капитан 2-го ранга А.К. Полис.

Александр Клементьевич Полис был направлен в Индонезию самим Рожественским еще в августе 1904 г. для выполнения особых заданий Главного морского штаба, что было подкреплено секретным «повелением» императора. Его главная задача заключалась в создании запаса угля для эскадры после пересечения ею Индийского океана. Выбор на этого офицера пал не случайно. Тогдашняя Батавия была голландской колонией, а Полис, с 1899 по 1902 г. прослуживший военно-морским атташе в Нидерландах, Германии, Дании, Швеции и Норвегии, свободно говорил на нескольких европейских языках, по внешним данным вполне походил на подданного любой из этих стран и имел опыт агентурной работы. В Индонезии он жил в строжайшем инкогнито (первое время о цели его приезда не подозревал даже тамошний российский внештатный консул) и в своей работе опирался на собственную секретную агентуру, местного русского консула, а также на негласное содействие местных голландских колониальных властей[437]. В начале декабря 1904 г. Павлов перебазировал коллежского асессора Кристи в Индонезию, и в его лице Полис неожиданно для себя приобрел надежного и опытного помощника. Посылку своих агентов в Индонезию Морское ведомство и МИД не согласовали, и о существовании друг друга Кристи и Полис узнали только на месте, да и то не сразу. По их обоюдной просьбе («наблюдение за японцами на суше не важно, плавание же по побережьям может дать кое-что», – писали они в Шанхай[438]), Павлов с помощью консула Бологовского зафрахтовал в Гонконге небольшой пароход «Шахзада», который был передан в их распоряжение. Его крейсерство в индонезийских водах продолжалось до конца апреля 1905 г.

В те же апрельские, самые жгучие дни ожидания эскадры Рожественского, в «шанхайской агентуре» родился план лишить японский флот на Формозе связи со своим командованием, перерезав подводные телеграфные кабели (один из них, японский, шел с Формозы в Нагасаки, второй, китайский, – на континент, в Фучжоу). Расчет был верный – этой линией японские военные пользовались чрезвычайно активно, пропустив через нее за время войны более тысячи телеграмм[439], а Формоза в ожидании русской эскадры была превращена в главную базу японского военного флота. В середине апреля этот план получил одобрение главнокомандующего, Павлов купил пароход «Эльдорадо», нанял техников-датчан и приготовил все необходимое оборудование. Операцию было решено произвести в период с 27 апреля до 7 мая[440]. Однако осуществить ее так и не удалось – российские сановники ее классически «заволокитили»[441], время ушло, и надобность в ней отпала. Датчанам пришлось заплатить большую неустойку.

После того, как армада Рожественского благополучно, как и ожидалось, миновала индонезийские «узкости», наблюдательная служба здесь была свернута. Кристи вернулся в Шанхай, а Полис присоединился к эскадре, 10 мая перейдя на борт эскадренного броненосца «Александр III» в Сайгоне, куда он вместе с лейтенантом Н.Ф. Мисниковым, по приказанию Рожественского, прибыл с эскадрой Н.И. Небогатова. С именем «Александра III», пишет Новиков, связаны «наиболее жуткие воспоминания» о цусимском бое 14 (27) мая: «После того, как эскадра лишилась адмирала, он стал во главе боевой колонны и повел ее дальше. На этот броненосец обрушился весь огонь двенадцати японских кораблей. А он, приняв на себя всю тяжесть артиллерийского удара, ценою своей гибели спасал остальные наши суда»[442]. Шквальный четырехчасовой огонь японского флота нанес броненосцу такие повреждения, что в 6:30 вечера он опрокинулся и быстро затонул. Вместе с ним погиб почти весь его экипаж – 836 человек. Среди четырех спасшихся офицеров «Александра III» капитан 2-го ранга А.К. Полис не значился. В общей сложности в ходе этого сражения Россия, потеряв 22 боевых корабля, включая 8 броненосцев и 5 крейсеров, окончательно лишилась своего Тихоокеанского флота; более 3 тыс. моряков были взяты в плен. Японский адмирал Х. Того потерял в этом бою лишь три миноносца; его людские потери составили всего 537 человек (по другим данным – около 700 человек), 424 из которых были ранены[443].

О цусимской катастрофе Николай II узнал в Гатчине на пикнике по случаю девятой годовщины своей коронации – эту трагическую весть принес курьер Морского министерства. «Если бы я был на месте Ники, – вспоминал впоследствии очевидец, великий князь Александр Михайлович, – то немедленно отрекся от престола. В цусимском поражении он не мог винить никого, кроме самого себя. Он должен был бы признать, что у него недоставало решимости осознать все неизбежные последствия этого самого позорного в истории России поражения. Государь ничего не сказал по своему обыкновению. Только смертельно побледнел и закурил папиросу»[444]. «Вопрос с флотом покончен, – прокомментировал ситуацию в разговоре с С.Ю. Витте управляющий морским министерством А.А. Бирилев. – Япония является хозяином вод Дальнего Востока»[445]. Западная печать оценила цусимскую победу Того Хэйхатиро как «самое знаменательное событие не только в военно-морских анналах, но и в истории всего мира»; «Япония уже выиграла эту войну». Впрочем, та же американская газета (“Sun”) задавалась и тревожным вопросом: «А как насчет нас самих? Морское сражение минувших субботы и воскресенья может изменить весь ход развития цивилизации ХХ века»[446].

Когда известие о цусимской победе достигло Японии, жители начали украшать свои дома, по улицам шли нескончаемые потоки демонстрантов и музыкантов, волна восторга вылилась в выражение верноподданнических чувств у императорского дворца и здания Морского министерства, всю ночь в городах горели праздничные фонарики. Адмирала Того в Токио встречали с необыкновенными почестями. На вокзале была сооружена триумфальная арка, войска столичного гарнизона произвели артиллерийский салют, улицы были запружены народом, приветствовавшим адмирала криками «Банзай!». «Император, – сообщало агентство Рейтер, – принял адмирала Того и прочих адмиралов весьма сердечно … горячо благодарил за верную службу»[447]. Тут же Того торжественно вручил микадо рапорт о возвращении флота с войны. На следующий день в присутствии микадо состоялся смотр японского военного флота, в котором приняло участие свыше 300 боевых кораблей, включая пять трофейных русских. Триумфатор Цусимы на родине превратился в национального героя, а в Европе приобрел почетное прозвище «азиатского Нельсона», издан с десяток его биографий. В современной, демократической Японии дата цусимского сражения уже полузабыта, но до Второй мировой войны отмечалась как общенациональный праздник – день ВМФ.

В июне 1906 г. в Петербурге в издательстве А.С. Суворина вышла в свет брошюра «Изнанка революции: вооруженное восстание в России на японские средства». В ней были воспроизведены фотокопии писем, которыми в первой половине 1905 г. обменивался бывший японский военный атташе в России полковник М. Акаси с К. Циллиакусом и Г.Г. Деканозовым. Первый из корреспондентов японца был организатором и руководителем Финляндской партии активного сопротивления, образованной в ноябре 1904 г., второй – одним из лидеров созданной в апреле того же года Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров. Опубликованная переписка касалась главным образом закупки и нелегальной отправки в Россию большой партии оружия для революционных организаций. «И японцы, и русские революционеры в циничном безразличии в выборе средств борьбы, – говорилось в предисловии к брошюре, – оказались достойны друг друга. Одни славу своего оружия запятнали грязью подкупа, другие великое слово свободы осквернили продажей своей родины».

Это была не первая попытка обвинить участников освободительного движения в корыстных связях с противником России в недавно закончившейся русско-японской войне. Еще в начале 1905 г. бывший сербский консул в Москве А. Череп-Спиридович пустил подхваченный правыми газетами и черносотенцами, но при проверке оказавшийся вздорным слух об огромной денежной поддержке, которую японское правительство якобы оказало бастовавшим в России рабочим. Такого же рода обвинения нередко использовались и местными российскими держимордами для организации погромов демократической интеллигенции и «скубентов», как, например, в Курске в феврале 1905 г. «Как только русская армия стала терпеть неудачи в борьбе с Японией, – вспоминал один из видных российских либералов и лидеров партии кадетов И.И. Петрункевич, – прислужниками правительства тотчас был пущен слух о подкупе японцами русских общественных деятелей и печати в расчете перенести ответственность военной и гражданской власти на общество и его деятелей. Конечно, этому слуху никто не верил, и истинный смысл его был всем понятен»[448].

Вероятно поэтому опубликованные в 1906 г. документы, о которых шла речь в начале, были также встречены современниками с недоверием. «Когда мы говорили, что деньги для русской революции получались из-за границы, – записал вскоре издатель А.С. Суворин в своем дневнике, – над этим смеялись»[449]. В отклике на выход брошюры «Изнанка революции», помещенном в газете «Наша жизнь», известный публицист В.В. Водовозов охарактеризовал ее как «попытку кого-то из истинно русских людей показать изнанку революции и вместе свой “патриотизм” с той стороны, с какой он только и показывался в последнее время, – как патриотизм клеветнический»[450]. При этом Водовозов, однако, признал, что опубликованные материалы «не оставили бы ни малейшего сомнения» в справедливости вышеприведенного обвинения в адрес русских революционеров, если бы их достоверность была установлена. В ответной публикации суворинское «Новое время», газета почти такая же респектабельная, как лондонская “Times” и столь же консервативная, предложила всем желающим оспорить подлинность обнародованных писем, но на это предложение никто не отозвался. И не мудрено: в брошюру вошли фотокопии, сделанные заграничным агентом Департамента полиции с оригинальных документов, а отчасти и их подлинники. Эти и другие материалы образовали особое полицейское дело, начатое Департаментом полиции еще в ноябре 1904 г.[451]

В следующий раз к этой теме «Новое время» обратилось в 1909 г. в статье «Наши друзья финляндцы и японцы». Напоминая читателям о сведениях, опубликованных в брошюре «Изнанка революции», автор статьи недоумевал по поводу отсутствия официального расследования связей Акаси с Циллиакусом и «другими революционерами»[452]. Нововременский журналист не мог знать, что такое расследование уже давно произведено, однако после 1905 г. в новых утечках секретной информации в печать и дальнейшем раздувании связанного с этим скандала уже никто заинтересован не был. Поскорее забыть его постарались не только противники самодержавия, но и его защитники: дальнейшее раскручивание скандала и знакомство общественности с подробностями этой истории могло скомпрометировать некоторых высших чинов тайной политической полиции и поставить крест на многих блестящих карьерах.

Из общеполитических соображений в этом же оказалось заинтересовано и само русское правительство, пошедшее по пути скорейшего урегулирования отношений со своим недавним противником, а затем и установившее союз с ним. Уже весной 1906 г. русский посол в Японии Ю.П. Бахметев с санкции только что назначенного министром иностранных дел А.П. Извольского предложил токийскому правительству заключить конвенцию о выдаче преступников, включая и некоторых политических, и встретил сочувственный отклик. Секретное приложение к русско-японскому договору об экстрадиции уголовных преступников, заключенному в мае 1911 г., предусматривало не только взаимную выдачу политических преступников, но и пресечение «агитационной и конспиративной деятельности» подданных каждой из сторон против «государственных установлений и органов» другой стороны.

Появление такого документа, не имевшего аналогов в дипломатической практике России, историк В.А. Маринов связывает с деятельностью в Японии группы русских революционеров во главе с Н.К. Судзиловским-Русселем (о котором речь впереди)[453]. Однако Руссель к тому времени уже русским подданным не являлся, жил в Японии вполне легально и никакими конспирациями против ее «государственных установлений» ни раньше, ни позднее занят не был. Следовательно, подразумевался кто-то другой. Вероятно, на заключение конвенции 1911 г. с Россией Японию подтолкнула деятельность в Шанхае группы чиновников российского МИД и Министерства финансов, с помощью китайской, японской и иной агентуры занимавшихся в годы войны сбором «секретных сведений политического характера» о Японии, а также «руководительством прессой» на Дальнем Востоке «в благоприятном для России направлении»[454]. По отзыву российского посланника в Китае Д.Д. Покотилова, поддержанному и самим министром иностранных дел, эта деятельность имела «несомненный успех и отличные результаты»[455]. «Шанхайской» странице истории российских секретных операций в годы войны посвящена следующая глава этой книги. Петербург же, подписывая с Японией конвенцию в 1911 г., очевидно, пытался застраховаться на будущее от появления у себя второго Акаси.

В результате имя этого японского разведчика надолго исчезло со страниц русской печати. Не находим мы его и в многочисленных дореволюционных исследованиях по истории русско-японской войны, включая и специально посвященные разведке[456]. Их авторы, как правило, ограничивались общими рассуждениями о беспрецедентно широких размерах японского «шпионства», о «неуловимой и огромной сети» японских тайных агентов, опутавшей Россию накануне и в годы войны. Относительно же связи японцев с освободительным движением в России здесь можно встретить лишь осторожные намеки[457].

В советской историографии и мемуарной литературе деятельность Акаси в 1904—1905 гг. была затронута при освещении истории конференции революционных и оппозиционных партий, состоявшейся в Париже в 1904 г.[458], а также при описании перипетий экспедиции по доставке оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом 1905 г.[459] Интересные сведения о контактах польских революционных и буржуазно-националистических организаций с японским правительством в годы русско-японской войны содержит коллективная монография сотрудников Института славяноведения и балканистики[460]. Однако перечисленные работы далеко не исчерпывают всей картины взаимоотношений японцев и представителей общественного движения России в 1904—1905 гг. Не рассматривала этого вопроса и обширная советская литература, посвященная истории русско-японской войны и различным ее аспектам, отношению к ней большевиков и других революционных партий, деятельности боевых и военных формирований революционеров в годы первой русской революции. Аналогичным образом обстояли дела в советской историографии по истории Японии и ее внешней политики. Лишь А.Л. Гальперин упомянул о «каких-то таинственных махинациях» японских военных атташе в Германии и Дании[461], а А. Вотинов писал об активной шпионско-разведывательной работе, которую вели японцы против России в годы войны на территории Германии, Швеции и других европейских государств[462]. В общем, советской историографии интересующий нас сюжет остался практически не известен. Одной из «боковых ответвлений» этой темы является история финансирования деятельности российских революционеров из-за границы. Но и она всегда оставалась для советских авторов, мягко говоря, не самой популярной как в силу больших трудностей в ее разработке[463], так и во избежание нежелательных ассоциаций у читателя – обвинения большевиков в получении денег «на революцию» от германского Генштаба были памятны всем.

Ситуация стала меняться лишь с 1990-х годов. В 1993 г. вышла в свет коллективная монография «Тайны русско-японской войны»[464], часть которой, написанная автором этих строк, специально посвящена интересующим нас сюжетам и вошла в настоящую книгу в переработанном и дополненном виде. Этот же текст стал основой для краткого очерка об Акаси и слежке за ним российских спецслужб, который был включен в упомянутое юбилейное издание по истории российской контрразведки[465], а также главы в вышедшем несколько ранее первом томе многотомных «Очерков истории российской внешней разведки»[466] – увы, без обязательных в таком случае ссылок. Любопытно, что при этом авторы двух последних изданий, сотрудники, соответственно, ФСБ и СВР, коренным образом разошлись в оценке деятельности главного на интересующий нас момент российского контрразведчика – И.Ф. Манасевича-Мануйлова. Для первых – он, хотя личность и «колоритная», но все же человек, стоявший «у истоков контрразведки тайной полиции»[467]; для вторых – досадное пятно на белых ризах российской внешней разведки, «лицо сомнительного толка» и «авантюрист». В отличие от него, другой крупный деятель российских спецслужб того времени, П.И. Рачковский, представляется современным отечественным специалистам внешней разведки «человеком больших организаторских и творческих дарований», «самым влиятельным профессиональным разведчиком во Франции за всю историю царской России»[468]. Насколько справедливы подобные оценки, мы увидим позднее. Здесь же отметим, что полноценное историческое полотно невозможно написать с помощью только двух – белой и черной – красок. К слову сказать, у профессионалов-современников Рачковский столь высокой репутацией не пользовался. «Я довольно скоро убедился, – писал в своих мемуарах начальник Петербургского охранного отделения генерал А.В. Герасимов, – что у Рачковского нет ни розыскных способностей, ни политического чутья … Все сводилось у него к одному – к деньгам: нужно купить того-то или того-то; нужно дать тому-то или тому-то. Иногда пустить деньгами пыль в глаза через агента … Он, по-видимому, был убежден, что за деньги можно было купить всех и каждого … … Присмотревшись к нему, я вижу, что в нем ничего нет. Дутая знаменитость»[469].

Значительно большее внимание связям российских революционеров с японским правительством уделяет зарубежная историография. Авторы уже первых работ по истории русской революции, которые появились в 1918—1919 гг., комментируя бесспорный для них факт получения большевиками германских денег в годы Первой мировой войны, историческую аналогию этому искали в событиях 1904—1905 гг., когда, по словам американского историка Артура Булларда, «большинство российских революционных партий принимало японскую помощь»[470]. Эта поддержка, пишет он, была, в частности, оказана эсерам (социалистам-революционерам) в организации отправки оружия морем в Финляндию (имеется в виду экспедиция «Джона Графтона») и в ведении «интенсивной пропаганды» среди русских военнопленных в Японии. Еще большую результативность японской помощи российской революции приписывает другой американский автор этого периода – Эдвард Диллон (E. Dillon), много лет проживший в России в качестве корреспондента газеты “Daily Telegraph” и близко знавший графа С.Ю. Витте, которому он и посвятил свою работу. Именно благодаря японским деньгам, утверждал он, революционная пропаганда в России в период русско-японской войны получила столь «поразительный размах». В конечном счете, по его мнению, и стачки, и демонстрации, и распространение листовок революционных организаций, и «оживленные нелегальные транспортные связи» между Россией и Финляндией явились следствием «японской пропаганды»[471].

В те же годы разработка интересующей нас темы началась в Финляндии. Первыми публикациями на эту тему явилось издание обширных (в двух томах) мемуаров Конни Циллиакуса (Гельсингфорс, 1919—1920), а также двух работ другого видного финского «активиста» – Германа Гуммеруса. Первая из них вышла в Гельсингфорсе в 1925 г. и была посвящена деятельности партии активного сопротивления; вторая – биография Циллиакуса – напечатан там же в 1933 г. В 1927 г. К.А. Вегелиусом были опубликованы воспоминания многих финнов, участников событий 1904—1905 гг. Из работ этого ряда особый интерес представляют воспоминания Циллиакуса, в которых он откровенно рассказал о своих контактах с Акаси и признал, что упомянутая Парижская 1904 г. конференция была организована им с одобрения и за счет японского правительства[472]. Попытку ввоза оружия в Россию в 1905 г., к которой Циллиакус имел самое непосредственное отношение, мемуарист еще раньше (в 1912 г.) назвал «глупейшей и фантастичнейшей»[473].

Мемуарные свидетельства, касающиеся экспедиции парохода «Джон Графтон», в 1930-е годы собирал финский исследователь Эйно Парманен. Среди участников этого предприятия, воспоминания которых ему удалось записать, был и Джон Нюландер, моряк, член партии активного сопротивления, которому в ходе экспедиции довелось последовательно побывать капитаном всех трех судов (включая и «Джона Графтона») «эскадры» Конни Циллиакуса. Собранные материалы Парманен опубликовал в 1937 и 1939 гг.

Поскольку все перечисленные сочинения вышли в свет на финском или шведском языках, долгое время содержащиеся в них сведения оставались известны очень узкому кругу специалистов. В научный оборот они были введены лишь в 1963 г. благодаря работам английского исследователя Майкла Футрелла, посвященным связям скандинавского подполья с русскими революционными организациями. Опираясь на вышеперечисленные финские, а также иные (в том числе японские) материалы, Футрелл, в частности, сумел подробно проследить всю эпопею «Джона Графтона» начиная с ее предыстории – состоявшегося в феврале 1904 г. знакомства Циллиакуса с Акаси – и вплоть до взрыва судна в начале сентября следующего года в водах Балтики[474].

В книге американского исследователя Дэвида Даллина, впервые опубликованной в 1949 г., глухо упоминалось о стремлении «агентов Японии» «усилить революционное движение в России путем предложения революционерам через посредника финансовой помощи и оружия». Однако, по мнению Даллина, попытка Кони Циллиакуса «сблизиться» на этой почве с русскими социалистами не увенчалась успехом; единственными, кто принял японскую помощь, были последователи Пилсудского и «группа грузинских сепаратистов»[475]. В вышедшей в 1964 г. фундаментальной работе профессора Принстонского университета Джона Уайта, посвященной дипломатической истории русско-японской войны, изложена общепринятая в русской и советской, а также и в зарубежной историографии высокая оценка деятельности японской разведки и, в частности, самого М. Акаси[476]. Эти сюжеты впервые освещаются здесь с использованием архивных материалов – документов МИД Японии и в их числе одного из списков доклада Акаси о своей деятельности в Европе, известного под названием «Rakka ryüsui».

Происхождение этого названия – цитаты из древнекитайской поэмы, в буквальном переводе означающей «облетевший цветок и поток воды», неясно до сих пор. М. Футрелл, например, полагал, что оно явилось плодом фантазии кого-то из позднейших почитателей Акаси, переписчиков его доклада[477]. Другие исследователи считают, что таким образом доклад был озаглавлен при его перепечатке в японском МИД в 1938 г. с копии, принадлежавшей старшему сыну Акаси – Мотоёси. Оригинал доклада был сожжен вместе с другими секретными военными документами в конце Второй мировой войны так же, как и финансовые отчеты японского разведчика. Любопытно, что размножение доклада Акаси в МИД в конце 1930-х годов имело целью пропагандировать его опыт среди высших чинов министерства ввиду надвигавшейся новой войны. Наконец, не исключено, что подобным образом свой доклад озаглавил сам его автор, получивший среди соотечественников известность не только как военный деятель, но также как поэт и художник (один из современных исследователей деятельности Акаси констатирует, что в межвоенные годы его имя «фактически стало предметом культа в Японии», причем его «влияние на русскую революцию 1905 г. оказалось преувеличенным»[478]).

Привлечение архивных документов позволило Уайту более обстоятельно, чем его предшественникам, осветить разногласия в токийском кабинете по вопросу о соответствии японским интересам дальнейшего развития освободительного движения в России, а значит, и о характере деятельности Акаси и его коллег. Опираясь на ранее изданные работы польских историков[479], американский исследователь коснулся также истории взаимоотношений с японцами В. Иодко, Ю. Пилсудского и других представителей польского общественного движения. В работе Уайта, наконец, заметно стремление отойти от примитивных и, главное, ни на чем, кроме собственных впечатлений, не основанных утверждений американца Диллона о прямой обусловленности революционного движения в России характером и масштабами японской помощи. Позднее эта тенденция получила в историографии дальнейшее развитие.

В самой Японии во второй половине 1960-х годов исследователем М. Инаба был опубликован и прокомментирован один из трех известных вариантов «Rakka ryüsui». В 1966 г. в Токио вышла в свет монография Тани Тосио «Тайная история русско-японской войны» – записи лекций, прочитанных автором в японской Военной академии еще в середине 1920-х годов. Таким образом, в японской историографии после длительного перерыва продолжилось изучение деятельности Акаси и даже начата серия документальных публикаций, посвященных его деятельности.

В 1970—1980-е годы в Финляндии был опубликован еще ряд работ по истории революционного и оппозиционного движения и связей между их представителями в Финляндии и России, написанных с привлечением документов финских архивов[480]. Анг лийский историк Ричард Дикон в вышедшей в 1982 г. «Истории японской секретной службы» рассмотрел контакты Акаси с тайным японским Обществом Черного Дракона, а также деятельность японских спецслужб в годы войны в России и за ее пределами[481]. Наконец, в 1988 г. в серии, издаваемой Финским историческим обществом, были опубликованы выдержки из наиболее полного, третьего списка доклада Акаси вместе с извлеченной из японских архивов его перепиской с руководителями военного ведомства и МИД Японии за 1904—1905 гг. Кроме того, в этот уже упомянутый нами сборник (“Rr”) вошли основанные на широком привлечении документов из архивов Японии, Финляндии и США статьи наиболее видных на сегодняшний день зарубежных специалистов – Ч. Инаба, А. Куяла и О. Фэлта.

Таким образом, в научный оборот введены многие важнейшие материалы, которые дают возможность проследить историю контактов Японии с представителями российского освободительного движения в годы русско-японской войны[482]. Однако поскольку до сих пор документы отечественных архивохранилищ оставались невостребованными, эти исследования имели несколько односторонний характер и недостаточно полно освещали деятельность российских спецслужб. Восполнить этот пробел и призвана настоящая работа. Кроме документов российских архивов, коллекций библиотеки Slavic-Eurasian Research Centre Университета Хоккайдо и Международного института социальной истории в Амстердаме (International Institute of Social History (IISH)) нами были привлечены материалы Национального архива Финляндии и Библиотеки парламента Японии, любезно нам предоставленные, соответственно, доктором А. Куяла и профессором Ч. Инаба.

При разработке планов на будущую военную кампанию японские политики и стратеги учитывали рост внутренней напряженности в России и обращали особое внимание на межнациональные столкновения в империи. Не исключено, что в этом сказалось и влияние западноевропейского общественного мнения, особенно английского. «Любимым конем, на котором выезжала английская пресса, обнадеживая Японию к наступательным действиям, – свидетельствовал тогдашний российский обозреватель, – было внутреннее состояние России, кое-де настолько источено всевозможными язвами, что при первом известии об объявлении войны в ней вспыхнет революция»[483]. Вспоминая кишиневский погром 1903 г., токийская газета “Nichi-Nichi” в сентябре того же года писала: «Мы разбили Китай с его 400-миллионным населением, разобьем и Россию с ее 150 миллионами жителей, ненавидящих друг друга и подобно бешеным собакам, запертым в одной клетке, вечно грызущимся между собой. Только недавно мы читали о кишиневском погроме, во время которого православное население напало на лиц иудейского вероисповедания и перебило всех их, не щадя жен и детей. Евреев в России 10 миллионов и они занимают южную часть ее». Далее газета указывала на финляндцев, кавказцев и поляков, которые, по ее словам, «еще более ненавидят русских, чем мы ненавидим последних»[484].

Уже в середине 1903 г. в меморандуме Генштаба Японии указывалось на российское социалистическое движение (имелся в виду главным образом еврейский Бунд) как на возможного союзника при проведении подрывных операций против ее потенциального противника[485]. Вместе с тем, до начала января 1904 г., т.е. непосредственно до кануна войны, в Японии не имели ясного представления о ведении подобных операций, да и вообще были весьма приблизительно осведомлены о том, что представляло собой антиправительственное движение в России. Конкретные очертания план таких действий начал обретать лишь после знакомства Акаси с финским «активистом» Конни Циллиакусом[486]. Однако, судя по докладу Акаси в Токио, еще в 1903 г. в свою бытность в Петербурге помимо сбора сведений военного характера он был одновременно занят ознакомлением с общественно-политическим положением в стране и попытками наладить связи с российской оппозицией, т.е. тем, что один видный российский дипломат удачно назвал «установлением непрерывного контакта с внешним миром»[487]. Осложняло задачу плохое знание русского языка и полная оторванность Акаси от жизни русского общества, как явной, открытой, так и тем более нелегальной, антиправительственной. В России, объяснял трудности своей задачи Акаси, «все так называемые оппозиционные партии являются тайными обществами, среди членов которых трудно отличить агентов правительства от действительных оппозиционеров. Не менее трудно выяснить имена и адреса лидеров этих обществ. Все они, как и рядовые оппозиционеры, имеют по несколько псевдонимов, которые к тому же часто меняют»[488].

Дело, в общем, шло туго, и может быть поэтому персона токийского военного агента не привлекала к себе какого-то особого внимания российской тайной политической полиции. В отличие от лавровского Разведочного отделения, в Департаменте полиции об Акаси заговорили много позднее – уже после его отъезда из России, впервые заподозрив в шпионской деятельности еще в довоенные годы. Однако, поломав голову над тем, какие услуги своей горничной (вышедшей вскоре замуж за военного писаря) оплатил Акаси, оставив ей всю обстановку своей небедной квартиры на Галерной[489], в Департаменте, вероятно, решили, что услуги эти были сугубо личного свойства. Как бы там ни было, об этой стороне своей петербургской жизни Акаси в своем докладе не говорит ничего. Зато здесь есть прямые указания на сотрудничество со студентами Петербургского университета Уеда Сентаро и Брауном, а также с венгром Николаем (Миклошем) Балогом-де-Галатна. Его контакты с последними двумя остались русской контрразведке неизвестными, в отношении же Уеда дело ограничилось смутными подозрениями: «хотя и отмечен вольнослушателем С.-Петербургского университета, но до сего времени заходящим в университет замечен не был», – говорилось о нем в годовом отчете Разведочного отделения. На деле этот «студент» по просьбе Акаси пытался нащупать связи с оппозиционно настроенной учащейся молодежью, но тщетно. Иной была роль Брауна и особенно Балога. Первый, нанятый Акаси как учитель русского языка, в годы войны сообщал японскому Генеральному штабу кое-какие сведения о русском военно-морском флоте[490]. Венгру же было суждено выполнить еще более важную задачу.

«Австрийский подданный инженер Н.К. Балог-де-Галонт» попал в поле зрения Департамента полиции еще в 1901 г. в связи с «левыми» разговорами, которые тот вел с одним из «интеллигентных» сотрудников охранки. Интерес к нему, однако, быстро угас, поскольку утверждения Балога о том, что он послан в Россию якобы для пропаганды конституционных идей среди интеллигенции, невозможно было принимать всерьез. Тогдашний начальник С.-Петербургского охранного отделения полковник В.М. Пирамидов в донесении директору Департамента полиции прямо назвал речи венгра «пустою болтовнею»[491]. Незадолго до начала войны с Японией Балог явился с предложением своих услуг прямо к японскому послу в России С. Курино и стал, по сути, первым более или менее серьезным «политическим» сотрудником Акаси. Учитывая авантюристические наклонности венгерского инженера, такое начало деятельности японца по вербовке агентуры нельзя было назвать многообещающим, однако именно благодаря этому агенту Акаси удалось в конце концов выйти из той своеобразной изоляции, в которой он пребывал в Петербурге, и установить контакт с представителями оппозиции. Сотрудничество Акаси с Балогом продолжалось, впрочем, недолго. Уже весной 1904 г. стало ясно, что, взявшись доставлять военно-разведывательные сведения о России, он не годился для такой роли, и с ним пришлось расстаться.

10 февраля 1904 г. (по новому стилю) все японское представительство с посланником во главе покинуло Россию. На перроне петербургского вокзала собралась большая толпа зевак, но каких-либо враждебных по отношению к отъезжающим японцам демонстраций, к счастью, не последовало. Посланник Курино медленно прошел к своему вагону, держа в руках большой букет роз – подарок его супруге жены американского посла Маккормика (R. McCormick), которому во время войны предстояло отстаивать японские интересы в российской столице[492]. На перроне берлинского вокзала, куда поезд прибыл в 6 часов утра 12 февраля, Курино торжественно встречало здешнее японское представительство в полном составе во главе с послом графом Иноуэ. Во второй половине того же дня в здании посольства был устроен банкет «в честь г-на и г-жи Курино», а вечером японский дипломат дал пресс-конференцию. «Япония не имела намерения выдворять Россию из Маньчжурии», – заявил он; все, чего она желала, было сохранить здесь «режим открытых дверей и status quo», а поскольку добиться этого мирным путем не удалось, оказалась «принуждена прибегнуть к силе». По словам Курино, целью Японии в начатой ею войне было «определенное решение маньчжурского вопроса и определенная договоренность относительно интересов конфликтующих сторон в Маньчжурии и Корее»[493].

Покинув Россию вместе с коллегами-дипломатами и также посетив по дороге Берлин, 22 февраля 1904 г. Акаси вместе с Курино прибыл в Стокгольм. Здесь-то и произошла его первая встреча с сосланными лидерами финской оппозиции, которые базировались в соседней с Финляндией Швеции. Уже в ходе первой беседы, состоявшейся в доме видного финского конституционалиста И. Кастрена, демонстративно украшенном портретами японского императора и датского принца Фредерика, Циллиакус обещал снабжать Акаси общеполитической информацией о внутреннем положении России. Финн сдержал слово и впоследствии не только писал для японца обзоры о состоянии революционного движения в империи, но, как считают современные исследователи, участвовал и в составлении итогового доклада Акаси[494]. Вместе с тем, Циллиакус с самого начала наотрез отказался от роли поставщика секретной информации, да и вряд ли вообще мог стать таковым – по характеристике финского историка, его «партия», исключая короткий всплеск популярности в 1905 г., «представляла собой тогда маленькую и раздробленную группу людей, которая не оказывала никакого влияния на события в Финляндии»[495]. Взамен Кастрен познакомил японца с несколькими шведскими офицерами, в лице которых тот приобрел квалифицированных и надежных помощников по сбору военных сведений о России (правда, А. Куяла, специально исследовавший их сотрудничество, констатирует, что серьезных разведданных шведы Акаси не предоставили[496]). По агентурным сведенииям начальника Финляндского жандармского управления, в эти же дни Циллиакус посетил в Стокгольме и Курино[497].

Переезд японского дипломатического представительства в Швецию и тамошняя деятельность Акаси не прошли незамеченными в России. «Серьезного внимания в настоящее время заслуживает то обстоятельство, – вскоре доносил в Петербург начальник Выборгского охранного отделения, – что японская миссия в Петербурге после разрыва дипломатических сношений с Россией избрала себе местожительство именно в Стокгольме. Есть основания полагать, что это сделано с тою целью, чтобы удобнее следить за всем тем, что происходит теперь в России … Ближайшими помощниками японцев для получения необходимых сведений из России могут быть высланные за границу финляндцы, проживающие ныне в Стокгольме; для последних же добывание этих сведений не может составить большого затруднения». В Департаменте полиции нашло полную поддержку предложение об организации «более тщательного наблюдения за теми их финляндских обывателей, которые известны своей близостью с высланным элементом»[498].

Все это были, однако, полумеры. Руководители российской тайной политической полиции не сумели вовремя понять и оценить потенциальную опасность контактов японцев с финнами и потому ограничились контрдействиями локального характера. Равнодушно встретил известие о переезде японского представительства в Швецию и глава Заграничной агентуры Департамента Л.А. Ратаев. В феврале 1904 г. он вместе с российским консулом в Стокгольме В.А. Березниковым был занят не выяснением взаимодействия японских дипломатов и ссыльных революционных и общественных деятелей, а более прозаическим делом – организацией подкупа высших полицейских чинов шведской столицы с тем, чтобы те приняли меры для «задержания провозимых через Стокгольм транспортов революционных изданий» (имелась в виду главным образом эсеровская газета «Революционная Россия»)[499].

Бывший гвардейский кавалерист, заядлый театрал и балетоман, драматург-любитель (писал под псевдонимом «Берников»), известный в петербургских салонах как «корнет Отлетаев», Леонид Александрович Ратаев (1857—1917) был умным, образованным и по-своему талантливым человеком, но, по свидетельству современника, «к полицейскому делу относился без увлечения, несколько свысока»[500]. В свою бытность в 1902—1905 гг. заведующим Заграничной агентурой Департамента полиции он сослужил российской контрразведке плохую службу. Ратаев не только демонстративно отстранился от дел по «военным разведкам», но и интриговал против своих сослуживцев и коллег, также работавших в Западной Европе, рассматривая их как опасных конкурентов. Он стремился сосредоточить заграничный розыск по политическим делам исключительно в своих руках, и именно благодаря его хлопотам в 1904 г. была закрыта сначала Балканская, а в начале 1905 г. – и Берлинская агентура Департамента с переподчинением ее сотрудников ему самому, как главе центральной агентуры в Париже. Отставленные руководители упраздненных служб не остались в долгу. П.И. Рачковский, заведовавший Заграничной агентурой до 1902 г., и его ученик А.М. Гартинг, пишет современный исследователь, «где только могли ставили ему палки в колеса», а бывший руководитель Берлинской агентуры помимо этого писал на него в Департамент полиции «всевозможные доносы (о халатности и бездействии и т.п.)»[501]. В общем, согласия и взаимопонимания между российскими полицейскими начальниками разных рангов в эти годы явно недоставало. Не способствовала делу и «чехарда» в руководстве Департаментом полиции. После отставки А.А. Лопухина в начале марта 1905 г. и в течение 8-ми последующих месяцев, когда первая русская революция развивалась по нарастающей, да и война с Японией была в разгаре, этот ключевой пост был доверен бесцветным судейским чиновникам – С.Г. Коваленскому и Н.П. Гарину.

Встреча Акаси с финскими оппозиционерами оказалась для него чрезвычайно полезной и перспективной. Его новые знакомые имели обширные, давние и прочные связи в русских и польских революционных и либеральных кругах и сразу ввели его в самую гущу событий[502]. Благодаря финнам, Акаси впервые осознал, что ему предстоит иметь дело не с каким-то бесформенным движением русских «нигилистов», как он считал до сих пор, а с целым букетом сформировавшихся партий и групп, находившихся к тому же в весьма непростых взаимоотношениях. Не во всем полученные Акаси сведения, однако, оказались верны. Так, численность партий эсеров, социал-демократов и кадетов он определял, соответственно, в 800 тыс. и по миллиону членов в каждой из двух последних (преувеличивая, таким образом, реальное количество их участников в 15—20 раз), а основной причиной разногласий между первыми двумя считал партийную «ревность», хотя и осознавал наличие у них серьезных программно-тактических расхождений[503].

Имеющиеся в нашем распоряжении источники не позволяют с точностью установить, когда и при каких обстоятельствах у Циллиакуса и Акаси сложился план финансирования российских революционеров Японией, чтобы ускорить начало вооруженного восстания в России. Один из современных исследователей считает, что принципиально эта идея возникла еще до появления Акаси в Петербурге, и, предлагая российским оппозиционерам финансовую поддержку, японский разведчик выполнял указание Общества Черного Дракона, которое рассчитывало получить взамен сведения о состоянии русской разведки и вооруженных сил[504]. Как бы там ни было, судя по докладу Акаси, впервые они обсуждали эту проблему с Циллиакусом уже в феврале 1904 г.[505] Какое-то время такого рода переговоры Акаси вел, не имея на то формальной санкции не только Токио, но даже кого-либо из находившихся в Европе старших по должности и званию японских официальных лиц. В конце концов этот план получил поддержку со стороны посла Японии в Лондоне виконта Хаяси, а затем и японского Генштаба[506].

Дальнейшие события развивались стремительно. Уже в начале марта 1904 г. с рекомендацией Кастрена на руках Акаси отправился в Краков на встречу с Романом Дмовским, журналистом и членом Тайного совета националистической Лиги народовой, с которой финны поддерживали тесные контакты начиная с 1903 г. Обсуждение возможности участия Лиги в вооруженном восстании закончилось вручением Дмовскому рекомендательных писем к заместителю японского Генштаба генерал-лейтенанту барону Г. Кодама и одному из руководителей японской разведки генералу Я. Фукусима. Через считанные дни Дмовский отправился в путь и уже в середине мая прибыл в Токио, формально – в качестве корреспондента центрального органа Лиги журнала «Пшеглёнд вшехпольски». Здесь, по просьбе Кодама, он составил две обширные записки о внутреннем положении России и польском вопросе. Исходя из стремления руководства Лиги воспрепятствовать любой попытке образовать в русском тылу «польский фронт», Дмовский стремился убедить военное руководство Японии в ошибочности расчетов на использование польского национального движения для ослабления империи и предлагал ограничиться ведением пропаганды среди находившихся в Маньчжурии польских солдат с призывом сдаваться в плен.

Иную позицию занимала Польская социалистическая партия (ППС). В феврале 1904 г. ее руководство выпустило воззвание, осуждавшее захватническую политику царской России на Дальнем Востоке и с пожеланием победы Японии. В расчете на то, что ослабление царизма создаст благоприятную ситуацию для выхода Польши из состава Российской империи, Центральный революционный комитет (ЦРК) ППС взял курс на подготовку восстания в союзе с другими революционными национальными партиями. Уже в середине марта 1904 г., независимо от Дмовского и Акаси, член ЦРК В. Иодко представил план такого восстания послу Хаяси. Этот план предусматривал широкое распространение революционных изданий среди польских солдат русской армии, разрушение мостов и железнодорожного полотна по линии транссибирской магистрали, по которой шло снабжение русской армии в Маньчжурии. В апреле ППС пошла еще дальше, предложив регулярно поставлять японцам сведения о передвижениях русских войск и состоянии армии, основанные на сообщениях печати[507].

Эти предложения поляков посол Хаяси и военный атташе Утсуномия изложили в своей совместной депеше в Токио, но ответа не получили. Тогда в начале июля 1904 г. для продолжения переговоров в Японию отправился Юзеф Пилсудский. В представленном им в японский МИД меморандуме предлагалось создать японо-польский (в лице ППС) союз и была повторена прозвучавшая еще в марте просьба о предоставлении материальной поддержки на вооруженное восстание[508]. Ответным шагом со стороны Дмовского, все еще находившегося в Японии, явилась новая записка с подтверждением своей прежней точки зрения. На этот раз Дмовский адресовал ее министру иностранных дел барону Комура Дзютаро, затем передал в Генштаб, и она была рассмотрена на заседании гэнро. Под влиянием аргументов Дмовского Пилсудскому было объявлено о нежелании японского правительства быть втянутым в польские дела, но для проведения разведывательной работы, диверсий в тылу русской армии и распропагандирования польских солдат ему было выделено 20 тыс. фунтов стерлингов, или 200 тыс. рублей[509]. На первый взгляд, для Японии это было весьма перспективное предприятие – по сведениям газеты «Варшавский курьер», поляки составляли до 40% личного состава некоторых русских дальневосточных полков[510].

Судить о том, как и с какой результативностью эти деньги были потрачены, в полном объеме трудно. В литературе можно встретить указания на отдельные случаи добровольной сдачи в японский плен польских военных формирований[511]. По другим данным, число перебежчиков в Маньчжурии с русской стороны вообще было очень невелико и насчитывало немногим более 100 человек, из которых большинство, по свидетельству очевидцев, составлял «человеческий хлам»[512]. Характерно, что во время переговоров с представителями польского общественного движения летом 1904 г. глава японского внешнеполитического ведомства гарантировал польским перебежчикам «особое» отношение и обещал, что они не будут рассматриваться в Японии как обычные военнопленные[513]. Воспоминания русских пленных подтверждают, что поляки содержались отдельно от них и пользовались некоторыми преимуществами[514]. Известно также, что в августе 1904 г. представители ППС вели интенсивные переговоры с эсерами, предлагая объединить усилия для проведения в России террористических актов, в том числе взрывов поездов, шедших на театр военных действий с амуницией, снаряжением и военными припасами[515]. Но эсеры, опьяненные своим недавним успехом на террористическом поприще (состоявшимся 15 июля 1904 г. в Петербурге убийством министра Плеве) и грандиозным откликом на него как внутри России, так и за рубежом, от такой «кооперации» отказались. Интересно, что российский дипломат А.И. Павлов, проинформированный своим агентом в Японии, отметил, что известие об этом убийстве вызвало там «нескрываемое ликование». Японские студенты открыто заявляли, «будто все последние политические покушения в России подготовлялись и руководились японскими, английскими агентами, кои поддерживают действующую у нас революционную пропаганду материальными средствами»[516].

Тем временем продолжало развиваться сотрудничество Акаси с Циллиакусом, для которого их встреча оказалась таким же приятным сюрпризом, как и для японца. Еще до начала русско-японской войны Циллиакус проявлял большой интерес к токийским делам, пристально следил за наращиванием японской военной мощи, посещал Японию и даже некоторые свои статьи подписывал псевдонимом «Самурай». С началом военных действий он открыто предсказал победу Японии и не скрывал, что возлагает на поражение царизма особые надежды, видя именно в этом вернейший путь к расширению финляндской автономии. «Исход русско-японской войны, – писал он, – имеет для Финляндии необыкновенное значение»[517]. Планы Акаси удивительным образом совпали с давними намерениями самого Циллиакуса, который одним из первых среди финских оппозиционеров осознал пагубность изоляции от русского освободительного движения. Еще в 1902 г. с присущей ему энергией и целеустремленностью сначала в частной переписке, а затем и со страниц редактировавшейся им газеты «Фриа Урд» («Свободное слово») он убеждал соратников в необходимости практического взаимодействия с русскими революционерами и, не теряя времени, самостоятельно приступил к осуществлению своих замыслов. Используя собственный опыт по транспортировке финской запрещенной литературы из Швеции в Финляндию, с осени того же 1902 г. он начал оказывать аналогичные услуги российским социал-демократам и, по отзыву одного из них, «отлично выполнял свои обязательства»[518].

Ко второй половине 1903 г. Циллиакус сумел в какой-то степени переломить скептическое отношение к своим начинаниям членов руководящего органа партии пассивного сопротивления – Кагала. На состоявшейся в Стокгольме конференции «финляндских сепаратистов», докладывал директору Департамента полиции Ратаев, ее участники пришли к выводу, что «изолированная кучка финляндских агитаторов бессильна для борьбы с русским самодержавием», и решили «объединиться с русскими революционерами»[519]. В результате, по заданию Кагала, в конце 1903 – начале 1904 г. Циллиакус совершил объезд западноевропейских центров русской эмиграции, в ходе которого встретился с социал-демократом Л.Г. Дейчем, эсерами И.А. Рубановичем, Ф.В. Волховским и Н.В. Чайковским, анархистом князем П.А. Крапоткиным, поляками Р. Дмовским и Л. Балицким. Помимо установления или возобновления связей с российской революционной эмиграцией цель этой поездки Циллиакуса заключалась в организации «финляндского бюро прессы» для усиления антироссийской агитации.

Сведения обо всех этих шагах Циллиакуса заведующий Заграничной агентурой Департамента полиции получал непосредственно от главы эсеровской Боевой организации Е.Ф. Азефа, которому удалось настолько близко сойтись с финном, что тот использовал его в своих поездках в качестве своеобразного «гида». Опасаясь «провалить» своего лучшего сотрудника («больше всего на свете я боюсь Вас скомпрометировать и лишиться Ваших услуг», – признавался он сам в переписке с Азефом[520]), Ратаев специально просил директора Департамента А.А. Лопухина, чтобы в дело были посвящены только он сам да министр В.К. Плеве. Сведения Заграничной агентуры, однако, показались министру настолько любопытными, что он познакомил с ними Николая II, который также нашел их «интересными». Всецело и, как потом выяснилось, опрометчиво полагаясь на осведомленность и преданность Азефа, руководители тайной политической полиции Российской империи ограничились простым наблюдением за развитием событий, не предпринимая ничего, чтобы воспрепятствовать осуществлению широкомасштабных планов финского «активиста».

В деле объединения сил российской революционной эмиграции наибольшие надежды Циллиакус связывал с партией эсеров, о чем недвусмысленно заявил еще на упомянутой стокгольмской конференции, а в марте 1904 г. – и самому Акаси. Тем временем среди соратников финна начали зреть террористические замыслы. В январе 1904 г. отставной офицер Генрих Биодэ (H. Biaudet) обратился по почте к фактическому руководителю эсеровской партии М.Р. Гоцу с просьбой предоставить в распоряжение финнов несколько бомб «новейшей конструкции». «Гоц, – сообщал в Петербург Ратаев, – был чрезвычайно возмущен такой неконспиративностью … и поспешил ответить, что он … о бомбах ничего не знает, ни в какие террористические замыслы не посвящен и вообще не понимает, почему именно к нему Биодэ обращается с подобной просьбою»[521]. Несмотря на это, в дальнейшем наиболее тесные связи, в том числе и в области боевой работы, у финнов установились именно с эсерами. Для Циллиакуса «платой» за это сотрудничество стал окончательный разрыв с «финскими патриотами» (т.е. с руководством партии пассивного сопротивления), который произошел осенью 1904 г.[522] «К концу июня [1904 г.], – писал в своем докладе Акаси, – отношения между Циллиакусом и основными оппозиционными партиями созрели. Он и я почти одновременно отправились в Париж, где вместе с представителем партии “Сакартвело” Деканози и партии “Дрошак” графом Лорис-Меликовым совещались по поводу плана организации беспорядков в России. Затем Циллиакус отправился в Лондон на переговоры с Чайковским. После этого с моей рекомендацией на руках он встретился с Утсуномия, чтобы затем повидаться с Хаяси. Поскольку Утсуномия получил (благоприятный) ответ от заместителя начальника Генерального штаба, я обещал Циллиакусу, что выплачу ему 3000 иен на печатание прокламаций»[523].

Таким образом, благодаря Циллиакусу в первой половине 1904 г. сотрудничество японского разведчика с российскими революционерами развивалось успешно и по многим направлениям сразу, и первоначально борьбу с ним русская контрразведка очевидно проигрывала. Прозорливее своих коллег-контрразведчиков оказался российский военный атташе в Париже, который следующим образом прокомментировал назначение бывшего секретаря японского посольства в России С. Акидзуки посланником в Швеции в начале августа 1904 г.: «Указанное назначение последовало с целью развития организации шпионства при содействии недовольных финляндцев и нигилистов, так как … Стокгольм является одним из центров шпионской деятельности японцев»[524].

Вдохновленный обещанием финансовой поддержки со стороны Японии, Циллиакус с утроенной энергией принялся за подготовку первой в истории российского освободительного движения межпартийной конференции. Ее цель, объяснял он Акаси весной 1904 г., должна заключаться в выработке совместного печатного воззвания, а затем и в организации демонстраций[525]. В конце апреля – начале мая 1904 г. Циллиакус заручился принципиальным согласием на участие в будущей конференции социал-демократов (в лице Г.В. Плеханова) и либералов (П.Б. Струве). В письме Плеханову от 8 мая 1904 г. финский «активист» изложил целый план, реализация которого должна была привести к свержению самодержавия или по крайней к созданию такой ситуации, когда «русский Далай-Лама» (Николай II) попытается «перейти к другой системе управления». Основной упор Циллиакус делал на организации массовых вооруженных демонстраций в условиях ожидавшихся новых военных поражений России[526]. В более позднем письме Плеханову финн сообщил, что направил подготовительные документы к конференции и лидеру большевистского фланга РСДРП[527], однако получил ли их В.И. Ленин и как ответил – неизвестно. Во всяком случае, в полном собрании его сочинений имя Циллиакуса вообще не упоминается. Забегая вперед, отметим, что подлинная роль РСДРП (б) во всей этой истории и, в частности, ставшее вскоре очевидным стремление большевистских лидеров так или иначе, прямо или через третьих лиц получить доступ к японской помощи в советское время стало одной из тщательно оберегаемых партийных тайн. Отсюда – крайняя скудость официальных свидетельств на этот счет, а также постоянные недоговоренности и умолчания мемуаристов-большевиков и их удивительная «забывчивость» – слишком нарочитая и частая, чтобы в нее поверить.

Видимая легкость, с которой Циллиакусу удалось добиться согласия таких серьезных политиков, как Плеханов и Струве, на участие в совместной конференции, не должна удивлять. В условиях разгоравшейся революции объединение усилий крупнейших российских партий соответствовало объективным потребностям освободительного движения, и это вполне осознавали партийные лидеры. Ключевым в этом вопросе являлась фигура организатора будущей конференции, который, с одной стороны, должен был быть личностью широко известной и авторитетной в революционных кругах, но одновременно не принадлежать ни к одной из общероссийских партий. С этой точки зрения кандидатура Циллиакуса выглядела почти идеальной, а его особая активность в этом деле – как естественное стремление реализовать свои ранее высказанные намерения. О связях Циллиакуса с японцами никто из партийных вождей тогда еще не подозревал – к началу лета 1904 г. кроме поляков о них знал лишь эсер Волховский[528]. Не знал об этом и Департамент полиции, и информация его заграничных агентов только дезориентировала Петербург еще больше.

В конце мая – начале июня 1904 г. планы созыва межпартийной конференции вышли из кабинетов партийных вождей и стали достоянием рядовой эмигрантской массы. Заведующий Берлинской агентурой Департамента полиции А.М. Гартинг сообщил в Петербург о скором созыве «съезда» представителей русских либералов, социал-демократов, эсеров, бундовцев, польских социалистов и социал-демократов и финнов для координации действий ввиду готовящегося «бунта» в разных городах империи. Финляндцы, писал Гартинг, собрали 5 млн рублей, «которые будут предоставлены в распоряжение Центрального комитета социал-демократов для организации волнений»[529]. 13 июня 1904 г. (по новому стилю) предложение Циллиакуса было впервые рассмотрено на заседании Совета РСДРП. Г.В. Плеханов высказался за участие в конференции, но при условии, чтобы она ограничилась выработкой совместного антивоенного манифеста. Совет с этим единогласно согласился и в специально принятой инструкции своим делегатам подчеркнул допустимость лишь «принципиального заявления солидарности всех революционных и оппозиционных партий в борьбе с царизмом»[530]. Однако вскоре что-то заставило Плеханова усомниться в целесообразности участия социал-демократов в будущей конференции, и Циллиакусу во время их личной встречи в Амстердаме в августе 1904 г. пришлось употребить весь свой ораторский талант, чтобы, по выражению Ратаева, «сломить упорство своего собеседника»[531].

Здесь же, в Амстердаме, финский «активист» встретился с представителями других социалистических партий, делегатами очередного конгресса II Интернационала, на котором сам он фигурировал в качестве гостя (по этому же случаю в Амстердам явился и Ратаев «в сопровождении агентуры» – Азефа). 18 августа на парадном обеде в присутствии эсеров Азефа, Е.К. Брешко-Брешковской, Ф.В. Волховского, И.А. Рубановича и В.М. Чернова, а также делегата от Бунда Ц.М. Копельзона Циллиакус развил свой план действий. В «стенографическом» изложении Ратаева, рукой которого, как всегда, водил Азеф, этот план выглядел следующим образом: «В самом непродолжительном времени необходимо собрать конференцию делегатов от всех российских и инородческих революционных и оппозиционных групп. Делегаты должны обсудить текст общего манифеста против войны и выработать план общих совместных и одновременных действий для понуждения всеми мерами, хотя бы самыми террористическими, прекратить войну. Такими мерами могут быть одновременные в разных местностях вооруженные демонстрации, крестьянские бунты и т.п. Если понадобится оружие, добавил Циллиакус, то финляндцы берутся снабдить оружием в каком угодно количестве. Все согласились на этот план»[532]. Как видим, планы Циллиакуса относительно характера совместных действий революционных и оппозиционных партий претерпели изменения. Теперь и под очевидным влиянием Акаси центр тяжести из области пропагандистской («манифест против войны») был им перенесен в сферу революционной и, главным образом, боевой деятельности под флагом, правда, все той же антивоенной кампании.

Бросается в глаза и другое – удивительное нелюбопытство собеседников Циллиакуса. В самом деле, откуда у, в общем-то, обычной противоправительственной партии, всегда ограниченной в средствах, появились столь грандиозные финансовые возможности? Позднее очевидец и непосредственный участник этих событий меньшевик Ю.О. Мартов вспоминал, что в августе 1904 г. Циллиакус «сделал прямые предложения как Г.В. Плеханову, так и заграничным представителям Бунда вступить в переговоры с японским правительством о помощи русской революции деньгами и оружием», но получил «должный отпор и указание, что социал-демократия намерена сохранить полную независимость по отношению к военным противникам царского правительства»[533]. Естественно предположить, что такие же собеседования Циллиакус предварительно провел и с другими участниками того памятного обеда. В общем, к 18 августа слушатели Циллиакуса, вероятно, были им уже подготовлены, и его сообщение ни для кого из них не стало сенсацией. Не удивительно, что тогда же, в августе, в эмигрантских кругах поползли слухи о том, кто в действительности стоял за финским «активистом».

По окончании Амстердамского конгресса в подготовительные работы по созыву конференции включился Акаси. Он действовал в полном согласии с Циллиакусом и лишь однажды усомнился в его правоте, когда речь вновь зашла о приглашении на конференцию либералов. Японец боялся, что их присутствие парализует работу революционеров, однако финн сумел настоять на своем. В конце августа неожиданно заколебались верные поляки – руководство ППС, обеспокоенное все усиливавшимися слухами о контактах Циллиакуса с японцами и, опасаясь быть скомпрометированным, засомневалось в целесообразности своего участия в конференции. Чтобы убедить ППС в обратном, Циллиакусу и Акаси пришлось призвать на помощь полковника Утсуномия. «К середине сентября, – сообщал Акаси, – и другие партии объявили о своей готовности участвовать в работе конференции»[534]. К этому времени была обеспечена и финансовая сторона дела. «100 000 иен, – телеграфировал 31 августа в ответ на запрос Акаси заместитель начальника японского Генштаба Г. Нагаока, – будет вполне дешево, если цель будет определенно достигнута … Однако обеспечить взаимодействие между всеми оппозиционными партиями нелегко, и вы должны позаботиться о том, чтобы деньги не попали в руки только нескольким партиям»[535].

3 сентября вопрос об участии в конференции был вновь поднят на заседании Совета РСДРП. Приглашенный в качестве докладчика Ф.И. Дан, возвращаясь к целям конференции, повторил сказанное Циллиакусом на обеде 18 августа кроме упоминания о терроре и вообще совместных вооруженных выступлениях. Далее он рассказал, что 22 августа предложения финна обсуждались на конспиративном совещании представителей социал-демократических партий – участниц Амстердамского конгресса. И вот тут-то некий «латышский товарищ» сообщил о факте «сознательного или бессознательного» «сношения с японским правительством» инициаторов конференции[536]. Это известие для членов социал-демократического Совета стало громом среди ясного неба – очевидно, Плеханов о своих августовских переговорах с Циллиакусом никого из них в известность не поставил. Совет единогласно отказался от участия в конференции[537]. По предложению Глебова (В.А. Носкова) с этим постановлением было решено ознакомить местные комитеты РСДРП. 7 сентября копию этого постановления получил и Ленин, не участвовавший в заседании 3 сентября в знак протеста против изменений в составе ЦК, происшедших в июле этого года. Как показали дальнейшие события, запрет высшей партийной инстанции на участие в межпартийной конференции не произвел особого впечатления на большевистского вождя.

Сентябрьское постановление меньшевистского Совета РСДРП проложило резкую грань между российской социал-демократией и другими социалистическими партиями, к тому времени уже осведомленными об источнике финансирования будущей конференции и, тем не менее, согласившимися на участие в ней. Таким образом, благодаря меньшевикам, репутация всей российской социал-демократии, включая и ее большевистскую фракцию, была спасена и в малопочтенную когорту желающих «осквернить великое слово свободы продажей своей родины» российские марксисты не попали. В конечном счете подобная позиция проистекала из общего отношения меньшевиков к войне, выраженного в отказе от «пораженчества», в выдвижении лозунга немедленного мира и как средства его достижения – созыва Учредительного Собрания. Этот лозунг, безусловно, не был тождествен призывам к обороне «своего» отечества, а общая тактическая линия меньшевиков, вопреки распространенному в советской историографии мнению[538], принципиально отличалась от тактики либеральной буржуазии.

Меньшевики, говоря словами Ф.И. Дана, считали, что «рабочий класс не может, сложа руки, ждать той свободы, которую принесет ему военный разгром России»[539], и строили вполне конкретные планы развертывания революционной борьбы за свержение самодержавия. «Начинаем кампанию по поводу Порт-Артура и Ляояна, – писал в конце августа 1904 г. “примиренец” (т.е. близкий к меньшевикам) А.И. Любимов “примиренцу” же В.А. Носкову. – План таков. Везде оставляется текущая работа и все сосредоточивается на агитации по этому пункту: Порт-Артур и Л[яоян] к[а]к результат политики[;] прекращение военных действий и учред[и-тельное] собрание. Разработано листков 7—8. В первую голову об Артуре, об учред[ительном] собр[ании], к солдатам. Составляются общие резолюции, короткие и простые; для проведения повсеместно на массов[ых] собр[аниях] резолюции широко распространяются. Связываемся со всеми ком[итета]ми … В случае взрыва на одном месте дадим знать повсюду с извещением и призывом поддержать»[540]. В октябре 1904 г. Ратаев сообщал о планах меньшевиков «поднять усиленную агитацию для подготовления демонстраций, которые должны разразиться одновременно и немедленно после падения Порт-Артура»[541]. В то же время меньшевики, как впоследствии писал Мартов, всячески предостерегали от обнаружившегося в революционной среде известного «японофильства» и идеализации «роли, которую в данной войне играл японский империализм»[542]. Под «японофильством» Мартов, в частности, имел в виду неоднократные противопоставления Лениным «деспотического и отсталого правительства» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии и, шире, «прогрессивной, передовой Азии» – «отсталой и реакционной Европе», под «идеализацией роли японского империализма» – его рассуждения о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией»[543]. Как вскоре сможет убедиться читатель, эти ленинские высказывания являлись всего лишь перепевом тогдашней английской и вообще русофобской прессы.

Иной точки зрения на ход и перспективы русско-японской войны придерживались большевики. В отличие от своих постоянных оппонентов, выступавших под лозунгом немедленного прекращения войны, Ленин видел в ней мощный и едва ли не главный фактор, революционизирующий массы и одновременно ослабляющий самодержавие. В этой связи следует отметить живой интерес, который Ленин проявлял в 1904 г. (особенно во второй его половине) как к ходу русско-японской войны, так и к внутреннему положению Японии[544]. При этом большевистский вождь (сознательно или нет) идеализировал степень политической свободы японского народа, находился в сильном заблуждении относительно положения дел в общественно-политической жизни этой страны и был готов закрыть глаза даже на гонения на японских социалистов, в том числе – на единственную в островной империи социалистическую газету «Хэймин Сим-бун» (приостановки выпуска, помещение под стражу редактора), которые закончились ее окончательным запретом властями в январе 1905 г. Советские историки, которые, по понятным причинам, не могли позволить себе открытой полемики с Лениным, фиксировали политическое бесправие японцев в начале ХХ в., писали о господстве в стране «огромного военно-полицейского аппарата» и сохранении в Японии «архиреакционного полицейского режима»[545].

Но, конечно, не столько Япония сама по себе интересовала большевистского вождя. «В случае поражения [России], – утверждал он в феврале 1904 г., – война приведет прежде всего к падению всей правительственной системы». «Развитие политического кризиса в России, – читаем в его статье, опубликованной в начале января 1905 г., – всего более зависит от хода войны с Японией. Эта война всего более … толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы». Поэтому указания меньшевистской «Искры» на неуместность «спекуляций» на победу японской буржуазии Ленин считал «пошлыми», а фразы о мире – «банальными»[546]. Если Плеханов говорил о поражении России в войне лишь как о «наименьшем» (по сравнению с победой) «зле» с точки зрения перспектив освободительного движения в стране[547], то Ленин ставил свержение царизма в прямую зависимость от военных неудач России. Он вообще был убежден, что «дело русской свободы и борьба русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия»[548].

То, что не захотел или не смог Ленин, в 1905 г. вполне досказал за него М. Павлович (М.Л. Вельтман) в изданной в Женеве книге «Русско-японская война»[549]. «Политика старой России по отношению к Японии, – фантазировал он, – представляет собой политику крайне агрессивного характера, политику, вся конечная цель которой, с точки зрения японцев, заключалась не только в присоединении Кореи, одно владение которой явилось бы постоянной угрозой независимости Страны Восходящего Солнца, дамокловым мечом, нависшим над японским народом, но и в нападении при первом удобном случае на территорию самой Японии с целью ее дальнейшего расчленения»[550]. Захват и тем более расчленение Японии никогда не входили в планы Петербурга, да и с Кореей, как вскоре убедится читатель, все было не так просто. Положим, что об этих, истинных намерениях официальной России, Павлович мог и не знать. Зато ему были отлично известны призывы «правой» японской печати к «воинам Ниппона» «бить и гнать дикую орду» и водрузить свое знамя «на вершинах Урала», как и еще более откровенно шовинистические высказывания японца «Нирутака» на этот счет («Я заранее радуюсь смерти каждого русского, – записал этот морской офицер в своем дневнике в 1904 г., – так как ненавижу эту нацию, потому что она одна мешает величию Японии»[551]). Но он отмахнулся от них как от «материи низкой», и сладкие струны продолжали звенеть: «Русское правительство своей внешней политикой неожиданно для себя пробудило к новой жизни маленький народ, который спал азиатской жизнью на берегах Тихого океана в стране Вишневого дерева и, пробужденный, не дрогнул перед грозным северным колоссом … Японский самурай опустил свою маленькую, но тяжелую руку на весы истории и против своей воли перетянул их в сторону грядущего … Именно далекой азиатской стране, заброшенной среди вод Тихого океана … и, казалось, совершенно отрезанной от Европы, выпала великая историческая роль мощными ударами вызвать на свет грозные силы, дремавшие в царстве вековой реакции»[552].

Как и следовало ожидать, вся эта демагогическая конструкция, которая не имела ничего общего ни с русской, ни с японской действительностью, быстро завела ее автора в тупик. Из рассуждений Павловича с неизбежностью следовал вывод о всемирно-исторической и прогрессивной роли… самого русского самодержавия. Итак, не только «банзай!», но и «да здравствует “русский бюрократизм”»! Ведь именно он, если верить Павловичу, «содействовал ослаблению феодализма и реакции и торжеству европейских форм на островах Ниппона», и, благодаря этому, ни много ни мало, «приблизил наступление социальной революции в Японии»![553] Надо ли говорить, что все эти планетарные прогнозы на поверку оказались космическим же вздором: по итогам войны не состоялось ни падения российской «правительственной системы», предсказанного Лениным, ни ожидавшегося Павловичем «приближения японского социализма». Уже в 1910 г., вслед за казнью группы японских социалистов и анархистов по обвинению в подготовке покушения на микадо, социалистическое движение в Японии вступило в «период зимы» (фую но дзидай). По неизвестной нам причине, в середине 1920-х годов, на склоне лет Павлович устыдился перла собственного суесловия и в обширной официальной автобиографии[554] постарался избежать даже упоминаний о цитированной книге (правда, выпустив ее накануне третьим изданием).

Отношение к войне резко разделило российское общество на патриотов и «японофилов». Патриотически настроенным подданным русского царя военные неудачи в Маньчжурии, по словам митрополита Евлогия, «ударили по нервам» и «перевернули душу». Владыка вспоминал, что в первые месяцы войны «народ жаждал утешения» и валом валил в храмы; в 1904 г. его пасхальную проповедь, построенную на противопоставлении светлого праздника страшным событиям на Дальнем Востоке, прерывали «народные рыдания»[555]. На гибель флагманского броненосца «Петропавловск» со всей командой во главе с командующим Тихоокеанской эскадрой адмиралом С.О. Макаровым 31 марта 1904 г. другой видный иерарх РПЦ, митрополит Антоний, откликнулся специальным «словом на заупокойном служении по православным воинам», которое было произнесено 5 апреля 1904 г. в кафедральном соборе Житомира. «В эти дни общей печали и усердной молитвы, – говорил владыка, – с сугубой силой почувствовали [мы] свое братство во Христе – и царствующий дом, и великие мира сего, и простой черный народ»[556].

Однако, судя по жандармским источникам, многие российские подданные горечи за военные неудачи не испытывали и единения с властью не ощущали. Напротив – и в среде профессиональных политиков, особенно леворадикального направления, и в околореволюционных кругах, в том числе – в эмиграции, и на национальных окраинах империи весьма широкое распространение получило «японофильство». Подобно Ленину и его единомышленникам, эти люди надеялись, что поражение России в войне напрямую отразится «на полном крахе всего порядка»[557]. В своих донесениях в Департамент полиции руководители жандармских управлений Бессарабской, Витебской, Могилевской губерний фиксировали «радостное возбуждение» населения в связи с известиями о военных неудачах русской армии на Дальнем Востоке. Гимназисты одной из витебских гимназий кричали «Да здравствует Япония!», а петербургские студенты-путейцы планировали направить микадо сочувственный адрес, несмотря на «безусловно отрицательное» отношение к этой затее большинства столичного студенчества[558]. В апреле 1904 г. японские газеты напечатали письмо из галицийского Лемберга (Львова) от «польской молодежи», полученное студентами Токийского императорского университета, с «горячими пожеланиями славной победы» Японии в войне[559].

О настроениях в эмигрантских кругах этих лет пишет журналистка и член ЦК кадетской партии Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, которая в почти всеобщем «левом» антиправительственном угаре сумела сохранить трезвое отношение к действительности и, по собственному признанию, «с болью переживала русские поражения». «Чем хуже, тем лучше, было одним из нелепых изречений левой интеллигенции, – вспоминает она. – Порт-Артур сдался. Французы выражали нам соболезнования, а некоторые русские эмигранты поздравляли друг друга с победой японского оружия. Война с правительством заслоняла войну с Японией»[560]. Левый кадет князь В.А. Оболенский, коллега Тырковой по ЦК этой партии, вспоминал, что «переживал свое пораженчество как большую внутреннюю трагедию» – известия о поражениях русской армии в Маньчжурии вызывали в нем не радость, «а жестокую боль оскорбленного национального чувства и ужас от потоков пролитой крови»[561].

«Банзай!» Павловича выглядел более чем двусмысленно, но в практическом отношении был вещью вполне невинной – никакого влияния на политику РСДРП он, как рядовой член партии, оказать не мог. Другое дело Ленин – рассуждения вождя о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией» и признание возможности сотрудничества с японцами в той или иной форме разделял только шаг. И этот шаг большевистским руководством был сделан.

Одним из направлений их деятельности в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских пленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП большевик В.Д. Бонч-Бруевич обратился в упомянутый еженедельник японских социалистов («Хэймин Сим-бун») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным[562]. Редактор «Хэймин Сим-бун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению[563]. Такого рода услуги российским революционерам японские социалисты продолжали оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. их газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу[564].

Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве заговорили о связях экспедиции РСДРП с правительством Японии. Злые языки уличали ее заведующего в том, что позднее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой»[565] (вспомним, кстати, какую роль играли представители Японии в австрийской столице в проведении разведывательных операций против России). Вероятно, не довольствуясь посланием в адрес японских социалистов, Бонч-Бруевич в то же время вошел в контакт с одним из японских дипломатов в Западной Европе и начал с его помощью переправлять революционную литературу на Дальний Восток. В результате уже в июле 1904 г. меньшевистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бончу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству как компрометирующую партию»[566], а вскоре и вообще отстранил его от заведования экспедицией. В связи с этим решением ЦК в эмиграции появилось и ходило по рукам шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора, написанное от его собственного лица. Здесь были такие строфы:

Комический эффект этого стихотворения построен на контрасте. Дело в том, что Бонч-Бруевич совсем не отличался независимостью нрава. Скажем, весной 1904 г., т.е. непосредственно перед своим «грехопадением», демонстрируя полную покорность решениям меньшевистской редакции «Искры» и Совета партии («Совета Генерального»), заведующий экспедицией неоднократно и даже с некоторой назойливостью просил указаний относительно того, куда, когда и сколько изданной литературы посылать. О выполнении каждого, пусть самого незначительного поручения партийных лидеров он «совершенно немедленно» (выражение самого Бонч-Бруевича) докладывал им лично[569]. Еще раньше незадачливому заведующему экспедицией пришлось объясняться с Плехановым, содержание разговора с которым Бонч-Бруевич воспроизвел в своих воспоминаниях. В ответ на прямо поставленный Плехановым вопрос: «…Вы от нашей партийной экспедиции вошли в сношение с японским правительством?» – Бонч, предварительно выразив свое негодование подозрениями в подобных «политических гнусностях», заявил, что литература распространяется среди военнопленных с помощью доктора Русселя. «Если бы мы имели возможность войти в самые тесные сношения с японской рабочей партией и через нее повести еще более энергично нашу пропаганду среди пленных, то мы обязательно это сделали бы… – сообщил он далее Плеханову. – …но, к нашему величайшему сожалению, пролетарская организация Японии столь слаба, что и пытаться это сделать не имеет смысла»[570].

В этом мемуаре многое неверно. Во-первых, контакты с японскими социалистами к тому времени находились еще в зачаточной стадии и об их возможностях никто из русских политэмигрантов знать не мог. Во-вторых, бывший народник доктор Н.К. Судзиловский-Руссель начал действовать в Японии лишь через год после этого разговора – летом 1905 г.[571] Кстати, эта «неточность» Бонч-Бруевича породила серию ошибок в весьма обширной литературе, посвященной дальневосточной одиссее Русселя. Так, утвердилось мнение, будто он был чуть ли не доверенным лицом Заграничного отдела ЦК РСДРП, а социал-демократическая литература – основным видом печатной продукции, распространявшейся среди русских военнопленных в Японии[572]. На самом деле Руссель был направлен на Дальний Восток американским Обществом друзей русской свободы, находившимся под контролем социалистов-революционеров, с которыми, в свою очередь, он поддерживал дружеские и деловые отношения как до, так и во время своего пребывания в Японии; перед ними же и отчитывался в своей деятельности[573]. Что касается нелегальной литературы, попадавшей через него русским военнопленным, то в их мемуарах можно встретить упоминания об эсеровской газете «Революционная Россия» и даже о кадетском журнале «Освобождение», но никак не о социал-демократических периодических изданиях[574].

Если указания Бонч-Бруевича на Русселя еще можно отнести на счет действительной забывчивости мемуариста, то отрицание им контактов с японскими социалистами выглядит как преднамеренное стремление скрыть истинное положение вещей. Это тем более бросается в глаза, что уже через полгода после описываемых событий, во втором номере большевистской газеты «Вперед» М.С. Ольминский, вспоминая июльское 1904 г. постановление ЦК в отношении Бонч-Бруевича, обвинил меньшевиков в неумении «заметить разницу между японскими социал-демократами и токийским правительством»[575] и, таким образом, не только исказил подлинные обстоятельства этого дела, но (что для нас в данном случае важнее) и подтвердил факт контактов экспедиции РСДРП с японской рабочей партией летом 1904 г. Не прибавляет ясности в эту историю и то немаловажное обстоятельство, что в отчетах экспедиции РСДРП за 1904 г., которые хранятся в бывшем Центральном партийном архиве (ныне РГАСПИ), нет никаких следов отправки литературы ни в японское представительство в Вене, ни на Дальний Восток. На это, кстати, тогда же обратил внимание Носков. Спрашивается, зачем понадобилось Бонч-Бруевичу скрывать правду о своих связях с японцами, если она действительно была столь «прекрасна и хороша», как он пишет в своих воспоминаниях? В этом контексте фраза Бонч-Бруевича, завершающая его рассказ о беседе с Плехановым летом 1904 г.: «Я тотчас же обо всем рассказал Владимиру Ильичу, и он души смеялся над “меньшевистскими дурачками”»[576] – приобретает совсем не тот смысл, который хотел вложить в нее мемуарист, а именно: с ведома Ленина Бонч Плеханову попросту солгал или попытался это сделать, подтвердив, таким образом, свою репутацию человека, мягко говоря, неискреннего[577].

Последнюю точку в этой запутанной истории в 1915 г. поставил сам Плеханов. В разговоре, воспроизведенном его собеседником Г.А. Алексинским, со ссылкой на «признания» Бонч-Бруевича (значит, эти признания все-таки состоялись!), он сообщил, что «знает, что уже во время русско-японской войны ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий»[578].

Итак, на первой в истории российского освободительного движения конференции революционных и оппозиционных партий, проходившей в Париже с 30 сентября по 4 октября 1904 г., социал-демократы представлены не были. Кроме РСДРП и по тем же, что и она, мотивам от участия в ней отказались социал-демократическая партия Польши и Литвы, Украинская революционная партия и Бунд. Зато здесь «рядом с террористами, – доносил в Петербург Ратаев, – заседало такое лицо, как бывший председатель Суджанской уездной земской управы князь Петр Дмитриевич Долгоруков»[579]. «На конференции, – писал со слов Циллиакуса в своем докладе Акаси, – было решено, что каждая партия может действовать своими методами: либералы должны атаковать правительство с помощью земства и газетных кампаний; эсерам и другим партиям следует специализироваться на крайних методах борьбы; кавказцам – использовать свой навык в организации покушений; польским социалистам – опыт в проведении демонстраций»[580].

Ратаев, проинформированный другим участником конференции – Азефом, этот пункт ее решений изложил следующим образом: «Русская либеральная партия (в которую, как он предполагал, скоро будет преобразована группа конституционалистов. – Д.П.) будет продолжать свои действия на легальной почве в земских и общественных учреждениях. Тотчас по возобновлении сессий в земских собраниях будут заявлены громкие требования конституции и безусловной амнистии всех политических преступлений. Одновременно все совещавшиеся группы будут принимать самое деятельное участие в организации студенческих беспорядков, аграрных волнений и противоправительственных демонстраций среди рабочих на фабриках и заводах. Повсюду во время набора новобранцев и призыва запасных чинов будут устраиваться враждебные манифестации по поводу войны и разбрасываться одинакового содержания прокламации за подписью всех согласившихся групп.

Члены сих организаций обязываются не только в своих подпольных органах, но по возможности и в легальной прессе в пределах условий законов о печати вести упорную агитацию против самодержавного строя, выставляя систематически виновником всех бедствий вообще, а в особенности войны и обнаруженной ею неподготовленности, представителя этого режима – государя императора.

Если партия социалистов-революционеров с ее “Боевой организацией” признают нужным устроить террористический акт, то все организации обязаны поддержать настроение одновременными сочувственными факту воззваниями и демонстрациями. От этого пункта отказались лишь представители Русской либеральной партии и Польской демократической национальной лиги (Лиги народовой. – Д.П.), но и те обязались согласовать свои действия с прочими организациями, т.е. в случае совершения террористического факта приурочивать подачу своих петиций и заявления домогательств именно к этому моменту.

Финляндцы с своей стороны сильно рассчитывают как на удобный момент для возбуждения усиленной агитации на предстоящий 6/19 будущего декабря созыв Финляндского сейма. Они полагают и постараются, чтобы были выбраны многие лица, коим въезд в Финляндию по распоряжению администрации воспрещен. По всем вероятиям правительство не согласится снять это воспрещение даже на непродолжительный срок заседаний Сейма. Это послужит началом к бурной агитации, причем все согласившиеся организации должны дружно поддержать финляндцев и поднять беспорядки и протесты во всех местностях империи»[581].

Достоверность этого сообщения руководителя Заграничной агентуры Департамента полиции в какой-то степени подтверждает и содержание проекта итогового документа конференции, разосланного Циллиакусом ее участникам еще в конце июля – начале августа 1904 г. В нем речь также шла о координации выступлений земства, интеллигенции, рабочих, крестьян и солдат[582]. Как видим, участникам конференции удалось договориться по весьма широкому кругу вопросов своей ближайшей агитационной деятельности и вообще массовой работы. Однако всем этим далеко идущим планам не суждено было сбыться, и практические результаты достигнутых соглашений оказались значительно скромнее[583]. Тем не менее, и непосредственные участники конференции, и японцы оказались вполне удовлетворены ею. О ходе работы конференции и содержании ее итоговых документов в Токио узнали из телеграмм Акаси и посла во Франции И. Мотоно. Первый отправил соответствующую депешу в Генштаб, второй – в МИД[584].

Надежды Акаси на возможность направить активность революционеров на практическую борьбу с русским правительством подкрепила состоявшаяся сразу после Парижской конференции встреча тех ее участников, которые, по его словам, «использовали чрезвычайные меры», т.е. придерживались революционной тактики. Если верить Акаси, главным итогом этой встречи стало решение «чинить препятствия» русскому правительству в призыве новобранцев в армию. После принятия соответствующей резолюции японец лично пообещал оказать материальную поддержку партиям, которые испытывали финансовые затруднения[585]. Таким образом, уже в октябре 1904 г. видимость приличий, соблюдавшаяся во время Парижской конференции, была отброшена, карты открыты, и Акаси перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий. Иначе говоря, из «серого кардинала» русской революции он стал претендовать уже на роль ее более или менее явного дирижера.

Участники октябрьских переговоров получили право предлагать от лица Японии финансовую поддержку третьим организациям. Циллиакус и после «грубого» отказа Совета РСДРП от участия в Парижской конференции не переставал, по словам Ю.О. Мартова, «ухаживать за нами»[586]. В конце 1904 г. с предложением японских денег к П.Б. Струве обратился некий социалист-революционер. «Это случилось в Пасси, – рассказывает Тыркова-Вильямс, – у него [П.Б. Струве] дома. Мы … сидели наверху, в библиотеке, и вдруг услыхали вопль. Петр Бернгардович на лестнице на кого-то кричал диким голосом. Потом раздался громкий топот по ступенькам. Он кого-то провожал, вернее выпроваживал. С шумом захлопнулась входная дверь. Опять топот по ступенькам. Красный, растрепанный влетел Струве к нам … Кружась по тесной комнате, рассказал нам, что к нему явился знакомый социалист-революционер. Насколько помню, фамилия его была Максимов[587]. Он пришел, чтобы от имени японцев предложить Струве денег на расширение революционной работы. Струве наскакивал на нас … и, потрясая кулаками, вопил: Мне, вы понимаете, мне, предлагать японские деньги?! Как он смел? Мерзавец!»[588].

С тех пор контакты российских либералов с Циллиакусом и компанией прекратились.

Примерно тогда же «практические предложения» материальной помощи от японского правительства вновь получили меньшевики, бундовцы, латышские социал-демократы и социал-демократы Польши и Литвы, но, к чести их будет сказано, от нее отказались. Глухое упоминание об этом предложении и о составленном якобы в связи с их отказом «особом протоколе» содержится в воспоминаниях меньшевика П.А. Гарви[589].

Все эти переговоры и маневры по-прежнему происходили тайно, и российской политической полиции в течение нескольких месяцев оставались неизвестны. До осени 1904 г. она располагала лишь отрывочными сведениями о связях с японцами российских общественных деятелей – в основном, поляков и финнов. На след Акаси ее вывел появившийся в октябре этого года в Париже чиновник особых поручений при министре внутренних дел Иван Федорович Манасевич-Мануйлов.

Настало время, читатель, поближе познакомиться с человеком, которому выпало отстаивать российские интересы и противостоять проискам японской агентуры в Западной Европе. Такое знакомство многое даст для понимания позиции Департамента полиции относительно дальнейших шагов Акаси. Итак, на кого же оказалась возложена столь ответственная и трудная задача поистине государственной важности?

И.Ф. Манасевич-Мануйлов (1869—1918) происходил из бедной еврейской семьи Западного края, но родился в Сибири, куда его отец Тодрес Манасевич[590] был сослан за мошенничество. Здесь семи лет от роду Иван был усыновлен богатым купцом Мануйловым, в доме которого прожил до 14-ти лет и был крещен. В 1880-х годах он с семьей переехал в Петербург, где, закончив реальное училище, был записан в купеческое сословие и принял лютеранство. После знакомства с издателем и журналистом князем В.П. Мещерским, человеком с испорченной репутацией, но обширных придворных связей[591], в 1888 г. Мануйлов занялся литературным трудом и одновременно стал оказывать «услуги» столичному Охранному отделению. Хорошо знавший Ивана Федоровича французский дипломат Морис Палеолог позднее писал о нем: «Мануйлов – субъект интересный … Ум у него быстрый и изворотливый… совести у него ни следа. Он в одно время и шпион, и сыщик, и пройдоха, и жулик, и шулер, и подделыватель, и развратник … а вообще – милейший человек … У этого прирожденного пирата есть страсть к приключениям и нет недостатка в мужестве»[592]. «Манасевич-Мануйлов был рафинированным, утонченнейшим, усовершенствованным столичным Хлестаковым ХХ столетия, удивительно ловким, находчивым, изворотливым», – писал спустя много лет о нашем герое русский эмигрант, однофамилец французского дипломата, в прошлом многолетний чиновник МВД[593].

Согласно позднейшей справке Департамента полиции, в мае 1895 г. И.Ф. Манасевич-Мануйлов появился в Париже в качестве сотрудника газеты «Новости». Здесь он познакомился со служащим парижской префектуры, которому отрекомендовался представителем МВД, посланным для негласной проверки деятельности Заграничной агентуры, которой «в Петербурге недовольны». Демонстрируя свою «особую» осведомленность об Агентуре и ее основателе и тогдашнем руководителе П.И. Рачковском, Мануйлов наговорил массу глупостей. Рачковского, известного своим антисемитизмом и причастностью к фабрикации «Протоколов сионских мудрецов», он объявил евреем, его помощника – картежником и т.д. В обмен на эту «откровенность» Мануйлов предложил парижскому чиновнику за солидное вознаграждение помочь в сборе компрометирующих Рачковского сведений. Но произошел конфуз: о содержании этого разговора узнал сам объект мануйловской интриги и «пригласил» его к себе. Из беседы, в ходе которой юный Иван Федорович даже всплакнул, выяснилось, что он является орудием происков тогдашнего начальника Петербургского охранного отделения полковника П.В. Секеринского и прочих, по выражению Рачковского, «охраненских тунеядцев»[594]. Отношения же самого Мануйлова с МВД исчерпывались тем, что в течение нескольких лет он оказывал Секеринскому «агентурные услуги», т.е., по жандармской терминологии, являлся «штучником», или мелким, маловажным агентом.

Казалось, что этот эпизод должен был зачеркнуть еще по-настоящему и не начавшуюся полицейскую карьеру Мануйлова, но не таков был Иван Федорович. В конце 1890-х годов мы видим его уже в Риме в качестве чиновника особых поручений VIII класса при министре внутренних дел, занятого выполнением секретной миссии: формально являясь агентом по духовным делам при российском представительстве в Ватикане, на деле он занимался слежкой за кардиналом Мечиславом Ледоховским, по отзыву Департамента полиции, «главным руководителем антирусской агитации среди католического духовенства». Деятельность Мануйлова в Ватикане довольно скоро (в 1901 г.) закончилась его разоблачением и чуть было не привела к скандалу, но он остался в Риме наблюдать за здешними «русскими революционными группами». В 1902 г. министр Плеве отправляет Мануйлова в Париж с новым деликатным поручением – «установить ближайшие сношения с иностранными журналистами и представителями парижской прессы в целях противодействия распространению в сей прессе ложных сообщений о России» (с выделением 3000 рублей на полгода «на расходы»); в 1903 г. аналогичное задание наш герой выполняет в Риме («расходы» – 700 франков в месяц[595]).

Уже к этому времени Мануйлов считался в Департаменте полиции личностью морально нечистоплотной, способной на мошенничество и финансовые махинации, которые, будучи человеком состоятельным (приемный отец оставил ему порядочное наследство), он творил исключительно из «любви к искусству». По отзыву коллег, «человек удивительно покладистой совести и полной готовности сделать все за хороший куш»[596], он доставлял своему начальству массу хлопот по урегулированию последствий своей «неаккуратности в расчетах с сотрудниками» и частными кредиторами. Дурная репутация в какой-то степени компенсировалась энергией и ловкостью Мануйлова. С началом русско-японской войны, в феврале 1904 г. он вновь направляется в Западную Европу с еще более серьезным, чем прежде, заданием. Помимо подкупа французской прессы ему было поручено заниматься сбором разведывательной информации о западноевропейских представительствах Японии и ряда дружественных ей государств. По возвращении в Россию в июле 1904 г., как мы уже знаем, Мануйлов выступил с инициативой создания Отделения Департамента полиции по розыску о международном шпионстве и стал его первым руководителем.

Параллельно с созданием мануйловского Отделения в августе 1904 г. Департамент полиции с помощью все того же французского Разведочного бюро организовал внутреннее и наружное наблюдение за деятельностью японской миссии в Стокгольме и консульства в Антверпене, а в сентябре – японского посольства в Вене. Стремясь поставить работу всех этих агентов под свой непосредственный контроль, в октябре 1904 г. директор Департамента полиции распорядился о новой командировке Мануйлова в Париж. Ближайшим поводом к этой поездке явилась необходимость выяснить связи грузинского революционера-эмигранта Г.Г. Деканози, заподозренного в военном шпионаже, а непосредственной задачей – добывание японского дипломатического шифра. Перед Мануйловым была поставлена и более общая задача – «организовать разведочное бюро в Вене и Париже по наблюдению за действиями японцев»[597], и о его поездке были извещены российские военные атташе во Франции, Италии и Австрии с предписанием оказывать ему «возможное содействие и помощь». Речь, таким образом, шла о развертывании самостоятельного агентурного наблюдения за японскими дипломатами в Западной Европе, что, однако, не означало прекращения сотрудничества Департамента полиции с французскими спецслужбами.

Выбор Мануйлова для выполнения этой миссии объяснялся его опытом работы во Франции, а главное – успехами возглавляемого им Отделения по розыску о международном шпионстве. Уже в сентябре 1904 г. он, по словам Тржецяка, был неофициально признан в Департаменте «заведующим японскими делами»[598]. Оставив свое Отделение на попечение ротмистра Комиссарова, 13 октября Мануйлов отправился в Париж. В короткое время ему удалось «замкнуть» на себя агентов, ранее завербованных в японских миссиях французами, завести собственных (например, в Брюсселе) и с их помощью существенно пополнить имевшуюся на Фонтанке «коллекцию» японских документов, которая уже насчитывала свыше двухсот единиц. При содействии французской тайной полиции, а также своими силами Мануйлов сумел внедрить своих агентов в посольства Японии в Париже, Гааге и Лондоне, в американскую миссию в Брюсселе, итальянскую – в Париже[599]. Среди представленных им в Петербург бумаг находилась переписка послов Японии во Франции, Англии и Голландии со своим министром иностранных дел, донесения в Токио военных и морских атташе из Парижа и Берлина, документы японских консульств в Амстердаме и Марселе. Шифр, выкраденный агентом Мануйлова из японской миссии в Гааге, вкупе с уже имевшимся, позволил «осведомляться о содержании всех японских дипломатических сношений»[600]. «Этим путем, – говорилось далее в департаментской справке, – были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам второй эскадры на пути следования на Восток»[601].

Далеко не все добытые Мануйловым японские документы содержали важные сведения или даже просто могли быть прочитаны и переведены на русский язык. Переписка японских дипломатов вообще отличалась большим своеобразием как по форме, так и по содержанию и была очень неравноценна. Некоторые их телеграммы, адресованные в Токио, содержали лишь выражения верноподданнических или патриотических чувств и представляли для российской контрразведки мало интереса. Что же касается формы, то отдельные рукописные документы, выкраденные в японских миссиях, не удалось прочитать потому, что «зашифрованы» они были скорописью – «шифром», известным только автору письма и его адресату. До сих пор они лежат в архиве, в фонде Департамента полиции непрочитанными[602].

Вместе с тем, многие депеши японских дипломатов, которые попали в руки Мануйлова, содержали важную информацию общеполитического и военного характера. В них освещалось отношение правительств западноевропейских государств к ходу русско-японской войны и отдельным ее событиям, демонстрировался повышенный интерес к расследованию «гулльского инцидента», комментировалось состояние российской экономики и финансов, перемещения в высшем командном составе, настроения при дворе, шла речь о ходе закупок в Европе и транспортировке в Японию оружия и военных материалов и т.д. Надо ли говорить, что эти документы Департамент полиции сразу направлял «по принадлежности» – в военные ведомства и в МИД. К лету 1905 г. «агентура» Мануйлова, включавшая 10 постоянных служащих-французов, вела «внутреннее» наблюдение в шведской, сербской, китайской и английской миссиях в Париже, румынском и китайском посольствах в Лондоне, японской и английской миссиях в Брюсселе, германской в Мадриде и японской в Гааге. Кроме того, ею выполнялись разовые поручения Департамента и продолжались тесные контакты с французской секретной полицией, по-прежнему снабжавшей Мануйлова копиям секретных телеграмм японских дипломатов из Парижа.

Надо сказать, что первоначально эта деятельность Мануйлова получила весьма высокую оценку в Петербурге. По итогам 1904 г. он в обход правил был «всемилостивейше пожалован» орденом Св. Владимира IV степени (согласно статусу этого ордена, им мог быть награжден чиновник не ниже VII класса, состоявший на государственной службе не менее 35 лет. Мануйлов же только что получил чин коллежского асессора (VIII класс), а стаж его государственной службы на тот момент не достигал и десяти лет). Росли авторитет и доверие к Мануйлову у петербургского начальства, росли и его «расходы». В 1905 г. вместо 45 тыс. рублей, отпущенных годом раньше, ему было ассигновано уже свыше 70 тыс. рублей, из которых на его «личное содержание» приходилось более 7 тысяч, не считая «экстренных» и значительных почтовых трат[603].

Осыпанный золотом и почестями, Иван Федорович закусил удила… и снова зарвался. В 1905 г. он заваливает Департамент огромным количеством документов, оказывающихся при ближайшем рассмотрении «склеенными обрывками бумаг на японском языке из японских миссий в Париже и Гааге», «лишенными, – по отзыву Департамента, – всякого значения»[604]. Доверие к Мануйлову окончательно было подорвано, когда в числе присланных им «секретных» документов оказались фотокопии страниц китайско-японского словаря. Поэтому Рачковскому, который был возвращен в Департамент летом 1905 г. и, конечно, не забыл обстоятельств своей первой встречи с Мануйловым, не составило большого труда довести дело до логического конца. 28 июня 1905 г. последовало распоряжение всесильного товарища министра внутренних дел Д.Ф. Трепова отозвать Мануйлова из Парижа, а еще менее чем через год, Иван Федорович был вообще уволен из Департамента полиции[605]. Почти одновременно с ним, в июле 1905 г., в отставку был отправлен и давний недруг Рачковского Ратаев. Они и умерли почти одновременно: Ратаев в 1917 г. в Париже в собственной постели, а Мануйлов – годом позже в советской уже России от чекистской пули обладателем сомнительных лавров мошенника всероссийского масштаба[606].

Вернемся, однако, несколько назад. Итак, в середине октября 1904 г. с заграничным паспортом на имя Ивана Федорова Манасевич-Мануйлов во второй раз в этом году приезжает в Париж с особой сверхсекретной миссией. Очень скоро в разбросанные им агентурные сети попадают письма Г.Г. Деканозова, дальнейшее наблюдение за корреспонденцией которого санкционируется на Фонтанке, 16[607].

37-летний грузинский дворянин Георгий Гаврилович Деканозов (Деканози, Деканозишвили) приехал в Париж из Баку в начале 1904 г. Здесь вместе с князем А.К. Джорджадзе он начал издавать журнал «Сакартвело», вокруг редакции которого вскоре сформировалась Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров. По одним данным, средства на издание журнала Деканозов – горный инженер по профессии – получил мошенническим путем от Общества Чиатурских марганцевопромышленников[608], по другим – вместе с Джорджадзе собрал в виде пожертвований в Баку осенью 1900 г.[609] Помимо издания собственного журнала летом 1904 г. Деканозов деятельно сотрудничал в анархистской газете «Хлеб и Воля», один из руководителей которой, В.Н. Черкезов, в личной переписке так отзывался о нем: «Он один из самых образованных, дельных и преданных людей; под скромной и тихой его наружностью скрыт сильный характер умелого и образованного революционера»[610]. Интересно, что в те же июньские дни 1904 г., когда было написано это письмо, Деканозов познакомился с Акаси и в дальнейшем стал одним из его самых доверенных и высокооплачиваемых агентов. С помощью Деканозова Акаси приобрел нескольких сотрудников, которые разъезжали по России под видом коммивояжеров и сообщали японцу о положении в империи. Информацией о революционных событиях на Кавказе он делился с Акаси лично. По свидетельству Мануйлова, Акаси еженедельно выплачивал Деканозову «на расходы и разъезды» 2050 франков, или 750 рублей[611]. Таким образом, гонорары этого «умелого», но «скромного и тихого революционера» втрое превышали жалованье заведующего Заграничной агентурой и впятеро – самого Манасевича-Мануйлова.

Наблюдение за Деканозовым, а также перехват его корреспонденции, организованный с помощью французских властей, вскоре показали, что между ним и Акаси, по выражению Мануйлова, установились «весьма доверительные отношения, которые дают основания полагать, что Деканози работает за счет Японии»[612]. Были получены и доказательства их сотрудничества в организации переправки в Россию нелегальной литературы. По донесениям Мануйлова в середине ноября 1904 г. в Департаменте полиции было заведено особое дело «О предосудительной против России деятельности японского полковника Акаши и его сотрудников Деканози, Зильякуса и др.». Однако не прошло и месяца, как из Петербурга неожиданно пришло распоряжение прекратить «заниматься этим делом», поскольку «означенным наблюдением не установлена причастность названного Деканози к военно-политической деятельности»[613]. Таким образом, Мануйлову предписывалось передать дальнейшую разработку Деканозова Ратаеву. Это приказание было тем более странным, что к тому времени в Департаменте имелся уже целый ряд сообщений о постоянных контактах находившихся в Европе японских официальных лиц с представителями российского освободительного движения и далеко идущих планах последних. Так, в начале ноября 1904 г. начальник ФЖУ генерал Ю.Э. Фрейберг, комментируя сообщение своего агента о планируемом «финскими патриотами» народном восстании в Финляндии, нашел эти сведения «не лишенными вероятия в виду установленных тесных сношений некоторых высланных [в Швецию] патриотов с японским и английским посланниками в Стокгольме»[614]. Правда, по свидетельству бывшего чиновника царской охранки Л.П. Меньшикова, не понаслышке знавшего состояние «розыскного дела» в Финляндии, Департамент полиции не очень-то верил подобным сообщениям начальника ФЖУ и «не принимал обыкновенно по ним никаких особых мер»[615].

В начале февраля 1905 г. русский посол во Франции Нелидов получил письмо от M-me Masson – горничной одной из любимых Акаси парижских гостиниц, которая предложила свои услуги (конечно, не бесплатно) по слежке за японским полковником. 69-летний действительный тайный советник Нелидов был одним из старейших и авторитетнейших чиновников МИД[616], к мнению которого в Петербурге прислушивались, хотя и знали за ним манеру порою «бить тревогу по-пустому». Его пожелание продолжить наблюдение за Деканозовым—Акаси никто оспорить не решился, и в феврале 1905 г. Мануйлов его возобновил. Благодаря французской горничной, он получил возможность подслушивать переговоры Акаси со своими агентами во время его частых наездов в Париж, «знакомиться» с содержанием его багажа и т.п. В середине февраля Мануйлов сообщил своему петербургскому начальству об установлении «непосредственного наблюдения» за Акаси, которого он впервые назвал «одним из деятельных агентов японского правительства», возглавляющим в Европе «военно-разведочное бюро»[617]. Таким образом, русской контрразведке понадобился почти год, чтобы понять истинную цель пребывания Акаси в Европе и характер его миссии. Постепенно в сферу наблюдения Мануйлова попал и Циллиакус, продолжавший свои активные контакты с Акаси и Деканозовым. Поскольку в Петербург продолжали поступать и донесения Ратаева, следившего за Циллиакусом с помощью Азефа, у Департамента полиции появилась возможность пользоваться перекрестными и потому особо ценными сведениями о деятельности этой троицы.

Предложение услуг от M-me Masson явилось весьма кстати, так как совпало с очередной поездкой Акаси по западноевропейским странам. Судя по его докладу, в это время японца чрезвычайно интересовали январские события в Петербурге и особенно та роль, которую сыграл в них Г.А. Гапон. Обсуждение последствий «кровавого воскресенья» для революционного движения в России, состоявшееся в Париже между Акаси, Циллиакусом и эсером Чайковским, привело их к выводу о необходимости «использовать имя Гапона» для созыва очередной межпартийной конференции. Скорее всего, этот разговор состоялся между 12 и 17 февраля по новому стилю – соответственно, датой появления Гапона в Женеве и убийством в Москве великого князя Сергея Александровича эсеровским боевиком И.П. Каляевым.

Неожиданное появление в Западной Европе мятежного русского священника, по слухам, скрывавшегося где-то в России, стало подлинной сенсацией для революционной эмиграции. Явно находясь под впечатлением январских событий в Петербурге, партийные лидеры стали наперебой предлагать ему свою дружбу и сотрудничество. Однако амбициозный «черненький, сухонький, невысокий попик с быстро бегающими насмешливыми глазками»[618] возомнил себя вождем всей русской революции, вел себя вызывающе, и отношения с эмигрантскими центрами у него складывались непросто. Первые дни своей заграничной жизни он провел на женевской квартире патриарха русской социал-демократии П.Б. Аксельрода, встречался с Г.В. Плехановым и стал членом РСДРП, но затем переехал к народнику Л.Э. Шишко и «попал к эсерам»[619]. Вскоре он был принят анархистом князем П.А. Крапоткиным, имел встречи с Ж. Жоресом, Э. Вальяном и другими крупными деятелями международного социалистического движения. Весной 1905 г., выйдя из РСДРП, Гапон вступил в эсеровскую партию, но и в ней не задержался. Очень скоро наиболее авторитетные вожди российской эмиграции (эсдеки Плеханов и Мартов, эсеры Гоц и Натансон) разочаровались в Гапоне и отвернулись от него.

Один из членов Заграничного комитета Бунда, с которым Гапон встретился в Женеве 17 марта 1905 г., таким запомнил своего собеседника: «Человек он очень неинтеллигентный, невежественный, совершенно не разбирающийся в вопросах партийной жизни. Говорит с сильным малорусским акцентом[620] и плохо излагает свои мысли, испытывает большие затруднения при столкновении с иностранными словами (напр.: “Амстердам” произносит так: “Амстедерам”…). Оторвавшись от массы и попав в непривычную для него специфически интеллигентскую среду, он встал на путь несомненного авантюризма. По всем своим ухваткам, наклонностям и складу ума это социалист-революционер, хотя он называет себя соц.-дем. и уверяет, что был таким еще во время образования “Общества фабрично-заводских рабочих”. Ни о чем другом, кроме бомб, оружейных складов и т.п., теперь не думает. Есть в его фигуре что-то такое, что не внушает к себе доверия, хотя глаза у него симпатичные, хорошие … Человек он, несомненно, наблюдательный, умеет узнавать людей и знает психологию массы. Кроме того, он хитер, себе на уме и прошел школу дипломатического искусства (правда, довольно элементарную, поскольку оно нужно было ему в борьбе с полицией)»[621]. На редкость точная характеристика мелкого авантюриста и честолюбца, по воле случая вынесенного на гребень истории. О связях Гапона с полицией автор этих воспоминаний в момент встречи с ним знать, конечно, не мог.

Не обошли вниманием Гапона и деятели заграничного российского политического розыска. Сразу после его появления в Женеве Ратаев сообщил директору Департамента полиции о данном им поручении своей агентуре сблизиться с Гапоном и вскоре с удовлетворением констатировал, что «объект» находится в сфере ее (агентуры) «влияния и связей»[622].

Целью новой конференции, которую замыслили Акаси и компания, должна была стать разработка планов об увеличении интенсивности революционного движения к лету 1905 г. Именно так сформулировал задачу сам японский полковник[623]. Таким образом, вопрос о созыве новой конференции, на этот раз – от имени Гапона, был решен без всякого его участия и возможно даже до его появления за границей. Вскоре через третьих лиц некий «японский представитель в Париже» (почти наверняка это был Акаси) передал Гапону 50 тыс. рублей на проведение конференции. Как показали дальнейшие события, имя популярного в России священника, учитывая опыт парижской встречи 1904 г., организаторы конференции хотели использовать, во-первых, для того, чтобы обеспечить представительство на ней всех революционных организаций, а, во-вторых, дабы придать ее решениям дополнительный вес. В ходе подготовительных работ по ее созыву имя Гапона в «своем» кругу вообще не считалось нужным упоминать.

Январские 1905 г. события в Петербурге вызвали оживление и пробудили большие надежды революционеров; начался массовый отъезд эмигрантов в Россию. В условиях, когда и без того формальный «парижский блок» прекратил свое существование, а стремительное развитие революционного движения настоятельно требовало объединения всех революционных партий, созыв новой конференции вновь встал на повестку дня. Основой для объединения революционных сил могла стать непосредственная подготовка к вооруженному восстанию, вопрос о котором буквально носился в воздухе. Призыв к нему стал основным тактическим лозунгом эсеров. Так, в одном из февральских 1905 г. номеров центрального органа этой партии эсерам предлагалось отбросить «сомнения и предубеждения против всяких боевых средств» и немедленно использовать все виды борьбы с правительством: от массовых выступлений с оружием в руках до «партизанско-террористической» борьбы «по всей линии» включительно[624]. «Немедленное вооружение рабочих и всех граждан вообще, подготовка и организация революционных сил для уничтожения правительственных властей и учреждений – вот та практическая основа, на которой могут и должны соединиться для общего удара все и всякие революционеры», – писал Ленин на третий день после «кровавого воскресенья»[625]. На очередь встала проблема практического вооружения участников революции. Даже лидеры меньшевиков, которых невозможно обвинить в излишнем «вспышкопускательстве» и безоглядном «боевизме», инструктируя отъезжающих на родину, в качестве первостепенной ставили задачу «вооружать организованных рабочих», видя свою собственную функцию в том, чтобы «озаботиться» доставкой оружия в Россию[626].

На почве практической подготовки вооруженного восстания началось сближение большевистской фракции РСДРП с партией эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшаяся во время их знакомства в середине февраля 1905 г. В статье «О боевом соглашении для восстания», написанной сразу после этой встречи, Ленин «с удовольствием» перепечатал гапоново «Открытое письмо к социалистическим партиям», призвавшего эти партии «немедленно войти в соглашение между собой и приступить к делу вооруженного восстания против царизма». Сам он также высказался здесь за «скорейшее осуществление» «боевого единения социал-демократической партии с партией революционно-демократической, с партией соц.-рев.», находя его «возможным, полезным и необходимым»[627]. В этой же связи следует отметить кардинальное отличие оценок партии эсеров, прозвучавших на II (общепартийном) и III (чисто большевистском по составу делегатов) съездах РСДРП, состоявшихся, соответственно, летом 1903 г. и весной 1905 г. В резолюции 1903 г. эсеры характеризовались как «буржуазно-демократическая фракция», чья деятельность вредна даже «для общедемократической борьбы против абсолютизма»[628]. В документе же 1905 г. речь о них шла уже как о «крайнем левом крыле мелкобуржуазной демократии», с которым возможны «практические соглашения»[629].

По свидетельству А.В. Луначарского, при последующих встречах с Лениным Гапон «толковал о необходимости перебросить в Петербург контрабандой значительное количество оружия и о том, что они с [эсером] Рутенбергом будто что-то в этом направлении подготовили»[630]. Ленин настолько воодушевился этой затеей, что, со своей стороны, написал план «Боевого соглашения для восстания и образования Боевого комитета». Судя по его сохранившемуся наброску, в плане были конкретизированы цели и принципы деятельности объединенной межпартийной организации, призванной руководить подготовкой и проведением массового вооруженного антиправительственного выступления[631]. Близость тактических воззрений Ленина и Гапона была подкреплена их возникшей взаимной симпатией. Гапон, которого Ленин еще в начале февраля честил «рыжим уродом», к весне 1905 г. превратился в его глазах в «преданного революции, инициативного и умного», хотя, конечно, лишенного «выдержанного революционного миросозерцания», человека[632]. Гапон же, за глаза называвший лидеров социалистических партий «узколобыми болтунами», делал исключение только для Ленина, своего сверстника, которого почитал как человека «хорошего и умного»[633].

Вопрос о сближении с большевиками деятельно обсуждался и в эсеровской среде. В марте 1905 г. по заданию Рубановича и М.А. Натансона в Ниццу к Гоцу «для переговоров с ним о соединении с социал-демократами» специально выезжал Азеф[634].

Эти объединительные тенденции были своевременно и с нескрываемым беспокойством отмечены органами российского политического розыска. «Вопрос о слиянии партии эсеров с социал-демократами для совместных террористических действий, – сообщал заведующий Заграничной агентурой в Департамент полиции в середине марта 1905 г., – подвигается быстрыми шагами вперед … Положение становится день ото дня серьезнее и опаснее»[635]. К этому сообщению Ратаева следует лишь добавить, что террористическим направление будущей совместной деятельности представляли себе эсеры и Гапон. С точки зрения Ленина, задачей соединенных действий следовать поставить «непосредственное и фактическое слияние терроризма с восстанием массы»[636].

В феврале – марте 1905 г. подлинные инициаторы созыва новой межпартийной конференции развернули работу по ее подготовке. Душой всего дела вновь выступил Циллиакус. «На днях в Лондон, – доносил в марте 1905 г. Ратаев, – приезжал известный финляндский агитатор Кони Циллиакус, куда вызывал для свидания агентуру (т.е. Азефа. – Д.П.). Финляндская революционная партия намеревается созвать в ближайшем будущем вторую конференцию представителей всех русских и инородческих революционных и оппозиционных организаций, наподобие той, которая состоялась в Париже в минувшем октябре … На этот раз обещали принять участие в конференции и представители Российской социал-демократической рабочей партии, то есть по крайней мере той ее части, которая за последнее время стала стремиться к объединению с партией социалистов-революционеров … Финляндцы намерены не щадить средств и стараний, дабы конечным результатом этой конференции явился на этот раз действительный, а не фиктивный союз между всеми группами, для организации общими усилиями народного восстания»[637]. Далее Ратаев со слов Азефа сообщал о закупке Циллиакусом в Гамбурге 6000 «маузеровских пистолетов» и о его планах приобретения яхты для доставки этого оружия в Россию. «Циллиакус находится в сношениях с японским посольством в Лондоне, – отметил в заключении Ратаев, – и доставляет большие суммы денег финляндским и польским революционерам». По сообщениям Ратаева, доставлять закупленное в Европе оружие планировалось через Финляндию. Департамент полиции уведомил об этом генерала Фрейберга, который, в свою очередь, в феврале – марте 1905 г. направил своим помощникам в финских губерниях ряд циркуляров с требованием принять «самые решительные меры» для «задержания ввоза оружия». За Циллиакусом же в случае его прибытия на родину, он предложил установить «самое бдительное наблюдение»[638].

В десятых числах марта за подписью Гапона в партийные «штабы» были разосланы официальные приглашения принять участие в конференции. Их получили эсеры, РСДРП – большевики (редакция газеты «Вперед») и меньшевики («Искра»), все фракции ППС, СДКПиЛ, Латышская СДРП, Бунд, Армянская с.-д. рабочая организация, партия «Дрошак», Белорусская громада, Латышский с.‐д. союз, Финляндская партия активного сопротивления, Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Украинская революционная партия, Литовская с.-д. партия и Украинская социалистическая партия. Сразу же от участия в конференции отказались меньшевики, сославшись на предпочтительность прямых соглашений с организованными партиями. «Совет партии находит конференцию желательной, – указывалось в ответном письме редакции “Искры”, – но она должна состояться в результате соглашения между организованными партиями, а не в результате личной инициативы нового и малоизвестного в революционном движении человека»[639].

Комментируя этот шаг редакции «Искры» на III большевистском съезде, Ленин усмотрел в нем очередной антибольшевистский выпад меньшевиков, вновь намекавших-де на дезорганизаторскую деятельность группы «Вперед». Однако из текста письма следовало, что главной причиной отклонения меньшевиками предложения Гапона было понимание его политической беспомощности и подставной роли в этом деле. Отказавшись от участия в «гапоновской» конференции, меньшевики в качестве встречной инициативы предложили эсерам устроить «предварительную совместную конференцию» для согласования усилий «в сфере технической подготовки восстания и боевых действий для его проведения». Постановление Совета РСДРП на этот счет за подписями Плеханова, Дейча, Аксельрода и Мартова было направлено в Заграничный комитет ПСР 11 марта 1905 г.[640] Характерно, что авторы письма сочли нужным подчеркнуть, что «выступление партии с.-р. из заключенного в Париже так называемого “блока” явилось бы условием, в высшей степени облегчающим для обеих партий революционную борьбу с царизмом». Однако до предметных переговоров дело не дошло – судя по сохранившейся в коллекции Б.И. Николаевского переписке партийных лидеров, эсеровское руководство претендовало на наименование ПСР «одной из основных социалистических партий в России» и настаивало на включение в программу совместных действий «центрального политического террора», с чем социал-демократы согласиться никак не могли (по вопросу о террористической деятельности в упомянутом постановлении Совета партии говорилось лишь о «комбинации массовых выступлений и единичных “террористических” нападений»). 15 марта 1905 г. контакты эмигрантских руководителей ПСР и РСДРП по этому вопросу прекратились, и исторический шанс на практическое сближение двух этих крупнейших российских революционных партий оказался, таким образом, упущен.

После некоторых колебаний, связанных, по словам Ленина, с «огромным преобладанием» на конференции эсеров, большевистские редакция газеты «Вперед» и Бюро комитетов большинства согласились на участие в ней, но с самой конференции демонстративно ушли за компанию с представителями Латышской СДРП, Бунда и Армянской СДР организации, предварительно назвав ее «игрушкой в руках с.-р.»[641]. На первый взгляд, поведение большевиков было лишено всякой логики. В самом деле, состав участников конференции был объявлен заранее и ни для кого секретом не являлся. К тому же непосредственно перед конференцией Ленин специально консультировался по этому поводу с членом Латышской СДРП Ф. Розиным (основным камнем преткновения для большевиков было присутствие среди делегатов представителей Латышского с.-д. союза, социал-демократического только по названию, а на деле эсеровского). Очевидно, причина крылась в чем-то другом. Вероятно, главной неожиданностью для Ленина стал действительный статус Гапона, который, как выяснилось уже на самой конференции, не только не был здесь на первых ролях, но не имел даже решающего голоса. Обнаружив, что их «особые» отношения с Гапоном не помогут ему влиять на решения конференции, большевистский вождь и покинул зал заседаний. Вдобавок приближался партийный съезд, некоторые делегаты которого и без того неодобрительно отнеслись к наметившемуся сближению большевиков с эсерами на том основании, что значение последних «как самостоятельной партии» якобы было «ничтожно»[642]. В глазах рядовых большевиков маневры партийной верхушки на сближение с эсерами выглядели подозрительно.

Конференция семи партий, работавшая в Женеве со 2 по 8 апреля 1905 г., прошла под знаком споров представителей национальных партий и закончилась принятием двух документов – общеполитической Декларации, подписанной всеми ее участниками (по данным Акаси, ее авторами были эсерка Е.К. Брешко-Брешковская – “great B.”, Г.А. Гапон – “father G.” и “agent F.” – вероятно, Виктор Фурухельм, делегат от Финляндской партии активного сопротивления[643]), и Декларации только социалистических партий, представленных на ней. В первом из этих документов были сформулированы те «непосредственные политические цели вооруженного восстания», которые соответствовали «минимальным» требованиям программ подписавших его партий (установление демократической республики, созыв Учредительного Собрания и т.д., включая ряд специфических национальных требований). В Декларации социалистов речь шла о необходимости борьбы не только за демократические преобразования, но и против современной буржуазно-капиталистической эксплуатации.

Как и полгода назад, Акаси был вполне удовлетворен результатами конференции и настолько уверовал в собственное всесилие, что все дальнейшие революционные события в России (включая восстание на броненосце «Потемкин») был склонен относить к числу ее непосредственных итогов[644]. В этом духе была выдержана и являлась такой же нелепостью инструкция, данная им Деканозову в начале мая 1905 г. относительно характера революционного движения в России, которую Мануйлову удалось записать дословно: «Во всем этом движении необходимо, по возможности, не трогать частной собственности, дабы не раздражать общества, но направить все против самодержавного правительства. Нужно, чтобы движение это в особенности носило характер антицарский, а потому, по моему мнению, следовало бы громить имущество, принадлежащее Удельному ведомству»[645]. Отдадим должное Деканозову, для которого, учитывая реальные возможности его партии, поставленная Акаси задача была не более выполнима, чем поручение достать луну с неба. Он не растерялся и ответил, что «в этом направлении кое-что уже начато в Таврической губернии».

Что касается практической стороны достигнутых в Женеве договоренностей, то, как писал Акаси, участники конференции обязались продолжать свою революционную деятельность с тем, чтобы летом 1905 г. «предпринять отчаянный шаг»[646]. Обсуждение такого «шага» на конференции носило весьма общий характер, и это дало повод Ратаеву в своем очередном донесении в Петербург отметить «крайнюю слабость и беспомощность всех этих партий, раз только вопрос, как, например, о вооруженном восстании, ставится на чисто практическую почву»[647]. Со значительно большим оптимизмом смотрел на перспективы развития революционного движения в России Акаси. «Большое восстание должно начаться в июне, – комментировал он решения конференции в донесении на имя начальника Генштаба Японии маршала А. Ямагата от 12 апреля 1905 г., – и оппозиция предпринимает все новые и новые усилия для приобретения оружия и взрывчатых веществ». «Дата начала восстания еще не установлена, – добавил он здесь же, – но будет вполне безопасно переправить оружие морем»[648].

Последняя фраза, конечно, не была случайной. Еще в феврале 1905 г. Циллиакус запросил у Японии новых субсидий, обещая, что к лету этого года революционерам удастся «разжечь большое движение». По первоначальным подсчетам Акаси, для этого было потребно всего 440—450 тыс. иен (в дальнейшем эта цифра была удвоена). Несмотря на то, что соображения Акаси горячо поддержал посол во Франции И. Мотоно (его телеграмма на этот счет была даже доложена императору и гэнро), просьба Акаси была удовлетворена далеко не сразу, поскольку идея финансирования вооруженного восстания в России имела в Токио и своих влиятельных противников. Среди них был сам министр иностранных дел барон Комура, убежденный сторонник войны с Россией, один из «ястребов» японского кабинета. Очевидно, министр понимал, что война рано или поздно кончится и, следовательно, Японии нужно будет с кем-то договариваться о мире, причем этот «кто-то» должен был быть достаточно авторитетен и силен, чтобы обеспечить выполнение условий договора. К тому же целью Японии в войне не являлось полное уничтожение и порабощение российского государства, а катастрофическое ослабление великого северного соседа грозило в корне изменить геополитическую ситуацию не только на Дальнем Востоке, но и во всем мире, причем – с трудно предсказуемыми для самой Японии последствиями. На то, что, с точки зрения японских интересов, «радикальная революция в России была бы нежелательна, поскольку в этом случае Японии не с кем будет договариваться о мире», в январе 1905 г. в частном разговоре указал и маркиз Ито[649].

В распоряжении Комура были и другие аргументы против попыток спровоцировать дальнейший рост внутренней напряженности в России. Отвечая в январе 1905 г. на предложение посланника в Швеции Акидзуки Самаро предоставить в распоряжение российских революционеров 200 тыс. иен (по мнению историка Ч. Инаба, эта просьба также была инспирирована Акаси), Комура подчеркнул необходимость принять во внимание последствия вооруженного восстания не только для самой России, но и для других европейских великих держав, особенно Германии и Австрии. Еще яснее министр выразился в телеграмме тому же адресату от 7 марта 1905 г. в ответ на сообщение Акидзуки о предложении некоего члена «финской антирусской партии» передать ей 50 тыс. винтовок «на вооруженное восстание». «Можно предсказать продолжение беспорядков в России и в том случае, если Япония не будет их поддерживать, – писал Комура. – Более того, я думаю, что в настоящее время японская помощь даст мало практических результатов … Правительство решило занять позицию невмешательства до тех пор, пока ситуация в России не изменится»[650].

Курс на такое «невмешательство», однако, оказался весьма скоротечным. Мукденское сражение (19 февраля – 10 марта 1905 г.), хотя и было победоносным для Японии, показало, что ресурсы страны на исходе и затягивание войны чревато для нее экономическим крахом. В такой ситуации военное ведомство Японии, которое, вновь почувствовав себя «на коне», могло позволить себе открыто пренебречь мнением оппонентов, приняло решение ассигновать на нужды вооруженного восстания в России миллион иен[651]. В конце марта это решение получило формальное одобрение японского правительства.

Женевская межпартийная конференция сыграла известную роль в установлении временного альянса российских партий. Главную цель его явные и тайные вдохновители видели в том, чтобы организовать серию вооруженных акций в России и тем самым дестабилизировать внутриполитическое положение в стране. Центральное значение в этом плане придавалось вооруженному восстанию в Петербурге, которое должно было начаться летом 1905 г. Для его подготовки Акаси и Циллиакус привлекли Азефа, который не только был посвящен во все подробности, но и должен был возглавить «Объединенный комитет» (или «Объединенную боевую организацию», ОБО) для подготовки приемки оружия в России и руководства восстанием[652]. Поскольку даже с учетом эсеровской организации в столице сил для проведения восстания явно недоставало (по подсчетам организаторов, для этого требовалось порядка 12 тыс. боевиков), было решено привлечь Гапона с его рабочими обществами. Согласие Гапона считалось обеспеченным самим фактом его участия в Женевской конференции.

По сравнению с числом партий, подписавших апрельские декларации, количество участников практической реализации женевских решений значительно сократилось. Однако и оставленные «в деле» организации были представлены весьма своеобразно: не своими официальными учреждениями, а отдельными, особо доверенными лицами, отобранными инициаторами предприятия. Естественно, что в таких условиях успех дела всецело зависел от личных качеств его участников. Что же касается руководящих партийных органов, то они информировались о ходе дела редко и запоздало. Так, доклад Чайковского «О морском транспорте» был представлен Заграничному комитету ПСР только в августе 1905 г.[653], а его переписка с Гоцем по вопросам приемки оружия на месте шла вплоть до середины этого месяца, когда пароход «Джон Графтон» с оружием на борту был уже в пути и изменить что-либо было невозможно.

Делая ставку на Гапона в агитационном «прикрытии» всей операции, организаторы закупки и доставки в Россию оружия не ошиблись: Гапон с энтузиазмом принял предложение участвовать в подготовке вооруженного восстания. Эта роль не только соответствовала его ультрарадикальным настроениям, но и помогла бы ему вернуть имидж народного вождя, который к лету 1905 г. уже изрядно потускнел. К тому же в этом начинании Гапон получил поддержку со стороны своих ближайших соратников по петербургскому Союзу рабочих. Видный деятель Союза рабочий Н.П. Петров на встрече с Циллиакусом, Чайковским и Азефом и в присутствии самого Гапона, говоря о настроениях петербургских рабочих, заявил, что «вопрос лишь в оружии»: «Если бы было возможно добыть его, то … революция могла бы вспыхнуть в любой день, так как рабочие ждут только гапонова приказа»[654].

В деле же доставки оружия в Россию и в подготовке вооруженного восстания Гапону была отведена в лучшем случае вспомогательная, а фактически декоративная роль. Во многом она походила на ту, которую он сыграл при подготовке межпартийной конференции в Женеве. Его фигура должна была отвлекать внимание от подлинных организаторов и, таким образом, скрыть настоящий источник финансирования закупки и переправки оружия. Гапон неоднократно во всеуслышанье заявлял, что в его распоряжении имеются значительные средства, полученные в виде пожертвований. По замыслу организаторов, на завершающей стадии операции имя Гапона должно было воодушевить петербургский пролетариат на борьбу. Наконец, такая роль вполне соответствовала характеру самого Гапона. «Не обладая широким объективным умом и не имея надлежащей научной подготовки, – вспоминал один из его соратников, – Гапон не умел понять настоящего своего положения и отводил слишком большое место своей особе в рабочем движении»[655]. Он был способен только на то, чтобы придумывать все новые и новые фантастические планы, не считаясь с их практической выполнимостью. Собственно, на этой псевдоактивности Гапона, а в конечном счете на его тщеславии и честолюбии был замешан весь камуфляж. Ему не чинили препятствий в самостоятельном ведении переговоров с различными партиями, но от «практической подготовки восстания», как признал позднее Циллиакус, Гапон был сознательно «отстранен»[656]. Как и рассчитывали организаторы, Гапон широко разрекламировал свое участие в этом деле и летом 1905 г. одновременно вел соответствующие переговоры с представителями Бунда, РСДРП и ПСР, вольно или невольно вводя их тем самым в заблуждение. Однако в дальнейшем, доверив Гапону организацию приемки оружия в России, заговорщики в какой-то степени сами пали жертвой его трескучих, но ни на чем не основанных заверений.

В целом задуманная мистификация удалась. И тогда, и позднее доставка оружия на пароходе «Джон Графтон» связывалась в революционных кругах с именем мятежного священника. Эту ошибку разделяют и многие современные исследователи.

Забегая вперед, отметим, что даже во многом показное вовлечение Гапона в подготовку восстания не было столь удачным шагом его организаторов, как это может показаться на первый взгляд. Более того, это был, пожалуй, столь же крупный просчет, как и привлечение Азефа. Но если ошибка с Азефом простительна и понятна (никто в революционном лагере, включая ближайших соратников «великого провокатора», тогда не подозревал о его связях с полицией), то с Гапоном Циллиакус и компания, вероятно, просто «перемудрили». Можно предположить, что, если бы приемка оружия в России была доверена не ему, а какой-то одной партии, предприятие с «Джоном Графтоном» имело бы хоть какие-то шансы на успех.

Надо признать, что вовлечение Циллиакусом и Чайковским Гапона в дело подготовки вооруженного восстания в Петербурге было скептически встречено в эсеровских верхах, понимавших, что, говоря словами Гоца, Гапону-конспиратору «цена совсем маленькая», а его «боевой комитет» – «вещь нереальная»[657]. Несмотря на настойчивые понукания Чайковского, призывавшего «ухватиться обеими руками» за возможности гапоновской рабочей организации, эсеровские вожди отказались форсировать техническую подготовку восстания и участвовать в приемке оружия в Петербурге – это дело ЦК партии передоверил своему Петербургскому комитету, зная о том, что тот ослаблен арестами (говоря словами Гоца, расчет состоял в том, что «при условии хранения на месте мы имеем основания надеяться на благополучное и солидное устройство и меда, и музыки» в будущем[658]). Санкционируя летом 1905 г. поездку Азефа в Россию, Гоц поручил ему обследование тамошних партийных дел, а отнюдь не организацию приемки оружия, как это казалось инициаторам экспедиции «Джона Графтона». «И[ван] Н[иколаевич] (т.е. Азеф. – Д.П.), – писал Гоц в середине августа 1905 г. Чайковскому, – не сказал Вам ясно того, что нам, а именно, что никаких определенных решений насчет “восстания” и приготовлений к нему отсюда нельзя принимать, пока мы не будем иметь определенных сведений от него, что он нашел на месте. Таких сведений мы еще не имели»[659]. Впрочем, нельзя исключать и того, что такая позиция Гоца сформировалась не без влияния самого Азефа, для которого всякая иная, более жесткая точка зрения эсеровского ЦК была стратегически менее выгодна, чем эта, полная оговорок и неопределенности. Вообще роль Азефа во всем этом деле заслуживает специального разговора.

Состоя секретным сотрудником Департамента полиции с 1893 г., т.е. к описываемому моменту – уже в течение 12 лет, Азеф давно превратил свое провокаторское ремесло в способ щекотать нервы, конструировать различные хитроумные комбинации и, главным образом, в источник личного обогащения. К этому времени он фактически стал одним из наиболее высокооплачиваемых служащих царской России, заработок которого (800—1000 руб. в месяц) был вполне сопоставим с жалованьем высших чинов Министерства внутренних дел – директора Департамента полиции и даже «товарищей» (заместителей) самого министра. Руководители тайной политической полиции России доверяли Азефу всецело и ценили его информацию чрезвычайно высоко. Мало того, что сообщения его полицейских начальников «наверх» нередко писались под его диктовку. В Департаменте заводились персональные дела на указываемых им лиц, издавались розыскные циркуляры, основанные исключительно на его информации. При этом, переходя из рук одного полицейского чина к другому, Азеф всякий раз умел завоевать полное доверие, а нередко и искреннее расположение своего нового «хозяина». И все это, несмотря на отталкивающую наружность, грубость, косноязычие и нескрываемую алчность: редкое его донесение не заканчивалось требованием немедленного «вознаграждения».

Ежеминутно находясь под угрозой разоблачения революционерами либо полицией, Азеф, как шахматист, был вынужден постоянно просчитывать будущие ходы каждой из этих сторон, страховаться на случай непредвиденного развития событий и обеспечивать себе алиби. Отсюда и его обычная тактика полуправды, недоговоренности, стремление воздействовать как на однопартийцев, так и на охранников в нужном для себя направлении. Идейных убеждений за всем этим не было никаких (народник Н.С. Русанов позднее верно отметил «проплеванность души» Азефа), зато ставка в игре была очень высока – сама его жизнь.

Впервые о затеянной Циллиакусом «доставке оружия различным революционным организациям» Азеф сообщил Ратаеву в письме от 9 февраля 1905 г. и, вероятно, настолько заинтересовал этим своего полицейского шефа, что в дальнейшем весьма подробно информировал его обо всех шагах финского «активиста». Однако, когда план с доставкой оружия стал приобретать более или менее реальные очертания, Азеф, следуя своей обычной манере, начал постепенно сокращать количество «отпускаемой» информации, используя столь же свойственный ему прием полуправды. Так, в донесении от 17 апреля 1905 г., говоря о практических итогах Женевской конференции, он сообщил об образовании «Боевого комитета», но в качестве его членов назвал Е.К. Брешко-Брешковскую, Гапона и князя Д.А. Хилкова[660], отлично зная, кто в действительности вошел в состав ОБО. На вышецитированном отзыве Ратаева о «слабости и беспомощности» революционных партий в подготовке вооруженного восстания, несомненно, сказалось влияние Азефа, которому в тот момент было важно создать у полиции впечатление несерьезности и неосуществимости женевских решений. Мотив о Циллиакусе, достигнув крещендо в донесении от 8 марта 1905 г. («Zilliacus имеет сношения с японским посольством и доставил большие суммы финляндцам и полякам … Вам надо очень внимательно взять[ся] за Zilliacus’а»), к концу апреля угасает («От Z. я не получал никаких известий»), а вскоре и пропадает совсем[661].

Поскольку при успехе операции с доставкой оружия Азеф уже имел оправдание перед полицией в виде своих предыдущих донесений Ратаеву, летом 1905 г. его, вероятно, более беспокоила перспектива разоблачения со стороны революционеров в случае провала этой операции, особенно если учесть весьма ограниченный круг посвященных и строгую законспирированность всего дела с «Джоном Графтоном». Поэтому, с одной стороны, он умеряет пыл коллег по партии нелицеприятными отзывами о Гапоне и его организации, а с другой, весьма умело и столь же успешно отвлекает внимание Ратаева от места реальных событий и добивается его санкции на поездку в Болгарию, откуда якобы от македонских и армянских революционеров в Россию ожидались грандиозные «транспорты» литературы, оружия и взрывчатых веществ[662] (судя по донесениям Ратаева, этот софийско-македонский «сюжет» Азеф начал активно разрабатывать еще с января 1905 г.).

Благополучно отсидевшись на Балканах до середины июня и, понятно, не сделав ровным счетом ничего в качестве руководителя ОБО, Азеф опять-таки с одобрения Ратаева и, как мы уже знаем, Гоца, отправляется в длительную поездку по России, мотивируя ее необходимость для Ратаева – обследованием полученных в Болгарии явок, а для Гоца – изучением состояния партийных дел и участием в совещании членов Боевой организации ПСР, которое намечалось на начало августа в Нижнем Новгороде. В общем, в Петербурге Азеф появился лишь 21 августа, будучи вызван Ратаевым по требованию вновь назначенного на Фонтанку Рачковского. Состоявшийся здесь разговор уже не имел никакого отношения к планам доставки в Россию оружия: нового шефа российского политического розыска интересовали главным образом эсеровские боевики, на «поимку» которых Азеф и отправился в сопровождении филеров Департамента полиции[663].

После разоблачения Азефа, состоявшегося в 1908 г., и сами участники описываемых событий, и историки часто возлагали ответственность за провал операции с доставкой оружия именно на него[664]. Однако, если в чем-либо и можно обвинить «великого провокатора» в этой истории, так это в полном бездействии, хотя ниточку для распутывания клубка с «Джоном Графтоном» в руки полиции он все же дал.

Между тем, Циллиакус и компания не сидели без дела. Если верить финскому «активисту», разработанный ими план предусматривал выгрузку доставленного из Европы оружия в районе Выборга и вооружение им рабочих. Для того, чтобы ввести в заблуждение власти и заставить их рассредоточить гарнизонные войска в различных удаленных друг от друга пунктах, предполагалось произвести серию взрывов в окрестностях города силами небольших отрядов[665]. О том, какой крови это будет стоить, никто из авторов плана не задумывался. Судя по всему, Акаси и Циллиакус вообще не рассчитывали на успех восстания и уж тем более были равнодушны к вопросам будущего (после свержения самодержавия) политического устройства России. Используя революционный настрой питерских рабочих, они стремились устроить грандиозный и кровопролитный «фейерверк», который стал бы детонатором взрыва на национальных окраинах империи, в том числе в Финляндии. В этой связи часть боеприпасов, включая 2,5—3 тыс. винтовок, планировалось отгрузить на финском побережье Балтики[666]. От всего этого сильно попахивало авантюрой, но, по тогдашнему мнению Циллиакуса, план был вполне осуществим при условии точного выполнения всех его пунктов. В подтверждение этого Циллиакус позднее ссылался на опыт декабрьского 1905 г. восстания в Москве, которое, хотя и не было подготовлено, проводилось «без плана» и было гораздо хуже вооружено, «нежели это должно было быть в Петербурге», позволило рабочим отрядам в течение недели удерживать в своих руках центральные районы древней столицы.

В конец марта – начале апреля 1905 г. в Западной Европе был развернут поиск продавцов оружия и боеприпасов. Сам Акаси предпочитал оставаться несколько в тени и действовал в основном через Деканозова и Циллиакуса, которые старались по возможности не афишировать источник получения средств. Так, передавая деньги на приобретение оружия эсерам, Циллиакус заявил, что они собраны в Америке лицами, сочувствующими русской революции, а эсеровские вожди сделали вид, что не догадываются о подлинном происхождении этих сумм[667]. Деньги выдавались революционерам лишь тогда, когда они уже имели твердую договоренность с продавцом оружия, и только поляки, пишет Акаси, получили их авансом и могли ими свободно распоряжаться[668].

Несмотря на то, что приготовления, по словам Циллиакуса, шли «превосходно» и японские деньги «таяли, как снег на солнцепеке», Акаси нервничал и высказывал недовольство «настоящей формой революционного движения» в России. «Мы готовы … помогать вам материально на приобретение оружия, – говорил он Деканозову 2 мая 1905 г., – но самое главное, чтобы движению этому не давать остывать и вносить таким образом в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства»[669]. В ходе этой встречи Акаси вручил своему собеседнику 125 тыс. франков, и тот через посредника, французского анархиста Евгения Бо, начал переговоры с швейцарскими военными властями о приобретении винтовок «Веттерли», которые недавно были сняты с вооружения швейцарской армии. Циллиакус тем временем пытался закупить партию оружия в Гамбурге.

Точные указания на то, кому, в каком количестве и с какой целью предназначались японские деньги, российская контрразведка получила из записки Циллиакуса, изъятой сотрудником Мануйлова из чемодана Акаси в середине мая 1905 г. «Японское правительство при помощи своего агента Акаши, – пояснял содержание записки Мануйлов, – дало на приобретение 14 500 ружей различным революционным группам 15 300 фунтов стерлингов, то есть 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4000 фунтов (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4000 фунтов (100 000 франков)»[670]. Кроме эсеров («SR») в качестве получателей крупных сумм в документе фигурировала Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров («G.»), ППС («S.-P.») и Финляндская партия активного сопротивления («F.»).

Из докладов Мануйлова видно, что с конца апреля – начала мая 1905 г., т.е. с момента вступления операции по закупке и переправке в Россию оружия в завершающую стадию, Акаси решительно изменил образ жизни. Он стал непрерывно переезжать из одного западноевропейского города в другой, не задерживаясь нигде дольше 2—3-х дней, а то и нескольких часов. Для связи с Циллиакусом и Деканозовым он пользовался несколькими параллельными каналами: зашифрованные и подписанные псевдонимами письма и телеграммы шли обычной почтой либо пересылались с оказией или курьером; в качестве резервных «почтовых ящиков» использовались японские миссии в Швеции и во Франции, где особо доверенные лица японского разведчика – военный и морской атташе майор Нагао и капитан Такадзука, соответственно, – получали и пересылали корреспонденцию по назначению. Помощники японца из числа революционеров также находились в непрерывных разъездах и переписывались шифром. Они вообще стали действовать крайне осмотрительно, стремясь выяснять и прослеживать контакты своих торговых партнеров. Наконец, они широко привлекали к коммерческим переговорам третьих лиц, которые действовали открыто, не будучи, однако, посвящены в подробности намерений заказчиков.

В поисках продавцов оружия и подходящих транспортных фирм Акаси и компания работали совсем не на пустом месте. По данным А.М. Гартинга, который, напомним, зимой 1904—1905 г. заведовал агентурой Департамента полиции в Германии, японцы имели в Западной Европе сеть коммерческих компаний и доверенных лиц, занимавшихся закупкой и контрабандной отправкой в Японию машин, оборудования, медикаментов и продовольствия. Масштабы этой контрабанды были столь внушительны, что в Петербурге стали снова подумывать об организации постоянного «полицейского» крейсирования русских военных кораблей где-нибудь «вне европейских вод»[671].

Все это, вместе взятое, крайне затрудняло для Мануйлова и горстки его наблюдательных агентов контроль за действиями заговорщиков, планы которых менялись с калейдоскопической быстротой – Акаси их постоянно торопил. В довершение всего японец стал избегать останавливаться в одних и тех же местах, и это выбило из рук российской контрразведки ее, пожалуй, главный козырь – возможности M-me Masson и ее гостиницы. В общем, слежка за Акаси и его агентами все более усложнялась, и их деятельность грозила окончательно выйти из-под контроля российской контрразведки. Поэтому в мае 1905 г. Мануйлов резонно предложил директору Департамента полиции «учредить самое широкое наблюдение за полковником Акаши, Деканози, Зиллиакусом и другими лицами, примыкающими» к их «особой организации», для чего планировал организовать специальную агентуру в семи крупнейших западноевропейских портовых городах – Гамбурге, Кёнигсберге, Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе и Шербурге[672]. «За означенными лицами, – писал Мануйлов Коваленскому, – надлежало бы установить во время их постоянных передвижений в различные города Европы неотступное наблюдение для выяснения их сношений и вообще крайне полезно было бы принять все меры к освещению внутренней агентурой всего происходящего в этом направлении».

Идея Мануйлова была энергично поддержана послом Нелидовым в письме, получив которое министр иностранных дел граф Ламздорф счел нужным представить «на высочайшее благовоззрение»[673]. На запрос, последовавший из царской резиденции, А.Г. Булыгин, недавно назначенный министром внутренних дел, с подачи Департамента полиции ответил в успокоительных тонах и, по существу, отверг план Мануйлова – Нелидова. Тогда, пренебрегая неписаными правилами чиновной этики, но руководствуясь интересами дела, 15 июня Нелидов вновь обратился к своему министру с письмом, в котором подчеркнул, что «сведениям, доставленным из Парижа г-м Мануйловым, не было придано той государственной важности, которую они представляют»[674]. «Возможность наблюдения за подпольною деятельностью японцев, которую г-ну Мануйлову удалось добыть, кажется мне настолько существенною для ограждения нас от происков этого опасного и беззастенчивого, ничем не стесняющегося врага, – добавил Нелидов, понимавший, что после цусимского разгрома мирные переговоры с Японией вот-вот должны начаться, – что мне казалось бы необходимым ее расширить, а именно доставить средство для наблюдения за японской миссией в Лондоне. Тамошний посланник пользуется полным доверием своего правительства и имеет на него огромное влияние. При предстоящих переговорах о мире нам было бы в высшей степени важно быть осведомленными о получаемых и посылаемых им телеграммах»[675].

В ответ на такую настойчивость влиятельного дипломата Рачковскому ничего другого не оставалось, как запросить у Мануйлова «обоснованных доказательств» достоверности его информации, которые, прямо скажем, представить было непросто. Дело в том, что та часть корреспонденции заговорщиков, которая все-таки попадала в руки Мануйлова, была зашифрована и выглядела как обычная коммерческая переписка. Речь в ней шла о каких-то анонимных поставщиках и сроках поставок, контрактах, «товаре», «экземплярах», «картах», «брошюрах» и тому подобных невинных на первый взгляд вещах. «Предметом этой корреспонденции, – позднее писал Мануйлов, – где упоминается “15 тысяч с 2 500 000 карт”, или “1000 экземпляров и 200 000 карт”… при беглом чтении можно подозревать, что угодно … Но если обратить внимание на сообщение письма Бо от 22 июня о необходимости для “карт” двух с половиной тысяч ящиков и о том, что перед укладкой загадочные карты нуждаются в “смазке салом”, то все сомнения о содержании переписки должны отпасть и для читателя станет ясно, что таинственные сношения Деканози и Бо являются исполнением планов первого, Акаши и Циллиакуса, и что Бо был комиссионером их по закупке в Швейцарии оружия и патронов, французское название которых cartouche было заменено для конспирации словом carte»[676].

Таким образом, понять, что под «экземплярами» и «картами» имелись в виду винтовки и патроны, а под «брошюрами» – револьверы, можно было лишь в контексте анализа всей деятельности Акаси и его агентов. Но как раз этого-то новые руководители российской политической полиции делать и не хотели. К тому же в течение весны и начала лета 1905 г. Мануйлов по крайней мере дважды непреднамеренно вводил свое начальство в заблуждение об отправке оружия в Россию. В качестве основных перевозчиков боеприпасов в мае он указал немецкий пароход «Корделия», а затем – пароход «Каликста Гарсиа» (и даже представил его фотографию), который Циллиакус в начале июня почти сторговал в Гамбурге. По разным причинам обе эти сделки у заговорщиков сорвались, и информация о них, таким образом, оказалась ложной.

В общем, убедить свое новое начальство Мануйлову не удалось. Настроения, которые господствовали на Фонтанке в этой связи, вполне передает тот факт, что одну из своих телеграмм Мануйлову, которой санкционировался его незначительный расход «для получения сведений о провозе оружия», там даже не сочли нужным зашифровать и отправили открытым текстом, чем, по выражению Нелидова, «весьма озаботили» французскую тайную полицию. В итоге в конце июня 1905 г. предложения Мануйлова о реорганизации его работы в Западной Европе были окончательно отвергнуты, а сам он, по представлении в Департамент своего полного финансового отчета о деятельности за границей, был отозван домой. В середине августа 1905 г. его деятельность была свернута – последнее свое донесение из Парижа Мануйлов отправил 11 августа. Если учесть, что в эти же дни в связи со сменой заведующего фактически оказалась приостановлена и работа парижской Заграничной агентуры (место Ратаева занял Гартинг), то станет понятно, почему последние приготовления к отплытию парохода «Джон Графтон» и сопровождавших его яхт прошли для Департамента полиции незамеченными, и в Петербурге об этой экспедиции узнали лишь на ее завершающей стадии. Слежка за Акаси в эти последние перед началом экспедиции «Джона Графтона» дни для российской контрразведки была серьезно затруднена и тем, что Акаси в лице жены одного из французских агентов Мануйлова приобрел весьма осведомленного информатора о положении дел в стане своих непосредственных противников. Услуги M-me Roland обошлись японской казне в 400 фунтов стерлингов[677].

Впрочем, если обстоятельства в российской контрразведке летом 1905 г. сложились бы иначе, уследить за «Джоном Графтоном» ей вряд ли бы удалось: снаряжение судна и сам его поход были обставлены настолько конспиративно, что и сегодня многие детали этой экспедиции либо вообще неизвестны, либо остаются гадательными.

Первоначальным местом закупки оружия заговорщики избрали Гамбург. Именно здесь в июне 1905 г. Циллиакусу удалось-таки приобрести большую (2,5—3 тыс. шт.) партию револьверов «Веблей» с патронами. Однако наблюдение за главой фирмы-продавца показало, что он находится в контакте с российским консулом и другими «сомнительными русскими». Пришлось срочно перебазироваться в Швейцарию[678]. Здесь в середине июля усилиями Деканозова и Бо было закуплено около 25 тыс. снятых с вооружения винтовок и свыше 4 млн патронов к ним. Треть винтовок и чуть более четверти боеприпасов, писал Акаси, предполагалось направить в Россию через Черное море, а остальные – в Балтику[679]. С помощью торгового агента японской фирмы «Такада и К^о» и некоего англичанина эта часть оружия (по разным данным, 15,5—16 тыс. винтовок, 2,5—3 млн патронов, 2,5—3 тыс. револьверов и 3 тонны взрывчатых веществ) была скрытно перевезена сначала в Роттердам, а затем в Лондон. Сразу же стало ясно, что ранее купленные яхты “Cecil” («Сесил») и “Sysn” («Сизн») слишком малы для транспортировки этого груза. Поэтому в экспедиции им была отведена вспомогательная роль, а при посредстве делового партнера «Такада и К^о» Уотта у лондонского судовладельца Кларка (Clarke) был приобретен главный перевозчик оружия – старый (1883 г. постройки) 315-тонный пароход «Джон Графтон»[680]. Сразу после покупки пароход был формально перепродан доверенному лицу Чайковского – лондонскому виноторговцу Роберту Диккинсону (R.R. Dickinson), который в свою очередь 28 июля передал его в аренду американцу Мортону (или, как утверждал позднее сам Диккинсон, продал каким-то голландцам[681]). Сразу после этой операции «Джон Графтон» был переименован в «Луну», причем его старое название на борту было наскоро замазано, а новое так и не нанесено. Стремясь еще больше запутать возможную слежку, устроители предприятия с помощью того же Уотта купили еще один пароход – «Фульхам» с единственной целью – тайно вывезти оружие из Лондона. Став собственностью некоей японской фирмы, «Фульхам», также получивший новое название («Ункай Мару»), был снабжен документами, удостоверявшими его плавание в Китай[682].

Сменив 28 июля в голландском порту Флиссинген команду (английский экипаж был списан на берег, вновь набранный включал 20 финнов и латышей во главе с членом Латышской СДРП Яном Страутманисом), бывший «Джон Графтон» направился к острову Гернсей, где в течение трех суток в открытом море в шторм грузился оружием с борта «Ункай Мару». Затем под английским флагом он взял курс на северо-восток; на всякий случай были припасены еще американский и германский флаги, но не было морских карт. Туда же, на северо-восток, и также с грузом оружия, но под видом совершения увеселительной прогулки направились и яхты, предварительно формально проданные подставным лицам. Циллиакус выехал в Данию, чтобы дать там последние наставления капитану «Джона Графтона», а также для организации переправки в Балтику еще 8,5 тыс. винтовок из числа тех, которые ранее предполагалось направить в Черное море.

Пока «Джон Графтон» бороздил воды Балтики, а Циллиакус и Акаси хлопотали о благополучном завершении его похода, в дело приемки оружия в России попыталась вмешаться новая сила – РСДРП, ее большевистская фракция. С тех пор, как закончил свою работу ее III съезд, никаких принципиальных изменений в попытках РСДРП (б) добыть оружие не произошло. Сообщения на этот счет мемуаристов-большевиков противоречивы. То, что в этом отношении удалось сделать Боевой технической группе (БТГ), созданной при Петербургского комитете партии еще в январе 1905 г. и переданной в ведение ЦК в мае, Н.К. Крупская прямо назвала «каплей в море»[683]. Напротив, член БТГ Н.Е. Буренин, описывая свою первую встречу с Лениным летом 1905 г. «для решения некоторых практических вопросов, связанных с приобретением оружия за границей», приписал вождю следующую оценку своей деятельности: «Слышал про вас. Работаете хорошо. Как это вам удалось организовать транспорт в таком большом масштабе? Смотрите, не увлекайтесь! Провалить такое дело нельзя»[684]. Поскольку, однако, ни Буренин, ни кто-либо другой из членов БТГ никаких фактов в доказательство подобных успехов не приводит, сообщение Крупской, вероятно, ближе к истине. Это подтверждают и те сверхусилия, которые с санкции Ленина предприняли большевистские боевики в июле – августе 1905 г. для того, чтобы получить доступ к смертоносному грузу «Джона Графтона».

Во второй половине июня 1905 г. Буренин отправился в поездку по странам Скандинавии в компании с другим большевиком – В.М. Смирновым, который с 1903 г. постоянно жил в Финляндии, работая библиотекарем в Гельсингфорсском университете. Целью поездки было получение средств для партии от шведских и датских социал-демократов. В Стокгольме большевики посетили ссыльного финского журналиста и члена партии пассивного сопротивления Артура Неовиуса, с которым Смирнов был хорошо знаком и через которого начиная с февраля 1905 г. и втайне от других финских «пассивистов» шла переписка большевистского ПК со штаб-квартирой фракции в Женеве. О содержании их разговора можно судить по письму Буренина члену ЦК РСДРП и руководителю БТГ Л.Б. Красину от 26 июня. В нем Буренин сообщал, что деятели финской оппозиции готовы оказать большевикам помощь в «технике и транспорте»[685]. Насколько можно понять из этого письма, суть предложения «пассивистов» заключалась в том, чтобы использовать большевиков в качестве посредников для получения оружия от «активистов» (напомним, что их взаимоотношения с Циллиакусом прервались еще годом раньше) в обмен на информацию о перевозчике оружия. Расценив это предложение как весьма перспективное («Заметьте, насколько это важно теперь, когда речь идет о транспорте оружия!» – восклицал он в письме Красину), Буренин высказался за немедленную встречу с другим видным «пассивистом» – доцентом Гельсингфорсского университета Адольфом Тёрнгреном для проработки деталей.

Вскоре свидание Красина с Тёрнгреном состоялось и, по отзыву Буренина, «дало хорошие результаты». «Красин, – вспоминал Буренин, – завоевал симпатию Тёрнгрена, который помог нам наладить транспорт оружия, организовать в шхерах испытание бомб, изготовлявшихся в Гельсингфорсе нашими химиками»[686]. Трудно что-либо утверждать о большевистских «химиках», но, спрашивается, какой оружейный транспорт мог помочь «наладить» Тёрнгрен, если сами «пассивисты» в тот момент настойчиво искали подходы к грузу «Джона Графтона»? Как видим, и этого большевистского мемуариста подвела память. Как бы там ни было, с разрешения Ленина Буренин передал Тёрнгрену женевский адрес вождя. Дверь для продолжения переговоров с финнами, таким образом, была большевиками открыта.

Несмотря на это, на большевистском Олимпе к инициативе Буренина – Красина отнеслись хотя и с любопытством, но сдержанно. Здесь явно предпочитали более прямой путь к заветному грузу. Поэтому в начале июля 1905 г. по настоянию Красина Буренин выехал в Женеву, где не позднее 9 июля встретился с Лениным и Гапоном. Буренин вспоминал: «В одном из кабачков в Женеве, где мы мирно распивали пиво, было решено, что я должен ехать вместе с Гапоном в Лондон, где он передаст мне все связи по этому (приемки оружия. – Д.П.) делу»[687]. На следующий день Буренин и Гапон действительно выехали в Лондон, где встретились с Циллиакусом и Чайковским. В тех скупых фразах, которыми Буренин комментирует ход состоявшихся здесь переговоров, есть ряд неточностей[688], а об их результатах не говорится ничего. Надо думать, однако, что предварительная договоренность об участии большевиков в приемке оружия в России все же была достигнута.

19 июля Буренин вернулся в Женеву и вновь навестил Ленина. Реакция вождя на его известия была мгновенной. Тёрнгрену тотчас была направлена телеграмма с отказом от договоренной встречи[689]:

Гапон и компания явно внушали Ленину больше доверия, нежели «партия либеральной буржуазии», как он отзывался о «пассивистах». Буренин же получил указание продолжить лондонские переговоры, и в результате его очередной поездки в Лондон в 20-х числах июля большевики добились своего включения в состав ОБО[690]. Однако РСДРП (б) вошла «в дело» на явно дискриминационных условиях – ни тогда, ни позднее большевики не получили точной информации о времени и месте прибытия «Джона Графтона», как до конца не представляли себе и истинной роли Гапона во всем этом предприятии. Поэтому их последующие усилия по приемке груза «Джона Графтона» в России чем дальше, тем больше напоминали фарс.

Окрыленный успехом, Буренин, не теряя времени, 2 августа явился в Петербург, чтобы принять участие в работе ОБО. Каково же было его разочарование, когда в столице он нашел «все в очень печальном виде»! Не найдя здесь ни Азефа, ни Рутенберга (первый, как мы уже знаем, появился в Петербурге лишь в 20-х числах августа, а второй был арестован еще 3 июля), в письме Гапону он констатировал, что группа, представителем которой он себя считал (т.е. ОБО), фактически не существует[691]. Из письма Буренина Ленину следовало, что никакой практической работы в интересующем его направлении не вел и гапоновский «Рабочий союз». По его словам, «союзовцы и не думали … о получении транспорта», «будучи заняты программой»[692]. Поскольку «с.-р. теперь в Питере слабы, меньшевики провалились», а гапоновцы «бессильны … что-нибудь сделать в смысле приемки», в том же письме Буренин извещал вождя, что решил взяться за организацию этого дела самостоятельно.

Свой план он изложил 10 августа на заседании ЦК РСДРП. Снова указав на то, что у Гапона «нет ничего в смысле организационном и техническом» и «принять оружие, закупленное им, он не имеет возможности», Буренин предложил ЦК взять все дело в свои руки, используя гапоновские деньги и техническое содействие эсеров. ЦК принял это предложение[693]. Однако на практике это решение не было, да и не могло быть осуществлено. Большевики по-прежнему были убеждены, что все нити предприятия по доставке оружия находятся в руках Гапона. Поэтому было решено срочно организовать с ним новую встречу. Убедить Гапона в целесообразности передачи приемки оружия большевикам должен был А.М. Горький, в свое время прятавший его на своей квартире и потому пользовавшийся его особым доверием. Параллельно ЦК постановил начать переговоры с финскими «активистами» как одними из организаторов экспедиции «Джона Графтона». Однако состоявшаяся очень скоро встреча Буренина и Красина с Гуммерусом и, возможно, Кастреном, не оправдала их надежд: финны отвергли предложение о передаче им той части груза, которая предназначалась для Петербурга. Об итогах этих переговоров Буренин незамедлительно сообщил Ленину и Гапону 13 августа[694].

Оставалось надеяться только на Гапона. Буренин был настолько уверен в благоприятном исходе переговоров с ним, что, не дожидаясь, предпринял ряд практических шагов для подготовки приема груза «Джона Графтона». Эти меры не являлись реализацией какого-то более или менее продуманного плана, были хаотичны и не согласованы даже между собой. По указанию Буренина, в лесу, в имении Ахи-Ярви, которое принадлежало матери члена БТГ А.М. Игнатьева и располагалось на границе с Финляндией, были срочно вырыты глубокие ямы для хранения оружия[695]. С той же целью в Петербурге, как вспоминал другой член БТГ В.Е. Ландсберг, на Волковом кладбище был найден склеп с подвижной надгробной плитой. Кое-что было сделано и в Прибалтике, где действовал М.М. Литвинов. Узнав от Буренина, что «Гапон совместно с эсерами погрузил в шотландском порту оружие на пароход “Джон Графтон” … не позаботившись об организации приемки» (оцените «точность» буренинской информации, читатель), он самостоятельно (!) избрал местом разгрузки остров Нарген близ Ревеля и был весьма обескуражен, когда пароход там так и не появился[696].

По понятным причинам Гапон не торопился на встречу с большевиками, которая должна была состояться в Финляндии, и прибыл туда только в начале сентября. Но напрасно Горький вместе с двумя членами большевистского ЦК ждали его в имении Тёрнгрена – Гапон туда не явился, умышленно либо по недоразумению ожидая встречи в другом месте. Эту несогласованность Буренин позднее объяснил кознями финских «активистов»[697]. По версии же В.А. Поссе, сопровождавшего Гапона в этой поездке, в Финляндии священнику довелось переговорить с неким членом ПК РСДРП, которым Гапон остался очень недоволен. «Подвели меня, негодяи», – заявил он[698], с тех пор и до конца своих уже недолгих дней сохранив крайне неприязненное отношение к социал-демократам[699]. Полгода спустя, в марте 1906 г. по постановлению эсеров Гапон как агент охранки был повешен рабочими на даче в Озерках под Петербургом. Как видим, большевики жестоко ошиблись в этом человеке по всем статьям.

Тем временем истинные организаторы экспедиции «Джона Графтона» и хозяева его груза не дремали. 20 августа Акаси прибыл в Стокгольм и здесь узнал от Циллиакуса, что его запланированная встреча с «Джоном Графтоном» в Копенгагене не состоялась. Сам же корабль 18-го числа выгрузил часть оружия к северу от Виндау, но, не найдя никого в условленном месте, не смог этого сделать в главном пункте разгрузки – на острове близ Выборга[700]. Здесь же стало известно о результатах поездки в Петербург Фурухельма, который, как и Буренин, не обнаружил там и намека на какие-либо приготовления к приемке оружия. Пришлось срочно корректировать планы. Через несколько дней «Джон Графтон» вернулся в Копенгаген и, сменив капитана (им стал бывший старший помощник Страутманиса финский морской офицер Эрик Саксен) и пополнив запасы продовольствия, получил предписание двигаться в Ботнический залив. Дважды успешно выгрузив здесь партии оружия (в районе Кеми 4 сентября и близ Пиетарсаари 6 сентября), рано утром 7-го сентября в сильном тумане пароход налетел на каменистую отмель близ острова Kalfskoer в 22 км от Якобстадта. Команда попыталась выгрузить оружие на соседние острова, но это ей оказалось не под силу. Удалось полностью переместить лишь взрывчатку, и 8 сентября корабль был взорван. Воспользовавшись предоставленной местными жителями яхтой и собственными спасательными шлюпками, команда во главе с последним капитаном судна Дж. Нюландером бежала в Швецию[701].

Так бесславно закончилась эпопея с ввозом оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон». Тогда же, осенью 1905 г. с обломков парохода, долгое время остававшихся на плаву, со дна моря и из тайников на близлежащих островах властями было извлечено без малого ²/₃ находившихся на его борту винтовок, вся взрывчатка, огромное количество патронов, винтовочных штыков, детонаторов и других боеприпасов. Согласно суммарным данным ФЖУ, к концу октября 1905 г. жандармами было конфисковано 9670 винтовок «Веттерлей», около 4 тыс. штыков к ним, 720 револьверов «Веблей», около 400 тыс. винтовочных и порядка 122 тыс. револьверных патронов, около 192 пудов (свыше 3-х тонн) взрывчатого желатина, 2 тыс. детонаторов и 13 футов бикфордова шнура[702]. Еще раньше таможенники обнаружили тайник на необитаемом острове в районе Кеми, из которого изъяли 660 кавалерийских карабинов шведского производства и 120 тыс. патронов к ним[703]. Ненайденное властями оружие разошлось среди местного финского населения, порядка 500 стволов попало в руки революционеров, в том числе социал-демократов и лишь 300 досталось финским «активистам». Интересно, что источники отмечают наличие винтовок «Веттерлей» в Москве в декабре 1905 г.[704] В Финляндии же они эпизодически появлялись вплоть до 1918 г.

Несмотря на то, что эпопея «Джона Графтона» окончилась крахом, сам факт нелегального появления груженного оружием парохода, купленного на японские деньги, в непосредственной близости от столицы империи явился одним из самых крупных провалов российской контрразведки и тайной политической полиции за всю ее историю. Ответственность за него ложится на тогдашних российских полицейских руководителей, в первую очередь – на директора Департамента полиции С.Г. Коваленского и П.И. Рачковского. Первый по чиновному равнодушию не придал серьезного значения сообщениям Мануйлова, для второго личные пристрастия и праведный гнев в отношении «охраненских тунеядцев» оказались выше государственных интересов. Серьезнейшей, стратегического характера, ошибкой руководства российского МВД явилась отставка А.А. Лопухина с поста директора Департамента полиции, которая во многом предопределила все последующие провалы. Стараниями Рачковского во второй половине 1905 г. российская тайная политическая полиция и контрразведка в Западной Европе временно вообще оказались неработоспособны. В свою очередь Мануйлов, при всех своих просчетах и недостатках личного свойства, сделал все, что было в его силах, для нейтрализации деятельности японской агентуры в Западной Европе, но поддержки в Петербурге не нашел.

Позднее, возвращаясь к событиям лета 1905 г., газета «Новое время» со ссылкой на чиновника, «близко стоящего к полицейским сферам», писала: «Новый директор Департамента полиции Коваленский ничего не сделал для улучшения розыска. Он относился к этому делу более чем легкомысленно. Рассказывают, что им было получено донесение об отправке из Лондона в Финляндию оружия для подготовлявшегося в то время … восстания, причем указывались и лица, занимавшиеся этим делом. Коваленский продержал у себя это донесение в течение трех недель, и только случайно судно, севшее на мель в Финляндии, не доставило для … революционеров динамита и оружия … В бытность во главе политической полиции Трепова руководить розыском был приглашен П.И. Рачковский, бывший долгие годы начальником нашей политической полиции за границей. Рачковский считался знатоком этого дела и на него в высших сферах возлагались большие надежды. … Система Рачковского … в конце концов потерпела крушение и ему пришлось покинуть Департамент»[705]. Паралитики власти, заметил однажды министр юстиции И.Г. Щегловитов, слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции.

История с «Джоном Графтоном» и последующие, менее масштабные попытки ввоза в Россию оружия и взрывчатых веществ через Балтику заставили царское правительство предпринять ряд контрмер как по военным, полицейским, так и по дипломатическим каналам. По свидетельству таможенников, команда «Джона Графтона» изъяснялась между собой по-английски, поэтому соответствующий запрос Петербург направил и в Форин офис, вызвав там нешуточную озабоченность (в итоге британское внешнеполитическое ведомство отговорилось показаниями Диккинсона о продаже судна «каким-то голландцам» еще 28 июля[706]). Основываясь на принятом в конце 1905 г. постановлении Совета министров о воспрещении ввоза в империю оружия, в январе 1906 г. российский МИД предписал посланникам России в ряде европейских столиц «войти в сношения с соответствующими правительствами на предмет принятия сими последними мер для предупреждения вывоза оружия в империю»[707]. Еще раньше, в октябре – ноябре 1905 г., в Департаменте полиции начали задумываться о возможности предотвращения контрабанды оружия через Швецию силами либо Заграничной агентуры, либо Финляндского жандармского управления. Однако при ближайшем рассмотрении эта задача была признана невыполнимой[708].

В начале 1906 г. под давлением Петербурга финляндский Сенат существенно усилил свою сторожевую и таможенную службы на суше и на море для предотвращения «тайного ввоза запрещенного оружия». Не особенно надеясь на действенность этих мер, российские власти предприняли и собственные шаги в том же направлении. В апреле 1906 г. по «высочайшему поведению» в ведение главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа был передан отряд из 80 судов разных типов с заданием «воспрепятствовать ввозу оружия морским путем в Прибалтийский край и в Великое княжество Финляндское». На суше такая же задача была возложена на войска Петербургского военного округа[709]. Вдобавок со второй половины 1906 г. за ввозом оружия на побережье Прибалтики стала наблюдать целая флотилия в составе 11 больших и 2 малых кораблей под началом жандармского подполковника Балабина. Схема его работы была простой: о выходе из иностранных портов судов, груженных оружием, он должен был информироваться Заграничной агентурой, а затем задерживать и досматривать транспорты силами своей «флотилии» в российских территориальных водах. Однако и эти меры, как вынужден был признать Балабин уже в январе 1907 г., «оказались совершенно бесполезными, если не считать устрашающего влияния их на контрабандистов»[710]. В целом, по заключению современного специалиста, русские пограничники находили контрабандное оружие «лишь от случая к случаю»[711].

Провал экспедиции «Джона Графтона» заставил ее организаторов предпринять новую попытку такого же рода, ориентированную, правда, уже не на северо-запад России, а на юг. Собственно, речь шла о том, чтобы вернуться к плану, осуществление которого было начато еще весной – летом 1905 г.

В отличие от истории с «Джоном Графтоном», подготовительные мероприятия по организации транспорта оружия в Черное море, как и имена большинства непосредственных участников этой операции, в источниках мы не находим. Из воспоминаний владельца и капитана перевозчика оружия, парохода «Сириус», которые были опубликованы в западноевропейской анархической печати в начале 1906 г., известно, что снаряжением этой экспедиции и ее организатором выступил Деканозов; в пути же его действия направлял некий «Интернациональный комитет» (ОБО?). В материалах российской тайной политической полиции сообщений о «Сириусе» практически нет. Документы о нем, найденные нами в фонде Департамента полиции, исходили от других ведомств. Объясняется это как уже известными нам обстоятельствами работы Манасевича-Мануйлова, так и тем, что осенью 1905 г. Заграничная агентура, «глаза и уши» Департамента в Западной Европе, по-прежнему находилась в неработоспособном состоянии. Как и всякий новый ее заведующий, Гартинг, вступивший в должность в августе 1905 г., начал с обследования и перестройки деятельности вверенного ему учреждения. Что касается японских источников, включая Акаси, то хотя в его докладе неоднократно указывается на участие автора в разработке плана переправки оружия в Черное море, о самом «Сириусе» говорится очень скупо. Явное нежелание японского полковника афишировать свое участие в этом деле, вероятнее всего, связано с тем, что поход «Сириуса» протекал уже после заключения мира между Россией и Японией и по одному этому в глазах официального Токио был бесполезной тратой времени и средств.

Тем не менее, сохранившиеся документы позволяют с той или иной степенью достоверности и полноты воссоздать основные вехи этой экспедиции.

Косвенные свидетельства о подготовке к отправке в Закавказье большой партии оружия содержатся в уже известной нам записке Циллиакуса, написанной им для Акаси и перехваченной Мануйловым в мае 1905 г. В ней фигурировала Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров как претендент на получение от японского разведчика 2 тыс. фунтов стерлингов. Деньги предназначались на закупку 5 тыс. винтовок, которые, как мы знаем, тогда же Деканозовым и были приобретены в Швейцарии. Однако в начале августа 1905 г. план черноморской операции был объявлен трудноосуществимым, и оружие, купленное Деканозовым, было решено направить в Россию прежним порядком – через Балтику[712]. Несмотря на это, Акаси тогда же встретился в Париже с представителями «кавказских партий» и условился с ними, что их сторонники на Кавказе приступят к практическим действиям, «как только начнутся восстания в Балтийском регионе»[713]. Вероятно, основой этой договоренности стало обещание японца все-таки доставить на Кавказ крупную партию оружия и боеприпасов.

Закавказье как место доставки оружия было, конечно же, выбрано не случайно. И дело заключалось не только в «лоббировании» этого предприятия грузином Деканозовым. Брожение здесь, начавшись еще в 1902 г. в основном в сельских районах, к 1905 г. приняло формы настоящей революции. По всему Закавказью прокатилась волна аграрных беспорядков, забастовок и стачек в промышленных центрах. Правительственные учреждения, особенно полиция и суд, бойкотировались. В городах и сельских районах создавались боевые дружины и «красные сотни», на вооружение и содержание которых производились денежные сборы. На этом фоне резко обострились межнациональные противоречия между армянами и азербайджанцами. Конфликты на национальной почве в 1905 г. привели к массовым, ожесточенным и кровопролитным столкновениям.

Из революционных партий, принявших участие в движении, наиболее влиятельной и многолюдной являлась социал-демократическая, комитеты и группы которой в марте 1903 г. объединились в Кавказский союз РСДРП. В этом регионе социал-демократов поддерживали не только рабочие в городах, но и большинство крестьянского населения. Другие партии – эсеров, грузинских федералистов и т.д. – значительно уступали социал-демократам в численности и влиянии, но, как отмечал в своем докладе на «высочайшее имя» министр внутренних дел П.Н. Дурново, все они признавали «важнейшей задачей своей деятельности подготовку вооруженного восстания для уничтожения самодержавной власти и созыва Учредительного собрания»[714]. Во второй половине 1905 г. в Закавказье, особенно в портовых городах Черноморского побережья и сельских районах Западной Грузии, куда и предполагалось направить оружие, сложились благоприятные условия для достижения задуманных Акаси, Деканозовым и Циллиакусом целей.

Голландский пароход «Сириус» водоизмещением 597 т был куплен на японские деньги по заданию Деканозова в конце августа или начале сентября 1905 г. Христианом Корнелисеном, голландцем по происхождению и анархистом по убеждениям. Корнелисен впоследствии стал и капитаном судна; по сообщению печати, команда, также, вероятно, составленная из голландцев, была нанята «на самых щедрых условиях» для плавания в Средиземное море с заходом в Лондон и обратно. К середине сентября «Сириус» был нагружен оружием и боеприпасами, но все еще стоял в гавани Амстердама – вероятно, организаторы ожидали известий о «Джоне Графтоне» или просто еще не успели вернуться из Скандинавии. Между тем, сведения о «Сириусе» и его грузе попали в местную прессу, однако полиция Амстердама никак на них не отреагировала[715]. Основываясь на сообщениях голландской газеты «Telegraf», российский консул в Гааге Н.В. Чарыков сообщил о «Сириусе» в Петербург, а глава российского внешнеполитического ведомства, в свою очередь, уведомил о нем товарища министра внутренних дел Трепова[716]. Сложилась парадоксальная ситуация: не контрразведка и тайная полиция информировали МИД о действиях враждебных правительству сил в Западной Европе, а, наоборот, дипломаты ставили в известность спецслужбы о переправке в Россию оружия и взрывчатых веществ на революционные цели. Министерство внутренних дел попыталось принять кое-какие ответные меры, однако с самого начала слежка за «Сириусом», помимо недееспособности его заграничных структур, была осложнена и тем, что разные и независимые друг от друга источники в качестве конечного пункта путешествия парохода указывали не Кавказ, как это было в действительности, а Финляндию. Об этом сообщал Чарыков, это же утверждалось в справке берлинской полиции в российский МИД[717]. Поэтому основное внимание было обращено на судно под тем же названием Финляндского пароходного общества, которое в сентябре – октябре 1905 г. совершало свой обычный и вполне мирный рейс в Гельсингфорс. Настоящий же перевозчик оружия был безнадежно упущен. Успеху похода «Сириуса» во многом способствовала и та неразбериха, в которой по-прежнему пребывал русский Черноморский флот в связи с летними волнениями военных моряков.

22 сентября 1905 г. под голландским флагом «Сириус» мирно и никем особо не замеченный вышел из Амстердама и взял курс на юг. Если верить Корнелисену, в целях конспирации его маршрут предусматривал заходы во многие промежуточные порты якобы с коммерческими целями. Не исключено, что помимо 8,5 тыс. винтовок «Веттерлей» и от 1,2 до 2 млн патронов к ним на его борту действительно находились какие-то мирные грузы – места было достаточно: по своему водоизмещению «Сириус» почти вдвое превосходил «Джона Графтона». «Сначала путешествие “Сириуса” шло вполне благополучно, – вспоминал по горячим следам голландский анархист, – но в одном из портов Средиземного моря секрет его был обнаружен – и русская тайная полиция стала следить за ним. Чтобы скрыть свой дальнейший путь и ускользнуть с глаз полиции, “Сириус” предпринимал поездки то в ту, то в другую сторону, и этими маневрами ему удалось достигнуть своей цели. В ноябре месяце он вступил в воды греческого архипелага. “Интернациональный комитет” из Европы руководил им и телеграфировал капитану, чтобы он не входил в Черное море 20 ноября, так как в это время около берегов Малой Азии, по сведениям европейских газет, крейсировал русский флот[718]. “Сириус” должен был идти без риска, и когда получилось сведение из России, что русский Черноморский флот в восстании и путь после 20-го ноября был безопасен, то 14-го ноября он снялся с якоря у греческого острова Цео»[719].

Преодолев без особых приключений Черное моря, 24 ноября 1905 г. «Сириус» прибыл к месту назначения – в район Поти. В течение пяти последующих дней доставленное им оружие и боеприпасы перегружались на четыре баркаса, которые затем двигались к заранее определенным местам на побережье. «Вся страна была в полном восстании, – вспоминал Корнелисен, – и в гавани царила лихорадочная деятельность. Все шло удачно и скоро получились доказательства, что посылка оружия произвела сильное действие»[720].

В ночь на 25 ноября в Потийском порту был разгружен первый баркас. Работой занимались местные жители под руководством представителей потийской социал-демократической организации. Они были атакованы пограничниками, но, несмотря на это, в город удалось переправить и там спрятать свыше 600 винтовок и 10 тыс. патронов[721]. Однако, спустя несколько дней, по данным британского консула на Кавказе, все эти 600 винтовок, укрытые в окрестном лесу, были обнаружены и конфискованы властями. Поиски боеприпасов, спрятанных в рабочих кварталах Поти, вызвали забастовку в порту и на других предприятиях города[722].

Второй баркас был задержан на следующий день в море близ местечка Анаклия. С него власти сняли 1200 винтовок и 220 тыс. патронов. Однако часть груза команде удалось выгрузить еще до ареста в районе Редут-Кале[723].

Судьба оружия, находившегося на третьем баркасе, который был разгружен недалеко от Гагр, до конца не ясна. Известно лишь, что одна его часть (900 винтовок) в начале декабря 1905 г. была спрятана в имении князя Инал-Ипа, а другая перевезена в Сухуми[724].

Оружие с четвертого баркаса было выгружено в районе Батуми и переправлено в ряд населенных пунктов Кутаисской губернии[725]. Таким образом, большая часть груза «Сириуса» попала по назначению и лишь 2—2,5 тыс. винтовок и около полумиллиона патронов были конфискованы властями. Попытка обнаружить и задержать загадочного доставщика оружия с помощью канонерской лодкой «Донец», посланной 28 ноября из Батуми, ни к чему не привела. 15 января 1906 г. «Сириус» благополучно отшвартовался в Амстердаме.

Кому предназначался груз «Сириуса», кто организовал его приемку и как распределил его, в каких конкретно эпизодах революционных выступлений в Закавказье нашло применение это оружие – на все эти вопросы нет исчерпывающего ответа. В качестве его получателей и пользователей одни источники указывают социал-демократов (в Поти, Гаграх), другие – социалистов-федералистов[726], третьи в этой связи просто пишут о «грузинах и мингрелах»[727]. Неясно также и то, действовали ли представители местных партий и этнических групп на основе какого-то соглашения или же, напротив, конфликтовали между собой, как утверждают некоторые историки. Как бы там ни было, нельзя считать случайным тот факт, что прибытие «Сириуса» совпало по времени с началом массовых вооруженных выступлений в Закавказье, тем более, что самые ожесточенные формы эта борьба приняла именно в тех местностях, куда поступило привезенное им оружие: в Поти, Зугдиди, Озургетах, Сухуми и др. Характерным и заслуживающим серьезного внимания представляется нам сообщение официального источника, согласно которому «красные сотни» в Зугдидском уезде в декабре 1905 г. были частично вооружены «швейцарским оружием, привозившимся … арбами из Редут-Кале и местечка Анаклия»[728].

Сложилось так, что А.И. Павлова, в годы русско-японской войны сыгравшего ключевую роль в секретных операциях России на Дальнем Востоке, не принято причислять к героям этой войны и даже к ее сколько-нибудь заметным участникам. Заподозренный в крупных злоупотреблениях, незадолго до подписания мира с Японией, он стал жертвой травли в печати и в течение нескольких последующих лет требовал и ждал одного – гласного суда, чтобы с документами и фактами в руках доказать вздорность выдвинутых против него обвинений. «Дело» Павлова, сконструированное военными бюрократами и раздутое журналистами, прекращено было только в 1910 г. – келейно, без суда. Таким образом, его безупречная служба предшествующих лет оказалась перечеркнута, а блистательная дипломатическая карьера разбита. Характерно, что близкий ко двору граф С.Д. Шереметев, историк, член Госсовета и обер-егермейстер, впоследствии пригласил этого «казнокрада» главным управляющим своих имений, и Павлов, за неимением средств к существованию, согласился[729]. Сегодня имя этого человека незаслуженно и прочно забыто.

Но обо всем по порядку.

Александр Иванович Павлов родился в 1860 г. в небогатой беспоместной дворянской семье. В 1878—1882 гг. он учился в элитном Морском кадетском корпусе, причем по решению учебно-воспитательного совета училища его имя было выбито золотыми буквами на мраморной Доске почета. Отучившись и получив погоны мичмана[730], в течение четырех последующих лет Павлов ежегодно участвовал в многомесячных морских походах, включая заграничные. Летом 1886 г. он увольняется в запас, поступает на службу в Азиатский (впоследствии – I) департамент МИД, а еще через четыре года назначается на третьестепенный пост атташе в третьестепенную же миссию в Китае. Активизация России на Дальнем Востоке в середине 1890-х годов быстро превратила пекинское дипломатическое захолустье в аванпост российской внешней политики. В 1895 г. мы застаем нашего героя, хотя в чинах еще не слишком значительных (надворного советника), но выполняющим важную функцию. Будучи формально первым секретарем посольства, а фактически – доверенным лицом посланника графа А.П. Кассини, он, по свидетельству очевидца, «писал один все направляемые в Петербург политические донесения»[731].

Дальше – больше. Осенью 1896 г., когда решался «квантунский вопрос», Кассини вернулся в Россию и прежде назначения послом в Вашингтон состоял ближайшим советником по китайским делам министра иностранных дел графа М.Н. Муравьева. В результате на долю Павлова, как на российского поверенного в делах, выпало на практике осуществлять в Китае стратегическую линию, выработанную в Петербурге его бывшим шефом. Диапазон задач, которые ему приходилось решать в Пекине, был огромен. Именно его подпись стояла под русско-китайским договором 1898 г., по которому Россия получала в длительную аренду Ляодунский (Квантунский) полуостров вместе с поселком Даляньвань (впоследствии город Дальний) и крепостью Порт-Артур.

Даже недоброжелатели признавали дипломатические таланты Павлова и его выдающееся политическое чутье. Британская печать, которая не испытывала ни малейших симпатий к российской политике на Дальнем Востоке, аттестовала его как «одного из наиболее блестящих и успешных представителей передовой школы российской дипломатии»[732]. А. Гамильтон (Angus Hamilton), проработавший два года в Корее корреспондентом лондонской “Pall Mall Gazette”, указывая на «китайскую» страницу служебной биографии Павлова, отозвался о нем как об «очень способном русском», который сумел одержать «серию дипломатических триумфов» над многоопытным британским представителем в Пекине сэром Клодом Макдональдом (C. MacDonald). «Физически слабый, в интеллектуальном смысле это гигант, – описывал его британский публицист. – Он высок и сухощав; выражение его лица отчасти скрыто густой черной бородой … Его деятельность подчинена рассудку, манеры сдержанны, даже бывая порой резок, он остается симпатичен. Его английская речь поражает, хотя знание им многих других языков превосходит уровень владения нашим». «Пока позволяет состояние его здоровья, – заключал Гамильтон, – г-н Павлов будет служить своей стране … с постоянным успехом, достойным похвалы»[733]. Действительно, во второй половине 1890-х годов Павлов превратился в одну из восходящих звезд российской дипломатии. Имя молодого российского поверенного в делах в Китае все чаще фигурирует в русской и зарубежной прессе и становится известным не только министру иностранных дел, но и самому Николаю II – по давней традиции император лично знакомился со всей важнейшей дипломатической перепиской.

9 мая 1897 г. китайские власти торжественно встречали на пекинском вокзале делегацию из Петербурга во главе с 36-летним князем Э.Э. Ухтомским – журналистом, поэтом, издателем и одновременно учредителем и председателем правления Русско-Китайского банка и КВЖД. В Поднебесной князя чествовали как чрезвычайного посланника «Великого Российского Государства»[734]. «Ухтомский прибыл в Китай с большой свитой… – вспоминал дипломат Соловьев. – В нее входили кавалергардский поручик князь Александр Волконский (будущий военный агент в Риме), гусарский штаб-ротмистр Андреевский, чиновник министерства государственных имуществ Забелло и, наконец… журналист, будущий редактор правительственной газеты “Россия” С.Н. Сыромятников (Сигма)[735]. Полномочия этой миссии были неопределенны»[736]. Официально делегация Ухтомского делала ответный визит после посещения годом раньше посланцем богдыхана Ли Хунчжаном московских коронационных торжеств (тогда князь встречал этого китайского сановника в египетском Порт-Саиде и лично сопровождал в древнюю столицу[737]). Практическая цель состояла в открытии отделения Русско-Китайского банка в Пекине. Кроме участия в этой церемонии Ухтомскому надлежало вручить китайскому императору знаки ордена Андрея Первозванного и царские подарки самому богдыхану, членам императорского дома и высшим чиновникам.

Ухтомский имел и непротокольные, секретные поручения министра финансов С.Ю. Витте – передать Ли Хунчжану треть обещанных в Москве 3 млн рублей за «сговорчивость» в вопросе о Маньчжурской железной дороге и попытаться устроить дельце с предоставлением Русско-Китайскому банку концессии на разработку рудников в соседних с Маньчжурией монгольских аймаках. Хотя командировка Ухтомского состоялась в обход министра иностранных дел (ее инициатором выступил все тот же могущественный министр финансов при молчаливой санкции Николая II), граф Муравьев распорядился, чтобы российский поверенный в делах в Пекине оказал ему всяческое содействие. Ухтомский и его спутники были гостеприимно размещены в здании русской пекинской миссии. «Содействие и искреннейшее радушие достойнейшего А.И. Павлова и консулов наших, – сообщал Ухтомский из Пекина министру Муравьеву, – глубоко тронуло и продолжает трогать моих спутников и меня»[738]. В здании пекинской миссии делегация «человека без всякого служебного положения», как не без кокетства Ухтомский аттестовал себя сам[739], провела полтора месяца, причем отношения с поверенным в делах и его сотрудниками, по отзыву Павлова, по видимости были «самые лучшие».

Между тем, на деле ни идея посылки такой делегации, ни сам князь Ухтомский как ее глава не вызывали энтузиазма у российского дипломата. «В отношении понимания наших ближайших практических интересов [в Китае] он является просто недалеким, поставить его в тупик как нельзя легче, – делился Павлов с графом Кассини своими впечатлениями об этом посланце Витте и царском любимце. – … Ничего у него в голове не улеглось как следует, постоянно сам себе противоречит …. О китайцах, как и вообще о людях, он совсем не умеет составить правильного суждения. С одной стороны, он ставит китайцев на какой-то необыкновенный пьедестал, как что-то высшее и совершеннейшее, чем все другие национальности, а с другой стороны, когда заходит речь о том, чтобы … решить какое-либо дело, – первое, что является у него в голове как средство – это подкупить. О том, чтобы настоять на чем-либо с достоинством и твердо, у него кажется и не зарождается никогда мысль – он этого совсем не понимает. Грустно, обидно и даже совестно слушать те слащавые, льстивые и просто униженные речи, которые он расточает Ли Хунчжану, князьям и всем министрам, так они не вяжутся с полным достоинства и честного убеждения тоном, которого мы всегда держались здесь в переговорах с китайцами». «Зачем соединять высокое звание лица, передающего царские грамоты и подарки, с задачами маленького афериста и поручать ему подпольными приемами устроить дельце, которое в основе, может быть, и имеет политическую подкладку, но по внешнему характеру похоже больше на простое предприятие с целью наживы?» – недоумевал Павлов в том же письме[740].

15 мая 1897 г. над зданием пекинского отделения Русско-Китайского банка был торжественно поднят флаг. Для привлечения симпатий китайцев он представлял собой причудливое сочетание русского трехцветного штандарта с китайским драконом на желтом – «богдыханском» – поле. Впоследствии этот банк выполнял не только функции обычного финансово-кредитного учреждения, но одновременно являлся важным инструментом российского проникновения в Поднебесную. Накануне и в годы войны с Японией заметную роль в секретных операциях России на Дальнем Востоке сыграли директор его пекинского отделения Д.М. Позднеев и особенно его преемник Л.Ф. Давыдов, который прежде работал в шанхайском отделении этого же банка. Первый основал в Пекине газету, которая отстаивала в китайской столице российские интересы, второй стал одним из наиболее деятельных сотрудников «шанхайской агентуры» А.И. Павлова. Через отделение Русско-Китайского банка в Шанхае осуществлялось и финансирование этой секретной службы.

«Рюрикович» Ухтомский был родовит и имел в Петербурге высоких и влиятельных покровителей. В 1890—1891 гг., во время путешествия наследника престола по странам Востока, он входил в его свиту, и в 1893 г. будущий император поручил именно ему написать и издать отчет об этой поездке. Их доверительное общение не прекратилось и после воцарения Николая II, причем одной из специализаций Ухтомского-публициста стали дальневосточные дела; его влияние на императора в этой сфере несомненно. Человек безусловно литературно одаренный, Эспер Эсперович как публицист представлял собой тип бойкого, плодовитого, но совершенно беспринципного писаки, причем задатки авантюриста сказались и в его государственной деятельности. В бытность в 1897 г. в Пекине Ухтомский решил не ограничиться выполнением возложенных на него поручений. Минуя дипломатов (но, очевидно, с санкции Витте), он попытался закулисно договориться с Китаем о получении обществом КВЖД концессии на продолжение железнодорожного полотна до моря, но успеха не достиг, а лишь затруднил дальнейшие двусторонние официальные консультации на этот счет (напомню, что соответствующий договор с Китаем после сложнейших переговоров России удалось подписать только спустя почти год – в марте 1898 г.). Понятно, что об этом демарше князя Ухтомского пекинский поверенный в делах вынужден был известить Петербург, который поспешил отозвать незадачливого «переговорщика». С тех пор в российских дипломатических кругах на князя смотрели косо, и его рост по службе прекратился – он до конца жизни так и остался камер-юнкером. Павлов же со своей, как писал сам Ухтомский, «сказочной карьерой», стал его заклятым врагом. Но случай отомстить представился князю только через много лет.

Со второй половины 1890-х годов карьера молодого дипломата действительно быстро пошла в гору. В 1898 г. «за отличие» он производится в статские советники, а в сентябре того же года получает назначение в Корею – поверенным в делах и Генеральным консулом. «Ближайшее знакомство Ваше с делами Крайнего Востока и приобретенный Вами опыт за время управления миссиею в Пекине, – писал Павлову министр граф Муравьев 9 сентября 1898 г., – послужили основаниями, в силу коих его величеству благоугодно было назначить Вас на пост нашего поверенного в делах в Сеуле»[741]. 38-летний бывший морской офицер стал, таким образом, одним из самых молодых руководителей дипломатического представительства российской державы за все время существования ее внешнеполитического ведомства. В январе 1902 г. Павлов уже именуется чрезвычайным посланником и полномочным министром при его величестве императоре Кореи. В том же 1902 г. он получает золотой камергерский ключ, вожделенный многими, через год и снова «не в очередь», а «за отличие» – генеральский чин ДСС, а в 1897 и 1901 гг., соответственно, становится кавалером орденов Св. Станислава и Св. Анны (оба – II степени), не считая иностранных наград.

В эти годы Павлов постепенно превращается в одну из ключевых фигур российской политики на Дальнем Востоке. Не случайно, что в списке наиболее выдающихся здешних русских государственных деятелей журналист Гамильтон поместил его на третье место – сразу вслед за министром внутренних дел В.К. Плеве и дальневосточным царским наместником адмиралом Е.И. Алексеевым. Высокой репутации Павлова в Петербурге и успешному продолжению его дипломатической службы не помешала даже его дуэль с военным атташе в Сеуле подполковником Генерального штаба Л.Р. фон Раабеном, который позволил себе бестактные выходки в адрес его жены-американки. Через три месяца после дуэли, в октябре 1903 г., Раабен был отозван на родину, назначен командовать 4-м Восточно-Сибирским стрелковым полком и впоследствии воевал в Маньчжурии[742].

Неотложные дела на несколько месяцев задержали Александра Ивановича в Пекине, и в Сеул он прибыл только в декабре 1898 г., сразу попав из китайского «огня» в корейское «полымя». С 1885 г., когда была учреждена российская дипломатическая миссия в Корее, между ней (тогда еще королевством) и Россией установились особо доверительные отношения. Король Коджон неоднократно просил Россию принять его страну под свой протекторат, но Петербург не счел возможным удовлетворить эти просьбы. Однако в начале 1898 г. в отношениях между странами произошел поворот, за которым последовал очередной виток роста в Корее японского влияния, а в конце 1905 г. – и установление над ней протектората империи микадо. В феврале 1898 г. в бытность посланником в Сеуле Н.Г. Матюнина корейский император официально заявил, что его страна впредь «может обойтись без поддержки России». Месяц спустя Корею покинули российские военные инструкторы[743] и главный советник корейского Министерства финансов СС К.А. Алексеев, которых сразу заместили в первом случае японские офицеры, а во втором – англичанин Джон Маклеви Браун (J. MacLeavy Brown), коммерсант и финансист, тесно связанный с Японией деловыми интересами[744]. Для России эти изменения были оскорбительны по форме и болезненны по существу. Буквально накануне упомянутого демарша корейского монарха министр Муравьев в письме Матюнину с удовлетворением констатировал: «Главными устоями нашего влияния на соседнем полуострове в настоящее время могут служить войско и финансы страны, кои казалось бы необходимым предохранить от всякого воздействия со стороны Японии. В том и другом отношении мы успели уже добиться известных результатов»[745]. «В наши виды никогда не входили корыстные или тем менее завоевательные замыслы… – подчеркивал министр в секретной инструкции Павлову. – Независимое существование [Кореи] всего более может отвечать нашим интересам … Мы никогда не имели в виду навязывать [ей] нашу помощь»[746].

Говоря о стремлении обеспечить суверенитет Кореи, Петербург имел в виду не более чем ее формальный статус – еще в 1896 г. в связи с торжественным объявлением Сеула о своей независимости от Китая тогдашний российский поверенный в делах в Корее Алексей Шпейер в разговоре со своим японским коллегой (им, кстати, был будущий министр иностранных дел Японии барон Комура Дзютаро) без стеснения назвал корейскую независимость «фарсом». Однако для «государства-отшельника» даже такая, формальная, независимость была лучше японского протектората, о желании установить который маркиз Ито Хиробуми незадолго перед тем (в 1895 г.) приватно сообщил британскому посланнику в Токио Эрнесту Сатоу (E. Satow). При этом японский премьер, которого западная печать величала «азиатским Гладстоном», не исключил и возможности прямой аннексии Кореи «более сильной» державой[747], недвусмысленно намекая, таким образом, на Японию.

Еще недавно, в 1896—1897 гг., корейский монарх, спасаясь от японских агентов, вместе со всем своим правительством более года прожил в здании русской миссии в Сеуле[748], от которой у него, понятно, не могло быть секретов; Русско-Корейский банк, учрежденный в 1897 г., получил право от имени корейского правительства собирать налоги с населения, обслуживать операции казначейства и даже чеканить местную монету. Весной 1898 г. все это разом рухнуло, и акции Японии на Корейском полуострове быстро пошли вверх. Хотя согласно апрельской 1898 г. русско-японской договоренности («протоколу Нисси – Розена») стороны обязались учитывать интересы друг друга на полуострове на равных основаниях, фактически состоявшийся «уход русских, – констатирует современный корейский исследователь, – имел тяжелые последствия для молодого независимого государства»[749]. Уже в июне 1898 г. Коджон секретно уведомил российского посланника, что сознает «свою неправоту относительно России», одновременно предрекая скорое обращение к ней Кореи за помощью «против Японии, влекущей ее к гибели»[750]. Однако было уже поздно.

Япония разработала программу «мирного проникновения» в Корею, которую неуклонно проводила в жизнь. Приморский военный губернатор П.Ф. Унтербергер, побывав здесь, нашел, что «влияние японцев повсюду резко заметно: везде в лавках видишь, что преобладающий привозной товар – японский», что «почти вся торговля рисом – этим главным предметом экспорта Кореи – находится в руках японцев», как и пароходные линии от корейских портов. К 1902 г. свыше 70% внешнеторгового оборота Кореи приходилось на долю Японии, ею контролировалась транспортная сеть формально независимого государства, его средства связи и наиболее прибыльные концессии. В важнейших в стратегическом отношении корейских городах были размещены японские гарнизоны, которые могли обеспечить беспрепятственное вторжение в страну крупных воинских соединений. В самом Сеуле японский гарнизон в две сотни солдат и офицеров в январе 1901 г. было решено довести до 500 штыков «вследствие вызывающего образа действий русского посланника, сосредоточения на границе Кореи большого количества казаков и занятия русскими войсками корейской территории»[751]; к весне того же 1901 г. этот гарнизон должен был насчитывать уже более тысячи солдат[752]; с 1900 г. все корейские почтовые и телеграфные конторы обслуживались исключительно японцами, японские жандармы несли охрану железных дорог и телеграфных линий.

Быстро росло число японских переселенцев. Несмотря на недружелюбное отношение к ним простых корейцев, к середине 1903 г. в 10-миллионной Корее проживало уже более 26 тыс. граждан островной империи (в 1902 г. – чуть менее 15,5 тысяч), причем японское правительство активно поощряло переселенческую кампанию, намеренно занижая в официальной статистике число японских колонистов. Особенно заметным было присутствие японцев на юге полуострова. В числе 50 тыс. жителей южнокорейского порта Фузан (Пусан) японцев насчитывалось 14 тысяч (в 1902 г. —6 тыс.); из 1742 судов, посетивших этот порт в 1902 г., 1628 были японскими, которые вывезли 96% продукции, произведенной в южных провинциях Кореи. Немецкий врач Эрвин Бэльц (E. Baelz), который посетил Корею летом 1903 г., отметил, что даже по внешнему виду корейский Фузан – типичный японский городок[753]. Доля японских товаров в корейском импорте доходила до 80%[754].

Общий смысл экономической политики Японии в Корее на рубеже XIX—XX вв. хорошо выразил такой специалист по внутри– и внешнеэкономической деятельности островной империи, как Н.А. Распопов – сначала помощник К.А. Алексеева по должности агента Министерства финансов в Токио, а после окончания русско-японской войны и сам такой агент: «Меры, принятые ею для мирного захвата Кореи, были очень немногочисленны, просты и действительны. Их было всего две: обеднить и обезлюдить страну… – писал Распопов в декабре 1905 г. – С редкою дальновидностью и постоянством японцы пользовались также отсталостью и непредприимчивостью корейцев – и по всему побережью оттирали их от морских промыслов, где было можно – на основании оформленных в Сеуле концессий, еще чаще – “по праву произвола”, путем угроз и насилий. Внутри страны шло то же возведенное в систему оттирание корейцев от земли, поддержание и развитие нужды и голода. … В такой стране, как Корея, где фабричной промышленности не существует вовсе и кустарный промысел ограничивается самым ничтожным производством наиболее простых предметов обихода, отняты, таким образом, у народа сперва капитал, потом наличные естественные продукты и, наконец, теперь– самая возможность их добывать. Больше сделать для обеднения страны нельзя». Правда, подчеркивал Распопов, «когда речь идет о современной Корее, надо различать, так сказать, две страны этого наименования: Корея для корейцев и Корея для японцев. В первой деятельность Японии – исключительно разорительная, во второй – созидательная»[755].

От экономического проникновения Японии в Корею не намного отставало и культурно-политическое. Еще в 1900 г. Токио через своих дипломатических представителей запрашивал мнение Петербурга и Берлина о превращении Кореи в сферу своего исключительного влияния (тогда Россия отказалась рассматривать эту проблему, а Германия объявила свой «полный нейтралитет» в корейском вопросе)[756], повторив ту же попытку летом 1902 г. В Корее, как и на других стратегически важных и географически близких к ней территориях дальневосточного региона (в Китае, Индокитае, отчасти на русском Дальнем Востоке), Япония стремилась установить свой контроль над многими сферами духовной жизни, включая образование, просвещение и культуру. В девяти крупнейших корейских городах были открыты японские школы, молодые корейцы за счет японского правительства вывозились на учебу в Японию, чтобы вернуться на родину проникнутыми идеалами и ценностями этой страны. Накануне русско-японской войны японцы издавали в Корее четыре газеты.

Российское внешнеполитическое ведомство, понимая, что Россия, занятая своими проблемами в Китае, не имеет сил и возможности поставить барьер японской экспансии на Корейском полуострове, сознательно отказалось от активных действий из опасения «вызвать недоразумения с Японией». «Сдержанность наша [в Корее], – инструктировал Павлова Петербург осенью 1898 г., – имела прежде всего в виду … обеспечить возможно нормальное течение событий, дабы дать России время стать вполне твердою ногою на берегах Тихого океана и всецело воспользоваться для этого плодами достигнутых нами в Китае успехов»[757]. Кроме руководителей российской внешней политики графа М.Н. Муравьева и его преемника графа В.Н. Ламздорфа сторонниками «проманьчжурской» линии России на Дальнем Востоке выступали и другие российские сановники, особенно руководитель финансового ведомства Витте и военный министр генерал-адъютант Куропаткин. «Куропаткин, стремясь к увеличению нашей военной подготовленности на западной границе, – вспоминал крупный чиновник В.И. Гурко, – желает направить в эту сторону ограниченные средства, которыми располагает военное ведомство, и поэтому противится дальнейшему усилению нашей деятельности на Дальнем Востоке. Витте не желает выпускать из своих рук почти единоличное хозяйничанье во всех созданных им предприятиях в Маньчжурии и на Ляодунском полуострове, причем также стремится ограничить расходы казны на Дальнем Востоке. Наконец, Ламздорф опасается, что наша шумливая деятельность в Южной Маньчжурии и Северной Корее создаст нам международные осложнения не только с Китаем и Японией, но и с Америкой и Англией. Вырисовывающаяся на горизонте возможность вооруженного столкновения с Японией, хотя на страну эту продолжали смотреть как на силу более или менее ничтожную в боевом отношении, все же смущает правительство. Министерство уверено, однако, что избежать ее можно не увеличением количества наших войск, расположенных на Дальнем Востоке, а прекращением явно агрессивного по отношению к Японии образа действий»[758]. Таким образом, по вопросу о приоритете интересов России в Китае над Кореей в Петербурге сложился «триумвират» министров – Витте – Куропаткин – Ламздорф.

Посланник Павлов был убежден, что «если корейское государство лишится поддержки русского правительства, то гибель Кореи неизбежна»[759], и потому отвергал время от времени возникавшие проекты нейтрализации Кореи под международные гарантии (к идее такой «нейтрализации» весьма сочувственно относились в самой Корее, но резко противились в токийском МИД). Свое пребывание в Сеуле, помимо решения насущных хозяйственно-правовых проб лем своих весьма немногочисленных соотечественников, которые стремились обзавестись здесь земельной и иной собственностью, Павлов в основном употребил на то, чтобы по мере сил сдерживать японское проникновение на полуостров. Активность в этом направлении сделала его весьма непопулярной фигурой в глазах японских публицистов – по подсчетам порт-артурской газеты «Новый край», только в течение 1902—1903 гг. японская печать трижды распространяла слухи о его отставке («Кажется, это служит достаточным мерилом полезности его для России», – резонно заметило по этому поводу петербургское «Новое время»[760]). Во многом успехам Павлова способствовали доверительные отношения, которые сложились у него с корейским императором и его ближайшим окружением – русский посланник имел возможность в деталях узнавать о содержании бесед, которые вели во дворце японские представители.

Однако действовать во враждебном окружении было нелегко, и Павлов нервничал. Анализируя его пребывание в Корее, искушенный Карл Вебер, проработавший в Сеуле более 10 лет, позднее писал графу Ламздорфу: «Он не знал корейского характера и когда дела не приняли тотчас же более благоприятного оборота, то он под давлением [русского] общественного мнения, ожидавшего от него блестящих успехов, стал горячиться, действовал круто и оттолкнул этим от себя корейцев»[761]. Несмотря на это, по мнению современного английского исследователя, в 1900—1904 гг. «Россия выиграла битву за влияние на дворец с самим императором в центре, тогда как Япония была более успешна в делах с [корейскими] чиновниками и местными предпринимателями на периферии»[762]. Тесные связи с корейским монархом и взаимное доверие сохранились у Павлова и после его вынужденного отъезда из страны. По мнению британского посланника в Сеуле, здешний «дворец был прорусски настроен в течение всего времени русско-японской войны»[763].

Курс МИД на сдерживание Японии в Корее имел в Петербурге и могущественных противников. В конце 1890-х годов за более активное вмешательство в корейские дела выступила группа влиятельных сановников во главе с А.М. Безобразовым, которые, однако, как показала практика, в большинстве были озабочены не столько государственными, сколько личными материальными интересами[764]. За «безобразовцами» стояло ближайшее окружение императора, им негласно покровительствовал и сам Николай II. Деятельность этой группировки явилась другим важнейшим «нервом» пребывания Павлова в Сеуле. Здесь ему снова пришлось столкнуться с «наследством» своего предшественника Матюнина, а также недавнего сослуживца по Пекину военного агента в Китае К.И. Вогака.

В 1897 г. в бытность посланником в Сеуле Матюнин заинтересовался предложением владивостокского 1-й гильдии купца Ю.И. Бринера продать принадлежавшую ему лесную концессию на севере Корее. Предчувствуя серьезные барыши, предприимчивый Матюнин отправился в Петербург и сумел заручиться поддержкой влиятельных лиц, включая великого князя Александра Михайловича, Безобразова и двоюродного брата последнего, капитана 1-го ранга (вскоре ставшего адмиралом) А.М. Абазу, которые, в свою очередь, ознакомили с его планом министра двора графа И.И. Воронцова-Дашкова, а через него – и самого императора. Николай II идею покупки концессии поддержал, но поставил условием, чтобы лесное предприятие в Корее формально оставалось частным, а не правительственным. Деньги на покупку концессии, однако, были предоставлены как будущими акционерами, так и, главным образом, выделены из Кабинета его величества (к 1903 г. сумма ассигнований последнего на это предприятие достигла 250 тыс. рублей). В итоге, вступая в 1899 г. в собственность корейского предприятия Бринера, Матюнин дал министру двора обязательство в любой момент передать свои права на концессию лицу, на которое укажет министр, по первому его требованию. Самыми деятельными фигурантами северокорейского предприятия по-прежнему оставались Безобразов и великий князь Александр Михайлович, которые обеспечивали его политическую составляющую, в первую очередь – поддержку императора. В основе такой позиции Николая II, вероятно, лежало стремление в перспективе присоединить Корею к России – комбинация, в свое время отвергнутая его отцом, Александром III. «Мы, министры… задерживаем государя в осуществлении его мечтаний, но все разочаровываем, – говорил Куропаткин Витте; – он все же думает, что он прав, что лучше нас понимает вопросы славы и пользы России. Поэтому каждый Безобразов, который поет в унисон, кажется государю более правильно понимающим его замыслы, чем мы, министры». Витте вполне согласился с таким «диагнозом»[765].

В декабре 1903 г. Матюнин был назначен помощником Абазы по должности управляющего Особого комитета Дальнего Востока – органа, созданного по предложению Плеве, который, если верить Гурко, стремился, таким образом, придать «безобразовцам» официальный статус и тем «обеспечить нашу дальневосточную политику от закулисных влияний отдельных безответственных лиц». Этот Комитет за полтора года существования не был собран ни разу, но, благодаря вновь обретенному статусу, Абаза и Безобразов фактически превратились в распорядителей российской дальневосточной политики – по этим вопросам они получали право личного доклада императору. Переговоры с Японией оказались сосредоточены в руках наместника Алексеева, тогда еще их сторонника. «Словом, – заключал Гурко, – Безобразов перехитрил Плеве и, образовав при содействии последнего наместничество и Дальневосточный комитет, использовал эти учреждения для устранения от дел по Дальнему Востоку всех министров, в том числе и самого Плеве, и сосредоточения их всецело в своих руках»[766].

Русское общественное мнение в целом отнеслось к дальневосточному предприятию безобразовцев скептически, в Токио и в западных столицах в нем усмотрели потенциальную угрозу своим государственным интересам. Газета «Новое время», желая подчеркнуть его авантюрный и чуждый российским интересам характер, сообщала: «По сведениям, полученным нами из Кореи, имена служащих в “Русском лесопромышленном товариществе”, разрабатывающем леса северной Кореи, таковы: управляющий сеульским отделением барон Гинцбург, иудей; секретарь сеульского отделения Штейгер – то же; “агент по сбыту леса” в Порт-Артуре Живо-товский – еврей; агент на Ялу Скидельский – польский еврей»[767]. Хотя в коммерческом смысле корейское лесное предприятие оказалось панамой, аппетиты «безобразовской клики» росли и к концу 1890‐х годов привели ее участников к мысли о получении концессии на строительство в северной Корее дорог и телеграфных линий. Как им казалось, необходимость охраны вновь построенных объектов рано или поздно даст России повод ввести на север Кореи свои войска, а в дальнейшем и аннексировать эти территории.

В течение следующих нескольких лет в обсуждение концессионных махинаций на севере Кореи и решение возникавших в этой связи проблем так или иначе оказались вовлечены все ключевые министры российского кабинета. Одновременно между безобразовцами и их противниками нарастала личная неприязнь. В своей частной переписке «концессионеры» именовали Витте и его сторонников «паршивым триумвиратом патентованных подлецов», затеявших интригу против «хозяина» (т.е. Николая II); в свою очередь, Витте в посланиях Куропаткину отзывался об одном из них (адмирале Алексееве) как о «вредном подонке», «карьеристе» и «опереточном главнокомандующем»[768]. Уже после начала русско-японской войны правая печать повела атаку на министра Ламздорфа, обвиняя главу российского внешнеполитического ведомства в слабости и некомпетентности. По данным британского посла в России Чарльза Скотта (Ch. Scott), инициаторами и организаторами этой кампании явились все те же адмирал Абаза и генерал Вогак.

Естественно, что в гущу этих споров оказался вовлечен и посланник в Сеуле, положение которого вообще было щекотливым. С одной стороны, он должен был следовать указаниям своего министерства, которое понимало, какими тяжелыми осложнениями для России чревато безобразовское предприятие, и, мягко говоря, его не приветствовало[769]. Да и сам он, как замечает американский историк Эндрю Малоземов, являлся поборником российской активности совсем не в Корее, а в Китае[770]. Но, с другой стороны, Павлов не мог не принимать в расчет личную заинтересованность в этом деле таких «тяжеловесов» российской политики, как наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, министр внутренних дел фон Плеве, великий князь Александр Михайлович, самого императора, наконец. Поэтому, не разделяя в полной мере воззрений безобразовцев и понимая потенциальную опасность для России их курса, он был вынужден хлопотать перед корейским правительством о продлении срока действия их концессии и добился своего – в апреле 1901 г. Сеул сообщил о ее продлении еще на три года. Зато попытки одного из видных безобразовцев барона Гинцбурга добиться получения от Сеула концессий сначала на торговлю женьшенем, а затем на эксплуатацию железнодорожной ветки Сеул – Инчжу (Вичжу) не получили его поддержки[771]. На правительственных совещаниях этих лет по дальневосточным вопросам, в которых ему довелось принять участие, а также в личных беседах Павлов старался доказать пагубность для России безобразовских затей. В июне 1903 г. на совещании в Порт-Артуре в присутствии Алексеева, Куропаткина и самого Безобразова он прямо заявил, что корейское правительство считает деятельность русской лесопромышленной компании «предприятием военно-политического характера и предрекает столкновение русских с японцами именно по этому поводу»[772]. В данном случае в уста корейцев посланник в Сеуле, очевидно, вложил собственную точку зрения. В такой ситуации ему только чудом удавалось сохранять доверительные отношения с представителями обоих враждующих лагерей.

Еще откровеннее Павлов выразился в беседе с Куропаткиным, которого посетил в Петербурге в январе 1903 г., вызванный министром Ламздорфом на очередное совещание по маньчжурским делам. «Предприятие Александра Михайловича в северной Корее заботит Павлова, – записал военный министр в своем дневнике. – Лучше вести его только как коммерческое предприятие … Павлов заключил, что если несомненны и чисто патриотичны желания и надежды вел. кн. Александра Михайловича, то стоящие непосредственно у дела лица об идеалах не думают, а извлекают себе личные выгоды». В заключение Павлов гарантировал Куропаткину свою поддержку в «маньчжурском вопросе»[773]. Американский историк Джон Уайт прав, когда отмечает, что «Павлов понимал, что политика Безобразова может привести лишь к ухудшению … ситуации, поскольку лишит Россию свободы маневра» на полуострове[774]. Несмотря на это, вскоре после начала русско-японской войны “Times” связала имя российского посланника в Сеуле не только с «операцией» 1898 г., которая увенчалась заключением договора с Китаем об аренде Порт-Артура, но и с получением Россией лесной концессии на Ялу и русской «оккупацией Ионампо», и со «всеми вообще проявлениями российской активности на корейской стороне маньчжурской границы, которые, в конечном счете, вызвали настоящие действия Японии»[775]. Другими словами, британский официоз возлагал именно на него ответственность за обострение русско-японских отношений. Японская печать, до войны распространявшая слухи о стремлении Павлова установить контроль над всей внутренней и внешней политикой Кореи[776], позднее также отзывалась о нем, как о человеке, «посадившем семена текущей войны»[777].

Предостережения министров-антибезобразовцев на Николая II не подействовали. Осенью 1902 г. ведомство торгового мореплавания было передано великому князю Александру Михайловичу (с присовокуплением адмиральских погон) и Абазе; в июле 1903 г. состоялось учреждение дальневосточного наместничества с Алексеевым во главе, а уже в августе Витте лишился поста министра финансов. Таким образом, безобразовская линия одержала в дальневосточной политике России верх, и корейский вопрос явился вторым после «маньчжурского» поводом Японии к началу войны, к которой Россия была явно не готова. Накануне конфликта в главной русской цитадели в Маньчжурии – Порт-Артуре – царили спокойствие и благодушие, наместник же был преисполнен воинственности. Получив 25 января (7 февраля) 1904 г. сообщение об отзыве Токио своего посланника из Петербурга, адмирал Алексеев заявил начальнику своей дипломатической канцелярии: «…поздравляю вас с войной. <…> Ну, слава Богу (он перекрестился)! Дай бог поколотить им хорошенько морду. Это все-таки лучше, чем вести бесконечную канитель»[778]. Спустя три дня и Порт-Артур, и Владивосток, и местности, находившиеся в пользовании КВЖД, были переведены на военное положение, вскоре распространенное на Благовещенск и Забайкальскую область.

Огромное значение для формирования международного имиджа России и Японии как в ходе войны, так и на протяжении последующих лет имели обстоятельства начала русско-японского вооруженного конфликта 1904—1905 гг. Важно выяснить, кто и как начал эту войну и как эти действия квалифицировали современники.

Японский посланник в Петербурге С. Курино указание Токио объявить о разрыве дипломатических отношений с Россией со второй половины дня субботы 24 января (6 февраля) 1904 г. получил накануне вечером[779]. В соответствии с инструкциями своего министерства, ему и всем сотрудникам японской миссии надлежало покинуть российскую столицу не позднее 10 февраля и выехать в Берлин, где ожидать дальнейших распоряжений[780]. 24 января (6 февраля) Курино направил Ламздорфу ноту о разрыве – к величайшему удивлению и русского министра, и Николая II. «Разрыв сношений последовал 24-го января в 4 часа дня», – констатировал директор I департамента МИД Н.Г. Гартвиг[781]. В японской ноте указывалось, что, прекращая переговоры и прерывая дипломатические отношения, правительство Японии приняло решение «предпринять независимые действия, которые посчитает нужными для защиты в настоящем угрожающем положении своих прав и интересов»[782]. В частном письме Ламздорфу Курино выразил надежду, что «перерыв дипломатических отношений ограничится максимально коротким промежутком времени» (“the rupture of diplomatic relations would be confined to as short time as possible”[783]). Примечательно, что в официальную публикацию, вышедшую в Токио и посвященную обстоятельствам разрыва, эти последние заверения Курино не вошли.

Прекращение дипломатических отношений с вышеприведенной формулировкой (о готовности Японии «предпринять независимые шаги для защиты своих прав и интересов») и отзыв своей миссии из Петербурга японцы, а затем и их западные союзники впоследствии интерпретировали как «ультиматум», равнозначный началу вооруженного конфликта[784]. Если принять это на веру, следует признать, что в таком случае никакого дополнительного объявления войны, а уж тем более «высочайшего» манифеста в Токио на этот счет публиковать бы не стали – он попросту не понадобился бы. Однако рескрипт микадо последовал 28 января (10 февраля) – на третий день боевых действий. Судя по тексту цитированной выше записки Курино Ламздорфу, японский посланник также не рассматривал свой отзыв из Петербурга как ультиматум либо как событие, равнозначное объявлению войны. Так же обстоятельства начала конфликта воспринял и американский посланник в Токио, которого министр Комура еще утром 6 февраля заверял, что японские войска не начнут действовать без формального объявления войны[785].

В своем манифесте японский император указал, что начинает войну «совершенно против своих ожиданий», возлагая всю ответственность за конфликт на Россию, которая, по его словам, «с самого начала не имела серьезных и подлинных мирных намерений»[786]. На следующий день в речи на парадном банкете по случаю очередной (2564-й) годовщины воцарения правящей династии микадо вновь заявил, что «прервать мирные переговоры с соседней великой державой» его заставили «обстоятельства, находящиеся вне нашего контроля»[787]. Что он имел при этом в виду, теперь сказать трудно, но посланник в Токио барон Р.Р. Розен и другие сотрудники российской миссии были убеждены, что мирные переговоры микадо действительно оказался вынужден прервать, но не из-за мифической неуступчивости Петербурга, а потому, что его правительство «было подавлено влиянием военных и шовинистских партий, которые требовали войны во что бы то ни стало»[788].

Обстоятельства разрыва и своего отъезда из Японии барон Розен описал в газетном интервью, которое дал по дороге в Европу на французском пароходе «Yarra»: «6 февраля (24 января) меня вызвал к себе г. Комура (министр иностранных дел), который сообщил мне о разрыве. Министр мне сказал, что … советует мне, персоналу миссии и консульств уехать[789]. Я понял и уехал, даже не откланявшись микадо. Очень много говорили о числах, когда пришли последние дипломатические ноты. Вот истина: русская нота, которую наше правительство послало адмиралу Алексееву, была мне переслана 5 февраля (23 января)[790], я же получил ее лишь на следующий день после разрыва дипломатических сношений (т.е. 25 января / 7 февраля. – Д.П.) и вместе с тем получил целый пакет телеграмм из Петербурга. Все это было задержано японцами … Я сел на пароход в Иокогаме, куда меня привез экстренный поезд. В Иокогаму мы приехали в 11 часов ночи. На вокзале меня ждал конвой в 100 человек пехоты, который и сопровождал меня до парохода. Вступив на “Yarra”, я вздохнул полной грудью: “Наконец-то я на французской территории!”. Накануне моего отъезда из Токио толпа японцев окружила здание миссии, ревела, орала, стучала в окна и двери; полиции стоило немалого труда разогнать этих бешеных людей»[791].

Лондонская “Times” со слов собственного корреспондента в Токио отъезд российского посланника изобразила иначе: «Японские император и императрица направили сердечные прощальные послания и красивые подарки барону и баронессе Розен. Барон Розен, покидая вчера Токио, устроил грандиозный прощальный прием. Многие высокопоставленные японские чиновники явились пожелать ему счастливого пути, а вдоль пути его следования были расставлены войска»[792]. В редакционном комментарии британская газета недоумевала по поводу приведенных русским посланником сведений относительно времени получения им официального ответа российской стороны на последние японские предложения – с подачи Токио, к тому времени на Западе утвердилось мнение, будто депешу из Петербурга намеренно придержали не в Токио, как утверждал Розен, а в Порт-Артуре – в канцелярии российского наместника[793].

Независимо от того, кто задержал ответ Петербурга на пороге войны (и, таким образом, дал повод Японии упрекать Россию в намеренном затягивании переговоров), получалось, что в первые дни конфликта японская армия и флот действовали без санкции микадо и даже «против его ожиданий». На самом деле решение об открытии военных действий было принято в Токио не позднее 12 января 1904 г. по новому стилю[794], а 22 января (4 февраля) на совещаниях у императора были отработаны детали будущего нападения. На 9:30 утра этого дня микадо призвал председателя гэнро маркиза Ито Хиробуми и в течение двух часов совещался с ним с глазу на глаз. После обеда во дворец явились все пятеро гэнро в компании с ключевыми министрами – военным (Тераучи), морским (Ямамото), иностранных дел (Комура) и финансов (Сонэ) во главе с самим премьером графом Кацура. Вечером того же дня на экстренное трехчасовое заседание собрался уже весь кабинет министров. По его итогам японский ВМФ получил приказ напасть на Порт-Артур и высадить десант в Корее.

«Трудный день выдался вчера во дворце», – заметила 5 февраля “Japan Times”[795], однако и следующий оказался не менее напряженным. Утром с микадо снова совещались руководители ключевых министерств, к которым на этот раз присоединились начальники Генерального и Морского штабов Ояма и Ито с заместителями. Каждый из приглашенных выступил с докладом, после обеда императора вновь посетил министр финансов Сонэ. В воскресенье 7 февраля микадо долго совещался с маркизом Ито и маршалом Ояма[796]. Маршал маркиз А. Ямагата впоследствии признал, что «принимая решение о начале военных действий против великой мировой державы, он был не вполне убежден в успехе». Если военно-морские силы сторон, по его словам, был примерно равны (что давало уверенность как самому маршалу, так и всем «заинтересованным лицам», что более опытный японский флот «не будет целиком уничтожен»), то общее соотношение сухопутных как 1:8 (полмиллиона штыков у Японии против четырех миллионов у России) и «лучшее, чем у Японии» вооружение армии противника внушали японскому командованию большие опасения. В целом, по словам Ямагата, готовя нападение на Россию, японские военные «не испытывали абсолютной уверенности в конечной победе»[797]. Как сообщает историк С. Окамото, руководители японской армии шансы на победу оценивали в 50 процентов, командование ВМФ готовилось к потере половины своих судов[798].

Пока во дворце микадо предавались тяжелым размышлениям о военных шансах сторон, японские военно-морские силы были стянуты в Сасебо, где на борту броненосца «Миказа» всю ночь на 24 января (6 февраля) командующий вице-адмирал Того совещался с капитанами своей эскадры – как мы уже знаем, накануне адмирал получил приказ своего правительства напасть на русский флот[799]. «Команду над крейсерами, – записал в этот день в своем дневнике японский военный моряк, – получают адмиралы Уриу и Камимура; еще неизвестно, как разделится эскадра»[800]. Офицерам было разъяснено, что Япония не будет заранее объявлять России войну, так как это «совершенно непонятный глупый европейский обычай»; другими словами, «мы вздуем вас, лишь только найдем удобный случай»[801]. Посланник Курино только-только заявил в Петербурге о разрыве дипломатических отношений, когда японские корабли уже вышли в поход. «Куда мы идем, – отметил автор дневника, – никому не известно», но двигался флот в направлении Кореи. Как позднее рассказывал офицер штаба командующего лейтенант Мацумура одному британскому адмиралу, на высоте корейского порта Мокпо «дивизия адмирала Уриу при громких криках “банзай” и под звуки музыки отделилась и пошла на Чемульпо. Того подал Уриу сигнал: “Желаю удачи в предприятии”»[802]. Как видим, подлинный смысл надвигавшихся событий для японских военных моряков был вполне очевиден – речь шла о развязывании вооруженного конфликта. Таким образом, ответ Петербурга на последние мирные предложения Токио, в сущности, никакой роли уже не играл – независимо от русского ответа, война началась[803]. На то, что военные действия фактически открылись в момент выхода японского флота из Сасебо, указывалось и в решении одного из японских призовых судов за 1904 г., и в позднейших комментариях японского же специалиста-правоведа[804].

В 10 часов утра 26 января (8 февраля) в Порт-Артур из Чифу прибыл японский консул Мизуно[805] в сопровождении «секретаря» Симидзу, дабы вывезти на родину всех желающих соотечественников. Визит был обставлен торжественно: консул был в парадном мундире и при орденах, а «секретарь» – во фраке и цилиндре. Наместник встречаться с японским визитером отказался, но тот и не настаивал – он-де хотел только «засвидетельствовать почтение». Хотя о разрыве дипломатических отношений было уже объявлено, японского консула пригласили за стол. Пока он завтракал в обществе генерала А.М. Стесселя, джентльмен в цилиндре, кстати, свободно изъяснявшийся по-русски, уточнил места стоянки судов на внешнем рейде Порт-Артура и нанес их на карту. После этого консул заспешил и, быстро покончив с формальностями, откланялся, сообщив, что направляется в Дальний. В действительности он двинулся прямо навстречу основным силам японского флота, которые подходили к острову Хайяндао, и высадил там своего «секретаря». К исходу дня 26 января (8 февраля) флот Того находился уже в 60 милях от Порт-Артура.

Тем же вечером японский командующий собрал у себя командиров 18 миноносцев. «Офицеры флагманского судна “Асахи” встретили нас на палубе и поздравили с тем, что нам выпало счастье первыми идти на врага, – записал в своем дневнике один из приглашенных. – Затем мы спустились в адмиральскую каюту. Там мы увидели старого Того с его европейским лицом, которое мы ему теперь простили, начальника штаба, двух адъютантов и командира “Асахи”. Перед адмиралом лежала карта Желтого моря и специальная карта Порт-Артура. Мы все сели вокруг стола, и штабной офицер дал каждому из нас план рейда и гавани Порт-Артура, на котором было подробно указано все положение русской эскадры и место каждого корабля … Адмирал сказал нам со свойственной ему сухостью приблизительно следующее: “Господа! Вы должны сегодня вечером или сейчас же после полуночи, – точное время я предоставляю назначить начальникам флотилий… напасть на русскую эскадру в Порт-Артуре … На плане порт-артурского рейда, который каждый из вас только что получил, – продолжал адмирал, – точно отмечено место стоянки русских судов. План этот снят нашим штабным офицером, ездившим переодетым в Порт-Артур. По его мнению, враг не подготовлен встретить наше нападение, так как ждет объявления войны с нашей стороны … Если же кому суждено пасть, то он удостоится лучшей награды на земле – смерти за величие Японии и бессмертия героя на страницах истории”. Раздалось громкое “банзай!” в честь микадо и … нам подали по чашке с европейским напитком, шампанским!»[806]. На этом инструктаж у адмирала закончился. На прощанье флагман просигналил миноносцам: «Рвите вражеский флот на воздух! Счастливого пути!» и получил ответ: «Так и будет!», «Клянемся биться до конца!»[807]. «Всего отраднее пасть в борьбе с врагом, которого ненавидит и должен ненавидеть каждый японец», – записал в дневнике командир одного из японских миноносцев[808].

Кильватерной колонной, со скоростью 22 узла с расчетом дойти до цели в течение трех часов японские миноносцы двинулись к Порт-Артуру и в 12-м часу ночи того же дня 26 января (8 февраля) атаковали русские корабли на внешнем рейде крепости, точно зная их расположение. В нападении приняли участие десять японских миноносцев, которые за 40—45 минут атаки выпустили по русским судам 19 торпед – «самодвижущихся мин Уайтхэда».

Незадолго до появления японских миноносцев рожки на судах порт-артурской эскадры проиграли сигнал: «Приготовиться отразить минную атаку», однако противоминные сети при этом за борт спущены не были; два миноносца отправились в морской дозор. Командующий эскадрой адмирал Старк, проведя с подчиненными инструктаж на тему об усилении бдительности, съехал на берег:

он спешил на маленький домашний праздник по случаю двойных именин – дочери и супруги[809]. В первые минуты атакующим с помощью ложных световых сигналов и выкриков на русском языке удалось выдать себя за отряд русских миноносцев, возвращения которого действительно ожидали. Поэтому с российских кораблей начали отстреливаться не сразу, а после некоторого замешательства. Не лучше обстояли дела и на берегу – спустя полчаса после начала японской атаки начальник Квантунского укрепрайона прислал в штаб наместника записку: «Что это за стрельба?». Сигнал тревоги в крепости был подан только после окончания нападения (в 1:20 ночи), и лишь тогда и командование, и гарнизон узнали, что объявленная тревога была не учебной, а боевой.

Поздним вечером 26 января (8 февраля) командир 7-й восточно-сибирской стрелковой бригады генерал-майор Р.И. Кондратенко писал письмо жене в Хабаровск, когда «раздалась пушечная канонада с кораблей», но продолжал писать, «полагая, что это практическая ночная стрельба»; «вдруг пришло приказание занять по тревоге линию крепостных фортов полками нашей бригады. Немедленно это было исполнено. Затем выяснилось, что несколько японских миноносцев, незаметно подойдя к нашим броненосцам, ударами мин сильно повредили 3 наших броненосца …Война началась, таким образом, без объявления»[810]. «Мы ожидали японский флот только через 3—4 дня», – признается потом русский морской офицер корреспонденту “New York Herald”[811]. «Японское нападение, – записал в дневнике дипломат Е.А. Плансон, – было полным сюрпризом для всех. Вообще никто не ожидал такого нахальства: посланники еще не выехали – японский из Петербурга, наш из Токио»[812].

В результате этой атаки два лучших броненосца эскадры «Ретвизан» и «Цесаревич», были серьезно повреждены и на их исправление ушло несколько месяцев[813]; крейсера «Паллада», «Новик», «Аскольд» и «Диана» пострадали незначительно. Японцы на месте потеряли один миноносец (“Shirakumo”), но три других бесследно исчезли по дороге на базу (вероятно, затонули)[814], остальные из-за полученных пробоин едва дотянули до ближайшего острова Маодао и затем уже на буксире были доставлены в Чифу[815]. Преследовать их никто не пытался. В два часа ночи над Золотой Горой взвились сигнальные ракеты, которые известили гарнизон Порт-Артура о начале войны. Царский манифест на этот счет был опубликован на следующий день – 27 января (9 февраля).

Популярная японская газета “Ji-Ji” поспешила заявить, что поскольку в ночь на 9 февраля были серьезно повреждены «почти все» суда порт-артурской эскадры, Россия уже «практически потеряла боеспособность в дальневосточных водах»[816]. Корреспондент американской “Sun” телеграфировал из Лондона, что, по мнению европейских экспертов, в Порт-Артуре России был нанесен «решающий удар»; всеобщее мнение таково, писал он, что «война будет короткой, быстрой и решительной. Существует даже предположение, что, вытесненная из морей, Россия скоро запросит мира»[817]. В той же тональности первую японскую атаку Порт-Артура с моря, ее результаты и последствия изобразила лондонская “Times”: «Броненосцы подошли к русскому флоту в 11 часов вечера 26 января (8 февраля) и стали стрелять по нему с расстояния в шесть миль (в темноте! – Д.П.). Канонада продолжалась три часа, и за это время японские миноносцы приблизились к русским судам. Тогда “Цесаревич” и “Ретвизан” двинулись по направлению к внутреннему рейду, но были взорваны японцами и затонули в самом фарватере, загородив его окончательно. Та же судьба постигла затем и “Палладу”»[818].

Эта, мягко говоря, неправдивое сообщение дало повод сотрудникам «Нового времени» обратиться в редакцию лондонского «могучего столпа всей мировой печати» с открытым письмом. «Пусть “Times” не доверяет русским сообщениям, – писали своим лондонским коллегам петербургские журналисты, – это – его агитационный прием. Но как было не принять в соображение хотя бы ту часть сведений о порт-артурском бое, которая совпадает и в русской, и в японской реляциях?». Мало ценят в современной редакции этой «седьмой великой державы» честь своего знамени, заключала российская газета, «легкомысленно относятся к лучшему, великому и основному завету всякой журналистики: “Уважай своего читателя!”»[819].

Российские правоведы, со своей стороны, указали на вероломство японцев под Порт-Артуром, которое выразилось не только в факте нападения до объявления войны, но и в некоторых (приведенных выше) деталях самой этой ночной атаки. «Как известно, право войны допускает военные хитрости… – писали в этой связи “Русские ведомости”, – [но] в данном случае мы имеем дело не с военной хитростью, а с нарушением нормы, категорически выраженной в действующем праве. Так, ст. 23 п. 6 конвенции 1899 г. (Гаагская конференция) гласит: “Незаконное пользование парламентерским и национальным флагом или военными знаками, или форменной одеждой неприятеля, равно как и отличительными знаками, установленными Женевской конвенцией (о Красном Кресте) не допускается”. Не менее категорично высказываются по тому же предмету и Американские инструкции 1863 г. Ст. 65 гласит: “Употребление знамени или иной национальной эмблемы неприятеля с целью ввести последнего в заблуждение во время боя признается актом вероломства, который лишает виновного всякого права на защиту законом военного времени”». «Эти постановления не могут быть неизвестны Японии, – заключала газета, – т.к. в Гаагской конференции принимали участие и ее представители»[820], и это было правдой.

Вероятно, понимали это и японские журналисты – токийская печать о разрыве дипломатических отношений с Россией и отзыве из Петербурга посланника Курино сообщила только 9 февраля[821]. Об атаке же миноносцами адмирала Того русских кораблей на рейде Порт-Артура японский читатель узнал лишь 12 февраля, т.е. на четвертый день после самого нападения (при этом все детали этой атаки были представлены тенденциозно и с огромным количеством неточностей). Ясно, что до публикации манифеста микадо об объявлении войны (который, напомню, появился лишь 10 февраля) сообщать даже своему читателю о фактически начавшихся боевых действиях было не вполне удобно.

С развернутым доказательством того, что сам по себе разрыв дипломатических отношений не тождествен объявлению войны, в печати выступил юрисконсульт российского МИД профессор Ф.Ф. Мартенс, мировой авторитет в вопросах международного права (в начале февраля его статья на этот счет была опубликована во французской «Figaro», а немного позже – и в петербургском «Новом времени»). Действия Японии российский правовед охарактеризовал как «заранее и давно обдуманный и без стеснения исполненный маневр “недобросовестной войны”», который «невозможно считать корректным с точки зрения обычаев, усвоенных цивилизованными европейскими и американскими народами»[822]. 9 (22) февраля 1904 г. министр Ламздорф циркулярно предписал российским представителям за рубежом передать руководству стран пребывания официальный протест российского правительства относительно «самого возмутительного попрания» Японией «общепринятых постановлений, определяющих взаимные отношения между цивилизованными государствами», которое она, по мнению Петербурга, демонстрировала с самой «минуты разрыва»[823]. Такую оценку сразу поддержали французские правоведы-международники, особенно активно – Эдуард Клюне (E. Clunet) на страницах пророссийской «Revue Russe».

В британской и американской печати оппонентами российско-французской точке зрения по этому вопросу выступили военные, журналисты, политики и правоведы. Сами японцы в возникшей полемике первоначально оказались вынуждены прибегнуть к демагогическим приемам. «Если бы мы неожиданно атаковали действительно миролюбивую страну, это и в самом деле явилось бы возмутительным нарушением международного права… – говорил барон Суэмацу в апреле 1904 г. в интервью нью-йоркскому корреспонденту, – но весь мир знает, что делала Россия прежде, чем начались военные действия»[824]. «Если Россия оказалась неподготовлена к войне, – в тон Суэмацу утверждала “New York Times”, – это ее собственная вина»[825]. В концентрированном виде эту точку зрения сформулировал военный журналист Фредерик Палмер, когда в конце 1904 г. писал: «Япония начала военные действия по собственной инициативе. Она тщательно выбрала час для первого удара. Возможно, она рассчитывала застать Россию врасплох, но нет оснований полагать, что Россия должна была позволить ей сделать это. Япония действовала в точном соответствии с буквой закона. Россия годами наживала капитал на обещаниях, Япония нажила его на внезапном решительном действии»[826].

Иначе рассуждали специалисты-правоведы, которые теперь стали подчеркивать «необязательность» самого акта объявления войны[827]. В 500-страничном фолианте, посвященном вопросам международного права в русско-японской войне, американские юристы Ф. Смит (F.E. Smith) и Н. Сибли (N.W. Sibley) приходили к выводу, что поскольку «объявление войны желательно, но необязательно, совершив нападение до ее объявления, Япония не нарушила никакого закона». При этом американцы ссылались и на текст японской ноты о разрыве («невозможно порицать Японию, если Россия не смогла понять подлинного смысла выражения “предпринять независимые действия”», – писали они), и на оборонительный характер действий Японии в ответ на угрозу с севера, и на «первый выстрел» в войне, который якобы был сделан русской канонерской лодкой «Кореец» по кораблям японской эскадры близ Чемульпо днем 8 февраля[828] (к этим событиям мы еще вернемся). Профессор Йельской школы права Теодор Вусли (Th.S. Woosly) заявил, что «в современных условиях объявлять войну необязательно», «она начинается с момента самого конфликта», а потому «в атаке японскими миноносцами русских кораблей в Порт-Артуре не было ничего вероломного или неверного»[829]. Декан Школы политических наук Колумбийского университета Джон Бергесс (J.W. Burgess), сославшись на опыт своей страны («в наших конфликтах с Мексикой и Испанией военные действия начинались до объявления войны»), указал, что «никакого международно закрепленного и утвержденного закона о формальном объявлении войны не существует вообще», и закончил уже знакомым заклинанием: «в атаке японскими миноносцами русских кораблей в Порт-Артуре не было ничего вероломного или неверного»[830]. Британский генерал сэр Фредерик Морис (F. Maurice) на страницах журнала “Nineteenth Century” доказывал, что история международных отношений двух последних столетий «не дает оснований утверждать, что современные нации обязаны предупреждать другие страны о грядущей войне»[831].

В итоге вопрос увяз в международно-правовых спорах и окончательного, всеми признанного, разрешения так и не получил. По сей день стороны остаются при своем мнении: отечественные авторы писали и пишут о японском «вероломстве»[832]; японские же историки убеждены, что ни ввод войск в Корею, ни нападение на порт-артурскую эскадру без объявления войны не являлись нарушением их страной тогдашних норм международного права (некоторые при этом рассматривают ночную атаку Порт-Артура как удачный тактический прием, который японцы с еще большим успехом применили почти 40 лет спустя при Перл-Харбор[833]). Западные мемуаристы и исследователи, как правило, предпочитают обходить эти международно-правовые вопросы стороной, ограничиваясь общим указанием факта начала войны Японией без ее формального объявления. Лишь академически бесстрастный Джон Уайт нашел «недостаточными» (inadequate) контраргументы Токио в ответ на обвинения со стороны Петербурга в нарушении международно признанных правовых норм[834].

Современная интересующим нас событиям британская, а вслед за ней почти вся американская и западноевропейская печать события на внешнем рейде ляодунской твердыни расценила как блестящую операцию, в которой «японские офицеры выказали себя достойными союза с английским флотом, имеющим величайшие морские традиции во всей истории»[835]. «Японский военно-морской флот, – писала по горячим следам “Times”, – начал войну актом бесстрашия, которому суждено занять почетное место в анналах морской истории … Располагаясь на внешнем рейде Порт-Артура, русская эскадра была открыта для атаки, как бы приглашая ее произвести. Это приглашение было реализовано с быстротой и пунктуальностью, которые делают честь нашему доблестному союзнику и ставят японцев, говоря одним словом, вровень с лучшим военно-морским флотом»[836] (читай: британским). Тут же мимоходом сообщалось, что адмирал Того, «которому сопутствовал столь исключительный успех в Порт-Артуре», в 1873—1874 гг. проходил подготовку в одном из британских морских колледжей (Thames Nautical Training College, H.M.S.Worcester) с отличными показателями в учебе и в поведении[837]. Американские “New York Times” и “Sun”, со своей стороны, поспешили напомнить, что «семь высших офицеров японского флота являются выпускниками Аннаполиса, включая адмирала Уриу, командующего эскадрой, которая недавно выполнила столь выдающуюся боевую задачу»[838]. Вскоре та же “New York Times” посвятила этому японскому адмиралу, «герою» Чемульпо, прочувствованную статью под названием «Мэхэн флота микадо»[839]. «Японцы создали новые стандарты для всех военных моряков мира», – писала в июне 1904 г. лондонская “Daily Star”; «похоже, что каждый британец уже понимает, что японцы заслуживают победы над славянами, поскольку они доказали свое превосходство в политике, в качестве своего мышления, в социальной и нравственной сферах». Перепечатывая эту статью, “Japan Times” озаглавила ее: «Дань восхищения японцами»[840].

Вскоре после начала операций на континентальном театре свою порцию комплиментов получили и сухопутные военачальники островной империи. «Японии повезло с ее генералами, – говорил в апреле 1904 г. генерал-лейтенант сэр Ян Гамильтон (I. Hamilton), – молодые и активные, они имеют то огромное преимущество перед любым континентальным военачальником, что обладают опытом участия в современной войне»[841]. В дальнейшем на Западе развернулась борьба за честь оказаться в родстве с японскими героями маньчжурской бойни. Одноименная греческая семья заявила, что генерал Куроки Тамэмото родом из Эллады, затем претензии такого же свойства заявили французы, а после них – и поляки (последние доказывали, что его настоящая фамилия – «Kurowski»)[842]. Хвалу японскому оружию воздавала и китайская пресса.

Наблюдая за военными событиями на Дальнем Востоке, британские специалисты пришли в такой восторг, что открыто заговорили о готовности пойти на выучку к своим недавним ученикам. «Японцы следуют британскому опыту, но широко усовершенствуют его, – писал военный корреспондент “Times”, – Япония показывает нам, как следует применять обоюдоострый военный меч…[843] Сегодняшние действия Японии совершенны и могут рассматриваться как модель национальной стратегии для островной империи; чем больше мы к ней приблизимся, тем с большей уверенностью сможем предотвратить войну на необъятных владениях британской короны»[844]. «Японская армия и военно-морской флот, – писал тогда же английский журнал “Engineering”, – являют пример и заимствования, и сделанных улучшений одновременно, а их высокая эффективность и боевая мощь доказывают, что эти заимствования модернизированы по последнему слову техники»[845]. Япония «восприняла все лучшее из военно-морской и военной систем западных держав», – подчеркивал британский военный атташе в Токио генерал-лейтенант сэр У. Николсон (W.G. Nicholson) и добавлял: «нам, англо-саксам, возможно, может льстить, что кое-чему японцы научились и у нас, но если мы хотим быть мудрыми, нам следует вернуть этот комплимент, пойдя на выучку к ним»[846]. В английской печати стали появляться статьи из серии «Уроки Японии», которые японская пресса, естественно, с удовольствием перепечатывала[847]. Действия же России на сухопутном театре войны, предрекал военный эксперт “Times”, «станут посмешищем и Европы, и Азии»[848].

В первые дни войны ни в Порт-Артуре, ни в Петербурге не имели представления о том, что творилось в Корее, – 23 января (5 февраля), т.е. за три дня до фактического начала войны, по приказу из Токио японский военно-морской атташе М. Ёсида перерезал телеграфный кабель, шедший на север от Сеула. О другом кабеле, шедшем на юг, японцы «позаботились» на своей территории – чтобы русские ничего не заподозрили, его было решено не перерезать[849], телеграммы противника принимать, но не отправлять (при этом депеши представителей других стран доставлялись по назначению исправно). «Кабель с Кореей не действует, – отметил в своем дневнике Плансон 28 января. – Он идет на Чифу, Шанхай, Нагасаки, Фузан, Сеул; линии исправны, но телеграммы не доходят. Павлов не отвечает. …ему была послана телеграмма выслать [в Артур] “Корейца” и “Варяга”. Он не ответил»[850]. Между тем, события на полуострове развивались бурно и драматически.

С первых дней нового 1904 г. активность японцев в Корее продолжала нарастать, все говорило о неумолимо надвигавшейся войне. «Секретно осведомлен, – телеграфировал Павлов 10 (23) января 1904 г., – что вчера ночью японскою миссиею сделана новая решительная, по-видимому, безуспешная попытка угрозами вынудить у императора письменное согласие на признание японского протектората и заключение союзного договора на случай войны с Россией»[851]. В последующие дни, наблюдая за действиями здешних японцев, Павлов окончательно утвердился в мысли, что Япония готовится начать военные действия в Корее в самом ближайшем будущем. 25 января (7 февраля) российский посланник выяснил, что японская эскадра уже получила приказ двигаться в Корею и высадить там десант (что, как мы знаем, полностью соответствовало действительности). Обо всем этом он неоднократно телеграфировал в Порт-Артур и Петербург, но ответа не получал. Молчал и его вице-консул в Фузане, которому было приказано немедленно сообщать обо всех движениях японцев на юге полуострова. Павлов понял, что связь оборвана и японский телеграф в Сеуле его переписку задерживает. Посовещавшись с капитаном 1-го ранга В.Ф. Рудневым, командиром стоявшего в Чемульпо крейсера «Варяг», который находился в распоряжении миссии, он решил переправить казенную корреспонденцию в Порт-Артур морем, на канонерской лодке «Кореец» капитана 2-го ранга Г.П. Беляева. Вот как по горячим следам описывал он дальнейшее: «На следующий день, 26 января в 4 часа пополудни канонерская лодка “Кореец”, получив нашу корреспонденцию, доставленную на нее с одним из казаков вверенной мне миссии, снялась с якоря и пошла по назначению. При выходе из рейда … она встретила входившую в Чемульпо японскую эскадру, состоявшую из шести крейсеров и 8 миноносцев, за которыми шли три больших японских транспорта с войсками. Поравнявшись с японским крейсером “Асама”, на котором был поднят адмиральский флаг[852], командир “Корейца” вызвал караул для отдания японскому адмиралу обычной воинской почести. Со стороны японцев надлежащего ответа не последовало, а вместо того крейсер “Асама” повернул и стал видимо преследовать нашу лодку. Вслед затем ее окружили миноносцы и сделали три выстрела минами Уайтхэда. Первые две мины прошли в незначительном расстоянии под кормою нашей лодки, а последняя направилась прямо в середину борта, но, очевидно, вследствие неисправности, затонула в расстоянии 4 сажень[853] от “Корейца”, не причинив ему вреда. Командир “Корейца” капитан 2 ранга Беляев, согласно представленному им мне объяснению, не считал себя вправе открыть огонь в пределах рейда … на котором находились другие иностранные суда[854], а вернулся на место стоянки»[855].

По-прежнему не ведая, что война уже фактически развязана, капитан Руднев обратился к капитану 1-го ранга Бейли (Bayly), командиру британского крейсера “Talbot”, как к старшему из иностранных морских начальников с просьбой узнать у японских моряков, на каком основании «Кореец» был ими обстрелян. По свидетельству очевидца, «японский адмирал долго отпирался и затем сказал, что сегодня в два часа дня объявлена война (? – Д.П.) и он хотел утопить “Корейца” минами (то есть без шума) и сказать, что “Кореец” неизвестно от чего взорвался, так как Чемульпо рейд нейтральный, и начни он расстреливать “Корейца”, было бы слышно и тогда иностранцы заявили бы протест»[856].

Японофильская западноевропейская печать со слов официального Токио эпизод с обстрелом кораблями японской эскадры старой (18-летней), небольшой (водоизмещением всего в 1213 т) тихоходной русской канонерской лодки в нейтральных водах описала следующим образом: «8 февраля на пути в Чемульпо японская эскадра, сопровождавшая транспортные суда, встретила русскую канонерскую лодку “Korietz”, выходившую из порта. Лодка “Korietz” заняла наступательную позицию по отношению к японским судам и обстреляла один из японских миноносцев. Последний выпустил две торпеды, но безрезультатно»[857]. Таким образом, “Times”, а за ней и американская печать (“New York Times”) покорно воспроизвели текст официальной реляции, полученной японским послом Хаяси из Токио. В последующих публикациях той же лондонской газеты «наступательная позиция» «Корейца» уступила место мифическому «орудийному залпу» русской канонерки, хотя на самом деле ее команда вплоть до появления второй торпеды, выпущенной в ее направлении, даже не расчехляла своей 37-мм пушки. О том, что именно русский «Кореец» первым открыл огонь по эскадре Уриу, а затем был ею уничтожен, говорилось и в официальном англоязычном альманахе, первый номер которого вышел в Токио в апреле 1904 г.[858]

Тем самым в сознание западного читателя внедрялась мысль о том, будто первый выстрел в ходе русско-японской войны был сделан не японской, как было в действительности, а российской стороной. Именно так трактовала события начала вооруженного конфликта лондонская “Times” в нескольких более поздних публикациях из серии «Дневник войны»[859]; то же было подчеркнуто в обширной обзорной статье той же газеты по итогам 1904 г. О том, что эта русская канонерка «взяла на себя ответственность за фактическое начало русско-японской войны», говорилось и в ее многотомной иллюстрированной истории, изданной в 1904—1905 гг.[860] Вслед за своим внешнеполитическим ведомством этот постулат тиражировала и японская зарубежная пропаганда: «Первый выстрел в войне был сделан с русского судна в японский корабль в бухте Чемульпо во второй половине дня 8 февраля», – утверждал японский посол в США Такахира Когоро в статье, опубликованной американской газетой “World’s Work”[861]. Из контекста статьи следовало, что атака японцами русских кораблей на внешнем рейде Порт-Артура поздним вечером того же дня носила как бы ответный характер.

Действительно, ночную атаку Порт-Артура миноносцами Того неверно считать начальным эпизодом русско-японской войны. Фактически, война началась нападением японских миноносцев на канонерскую лодку «Кореец» близ Чемульпо за несколько часов до этого. Повторим, что и то, и другое было произведено до официального объявления Японией войны. Впрочем, в тот момент об этом Павлов не подозревал – связи с внешним миром у него по-прежнему не было. Затем, продолжает он свой рассказ, «разыгрались события, сделавшие всякие дипломатические меры в Сеуле совершенно бесполезными и даже невозможными. Уже в течение ночи было высажено с японских транспортов около трех тысяч войска и около половины этого числа к утру 27 января успело прибыть в Сеул … Корейские власти, как, впрочем, и можно было ожидать, не выказали ни малейшего сопротивления. Среди корейского населения распространилась паника; множество чиновников и высших сановников стали поспешно выезжать из города и вывозить свои семьи. Японское население, напротив, было охвачено крайним возбуждением; распространился тревожный слух, что в этот вечер опьяненная толпа японцев произведет открытое нападение на императорскую миссию и дома русских подданных. Последние обратились ко мне, прося дать им убежище. Я немедленно распорядился о размещении их частью в главном здании императорской миссии, частью в доме нашей духовной миссии. В то же время, я сделал распоряжение о том, чтобы вся находившаяся при миссии морская охранная команда … сосредоточилась в самой миссии»[862]. В ночь на 28 января Павлова тайно посетил доверенный корейского императора, который подтвердил российскому посланнику намерение Коджона и впредь оказывать России «активное содействие».

Пока в корейской столице российские дипломаты и их сограждане готовились к отражению ожидавшегося пьяного погрома, вечером 27 января (8 февраля) адмирал Уриу ультимативно потребовал, чтобы русские военные суда покинули Чемульпо «под угрозою в противном случае атаковать их на самом рейде», ссылаясь на то, что война уже объявлена[863] (с последним указанием он снова поторопился). Неравная дуэль была назначена на полдень следующего дня. «Ввиду такого заявления, – пишет далее Павлов, – командир крейсера “Варяг” решился принять бой вне рейда, дававший ему хотя и более, чем слабые шансы прорваться, и за несколько минут до полудня вместе с лодкою “Кореец” снялся с якоря и пошел навстречу японской эскадре, удалившейся с рейда на рассвете и державшейся в расстоянии около 5 миль … Ровно в 12 часов с японского адмиральского судна “Асама” был сделан в крейсер “Варяг” первый выстрел, на который оба наши судна немедленно стали отвечать. Продолжавшаяся целый час канонада была отчетливо слышна в самом Сеуле.

В 1 час дня “Варяг” и “Кореец” возвратились на рейд и стали на якорь, дабы осмотреть и, насколько возможно, исправить полученные повреждения в расчете возобновить бой до 4 часов дня. На лодке “Кореец” были обнаружены лишь совершенно незначительные повреждения и никакой потери в людях. Крейсер “Варяг”, напротив, пострадал весьма сильно[864]. Убедившись, что вступать в бой совершенно невозможно и не желая, с другой стороны, чтобы вверенные его командованию два наших судна сделались добычею японцев, капитан 1-го ранга Руднев решил … уничтожить “Варяг” и “Кореец” посредством взрыва. План этот был в точности приведен в исполнение по отношению к лодке “Кореец”, которая ровно в 4 часа пополудни была взорвана и погрузилась, распавшись на три части. Что же касается до крейсера “Варяг”, то вследствие убедительного ходатайства командиров тех же иностранных судов о том, чтобы не взрывать его ввиду опасности … для стоявших весьма близко к ”Варягу” крейсеров “Talbot” и “Pascal”, было решено ограничиться окончательным приведением в негодность орудий, котлов и машины, производством пожара и затоплением крейсера»[865]. «Варяг», объятый пламенем, затонул в седьмом часу вечера, уже после захода солнца. Последним был сожжен случайно оказавшийся тут же российский почтовый пароход «Сунгари», который, по свидетельству очевидца, «целый час освещал гавань Чемульпо заревом пожара»[866].

Конечно, суховатый язык официального донесения российского дипломата не может передать подлинного накала и глубокого драматизма этих событий. Об этом лучше скажет реакция очевидцев – экипажей французского, итальянского и даже английского военных кораблей, которые по-прежнему находились на рейде Чемульпо. Они, пишет Павлов, «выказывали к нашим морякам нескрываемое сочувствие и восторженное удивление по поводу предпринятого ими геройского подвига. Когда наши суда, снявшись с якоря, идя навстречу врагу, проходили мимо … иностранных крейсеров, стоявшая на последних во фронте команда провожала “Варяга” и ”Корейца” громкими кликами “ура”, а на итальянском крейсере “Elba” хор военной музыки играл наш национальный гимн. По возвращении же наших судов после боя на рейд со всех трех иностранных судов[867] немедленно были посланы шлюпки с офицерами для подания помощи раненым и снятия прочей уцелевшей команды»[868]. Так закончилась эпопея «Варяга» и «Корейца».

За всем происходившим с берега пристально следили не только из русских и корейских домов, но, конечно, и из японских. Пока шла корабельная дуэль (от ее канонады звенели стекла не только в Чемульпо, но и в Сеуле, отстоящем от моря на 40 км), напряжение среди японского населения Чемульпо нарастало и к концу дня, по словам здешнего русского вице-консула, «достигло крайних пределов; опьяненные толпы японцев, в коих принимали участие и солдаты, производили враждебные демонстрации у домов русских подданных и пытались силою вторгнуться» в небольшое консульское помещение[869]; корейские власти бездействовали. Сожжение «Корейца» и «Сунгари» и затопление «Варяга», за которыми жители Чемульпо наблюдали с близлежащего острова как в театре, японцы встретили аплодисментами. Веселье в японских кварталах Чемульпо и Сеула продолжалось до самого утра. К счастью, на суше обошлось без жертв.

Вполне разделила эти триумфальные настроения и западноевропейская русофобская печать, которая продолжала питаться из токийских информационных источников. Сражение у Чемульпо она представила так: «Два [русских] корабля вышли независимо друг от друга, чтобы быть обстрелянными. Произошла своего рода самоубийственная дуэль, поскольку они могли с одинаковым успехом стрелять не в противника, а в воздух – до такой степени они оказались не в состоянии причинить его судам малейшего повреждения … “Korietz”, который первым пошел на японцев, орудийным огнем противника вскоре был полностью разбит. “Варяг” последовал за ним, но тут же стал мишенью для японских снарядов и его постигла немногим лучшая участь. Совершенно искалеченные, оба корабля вскоре были вынуждены прекратить неравный поединок. Он длился всего 35 минут. По истечении этого времени русские корабли сделали попытку вернуться на внутренний рейд. “Korietz” едва не достиг цели, но взорвался и затонул. “Варяг” со сбитой мачтой, пробитым снарядами корпусом и пылающей кормой продвинулся чуть далее, но также пошел ко дну .... Кажется почти невероятным, что 8‐дюймовые орудия “Korietz” ’а (? – Д.П.) и 6-дюймовые скорострельные пушки “Варяга”[870] не смогли причинить никакого вреда японским судам, но факт остается фактом – японцы не потеряли ни единого человека, ни один их корабль не был поврежден … Сообщают, что с японской стороны в сражении приняли участие только “Чиода” и “Асама”, остальные японские крейсера и миноносцы наблюдали за происходящим с безопасного расстояния»[871]. “New York Times”, со ссылкой на телеграмму из Нагасаки, известила читателей, будто «Варяг» был захвачен у Чемульпо японцами и отправлен в Сасебо[872]. Вряд ли имеет смысл что-либо комментировать в этом нагромождении лжи.

Правда, в других органах англоязычной повременной печати (в “New York Herald” и в той же лондонской “Daily Telegraph”, например) порой публиковались более правдивые описания морского боя под Чемульпо. Корреспондент британской газеты, который наблюдал его с борта специально зафрахтованного парохода «Аякс», свою статью озаглавил: «Отважный бой “Варяга” с превосходящими силами противника» (характерно, что японская цензура отказалась пропустить этот материал по телеграфу, и британскому журналисту пришлось ехать в нейтральный Чифу, чтобы отправить его по назначению). «Помилуйте, что это! – делился в Париже с нововременским корреспондентом впечатлениями от первых морских сражений некий французский моряк, глаза которого при этом “метали молнии”. – … Посмотрите в деле с “Варягом” и “Корейцем”: люди совершают подлость, чтобы ослабить неприятельский флот на две единицы. Они нападают даже не как разбойники, а как форменные палачи. И чего они достигают? Они сами теряют при этом не меньше, чем сам неприятель; вероятно даже, что больше. Одерживать победы такой дорогой ценой прямо бессмысленно»[873].

Российские комментаторы, хотя с небольшими передержками, стремились представить сражение у Чемульпо если не как военную, то, во всяком случае, как моральную победу России. Моряки «Варяга» и «Корейца» «совершили нравственный поворот в войне, они победили», – провозгласил обозревать «Нового времени»; «подвиг “Варяга” явился какою-то блистательною победой, – вторил ему ее издатель Суворин. – Это в самом деле было блистательное мужество, вышедшее навстречу предательству»[874]. «Уже помимо позора, которым запятнали себя навеки японцы полным пренебрежением к законам и обычаям международного права, – писал военно-морской эксперт той же газеты Н.Л. Кладо, – и в военном отношении результаты оказались для них более чем сомнительными. Они надеялись хотя бы и недобросовестным образом живьем взять лодку “Кореец” и в особенности крейсер “Варяг”, отправили для этого отряд с подавляющим превосходством в силе и потерпели полную неудачу … в бою с одним неброненосным крейсером и не имеющей никакого боевого значения канонерской лодкой у них выведен из строя первоклассный броненосный крейсер “Азама” и потоплены крейсер “Такачиха” и один миноносец … Остальные четыре крейсера и семь миноносцев не посмели преследовать “Варяга”, который потерял всю свою артиллерию и свою артиллерийскую прислугу, и не посмели и не сумели их уничтожить. Ведь это прямо позор для японского отряда, имевшего такое подавляющее преимущество во всем, и в числе судов, и в их величине, и в бронировании, и в артиллерии, и в числе минных аппаратов!»[875].

Русское правительство наградило всех без исключения оставшихся в живых моряков «Варяга» и «Корейца». Командиры кораблей получили Георгиевские кресты (IV степени), а 49-летнему Всеволоду Рудневу, кроме того, было «высочайше» пожаловано звание флигель-адъютанта. На пути следования в столицу и особенно в Петербурге им были организованы триумфальные встречи, которые увенчал торжественный прием в Зимнем дворце с вручением наград и памятных подарков. В Морском инженерном училище была учреждена стипендия «в память героев “Варяга” и “Корейца”». Хотя по горячим следам японская пресса нашла такую щедрость «поразительной» (в полемическом задоре “Japan Times” заявила, что русские моряки наград вообще не заслуживают[876]), останки матросов, найденные на «Варяге» во время подъема крейсера, были преданы земле с подобающими почестями[877].

Русско-японское морское сражение у корейских берегов сразу привлекло к себе внимание деятелей искусства: в одном из петербургских народных театров в 1904 г. шла пьеса «Герои Чемульпо»[878], в российской и зарубежной прессе стали появляться стихотворные произведения, посвященные подвигу русских моряков. В марте 1904 г. в печати вышла «патриотическая ода “Варяг” для одного голоса сопрано (соч. капельмейстера Кавалергардского полка М. Пооля)»[879], немецкий журнал «Югенд» опубликовал стихотворение австрийского поэта Рудольфа Грейнца на ту же тему. В апреле 1904 г. оно было напечатано в России в переводе Е. Студенской, а затем положено на музыку военным капельмейстером А.С. Турищевым. Так родилась песня «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”», широко известная в России и поныне.

Но оставим на время оценки, комментарии, прогнозы и иные идейно-информационные споры и вернемся к событиям в Сеуле в первые дни войны.

28 января (10 февраля) японский посланник Хаяси Гонсукэ через французского поверенного в делах передал Павлову требование Токио о том, чтобы русская миссия немедленно покинула Корею. Официальный Петербург, а вслед за ним российская и вся мировая, сочувствовавшая России, печать обратили внимание на вызывающе неправовой характер этого демарша сразу, как только узнали о нем. Согласно принятым международным нормам, Япония не имела права вводить войска на территорию нейтрального государства и уж тем менее высылать из него кого-либо из иностранцев, включая российских дипломатов. Впоследствии официальный Токио оправдывался тем, что высадил десант якобы с ведома корейского императора. Однако, по синхронным событиям сообщениям японской прессы (“Japan Times”), на первой после высадки десанта аудиенции у Коджона, состоявшейся 9 февраля, японский посланник вместе с военным атташе генералом Иджичи «объяснили его величеству действия императорского правительства по посылке войск в Корею». После этого, сообщал сеульский корреспондент газеты “Asahi”, Хаяси направил корейскому правительству ноту, в которой констатировал: «убедившись в том, что Корея не в состоянии защитить себя от русской агрессии, Япония решила положить ей конец без посторонней помощи (single-handed)»[880]. В общем, как корейский император, так и его правительство были просто поставлены перед фактом японской оккупации, которую они не только заранее не санкционировали, но, напротив, предвидя, старались предотвратить[881].

В том же позднейшем официальном разъяснении Токио и столь же «основательно» утверждалось, что решение покинуть страну Павлов-де принял самостоятельно и добровольно. В ответ петербургский «Правительственный вестник» опубликовал как цитированное уже не раз первое после отъезда из Кореи донесение Павлова Ламздорфу, так и тексты нот, которыми обменялись французский поверенный в делах, японский представитель и российский посланник в Сеуле накануне своего вынужденного отъезда из страны[882]. «Отныне, с опубликованием этого столь спокойного и в то же время столь безжалостного для японцев документа, – вполне основательно констатировало “Новое время”, – все вопросы вины и ответственности становятся окончательно и бесповоротно выясненными. Ни споры, ни опровержения впредь невозможны»[883]. Действительно, к обстоятельствам выдворения Японией официального российского представителя из нейтрального Сеула японская пропаганда более не возвращалась, что, однако, не помешало юрисконсульту токийского МИД через несколько лет после окончания войны реанимировать легенду о «добровольном» выезде русской миссии из Кореи[884].

«Считая, что дальнейшее пребывание мое в пределах Кореи … было бы несовместимо с достоинством русского представителя, – отреагировал на требование Хаяси Павлов, – я решил покинуть Корею без малейшего замедления». Весь следующий день ушел на сборы, а главное – на переговоры с японцами об условиях выезда. Российский посланник сумел настоять на том, чтобы эта процедура была обставлена достойно великой державы и меньше всего походила на бегство. Послушаем дальше его рассказ:

«Ровно в 8 часов утра 30-го января мы выступили из миссии. Я шел впереди; непосредственно за мною следовал наш морской десант и казаки, в строю, при оружии, с лейтенантом Климовым во главе; затем шли остальные члены миссии и русская колония. Вдоль улиц от ворот миссии до вокзала железной дороги были расставлены непрерывной линией японские жандармы и полицейские, отдававшие нам честь при нашем проходе. Все частные японцы распоряжением японской полиции были совершенно удалены из этой части города[885]. Когда мы приблизились к станции железной дороги, выстроенный против нее японский почетный караул в составе одной роты взял на караул, на что нашею охранною командою было отвечено тем же. На дебаркадере нас ожидали все члены сеульского дипломатического корпуса, в том числе и японская миссия в полном составе. Приготовленный заранее экстренный поезд отошел в 8 час. 20 мин. …В Чемульпо на станции железной дороги и затем на пристани была повторена та же церемония, как в Сеуле. Все произошло в полном порядке. В Чемульпо к нам присоединились наш вице-консул надворный советник Поляновский со всею русскою колониею этого порта».

Сеульский корреспондент лондонской “Daily Mail”, наблюдавший сцену отъезда российской миссии с начала и до конца, писал: «Это было прощание г-на Павлова. Всего неделю назад русский посланник был здесь самым оберегаемым и могущественным человеком, огромный дворец которого, построенный на холме внутри городских стен, возвышался над остальными зданиями … За одну ночь власть выскользнула из его рук, и провозвестником этого стали дымящиеся орудия и горящие корабли в Чемульпо … “Это похороны, – прошептал один из присутствовавших дипломатов. – Для полного сходства не хватает только катафалка”»[886].

«С пристани, – продолжает российский посланник, – мы были доставлены на крейсер “Паскаль” военными шлюпками с последнего и с английского крейсера “Talbot” … 1-го февраля командир крейсера “Паскаль” получил от французского адмирала телеграфное указание в том смысле, что находящиеся на крейсере русские военные команды должны быть безотлагательно доставлены на нем же в Сайгон … Капитан Сенэс решил сняться с якоря на следующее же утро и идти прямо в Сайгон с заходом лишь в Шанхай, дабы высадить здесь меня со всем составом императорской миссии, нашего вице-консула и русские колонии Сеула и Чемульпо»[887]. Рано утром 3 (16) февраля 1904 г. французский крейсер покинул Чемульпо. Плавание его было недолгим, и уже на следующий день Павлов вместе со своими сотрудниками оказался в Китае, о чем сразу же известил Петербург. 8 (21) числа министр Ламздорф, ссылаясь на то, что русско-корейские отношения «не были прерваны официально, а лишь временно затруднены», распорядился, чтобы посланник в Корее оставался на Дальнем Востоке в прежнем статусе ждать указаний, «избрав местом пребывания Шанхай»[888]. Ожидание нового назначения продлилось без малого два месяца.

Пока камергер Павлов вынужденно бездействовал в Шанхае, Корея была оккупирована тремя японскими дивизиями. Спустя несколько недель японские войска, несмотря на весеннюю распутицу, делавшую здешние дороги непроходимыми, достигли левого берега реки Ялу, пограничной с Китаем. 8 апреля 1904 г. посланник Хаяси поздравил Коджона с тем, что «на корейской земле нет более русских войск» и все его владения «находятся под охраной японской армии»[889].

С момента высадки японских войск на полуострове прошло совсем немного времени, а корейские власти имели уже целый список серьезных претензий к японской военной и гражданской администрации, поведение которой нередко было вызывающе оскорбительным для всех корейцев, начиная от рядовых подданных Коджона и кончая самим монархом и членами его семьи. С первых дней оккупации японские представители настаивали на скорейшей отмене всех российско-корейских договоренностей, и поскольку Коджон упорно сопротивлялся, в начале апреля 1904 г. устроили в его дворце пожар, причем корейский монарх не погиб только по счастливой случайности. Выдержав трехмесячную «осаду», Коджон уступил в этом вопросе лишь в мае 1904 г. и, если верить очевидцу (французскому поверенному в делах в Сеуле виконту де Фонтенэ), только когда убедился, что «дальнейшее сопротивление поведет к насильственному лишению его трона, может быть к лишению жизни»[890].

В конце июня того же года перечень других японских бесчинств корейский император через Павлова переправил Николаю II. В нем значилось: «Японцы силою захватили земли и поля, принадлежащие младшему сыну императора; японцы захватили все рыбные промыслы у берегов Кореи; они домогаются признания за ними права устроить военный порт на острове Каргодо; они принудили корейское правительство принять японских советников; они требуют устройства по всей стране японской полиции и содержания во всех корейских городах японских гарнизонов; совсем недавно они ослепили, а затем умертвили двух корейских губернаторов»[891]. Тогда же (в июне) японцы потребовали передать им все вообще невозделанные корейские угодья для нужд японской колонизации, причем, по словам французского дипломата, это требование вызвало «наиболее сильное негодование в народе»[892]. От японцев отвернулись даже те, кто связывал с японской оккупацией ограничение власти императора и проведение демократических реформ в своей стране. 21 июля 1904 г. на центральной площади Сеула состоялся 5-тысячный митинг протеста, на который японские власти ответили арестами; тогда же в корейской столице было введено военное положение. Обстановка массового недовольства насилиями японцев и их открытыми посягательствами на корейский суверенитет позволила Павлову и его сотрудникам развернуть на полуострове разведывательную и подрывную работу, главным объектом которой стали японские оккупационные войска.

В преддверии войны с Россией японские военные разработали план активно-наступательных действий в Маньчжурии и впоследствии пунктуально ему следовали. Российские штабы готовились к кампании вяло. Сначала в Петербурге этому вопросу вообще не придали значения и разработку соответствующего плана перепоручили штабу Приамурского военного округа и только накануне конфликта взялись за дело самостоятельно. В результате родился документ, который отводил войскам пассивно-оборонительную роль – в случае нападения японцев им следовало защищать Порт-Артур и Южно-Уссурийский край[893]. Ясного осознания своих целей в назревавшем конфликте в Петербурге так и не возникло, все затмевала уверенность в собственном военном превосходстве и в том, что, как не раз говаривал российский император, микадо начать войну «не посмеет». Исходя из этого и, похоже, искренне не желая вооруженного конфликта, в своих предвоенных телеграммах Алексееву царь настаивал, чтобы «инициатива принадлежала японцам». Сам же наместник, давно убежденный, что война с Японией неизбежна, полагал, что «“первый удар” должен быть нанесен нами», «дабы предупредить таковой со стороны японцев»[894]. Император это предложение отклонил, а на совещании по «японскому вопросу», состоявшемся утром в понедельник 26 января (8 февраля) 1904 г., т.е. сразу после разрыва дипломатических отношений, окончательно и твердо решил «не начинать самим»[895]. Наместнику Алексееву было указано: «если японцы начнут военные действия, не допускать высадки на западном берегу Кореи, севернее 38-й параллели. Высадку в южной Корее и в Чемульпо допускать. Продвижение японских войск в Северную Корею не считать за начало войны». Ходатайство наместника о немедленном начале мобилизации осталось без ответа[896].

В конце февраля 1904 г. с санкции царя министр иностранных дел предписал Павлову возглавить дипломатическую канцелярию главнокомандующего Маньчжурской армией[897]. Не успел тот выехать к месту назначения, как телеграф принес новое распоряжение. Оказалось, работе у Куропаткина воспротивился Алексеев, который уже выхлопотал «высочайшее» разрешение на его перевод в Мукден, в свою, наместника, ставку. 15 (28) марта Павлов вместе с секретарем сеульской миссии П.Г. Кербергом, консулом З.М. Поляновским и штабс-капитаном Н.Н. Бирюковым отправился из Шанхая сначала пароходом в Чифу, а затем и также морем – на север Китая. Остановившись в Пекине и передав своих подчиненных «на усиление» здешней российской миссии, Павлов направил стопы к наместнику, но до Мукдена так и не доехал. По дороге, в Дашичао, он неожиданно повстречал Алексеева на пути в Порт-Артур, куда его и сопроводил. «Адмирал Алексеев, – рассказывал он позднее графу Кассини, – отнесся ко мне с прежнею любезностью и вниманием; каждый день вел со мной длинные, по-видимому, самые задушевные разговоры, но … никакого определенного положения и работы мне не давал. Наконец, в один вечер он откровенно высказал мне, что возбудил вопрос о назначении меня в его распоряжение исключительно для того, чтобы не состоялось мое назначение к Куропаткину … он думает, что и вообще мне находиться в Маньчжурии нет серьезных оснований и что, по его убеждению, я могу быть гораздо полезнее для дела, оставаясь в его распоряжении, но живя в Шанхае, где мне могла бы быть поручена вполне определенная деятельность, главным образом, по организации собирания и объединения секретных сведений о действиях японцев»[898]. Этот разговор, который определил не только службу камергера на ближайшие годы, но во многом – и всю его дальнейшую карьеру, состоялся в Порт-Артуре 3 (16) апреля 1904 г.

«По всестороннем обсуждении с наместником вопроса о могущей представиться для меня деятельности при главной квартире выяснилось, что мое присутствие в Мукдене, вероятно, потребуется не ранее сентября, – телеграфировал Павлов Ламздорфу на следующий день. – До того времени генерал-адъютант Алексеев полагал бы наиболее целесообразным командирование меня в Шанхай с тем, чтобы я … организовал в более широких размерах дело добывания и доставления наместнику и командующему армией и флотом возможно точных секретных сведений о происходящем в Японии и Корее, особенно в отношении военного положения». К телеграмме Павлова наместник присовокупил: «Считаю весьма полезным и необходимым испросить высочайшее соизволение по возложению на него особенного поручения». 5 (18) апреля в Порт-Артуре был получен ответ из Петербурга. «Государю императору, – сообщал Ламздорф, – благоугодно было высочайше одобрить высказанные посланником в Корее соображения и соизволить на отъезд ДСС Павлова в Шанхай для выполнения проектированных поручений».

Таким образом, план Алексеева утверждался императором и получал статус «высочайшего повеления», иными словами – признавался поручением чрезвычайной государственной важности. Как это ни парадоксально, но если верить только что цитированному письму Павлова Кассини, своим рождением «шанхайская агентура» оказалась обязана не предусмотрительности и государственной мудрости императора и его наместника на Дальнем Востоке, а, главным образом, личной неприязни последнего к генералу Куропаткину. Так, экспромтом, под воздействием случайных обстоятельств в высших эшелонах российской власти принимались важнейшие решения, таков был уровень государственного мышления тогдашних верховных правителей России. Нельзя, однако, не признать, что найденная кадровая комбинация оказалась на редкость удачной.

7 (20) апреля Алексеев утвердил инструкцию Павлову как руководителю «шанхайской агентуры». «На Ваше превосходительство, – говорилось в ней, – возлагается обязанность, избрав местом Вашего пребывания г. Шанхай, организовать и объединить дело собирания секретных сведений относительно положения дел в Японии и Корее с точки зрения военных операций, финансового состояния и вообще всего, что могло бы представлять для нас существенное значение в связи с настоящими обстоятельствами. На Вас же имеется в виду возложить руководство по приведению в исполнение некоторых других специальных секретных поручений». Столь скупо распространившись на тему о задачах вновь учреждаемой службы, адмирал продолжал: «Вам будет оказано полное содействие наших военных агентов в Шанхае и Тяньцзине, а равно также агента нашего Министерства финансов в Шанхае, с коими одновременно с сим будет сделано на этот предмет соответствующее сношение. Равным образом Вам надлежит лично ознакомить нашего посланника в Пекине с подробностями возложенного на Вас дела и условиться с ним относительно установления совместного с Вами образа действий со стороны нашего Генерального консула в Шанхае и прочих наших консульских агентов в Китае».

Таким способом предполагалось обойти затруднения, связанные с амбициями и межведомственными трениями российских должностных лиц, которые уже находились в Китае. Однако на деле их ожидавшееся «полное содействие» Павлову не состоялось, и такие ключевые фигуры, как посланник в Пекине П.М. Лессар и военный агент в Шанхае К.Н. Дессино, приняли его в штыки, усмотрев в его назначении покушение на собственную «роль». Лессар, накануне произведенный в тайные советники, открыто опротестовал появление «второго российского посланника в Китае». Министру Ламздорфу удалось успокоить его только обещанием запретить Павлову оперировать севернее Шанхая. Понятно, что в таких условиях о продуктивном сотрудничестве с ним речи быть не могло. 7 (20) апреля 1905 г. 54-летний Лессар скоропостижно скончался[899], и взаимоотношения пришедшего ему на смену Д.Д. Покотилова и руководителя «шанхайской агентуры» приобрели совершенно иной, конструктивный характер. Хитрец же Дессино ограничился тем, что, по словам Давыдова, «уклонялся от прямого содействия» Павлову, ссылаясь на «отсутствие прямого распоряжения, адресованного ему, Дессино, от своего начальства»[900]. Правда, другие официальные представители России в регионе в дальнейшем ревностно трудились во благо вновь созданной «разведочной службы». Большим подспорьем для Павлова явилось и сотрудничество некоторых здешних представителей иностранных государств, особенно Франции.

Воспользовавшись моментом и явно не надеясь на собственный разведывательный аппарат, в начале апреля 1904 г. свои пожелания камергеру изложил и генерал-лейтенант Я.Г. Жилинский, начальник штаба наместника. Его интересовали сведения о ходе мобилизации японских войск, численности и вооружении армий противника, ситуация с их продовольствием и транспортировкой в Маньчжурию и Корею, настроения в высшем командовании Японии и т.д. Самым красноречивым из 12-ти сформулированных им пунктов был 8-й: «Намерены ли японцы ожидать нашего наступления в Корею или же они сами рассчитывают наступать на Маньчжурию?»[901]. Трудно представить более очевидных доказательств недееспособности военной разведки, чем эти «пожелания» начальника полевого штаба.

Впрочем, неосведомленность Жилинского легко объяснима. «Попечением» российских военных агентов в Сеуле, к моменту начала боевых действий в Корее, например, у России секретных агентов не оказалось вообще. На прямой телеграфный запрос от 31 января (13 февраля) 1904 г. генерала Н.П. Линевича (тогда – командующего войсками Приамурского военного округа) «имеются ли [в] Корее наши тайные агенты, где именно, [в] чьем ведении, сохранено ли сообщение с Кореей», генерал-квартирмейстер штаба наместника констатировал: «Начатая уже нашими агентами разведка Кореи прервана объявлением войны и теперь агентов нет». О положении дел в Сеуле штаб информировал Линевича по сообщениям зарубежной печати[902]. Не намного лучше был организован сбор разведывательной информации российскими представителями в Китае. «Разведочная сеть на Дальнем Востоке, – констатировал Давыдов в мае 1904 г., – поставлена весьма слабо. Все мы, агенты различных ведомств, собираем сведения совершенно случайным образом, не имея никакой организации и связи между собой. В этом отношении японцы могли бы служить нам превосходным примером, так высоко у них поставлена разведочная часть»[903].

Ближайшее окружение наместника по подбору людей и царящей атмосфере, фактически, представляло собой «высочайший» двор в миниатюре. Оно произвело тягостное впечатление даже на Павлова, который, по собственному признанию, «всегда был раньше одним из самых горячих поклонников» Алексеева и в марте 1904 г. ехал на встречу с наместником «с радостью и крепкой верою в него». «Я должен был увидеть в нем такие черты, которые в мирное время были малозаметны и весь вред которых теперь слишком ясно обнаружился, – констатировал он в уже цитированном письме графу Кассини. – Я говорю о систематическом стремлении Алексеева устранять от себя все сколько-нибудь даровитое, окружать себя исключительно людьми ничтожными, лишенными всякой инициативы, всякой энергии, всякой тени самостоятельности. Таков весь теперешний состав его штаба … Безличный Плансон, такой же безличный, как … генералы Жилинский и Флуг, как все вообще ближайшие помощники Алексеева … Тяжелее всего эта черта Алексеева отразилась на флоте. Грустно думать, что в момент разрыва у нас на всей эскадре не было ни одного сколько-нибудь даровитого адмирала. Несчастный Старк, добрейший человек, честный работник – но полная бездарность; князь Ухтомский[904], которого я давно знаю еще как командира, знаменитый своей растерянностью, ненаходчивостью, неумением справляться с кораблями даже при самых обыкновенных обстоятельствах, служивший почти посмешищем как для офицеров, так и для команд … Неудовлетворительность адмиралов естественно сказалась и на остальном личном составе флота, особенно на духе офицеров. Сколько тяжелого, безотрадного пришлось мне самому увидеть и услышать в этом отношении за 10 дней, проведенных в Артуре». Ответственность за увиденное камергер возложил лично на наместника: «в очень многом вина ложится на Алексеева», – писал он в том же письме[905].

В первые месяцы войны русское командование бродило в потемках и не имело достоверных данных ни о численности японской армии в Маньчжурии и Корее, ни о планах ее руководства, ни о ситуации в самой Японии. Военно-разведывательный аппарат бездействовал, связи с Японией прервались, секретная агентура практически отсутствовала[906], а та, что сохранилась, сведений дать не могла. «Все письма в Японию и оттуда вскрываются и прочитываются, причем многие письма не доставляются вовсе по назначению, а другие доставляются с опозданием в один и два месяца, – докладывал Давыдов министру финансов Коковцову. – Шифрованные телеграммы не передаются вовсе и не принимаются к отправке. При таком положении немыслима правильная доставка сведений»[907]. Не спасал и анализ японской печати, которая, как позднее признавала “Japan Times”, с первых дней войны «получила беспрекословное приказание правительства: хранить в тайне все, что касается организации, мобилизации и передвижения морских и сухопутных сил родины»[908]. В общем, ситуация была почти катастрофической. «Адмирал показывает мне карту… – записал в дневнике Плансон 8 (21) марта 1904 г. – Я высказываю мнение, что японцев в действительности гораздо меньше, чем они уверяют. Но нет сведений. Адмирал говорит: “Нет ли у вас знакомых, чрез которых можно было бы завязать сношения с Японией?” Я даю мысль…»[909].

В таких условиях Павлову предстояло, преодолев вязкое сопротивление Лессара и Дессино, в кратчайший срок и фактически с нуля создать ни много ни мало новую секретную службу, «организовать и объединить» всю разведывательную и контрразведывательную работу России на Дальнем Востоке и обеспечить командование маньчжурских армий и флота, а также политическое руководство страны достоверной информацией о положении в регионе, включая Китай, Японию и оккупированную Корею (в дальнейшем подведомственный ему район был значительно расширен). Как и обещал в своей апрельской инструкции наместник, по мере развертывания новой секретной службы на Павлова стали возлагаться и другие, разовые, но отнюдь не более легко выполнимые «специальные секретные поручения». Одним из первых таких заданий стала починка 130-верстной подводной телеграфной линии Порт-Артур – Чифу, перерезанной японцами в двух местах одновременно[910] (восстановить кабель не получилось), а также покупка и тайная доставка двух радиостанций в Ньючжуан и Мукден в первой половине мая 1904 г.

В дальнейшем параллельно с выполнением своих основных задач Павлов занимался негласным «руководительством» китайской и корейской прессы «в благоприятном для России смысле», направлял работу российских консулов и собственной агентуры по слежке за передвижениями японских морских офицеров по всей Юго-Восточной Азии и в Индонезии, закупал для эскадры Рожественского уголь и вспомогательные суда, трудился над организацией диверсий в тылу японской армии и разрушением подводных телеграфных кабелей Японии, покупал и доставлял продовольствие в блокированный японцами Порт-Артур, а после его сдачи участвовал в эвакуации на родину раненых солдат гарнизона и нескольких тысяч гражданского населения. Большинство этих операций производилось тайно, в крайне неблагоприятной обстановке и требовало огромных затрат. На их осуществление «шанхайской агентуре» было ассигновано более десяти миллионов рублей, львиную долю которых поглотили не основные, разведывательные, а именно побочные, «хозяйственные» операции.

Кроме того, на Павлова посыпались поручения МИД и высшего военного руководства по специальным внешнеполитическим или военным вопросам. Не успел он освоиться в своем новом качестве, как в начале мая 1904 г. наместник направил ему запрос «о силе японских войск, высаженных в Бицзыво и других местах» Ляодунского полуострова, предназначенных для действий против Порт-Артура[911]; вскоре директор I департамента МИД Гартвиг стал настойчиво интересоваться планами Китая расторгнуть все свои договоры, заключенные с Россией за последние восемь лет, и просил отслеживать «развитие» этого вопроса в дальнейшем[912]; спустя еще две недели новому командующему Тихоокеанской эскадрой Н.И. Скрыдлову срочно понадобилось знать, «когда, как, каким путем, на чем отправится [в] Маньчжурию маршал Ойяма»[913], и т.д. В феврале 1905 г. главнокомандующий телеграфом запросил Павлова о формировании в Японии «шести дивизий кроме трех уже сформированных и перевезенных [в] Корею, а также в каком районе последние сосредоточены, куда направлены или предполагают направиться»[914]. Какой бы вопрос все это разнообразное начальство ни интересовал, в ответ оно всегда ожидало абсолютно достоверные сведения в кратчайший срок, и «шанхайская агентура» редко обманывала эти ожидания.

В зависимости от характера сведений добытая информация направлялась в МИД, в российскую миссию в Пекине либо армейскому и флотскому командованию. Одновременно все свои донесения Павлов телеграфировал в главную квартиру наместника, который финансировал его деятельность из находившихся в его распоряжении многомиллионных «специальных средств». «В видах устранения поводов к подозрению со стороны китайцев или иностранцев» относительно целей пребывания Павлова в Шанхае, камергер шифровал даже свою фамилию в конце донесений, и его переписка с наместником шла за подписью и на имя Генерального консула в Шанхае К.В. Клейменова. После отзыва Алексеева в Петербург (октябрь 1904 г.) эти сообщения тем же порядком стали направляться в ставку главнокомандующего в Мукден, а после его сдачи японцам – в Гунжулин.

Вся переписка Павлова была секретной, и большие усилия и время уходили на то, чтобы зашифровать свои и расшифровать поступающие депеши (Плансон, через которого проходила большая часть этой корреспонденции, жаловался в дневнике: «массы телеграмм», «сидим… целые дни, расшифровываем»[915]). Только за неполный 1904 г. «шанхайская агентура» отправила свыше 700, а получила и расшифровала порядка 650-ти телеграмм. При этом в ходу у нее был не один, а несколько шифров одновременно: со штатными российскими консулами Павлов переписывался цифровым «морским» кодом, с внештатными – буквенным, а агенты и сотрудники, которых он направлял в разные пункты Юго-Восточной Азии для выполнения секретных заданий, снабжались специальными «частными» шифрами; особым кодом в агентуре шифровались донесения «наверх», причем все это, понятно, делалось вручную. В общем, новое назначение потребовало от Павлова мобилизации всех его профессиональных качеств и просто физических сил.

Местом базирования новой агентуры с самого начала был определен Шанхай, в котором Павлов в общей сложности проработал в течение двух лет (его последнее донесение оттуда датировано 17 (30) марта 1906 г.). Вопреки первоначальным предположениям Алексеева, в Мукдене его присутствие не потребовалось ни в сентябре 1904 г., ни позднее. 12 (25) апреля 1904 г. Павлов выехал из Порт-Артура в Ляоян на встречу с Куропаткиным, а оттуда двинулся в Шанхай, вновь остановившись ненадолго в Пекине, чтобы переговорить с Лессаром, а заодно забрать у него назад своих сотрудников. Договориться с российским посланником в Китае вновь не получилось, нудные препирательства с ним ни к чему не привели. Лессар уступил только после очередного вмешательства министра, который заверил, что вновь назначенный руководитель секретной службы «правильно понял характер возложенной на него задачи», а посему «никаких недоразумений между вами не должно происходить»[916]. В результате Павлову был присвоен не совсем обычный статус «российского посланника в Сеуле», находящегося в Китае «частным образом». В последних числах апреля он, наконец, прибыл на место новой службы.

Шанхай являлся значительным торговым и ремесленным центром еще с XVI в., а к началу ХХ столетия со своим почти 400-тысячным населением превратился в неофициальную столицу Среднего и Южного Китая. Старую, китайскую часть города, обнесенную стеной, окружали три огромных «сеттльмента» с каменными домами, электрическим освещением и телефонами, в которых постоянно проживало свыше 10 тыс. японцев, американцев и европейцев. Растянувшись на десятки километров вдоль реки Хуанпу, этот морской порт, открытый для иностранцев, стал важнейшим торгово-промышленным и финансовым центром всего Китая: только за один 1898 г. его посетило около 7 тыс. судов, а торговые обороты значительно превысили 300 млн лан, или без малого полмиллиарда долларов[917]. В Шанхае находились конторы крупнейших азиатских банков, страховых обществ, пароходных компаний и фирм, китайских и иностранных; восемь европейских банков имели здесь свои отделения. К началу русско-японской войны в Шанхае издавалось 14 газет и журналов на китайском, английском, французском, немецком и японском языках, здесь постоянно базировались корреспонденты десятков газет и информационных агентств со всего света. Продукция многочисленных издательств и типографий тоннами развозилась по всему Китаю.

Японцы рано оценили значение этого города и утвердились в нем еще в XIX в. Именно через Шанхай по всему Китаю распространялось японское влияние, а из него в Японию, по словам сотрудника «шанхайской агентуры» Л.В. фон Гойера, «выходила сумма добытых со всех сторон Китая сведений». Что касается России, то вплоть до второй половины 1890-х годов ее интересы в Среднем и Южном Китае были столь незначительны, что в Шанхае она не имела своего штатного консула, а обязанности ее внештатного представителя выполнял Юлий Августович Рединг, местный коммерсант из русских немцев (моряки российских судов, заходивших в шанхайский порт, в шутку называли его «Сентябрем Августовичем»). Телеграфными конторами в Чифу, Тяньцзине и Шанхае Россия обзавелась только в середине 1890-х годов, последней из великих держав (до этого корреспонденция направлялась в Петербург сухопутным путем через Монголию). Из без малого 7 тыс. иностранцев, проживавших в Шанхае в 1900 г., русских насчитывалось всего 47 человек. Накануне войны с Японией их число едва достигало ста и только в 1905 г. перевалило за триста (численность здешней японской колонии в эти же годы выросла впятеро – с 1233 человек до 6 тыс.). В октябре 1903 г. кроме военного агента в Пекине, который официально именовался «первым», у России появился и «второй» военный атташе в Китае, местом пребывания которого был определен Шанхай. Эту должность занял Дессино, а «первым» военным агентом стал вновь назначенный в Китай полковник Генерального штаба Ф.Е. Огородников.

Нити японского влияния и разведки в Шанхае сходились в тайном «квинтете» в составе Генерального консула Одагири Масуносуке, по характеристике фон Гойера, человека «необыкновенных способностей и редкого образования», неофициального военного представителя полковника Генерального штаба Цуниоси (во время войны его сменил капитан 1-го ранга Мори Ёситаро), директора крупнейшего в Шанхае страхового общества «Мицуи Буссан Кайся» Ямамото, руководителя местного отделения «Иокогама Специе Банка» Чоо и управляющего шанхайским отделением пароходного общества «Ниппон Юсен Кайся» Хаяси. Чоо и сам Одагири были японцами китайского происхождения, имели репутацию синофилов и в силу этого пользовались особыми симпатиями коренного населения; Ямамото приходился Одагири свояком. Вместе они составляли неофициальную, но крепко спаянную коллегию, которая руководила огромной сетью собственных тайных информаторов и наблюдательных агентов и переправляла собранные сведения в Токио.

«Все, что делалось японцами в Шанхае и окрестных провинциях Среднего Китая, – свидетельствовал тот же фон Гойер, – проходило через руки этих пяти деятелей, совместно работавших для достижения общей цели. Главная задача, которую они поставили себе, заключалась в том, чтобы завладеть всеми жизненными центрами Шанхая. Какое бы дело ни делалось, какой бы план ни осуществлялся в Шанхае, есть несколько неминуемых инстанций, через которые это предприятие должно пройти ранее, чем оно выльется в окончательную форму. И вот эти-то инстанции и должны были контролироваться бесчисленными агентами по плану вышеозначенных пяти членов шанхайской разведочной комиссии. Главные из них: 1. Таможня. 2. Пароходные компании. 3. Банки. 4. Телеграф. 5. Телефон. 6. Клубы. 7. Гостиницы. 8. Пресса. 9. Книгопечатни. 10. Речное сообщение. Все эти центры шанхайской business life (деловой жизни) были фактически в руках японцев. Они завладели ими задолго до начала войны и пользовались ими за все время войны». Технику работы здесь японской разведки фон Гойер подробно описал в своей записке, которая публикуется в Приложении к этой книге.

Помимо широкой сети тайных информаторов в деловых кругах Шанхая японский Генеральный консул имел в своем распоряжении особую наблюдательную службу, которая была организована по территориальному принципу. Весь город был разбит на участки, в каждом из которых находилась конспиративная «главная квартира», куда стекались все собранные агентами сведения за день. Некоторые из них были оборудованы и действовали как заправские канцелярии. «Две громадные комнаты, уставленные канцелярскими столами, с работающими за ними чиновниками, библиотека, карты на стенах, телефон, 2—3 рассыльных у дверей, небольшой с отдельным ходом кабинет-приемная», – так описывал очевидец резиденцию полковника Цуниоси в одной из шанхайских гостиниц. Из «районов» сведения ежевечерне поступали в японское Генеральное консульство, где они сортировались, объединялись с данными «внутренней» агентуры, перепроверялись, обрабатывались и передавались на рассмотрении «коллегии пяти», а затем и в Токио. «Так работала эта колоссальная машина, днем и ночью, на суше и на воде, не брезгая никакими мерами, не жалея средств, с радостью принимая всякую лепту в виде денежной или трудовой помощи; так работала она крепко, неустанно, и все отдельные части и частички ее работали совместно, истово и дружно, с неукоснительной энергией, озаренные единой общей, великой идеей», – заключал фон Гойер.

Появление в Шанхае российских представительств не прошло в ведомстве Одагири незамеченным. К каждому русскому чиновнику был приставлен наблюдатель, а в состав секретных осведомителей Дессино из числа китайцев японский Генеральный консул внедрил «своего» человека. Не было обойдено вниманием и местное отделение Русско-Китайского банка: один из его директоров-иностранцев (вероятно, француз Верунг (Wehrung)) завел себе секретаря, привезенного из Японии, а некий «голландский еврей, “женатый” на японке», возглавил экспедицию банка – «отдел корреспонденции» (позднее российская секретная служба установила контакты этого голландца с Одагири). Еще больше положение Павлова и его сотрудников осложняло недружелюбное отношение коренных жителей Шанхая к европейцам вообще и к русским в особенности, во многом вызванное антироссийской и паназиатской пропагандой японцев. «Всякий старый резидент в беспристрастном суждении о китайцах скажет, что бездна разделяет бывшего вежливого и уступчивого туземца от нынешнего китайца, в котором проснулось сознание его расового равенства с европейцем и пробудилась жажда возмездия за вынесенные обиды и унижения», – писал российский разведчик. «Престиж России пал, – констатировал в 1904 г. другой, – более того, престиж европейцев утрачен»[918].

В общем, находясь на территории формально нейтрального Китая, в Шанхае камергер Павлов очутился фактически на передовой. Условия его новой службы не имели ничего общего с относительно комфортным и, главное, безмятежным существованием его военных коллег в Мукдене или Владивостоке. Его появление вызвало пристальное внимание ведомства Одагири, который сделал все, чтобы внедрить в русскую секретную службу своих агентов, но мало преуспел в этом: в своих донесениях министру Комура японский консул в основном оперировал данными наружного наблюдения за Павловым и его сотрудниками, догадываясь, впрочем, об истинных смысле и целях их пребывания в Шанхае. «Японцы все время следят за мною, – писал Павлов в МИД в июле 1904 г., – очевидно, они стараются выведать характер моей деятельности, но, разумеется, не могут иметь никаких положительных данных для подтверждения своих подозрений»[919]. Японская печать также стремилась отслеживать деятельность русского камергера, но, по неосведомленности, тиражировала слухи[920]. Вместе с тем, постоянная слежка японцев сильно мешала работе, а их широкие связи в местных деловых кругах грозили «хозяйственным» начинаниям «шанхайской агентуры» – покупке и фрахту судов, приобретению продовольствия, медикаментов, угля, перевозке этих грузов и т.д. Противоядие было найдено в том, чтобы всеми возможными способами избегать контактов с иностранными банками и страховыми компаниями и свои закупки производить на основании устных договоренностей, через третьих лиц и за наличный расчет, а грузы и суда не страховать. В этом заключался большой риск, но действовать иначе означало потерять все.

По приезде в Шанхай не теряя времени камергер первым делом собрал здешних российских официальных представителей – консула, военного и морского атташе и агентов Министерства финансов, которым разъяснил суть «высочайше» возложенного на него поручения. Формировать новую секретную службу ему пришлось параллельно с выполнением заданий наместника, которые, как мы знаем, не заставили себя ждать. Ее костяк составили бывшие сослуживцы Павлова по Сеулу (из них в пекинской миссии был временно оставлен только Керберг), к которым сразу присоединились Давыдов и Распопов. Эти чиновники Министерства финансов располагали собственными тайными информаторами в Китае и Японии и с готовностью «поставили себя в полное распоряжение А.И. Павлова»[921]. Кроме того, на содержании местного отделения Русско-Китайского банка, которое они представляли, состоял один из секретарей даотая Шена (Шенга), китайского банкира, издателя и директора железных дорог (одновременно – японского подданного), которого этот банк прежде неоднократно «субсидировал» напрямую (из окружения этого влиятельного сановника поступали сведения о настроениях в китайских верхах). От Давыдова же Павлов получил в помощники титулярного советника Л.В. фон Гойера, человека молодого, но уже успевшего несколько лет поработать вместе с самим Давыдовым в Японии. Местный консул Клейменов предоставил в распоряжение руководителя новой секретной службы наблюдательных агентов-китайцев, своего бывшего секретаря, а теперь вице-консула в Чифу коллежского асессора Х.П. Кристи, равно как и нынешнего своего помощника титулярного советника фон Эттингена. Тогда же Павлов списался с консулами в Чифу (коллежским асессором П.Г. Тидеманом), Гонконге (надворным советником К.Ф. Бологовским), Сингапуре (надворным советником П.К. Рудановским), Бангкоке (ДСС А.Э. Оларовским), Бомбее (СС В.О. фон Клеммом) и Коломбо (А.Н. Бурнашовым). Все они, имевшие собственных секретных агентов и уже предупрежденные Петербургом, также выразили полную готовность выполнять его поручения.

Зато отношения с военным атташе Дессино и морским агентом лейтенантом Анастасьевым с самого начала не заладились. То, что Дессино с большой неохотой знакомил его со своими агентурными разработками, в конечном счете сослужило организации Павлова неплохую службу – ей, таким образом, удалось уберечься от проникновения в свою среду осведомителей Одагири. С Анастасьевым же камергер предпочел прекратить отношения сам – у него сложилось впечатление, что лейтенант не столько озабочен делом, сколько «ищет материальный интерес при исполнении поручений»[922].

На решение организационных вопросов ушли считанные дни, и уже с 5 (18) мая 1904 г. из Шанхая пошли секретные донесения. Первые из них, естественно, основывались на собственных наблюдениях Павлова, а также на данных агентуры Давыдова и Дессино. Давыдов, ссылаясь на сведения французских миссионеров, сообщил о намерении китайцев вскоре вступить в войну на стороне Японии и о появлении на юге Китая «большого количества фальшивых русских кредитных билетов японского происхождения, назначенных также для расплаты в Маньчжурии»[923]; Дессино продемонстрировал копию телеграммы, которую он еще в апреле направил в штаб наместника. Речь в ней шла о двух партиях японских морских офицеров, которые выехали из Шанхая в Европу, «дабы препятствовать проходу на Дальний Восток балтийской эскадры». Эти сведения сразу подтвердил Давыдов, о том же Павлову вскоре стали докладывать его собственные наблюдательные агенты, а затем и консул Бологовский: на пути в Европу японцы проезжали через его резиденцию – Гонконг. Обеспокоенный Павлов запросил инструкций в Петербурге и Мукдене. В ответ Гартвиг предписал ему «следить за дальнейшею деятельностью указанных лиц» и их «происками», а Алексеев, отметив «высочайшую ценность» полученных таким образом сведений, приказал тщательно их проверить[924].

Проверка опасения подтвердила («факт посылки японцами морских офицеров в порты Красного моря и в Европу едва ли может подлежать сомнению», – доложил Павлов наместнику 28 мая), и с тех пор одним из важнейших направлений деятельности «шанхайской агентуры» стала слежка за японцами в Китае, Индокитае, Индии и Индонезии. Японских офицеров, которые ехали через Шанхай, Павлов сопровождал своими наблюдательными агентами, в промежуточных портах – Гонконге, Сингапуре, Коломбо и др. – их «перехватывали» русские консулы, а в тех пунктах Азии, где консулов не было (в Сайгоне, Сабанге и др.), – Кристи. Отслеживать дальнейшие передвижения наблюдаемых в Африке, Европе или Америке в задачу Павлова уже не входило – этим занимались агенты соответствующих русских дипломатических представительств.

Особенно много хлопот «шанхайской агентуре» доставляли частые перемещения капитана 1-го ранга Ё. Мори, неофициального представителя японского ВМФ в Шанхае. В октябре 1904 г. этот японец тайно перебрался в Чифу, а оттуда в начале ноября во главе группы из 28 морских офицеров, переодетых китайцами, выехал в Гонконг. Из Гонконга капитан под видом помощника судового повара направился в Сингапур, а затем в Индонезию – по данным консула Тидемана, конечной целью его путешествия был Малаккский пролив, через который предположительно должны были пройти корабли Рожественского. На всем этом пути японцев сопровождали наблюдательные агенты Павлова. В Индонезии японские офицеры рассредоточились по многочисленным островам на огромном пространстве от Бали до Тимора; капитан 1-го ранга исчез, и только 4 декабря Павлов получил телеграмму своего агента (голландца Маркса): “Found Mori” («нашел Мори»)[925]. Вскоре Маркс из Индонезии был отозван, а слежку за японскими офицерами продолжили Кристи, Полис, француз Жан Шаффанжон (J. Chaffanjon), а также агенты секретной полиции голландских колониальных властей.

Находясь под постоянным «прицелом» ведомства Одагири, Павлов старался держаться в тени и действовать в рамках своего официально «частного» статуса. К лету 1904 г. среди его сотрудников сложилась своеобразная специализация. Кристи отправился следить за японцами в порты Юго-Восточной Азии и Индонезии и вплоть до конца апреля 1905 г. находился в непрерывных разъездах. Поляновскому, а затем и фон Гойеру было поручено заниматься «воздействием» на шанхайскую прессу. Давыдов был активен и в агентурной работе, и в делах местной печати, но в основном специализировался на выполнении «технических» поручений Павлова и организации диверсий на японских военных складах в Маньчжурии[926]. Распопову была доверена организация «внутреннего» наблюдения за японскими тайными обществами в Шанхае. На самого камергера оказалось возложено общее руководство «разведочной службой», разнообразная переписка, но главным образом – агентурная работа. Уже в мае – июне 1904 г. под его руководством действовала группа секретных наблюдательных агентов. Среди них были китайцы, несколько французов и служащий Русско-Китайского банка Генцер, австрийский подданный; к осени 1904 г. к ним добавилось еще несколько европейцев – уже известные нам Маркс, Шаффанжон и швейцарец Барбей. В ноябре Павлову удалось внедрить своего секретного агента в японское Генеральное консульство в Шанхае. Активно привлекал камергер и данные случайных источников, но полученной таким образом информации все-таки было недостаточно.

С момента образования «шанхайской агентуры» и наместник, и Павлов понимали, что без секретных сведений непосредственно из Японии не обойтись. Те два-три француза, служащие Русско-Китайского банка, которые, несмотря на закрытие его японского отделения с началом войны, оставались в Кобе, не решали проблемы – они были готовы сотрудничать с Давыдовым и Рас-поповым, но, во-первых, их компетенция не выходила за пределы финансово-экономических вопросов и, во-вторых, связь с ними была ненадежной. Поэтому Павлов поручил Давыдову «подыскать подходящее лицо из иностранцев для посылки в Японию в качестве негласного агента»[927]. Это задание Давыдов выполнил, и уже в конце мая 1904 г. французский пароход доставил в Шанхай первое шифрованное донесение этого агента из Иокогамы. Им стал французский подданный Анри Обер (Henry Aubert), инспектор Русско-Китайского банка. Обер занялся изучением финансово-экономического и торгово-промышленного состояния Японии и полученные от него «обширные по сему предмету материалы» Давыдов стал регулярно направлять в Петербург. Секретные военные сведения, добытые Обером, передавались в Мукден наместнику и в штаб главнокомандующего[928].

Вскоре камергеру улыбнулась удача. В июне 1904 г. по пути из Сеула в Токио в Шанхае сделал короткую остановку корреспондент газеты «L’Illustration» Жан Бале. «Здешний французский консул, близко знающий Бале уже около 10 лет, – доносил Павлов наместнику 13 (26) июня, – отвечает за его безусловную честность, добросовестность и преданность русскому делу; он же обещает устроить правильную передачу мне из Японии не только секретных писем Бале, но и шифрованных телеграмм чрез посредство французского консула в Иокогаме. Последнее особенно ценно, ввиду недостижимости этого для других наших секретных агентов в Японии. Здешний французский консул сам взялся переговорить с Бале и сегодня должен дать мне ответ, на каких условиях дело могло бы состояться»[929]. На другой день Павлов телеграфировал наместнику условия французского журналиста: «Личное ежемесячное вознаграждение —1000 [мексиканских] долларов; на мелкие секретные издержки подотчетно от 100 до 150 долл. в месяц; могущие оказаться необходимыми поездки внутри Японии, а равно посылаемые им телеграммы на наш счет в размере действительного расхода, по представлении отчета». «Хотя требуемое вознаграждение довольно значительно, – добавил от себя камергер, – я считал бы крайне желательным заключить соглашение хотя бы на три месяца, ибо другого, столь подходящего [во] всех отношениях агента едва ли можно найти»[930].

Замечание Павлова относительно важности передачи донесений секретного агента из Японии имели под собой серьезные основания – разведывательная информация, посланная обычным способом, грозила попасть в руки японских властей. В июле 1904 г. Дессино направил из Шанхая в Иокогаму 40-летнего англичанина Коллинза (H.B. Collins), незадолго перед тем завербованного полковником Огородниковым. Однако первое же шифрованное донесение Коллинза перехватил в Нагасаки японский военный почтовый инспектор, сам агент был арестован и, проведя несколько месяцев в тюрьме, 24 января 1905 г. получил по суду 11 лет каторги. Жалобу Коллинза японский апелляционный суд отклонил[931].

Наместник предложения Павлова одобрил, дело с Бале сладилось, и начиная с 22 июня 1904 г. раз в неделю в Шанхай на французском пароходе из Иокогама стали приходить его шифрованные донесения. Скоро Бале вполне подтвердил авансы, выданные французским консулом. В годы русско-японской войны он оказался самым ценным секретным сотрудником русского правительства на Дальнем Востоке. Работал Бале один, без помощников, и, вероятно, только благодаря этому для местных властей истинные цели его пребывания в Японии так и остались тайной. Поскольку контракт с «L’Illustration» у Бале истекал, по ходатайству Павлова, переданному через Ламздорфа, посол в Париже Нелидов с помощью французских властей приватно добился превращения французского журналиста в токийского корреспондента куда более респектабельной «Figaro».

К 1904 г. Бале прожил в Японии уже без малого 10 лет (начиная с 1893 г., с небольшими перерывами) и даже обзавелся в Токио собственным домом и книжным магазином. Он свободно владел японским языком, водил широкие знакомства в японских правительственных, военных, военно-морских, банковских и финансово-промышленных кругах, удостоверение корреспондента солидной газеты великой европейской державы открывало для него двери других высоких кабинетов. Как журналист он много путешествовал, стараясь посетить и лично осмотреть места дислокации японских сухопутных сил, порты, из которых войска отправлялись на фронт, госпитали, где лечились раненые, верфи, на которых ремонтировались или строились военные корабли. Только в течение лета и осени 1904 г. он побывал в Осака, Фукусияма (где были расквартированы 4-я и 10-я дивизии), Кокура, Нагоя (3-я дивизия), Каназава, Химедзи, на острове Еззо (Хоккайдо) (7-я дивизия) и в других местах. Бале в деталях сообщал о мобилизационных планах и возможностях Японии, о ходе призыва всех категорий ее запасных и новобранцев, о формировании новых резервных и боевых частей, их дислокации, обучении, вооружении, времени и месте отправки в Маньчжурию и Корею, местах их высадки и назначении; о потерях японских сухопутных и военно-морских сил, количестве прибывших в Японию раненых; о настроениях в ее высшем военном руководстве, новых назначениях и взаимоотношениях внутри японского генералитета; о минных заграждениях в Симоносеки, Сасебо, Нагасаки, Кобе, Осака и Токийском заливе и о состоянии береговой обороны этих и других японских портов и бухт; о ходе ремонта поврежденных японских боевых кораблей и перемещениях находившихся в строю (от броненосцев до крейсеров 2-го ранга включительно, поименно о каждом).

Весьма достоверными были его сведения относительно намерений японских военных – ближайших и перспективных. Уже в одном из своих первых донесений (от 2 (15) июля 1904 г.) он изложил план последующих наступательных операций Японии в Китае: «Японское правительство внушает общественному мнению, что Артур будет взят … не позже 7 июля … Вслед за тем 3-я и 4-я армии присоединятся к первой и второй армиям, окружат и уничтожат нашу Ляоянскую армию, затем немедленно займут Мукден, где остановятся на отдых до конца дождливого периода»[932]. Ошибся Бале только в сроках: сражение под Ляояном состоялось в августе 1904 г., Порт-Артур пал в декабре, а крупнейшая и решающая на сухопутном театре битва за Мукден произошла в феврале 1905 г., много позже сезона дождей. «Общее количество японских войск в Маньчжурии, по сведениям из японского Главного штаба, [в] настоящее время определяется в 350 тыс., – извещал он Павлова в конце ноября 1904 г. – … Под Мукденом маршал Ояма предполагает дать в ближайшем будущем еще одно большое сражение, затем приостановить операции до весны»[933]. Так и произошло в действительности.

Большое внимание Бале уделял вопросам политического, экономического и финансового положения Японии. Сведения на этот счет он получал из бесед с высокопоставленными чиновниками японского МИД, Министерства продовольствия, Главного штаба, руководителями военно-морского ведомства и владельцами крупных банков; в числе его конфидентов был один из особо доверенных секретарей последовательно двух сановников, графа С. Окума и маркиза Х. Ито, которые в разные годы возглавляли японский кабинет. Благодаря всему этому, французу нередко удавалось в подробностях узнавать о том, как тот или иной вопрос обсуждался и был решен на заседаниях гэнро и в ходе других совещаний у микадо.

Вопреки информации западноевропейских и японских газет, бодрым заявлениям токийского кабинета внутри страны и его представителей за рубежом, донесения французского журналиста свидетельствовали, что маньчжурская авантюра была для Японии непосильна. Военные расходы (по оценкам Бале – около миллиона иен в день) вызывали огромное напряжение ее банковской и финансовой системы и угрожали развалить хозяйственную жизнь страны. Благодаря постоянным и все увеличивавшимся поборам и налогам население оказалось поставлено на грань нищеты. В июле Бале совершил поездку вглубь Японии и везде отметил «начинающееся общее разорение». «Мелкая торговля, – сообщал он, – уже почти не существует. Даже в больших городах целые торговые улицы опустели, лавки закрыты, жители выселились в деревни. Крупные предприятия также одно за другим прекращают деятельность вследствие прекращения кредита в банках. Последние, кроме “Дайичи” и “Иокогама Специе Банка”, работающих для правительства, все в критическом положении»[934]; «производство на бумагопрядильных фабриках Киото сократилось наполовину; поденная плата рабочим вместо прежних 40 сен – 20 сен; более 5 тысяч школьных учителей уволены [в] видах сокращения расходов»[935]. «Все производства, кроме шелка, чая и очистки риса, прекратились, – читаем в его донесении от 14 августа. – Городское население особенно бедствует; множество самоубийств»[936]. «Среди низших классов населения, – сообщал он 4 сентября, – … выражается решимость приносить все требуемые жертвы, но всякий энтузиазм исчез. Народ желает конца войны, какого бы ни было».

«Поступление налогов происходит с крайними затруднениями. Множество людей бедного класса отказываются платить, скрываются, пассивно дают описывать свое имущество, – писал Бале в середине ноября. – В одном Токио недоимки составляют уже 15 млн иен. Нищета принимает угрожающие размеры. Число пустующих домов в городах с каждым днем увеличивается»; «в некоторых местностях сельские жители демонстративно отказываются жать рис, ссылаясь на то, что весь урожай все равно будет отобран под видом новых налогов. Начались частые случаи дезертирства среди новобранцев и вновь призываемых чинов резерва»[937]. К концу 1904 г. ситуация с недоимками обострилась еще больше: «Новые налоги, особенно на соль, на пассажирское движение по железным дорогам и на ввоз зерна повсеместно вызывают ропот и сильную оппозицию в народе и в печати. Полиция принимает строгие меры, несколько газет закрыто, конфисковано. Город Токио разделен на небольшие участки, особые сборщики недоимок по каждому участку ежедневно обходят все дома, отбирают малейшие поступления. Тем не менее общий размер недоимок растет, для Токио уже достиг 20 млн [иен]. В других больших городах подобное же положение».

Особое недовольство рядовых японцев вызывали нескончаемые мобилизации – уже в начале июля 1904 г. под ружье были поставлены мужчины в возрасте до 42-х лет, в ноябре были призваны «все чины запаса и резерва, проживавшие в Калифорнии, Мексике, Южной Америке и на Сандвичевых островах»[938], а к концу этого месяца – и более старшие возрастные группы. Посетив в конце июля казармы 3-й дивизии в Нагоя, Бале констатировал «присутствие там от 3-х до 4-х тысяч новобранцев из категории не подлежащих призыву, ныне призванных [в]виду исключительных обстоятельств». «В офицерах крайний недостаток, – описывал он увиденное. – … Такие же исключительные призывы произведены в прочих дивизиях … По признанию самих японцев, общее количество выбывших из строя в действующих в Маньчжурии японских войсках составляло к концу июля не менее 25 тысяч». Новые наборы едва покрывали все увеличивавшиеся военные потери: «последний призыв запасных и территориальных, – писал Бале в начале декабря 1904 г., – с трудом дал 20 000 [резервистов], большинство в возрасте [от] 43-х до 45 лет».

Протест населения и новобранцев принимал самые разнообразные формы – от дезертирства и «злоумышленных» крушений воинских поездов (в июне 1904 г. такие крушения произошли на линии Кобе – Хиросима и дважды – на дороге Нагасаки – Модзи, в июле – на линиях Нагасаки – Симоносеки и Хиросима – Симоносеки и т.д.) до бандитизма: «Повсюду в Японии, не исключая Токио, начались усиленные грабежи вооруженными шайками», – сообщал Бале 17 октября 1904 г.[939]

На протяжении лета 1904 г. внутриполитическая обстановка в Стране Восходящего Солнца также постепенно накалялась; дальнейшая затяжка войны заставляла токийский кабинет конструировать различные гипотетические комбинации как в финансовой, так и внешнеполитической сферах. «Правительство ожидает взятия Артура и результата предполагаемого решительного сражения у Ляо-яна, чтобы сделать новую попытку заключить крупный внешний заем, без которого финансовое положение должно оказаться критическим, – информировал Павлова Бале 29 июля. – Имеющие связи с правительством японские экономисты начали высказывать взгляд, что в случае, если и после падения Артура и поражения армии генерала Куропаткина Россия решит продолжить войну, то для Японии останется последнее средство – втянуть в войну Китай, вызвать этим вмешательство иностранных держав в видах прекращения военных действий»[940]. «Начинается сильная агитация с целью свержения нынешнего кабинета, – читаем в его донесении от 18 ноября. – Обе главные политические партии – Сейюкай и Симпото совместно действуют [в] этом направлении»[941]. «Безусловно критическое положение японских финансов, растущее в народе недовольство, возбуждение против правительства и даже близкая опасность серьезных внутренних беспорядков, – подводил итог руководитель “шанхайской агентуры”, – подтверждается сведениями, полученными мною из нескольких хорошо осведомленных источников»[942]. О том, что «настроение токийского правительства самое угнетенное», французский поверенный в делах в Сеуле виконт де Фонтенэ, который посетил Японию проездом в Европу, сообщил в Шанхай еще в августе 1904 г.

Естественно, что в таких условиях в Японии все чаще стали подумывать о выходе из войны – первый мирный зондаж через своего посла в Лондоне виконта Т. Хаяси Токио предпринял уже в июле 1904 г. (были сделаны неофициальные авансы Витте, пребывавшему в Берлине); тогда же руководитель внешнеполитического ведомства Японии Комура направил своему премьер-министру меморандум на этот счет, а в августе 1904 г. возможные условия мира были обсуждены на заседании всего кабинета министров[943]. Суть будущих претензий Японии в российском МИД узнали от руководителя «шанхайской агентуры» в марте 1905 г. «Один из влиятельных чинов японского Министерства иностранных дел, – сообщал Павлов, – в беседе с Б[але] 3 марта [1905 г.] высказал следующее: “Японское правительство крайне изумлено, что Россия еще не просит мира. Но японцы рассчитывают, что давление, которое должно быть оказываемо на Россию французскими и германскими финансистами, вынудит ее заключить [мир] в самом ближайшем будущем”. Относительно предполагаемых условий мира то же лицо высказалось, что среди членов японского правительства существуют два мнения: одни настаивают на необходимости потребовать крупное военное вознаграждение, воздержавшись от территориальных уступок; другие выставляют непременным условием уступку Японии Сахалина, признание за Японией права присоединить весь Ляодунский полуостров и полное очищение Россией остальной Маньчжурии, на контрибуции же считают более благоразумным вовсе не настаивать. На этих условиях они считают возможным и желательным не только мир, но и тесное сближение между Россией и Японией»[944]. Как известно, полгода спустя, на мирных переговорах в американском Портсмуте японская делегация согласилась на второй из описанных Бале вариантов, да и то не в полном объеме. Сбылось и его предсказание относительно последующего русско-японского сближения.

Таким образом, благодаря тайным информаторам и в первую очередь Бале, проблема получения секретных сведений из Японии была решена. За девять с половиной месяцев пребывания там французского журналиста руководитель «шанхайской агентуры» получил от него около 30-ти обширных донесений, которые касались всего спектра военных, военно-политических и финансово-экономических вопросов жизни островной империи. В условиях войны это была поистине бесценная информация.

Постепенно наладилось поступление секретных сведений и из Кореи. Проблемой организации секретной службы во владениях Коджона Павлов озаботился еще в апреле 1904 г., на пути из Порт-Артура к месту своей новой службы – в Шанхай. Его план заключался в том, чтобы направить на полуостров группу корейцев, бывших учеников школы русского языка при российской миссии в Сеуле, которой заведовал отставной артиллерист Н.Н. Бирюков, – к началу войны многие из них находились на русской территории, будучи помещены в различные средние учебные заведения, военные и гражданские[945]. «Бирюкову, – писал Павлов наместнику в середине апреля 1904 г., – я полагал бы полезным специально поручить ведение секретных разведок в Корее при помощи имеющих находиться в его непосредственном распоряжении нескольких упомянутых выше корейских воспитанников с тем, чтобы как г-н Бирюков, так и сказанные корейцы действовали отдельно и независимо от других лиц, занимающихся одинаковою [с ними] работою»[946]. Адмирал Алексеев согласился, но счел более «соответственным направить Б[ирюкова] к одному из отрядов, находящихся в Северной Корее», с тем, чтобы он переправлял свои донесения не только в штаб командующего армией и в «шанхайскую агентуру», как предлагал Павлов, но и в полевой штаб самого наместника[947].

Вскоре затем из России были вытребованы и направлены в распоряжение Бирюкова корейцы О-ан-сен[948] и Ку-так-сен (из Нижегородского кадетского корпуса), Хион-хион-гьен и Юн-се-нион (из Чугуевского кавалерийского училища), Ким-на-кун и трое других корейских воспитанников Курского реального училища[949], а из Петербурга – Ким-пен-ок, нештатный лектор корейского языка столичного университета. Корейским «воспитанникам» был установлен ежемесячный 100-рублевый оклад, соответствовавший жалованью младшего офицера действующей армии[950]; все расходы, связанные с их переездом из центральной России и обустройством на новом месте Павлов, естественно, взял на себя. Созданная, таким образом, организация заработала в июне 1904 г., когда большая часть воспитанников Бирюкова прибыла на Дальний Восток. Базой этой организации стало Новокиевское (ныне Краскино) – ближайшее к Корее оборудованное телеграфной станцией русское поселение, откуда еще в конце мая «на разведки в Корею» Бирюков направил двух китайцев. «Агенты действуют хорошо, – телеграфировал он Павлову в конце июля 1904 г. – … Еду с отрядом [в] Корею»[951].

Независимо от Бирюкова и его группы весной 1904 г. русское командование направило в Корею и в том числе в Сеул других тайных информаторов. Ссылаясь на сведения одного из них, адмирал Скрыдлов сообщал Павлову: «Корейского императора японцы держат под караулом во дворце, никого к нему не пускают и хотят перевести в старый дворец близ северных ворот. Император предан России вместе с четырьмя министрами: Шим-шан-хун, Мин-кеншек, Тю-сек и Мин-эн-хван. Император очень угнетен, даже плачет. Наследник увезен в Японию»[952].

В годы войны одной из ключевых фигур секретных операций России на Корейском полуострове стал М.И. Ким, до крещения и вступления в русское подданство носивший имя Ким-ин-су. «Озабочиваясь, в связи с возложенным на меня, по высочайшему повелению, поручением об организовании дела получения надежных секретных сведений о положении дел в Корее, как в районе военных операций, так и в столице, – писал Павлов наместнику 12 (25) апреля 1904 г., – я имею в виду командировать в прилегающие к реке Ялу местности состоявшего при императорской миссии в Сеуле переводчика русско-подданного Матвея Ивановича Ким. На этого, заслуживающего безусловного доверия и вполне надежного корейца будет возложена обязанность … установить непрерывные секретные сношения с местными корейскими властями и тайными корейскими агентами, которые согласно заранее сделанному в Сеуле условию имеют быть посылаемы к маньчжурской границе как от корейского императора, так и от некоторых расположенных к нам влиятельных корейских сановников»[953].

В конце апреля 1904 г., получив от Павлова подробные инструкции, один из наиболее оберегаемых секретных шифров («биграмный» № 389), 500 рублей денег и удостоверение, обеспечивавшее ему беспрепятственный проход в расположение русских частей, а также содействие и защиту их командования, Ким отправился на север Кореи. Его семья осталась в Китае – заботы о ней руководитель «шанхайской агентуры» также принял на себя. По прибытии на место, он был произведен во флигель-адъютанты корейского императора и в дальнейшем, по данным историка Пак Чон Хё, возглавил 3-тысячный русский кавалерийский отряд, который оперировал в северных провинциях Кореи[954]. Другой флигель-адъютант Коджона, Хиен-сан-ген, в недалеком прошлом юнкер Чугуевского училища и также доверенное лицо «шанхайской агентуры», вернувшись на родину в декабре 1903 г., в мае 1904 г. организовал партизанский отряд, который тоже действовал в северных корейских провинциях.

Весной 1904 г. на севере Кореи начали широко распространяться антияпонские прокламации, которые вызвали серьезные народные волнения, а затем и партизанское движение. На их подавление японцы бросили регулярную армию. «Я имею из различных источников сведения, – доносил Павлов министру Ламздорфу, – что моему пребыванию в Шанхае и поддерживаемым будто бы мною секретным сношениям с корейским императором и его приверженцами чрез посредство проживающих здесь корейцев И-хя-кюн и Хиен-сан-ген, японцы приписывают обнаружившееся в последнее время антияпонское движение в Корее»[955]. «Распространенные на севере Кореи антияпонские прокламации, – телеграфировал Павлов в Петербург в июле 1904 г., – вызвали народное волнение против японцев, причем с обеих сторон были убитые и раненые»[956]. Возвратившись летом 1904 г. в Шанхай, Хиен стал обеспечивать связь российской агентуры с корейским императором, но партизанское движение в Корее еще долго не утихало. В конце августа того же года отряд из 300 корейских повстанцев напал на строившуюся оккупантами Сеул-Фузанскую железную дорогу. Чтобы отбить нападение, японцам снова пришлось вызывать войска[957].

Фактически находясь в собственном дворце на положении арестанта, Коджон оставался, однако, связан с внешним миром и был отчасти осведомлен как о происходившем народном движении, так и роли, которую играли в нем бирюковские «ученики». «Корейский император спрашивает об учениках, где они, кто из них при Вас, здоровы ли они, довольны ли Вы ими», – запрашивал Павлов по его просьбе Новокиевское в сентябре 1904 г. «Ученики здоровы, работают усердно для императора и отечества, – также шифром отвечал Бирюков. – При мне Хан и Кан, О-оун-сек в Пуриенге, Ы-юн в Пукчене, Хьен в Новокиевском, Ку в Тенгшенге. … Я был в Сенгжине и обратно. Еду в отряд генерала Бернова в Пикченг»[958].

Антияпонское партизанское движение в Корее продолжалось по крайней мере до поздней осени 1905 г., число понесенных при этом японцами потерь уже к весне 1905 г. приблизилось к двум тысячам. В конце сентября поверенный Коджона в Петербурге Чин-пом-и уверял русских министров, что «руссофильская партия» в Корее «организована на прочных началах», причем «деятельность ее распространяется на все пространство между Сеулом и провинцией Хам-Хынг»[959]; «население, повинующееся указаниям это партии, – утверждал корейский посланник, ссылаясь на полученные с родины сведения, – во всякое время готово доставить русским войскам требуемые сведения относительно количества и расположения японцев»[960]. Подавление этого партизанского движения потребовало привлечения регулярной армии и сопровождалось массовыми казнями как инсургентов, так и вообще всех заподозренных в шпионаже в пользу России. «Японские военные власти распоряжаются в Корее крайне сурово, – писал Павлов в Петербург в сентябре 1904 г., – недавно казнили несколько десятков корейцев, обвиненных в шпионстве для русских. Множество арестовано по тому же обвинению»[961]. О казнях русских шпионов в Корее по приговорам военно-полевых судов в октябре 1904 г. сообщала и японская печать[962].

Подвергая себя смертельному риску, юные корейские «ученики» совершали многомесячные разведывательные рейды по Корее вплоть до окончания русско-японской войны. Добытую информацию они по-прежнему передавали Бирюкову, но если почему-либо оказывались в Китае, – российскому военному представителю («первому военному агенту») полковнику Огородникову. «Прибыли корейцы, – телеграфировал тот в штаб Маньчжурской армии 16 (29) июля 1905 г. – сообщают… [что в] Антунг прибыли 7 июня батальон [в] 500 солдат 21 полка из Кумамото, 12 июня 5 рот артиллерии до 1300 человек, 12 орудий, калибр 8 дюймов с Формозы, 14 июня 400 [человек] кавалерии 18 полка из Кунушумара, прошли Фынхуанчен далее якобы [в] Мукден. … Другой кореец 18 мая был [в] Чинампо… далее 21 мая Пеньян… прибыл [в] Гензан 28 мая… Перед отъездом корейца были [в] Ионхыне 800, Хамхыне 8000, Пукчионе 4000, Матхиолионе 3000, Кионсионе 300 [японских солдат]. Эти войска прибыли из Гензана в январе, кроме того, [в] марте прибыли войска из Японии через Хонуион, прошли Хамхын, но всего от Гензана до Пукчиона 20 000 [солдат], кроме того японских рабочих 10 000»[963].

Помимо Матвея Кима и его соратников о состоянии и деятельности японских оккупационных войск в Корее «шанхайскую агентуру» информировали ее тайные агенты-западноевропейцы – военные, дипломаты, журналисты, коммерсанты, бизнесмены, путешественники и миссионеры, которые по тем или иным причинам оставались на полуострове и после его оккупации Японией, в первую очередь – французы. Еще в апреле 1904 г., сделав на пути из Порт-Артура в Шанхай остановку в Тяньцзине, Павлов выслушал доклад полковника Огородникова об организованном им наблюдении за западным побережьем Кореи с моря. Эту задачу выполнял французский коммерсант Вернон, крейсируя на небольшом (250-тонном) 12-узловом пароходе, команду которого составляли европейцы, китайцы и корейцы[964]. Добытые таким образом сведения полковник телеграфировал в Петербург и в штабы командующего и наместника. Все последующее относительно Кореи руководителю «шанхайской агентуры» пришлось организовывать уже самостоятельно.

Канонерская лодка «Керсэн» (“Kersaint”), стационер французской миссии в Сеуле, дважды в месяц наведывалась в Шанхай, каждый раз привозя Павлову письма от хорошо ему знакомых по прежней службе французских дипломатов – поверенного в делах виконта де Фонтенэ, вице-консула в Чемульпо Берто и других. 1 июля 1904 г. на пути в Европу де Фонтенэ сам заехал в Шанхай и, встретившись с Павловым, рассказал ему о последних сеульских событиях. Кроме того, он ознакомил руководителя «шанхайской агентуры» с текстом очередного личного послания Коджона Николаю II, которое тот вручил ему во время прощальной аудиенции с просьбой передать в Петербург. Вновь указав на притеснения со стороны японцев, корейский император в заключение письма подчеркнул: «Твердо надеюсь, что милостивыми заботами Вашего величества и под великодушным покровительством России счастье и благоденствие Кореи будут обеспечены и существующие дружеские отношения между обоими нашими государствами еще более укрепятся»[965].

Незадолго до приезда в Шанхай де Фонтенэ русский камергер возобновил отношения с директором железной дороги Сеул – Ыйджу французcким инженером Г. Лефевром (G. Lefevre). В дальнейшем Лефевр снабжал его важными сведениями о состоянии японского экспедиционного корпуса на полуострове, ходе строительства в Корее новых железнодорожных веток, портовых и прибрежных укреплений, расположении и наполнении японских воинских складов. Несколько корейцев, переодетых японцами, докладывал Павлов главнокомандующему в январе 1905 г., сделали попытку поджечь японские провиантские склады в Чемульпо, «но были схвачены японцами и немедленно казнены»[966]. Еще один француз, Лапорт, начальник корейской таможни того же порта (Чемульпо), информировал русского камергера о ходе японских морских поставок на полуостров; ценные сведения о текущих событиях в Корее поступали и от других секретных сотрудников «шанхайской агентуры» – французов Мартеля и Шаффанжона, советника корейского двора бельгийца А. Делькуана (А. Delcoigne), немца Больяна. В начале 1905 г. Жан Бале, ненадолго наведавшись из Японии в Корею, познакомился с руководителем дипломатической канцелярии генерала барона Хасегава Йосимити, командующего японскими оккупационными войсками, и сумел в общих чертах выяснить у него и офицеров его штаба «военную программу» Японии в Корее. В изложении французского журналиста ближайшие планы Хасегава выглядели следующим образом: «Под командою этого генерала окончательно будут состоять три сводные дивизии; район его ведения – весь Корейский полуостров и правый берег Ялу до перевала Мо-тен-лин; сосредоточение главных сил – на побережье от Гензана до Сондзына и в нескольких укрепленных пунктах по линии Гензан-Пиньян. До выяснения положения у Мукдена и результатов прихода Балтийского флота характер действий Хасегава будет исключительно оборонительный»[967].

Не прошли мимо внимания «шанхайской агентуры» и переброски Японией многочисленных воинских контингентов в Корею в январе – феврале, а затем в апреле 1905 г., как и последующие прибытия сюда менее значительных пополнений. При этом широко и, по выражению Бале, «преднамеренно» распространявшиеся японцами слухи о том, что вновь прибывшие сюда войска предназначены для наступления на русский Дальний Восток, с самого начала были расценены как дезинформация. «Лично Бале относится к сказанному плану кампании на Владивосток скептически, – докладывал Павлов, – и высказывает убеждение, что к осуществлению его во всяком случае не будет приступлено, если японцам не удастся достигнуть решительного успеха над нашей армией под Мукденом»[968].

Среди официальных представителей России за пределами Китая и Кореи самым деятельным сотрудником «шанхайской агентуры» стал консул в Гонконге 38-летний московский дворянин Константин Федорович Бологовский. В 1890 г., как в свое время и сам Павлов, он окончил Морской корпус, несколько лет служил мичманом на Черноморском и Балтийском флотах и участвовал в заграничных походах. В 1893 г. вышел в отставку, перешел в МИД и до назначения в 1903 г. в Гонконг успел поработать во Флоренции, Кардиффе и Ньюпорте. В годы русско-японской войны Бологовский организовал собственную агентурную сеть, опыт деятельности которой обобщил в июне 1905 г. в проекте создания при I Департаменте МИД специального «Азиатского разведочного бюро»[969]. В Гонконге его главной задачей стало отслеживание тайных передвижений японских военнослужащих, и это было совсем не простым делом.

Только за июнь и июль 1904 г. через Гонконг проследовало не менее ста японских офицеров, которые путешествовали под видом китайцев или филиппинцев, странствующих актеров или бродячих акробатов, но никогда – под своими собственными именами и без маскировки. Как правило, они перемещались на рейсовых пароходах, но иногда использовали для этого и английские военные суда. Часто японцы везли с собой громоздкий багаж, с которым старались бережно обращаться. Когда один из таких ящиков разбился в порту при погрузке, из него выпали водолазные костюмы; в бочках и обитых железом ящиках, по убеждению Бологовского, японцы перевозили взрывчатые вещества, торпеды, мины, радиоаппаратуру. Большинство японцев следовало в Европу, но были выяснены и другие пункты их назначения – Южная Африка, Коломбо, Мадрас, Бомбей, Алжир, Джибути, Порт-Саид, Сабанг, Бангкок, Сайгон, Сан-Франциско. В числе этих «путешественников» агентура консула зафиксировала контр-адмирала Сионого, капитанов 1-го ранга Куратцу и Идзино, полковника Аракава, капитана 2-го ранга Куруматцу, морских артиллеристов Катака и Курусима, лейтенанта Того, военного врача Икаебэ, десятки других офицеров, моряков и водолазов, техников и саперов. Бологовский установил, что всеми этими «офицеро»– и грузопотоками в Гонконге негласно распоряжался контр-адмирал Сакамото, бывший начальник Высшего морского колледжа, и даже сумел добыть его фотографию. С помощью своих наблюдательных агентов русский консул тайно сопровождал японцев до Индии включительно, благо один из его филеров, как выразился он сам, владел «индусскими наречиями». «Из письма, перехваченного от здешнего японского шпиона, – сообщал Бологовский в Шанхай в ноябре 1904 г., – узнал, что в местечке Кикирим в трех часах езды от Коломбо сосредоточены уже более трехсот японцев. По-видимому, оттуда будет произведена атака на нашу эскадру»[970].

В мае 1904 г. русскому консулу удалось завербовать господина по фамилии Дек – владельца одной из гостиниц Гонконга, в которой столовался секретарь его здешнего японского коллеги. Этот мелкий японский чиновник оказался не только разговорчивым, но и весьма любознательным человеком. Во всяком случае, новости, которыми он делился с осведомителем Бологовского, он узнавал от проезжающих японских офицеров. Многие из них непосредственно касались военных действий в Маньчжурии и были секретными. Дальнейшее общение с хозяином отеля дало неожиданные результаты. Бологовский выяснил, что его старшая дочь близко знакома с Альфредом Дином – лейтенантом британского флота, секретарем адмирала сэра Джерарда Ноэля (J. Noel), командующего английской Тихоокеанской эскадрой, которая базировалась в китайском Вэй-хай-вэе. «Узнавши все это, – докладывал Бологовский, – … я приказал своему агенту уговорить дочь его написать лейтенанту Alf. H. Deane письмо, в котором она жалуется на недостаток сведений с театра войны»[971]. В ответ британский морской офицер прислал кипу копий с телеграмм, полученных Ноэлем от адмирала Того. Из них с очевидностью следовало, что английский адмирал вопреки нейтралитету, официально объявленному его страной, находился в постоянном и доверительном общении с командующим японским флотом, обмениваясь с ним секретными данными о русской эскадре в Порт-Артуре. Сам Ноэль эти сведения получал от некоего британского журналиста (вероятно, Уильяма Гринера (W. Greener), корреспондента “Times”), который тайно переправлял их из осажденной крепости на китайских джонках и миноносцах той же британской эскадры.

Переписка между Вэй-хай-вэем и Гонконгом шла своим чередом, и впоследствии от лейтенанта Дина Бологовскому стало известно и о других, не менее интересных действиях и высказываниях британского адмирала. «Порт-Артур должен быть взят до прихода Балтийской эскадры», – заявил Ноэль в октябре 1904 г., добавив, что он, адмирал, «употребит все усилия, чтобы помочь Японии в этом». Такое рвение английского флотоводца Бологовский объяснил намерением Великобритании отторгнуть Порт-Артур после занятия крепости японцами «в уплату за последний японский заем» (о том, что английская эскадра находится в полной боевой готовности и способна выступить в течение часа после получения условного сигнала, Бологовский телеграфировал Павлову еще в июле 1904 г. – уже тогда и в Западной Европе, и в Японии падение Порт-Артура считалось делом ближайших дней)[972]. «8 октября, – сообщал далее российский консул, – сторожевое японское судно близ Порт-Артура подняло сигнал английскому адмиралу, сообщая о недостатке провианта [у] японской эскадры. В ответ Ноэль послал японцам из Вэй-хай-вэя 27 китайских джонок, по 25 тонн каждая, прося Того телеграфировать официально, что эти джонки перехвачены по дороге из Чифу в Порт-Артур»[973]. Спустя несколько дней газеты опубликовали телеграмму японского адмирала оговоренного Ноэлем содержания. «Захваченные» джонки Того объявил трофейными – русскими.

Снабжение Порт-Артура, осажденного японцами с суши и блокированного их флотом с моря, явилось одной из важнейших задач российских официальных и неофициальных представителей в Китае. Одновременно с «шанхайцами» Дессино и Павловым поставками в крепость, изнемогавшую под градом яростных японских атак, занимались «пекинцы» Давыдов[974] и военный атташе Огородников, а также консулы Тидеман (из Чифу) и Лаптев (из Тяньцзиня).

В исторической литературе принято считать, что командование крепости «предало гарнизон Порт-Артура», поскольку на момент капитуляции там оставалось много продовольствия, а количество раненых и больных якобы не достигало и шести тысяч при общей численности гарнизона в 32,5 тыс. человек[975]. Однако сами участники обороны крепости рисуют иную картину. Дневник военного инженера капитана М.И. Лилье, например, пестрит такими записями: «Провизии мало. Солдатам начали давать конину» (29 августа); «госпиталя переполнены ранеными» (12 сентября); «начинает чувствоваться полный недостаток решительно во всем» (23 октября); «перевязочных средств почти нет» (12 ноября)[976]. Истины ради, отметим, что от недостатка продовольствия страдали не только осаждаемые, но и осаждающие. Тот же Лилье был свидетелем такого, например, диалога на переднем крае: «Японец: “Солдат, дай хлеба!”. Наш стрелок бросает из окопа каравай хлеба. Японец выползает из окопа, берет хлеб и ползет обратно. Наш солдат не стреляет. Японец: “Спасибо за хлеб!”. Русский: “Жри, эфиопская рожа, да проваливай подобру-поздорову от Артура!”. После этого мирного разговора недавние приятели начинают перестреливаться»[977]. Добавим к этому эпидемии тифа, цинги и дизентерии, которые массами косили защитников Порт-Артура. Взяв крепость 20 декабря 1904 г., на 328-й день после первого выстрела под ее стенами, японцы пленили 32 207 русских солдат и офицеров, а в порт-артурских госпиталях обнаружили свыше 15 тыс. больных и раненых. После войны, отдавая дань самоотверженности погибших, японское правительство поставило в Порт-Артуре не один, а два памятника – и своим, и русским солдатам. Последний, воздвигнутый у подножия Саперной горы, представляет собой православную часовню с надписью на русском языке: «Здесь покоятся бренные останки доблестных русских воинов, павших при защите ими крепости Порт-Артур»[978].

В общем, защитники крепости остро нуждалась в продовольствии, одежде, оружии, боеприпасах, медикаментах и перевязочных средствах[979], но тайно закупить все это в Китае и, главное, контрабандой доставить в Порт-Артур было почти невозможно. Деньги на это русское командование выделяло огромные (в июле, например, было объявлено, что каждый китаец, владелец джонки, которая сумеет доставить в Порт-Артур продовольствие, получит от русского командования по пять тысяч иен призовых[980]), однако лишь единицам из снаряженных пароходов и джонок удавалось прорваться сквозь плотное кольцо японской блокады и доставить груз по назначению. Из четырех кораблей, направленных Давыдовым и Огородниковым, Порт-Артура достиг один – остальные либо повернули с полдороги назад, убедившись в невозможности прорыва, либо были захвачены японцами в море. Но и этот единственный пароход на обратном пути попал в руки японцев. У Тидемана, Лаптева и Дессино дела в этом смысле обстояли еще хуже – ни один из их транспортов до Порт-Артура так и не добрался. «26 китайских джонок с грузом продовольствия, следовавшие в Порт-Артур, были задержаны вблизи островов Иентао и Нансаншантао 28 и 29 августа, – сообщала “Japan Times”. – По приказу адмирала Того, командующего объединенным флотом, задержанные джонки обследованы, а их груз конфискован. Команды освобождены»[981]. Пароходы “Fu-ping” и “Veteran”, которые в октябре – ноябре 1904 г. под германским флагом пытались доставить в Порт-Артур продовольствие, медикаменты и оружие, были задержаны в пути кораблями Того и решением призового суда в Сасебо конфискованы японскими властями[982]. Ко всему прочему, о «хозяйственных» начинаниях Дессино стало известно Одагири, который не без ехидства сообщил об этом во всеобщее сведение через японскую печать. «Генерал-майор Дессино, – писала “Japan Morning Post” 14 октября 1904 г., – очень деятельно занимается скупкой разного рода товаров в Шанхае и предполагает их секретно перевезти в Порт-Артур, но за действиями его внимательно следит японское консульство. Предполагают, что их постигнет неудача»[983].

Между тем, обстановка в крепости с каждым днем становилась все хуже. «Не приплывает ни одной китайской шаланды, так как еще недавно одна из них, намеревавшаяся подойти к нашим берегам, была на глазах крепости расстреляна японцами», – записал в дневнике капитан Лилье 26 сентября[984]. «Ныне блокада настолько действительная, – заключал в октябре 1904 г. Давыдов, – что пароходы не могут проходить даже изредка незамеченными»[985]. «В феврале, марте, апреле, во времена Макарова, в период некоторой деятельности нашей эскадры можно было поставить тысячи и тысячи тонн груза, орудий, снарядов, угля, провианта в Порт-Артур, сравнительно мало рискуя, – писал впоследствии фон Гойер. – С половины мая до сентября шансов на успех было уже мало; всякая попытка прийти на помощь Артуру в последние три месяца была безумием».

«Шанхайская агентура» к делу снабжения крепости была подключена в начале августа 1904 г., когда, по «классификации» фон Гойера, «шансов на успех было уже мало». 1 (14) августа Павлов получил распоряжение полевого интенданта «не стесняясь возможности сделать лишний расход, подвести продовольственный запас в Порт-Артур». Камергер согласился, хотя понимал, что подобные операции в его компетенцию не входили и ни необходимого опыта, ни сил заниматься ими у него не было. «Организация дела снабжения Артура провизией, – признавался он в середине августа 1904 г. графу Кассини, – составляет, между прочим, одну из задач моей здешней деятельности. Дело очень хлопотливое, доставляющее мне много неприятностей, так как поминутно приходится сталкиваться с мошенническими проделками – вообще этот род деятельности совсем не по мне – но что делать, в такую минуту, я считаю, нельзя уклоняться ни от какой работы, если только она может быть полезна»[986]. Самостоятельно закупать припасы камергер из соображений конспирации не мог, и по совету артурцев и Тидемана, обратился к темному шанхайскому дельцу, русскому подданному Исаю Циммерману. Павлов, как видно, вполне осознавал, с кем имеет дело, но другого выхода у него не было: солидные бизнесмены в подобные операции не ввязывались, и хотя этот, как потом выяснилось, сибирский дезертир брал втрое и часто представлял липовые счета, он был готов рисковать и при заключении коммерческих сделок не настаивал на соблюдении формальностей[987].

Два первых парохода, купленных Павловым и снаряженных Циммерманом, прорваться в Артур не смогли. «Унисон» в 30 милях от крепости наткнулся на необозначенную на карте подводную скалу[988] и затонул, но часть его груза осажденные смогли-таки снять с его обломков. Шхуна «Луция», груженная мукой, ночью 28 августа успешно подошла к порт-артурскому рейду и, как было условлено, ожидала русские миноносцы, которые должны были провести ее через минные заграждения, но тщетно: миноносцы в море не вышли – помешала близость японских кораблей. Тогда «Луция» попыталась войти на рейд самостоятельно, но подорвалась на мине и затонула вместе с экипажем (мешки с мукой еще долго оставались на плаву и были подобраны порт-артурскими катерами). Но зато вполне удались следующие две попытки: 13 (26) сентября в крепость благополучно прибыла китайская джонка[989], а 29 ноября (12 декабря) – британский пароход «Кинг Артур» с 800 тоннами продовольствия на борту. «Сегодня каким-то чудом прорвался к нашим берегам пароход под английским флагом, который привез нам большой груз белой муки, – записал Лилье. – Это неожиданная и большая помощь крепости»[990]. На обратном пути пароход благополучно преодолел минные заграждения, но 19 декабря в 12 милях от Чифу был задержан японским военным флотом и доставлен в Сасебо, где его капитан и владелец, англичанин Алонсо Кокс (А. Cox), предстал перед призовым судом[991]. По решению суда пароход был конфискован (а затем продан японским правительством в Кобе и переименован в “Otoua-maru”), но свою главную миссию он, тем не менее, выполнил.

Казалось, что за подобный успех руководитель «шанхайской агентуры» заслуживал поощрения, но в действительности именно операция по снабжению Порт-Артура позднее явилась одним из главных пунктов его обвинения в казнокрадстве. Другим таким поводом стало его участие в эвакуации остатков гарнизона и гражданского населения крепости после ее сдачи. Этим делом, по указанию МИД, Павлов начал заниматься в феврале 1905 г. При его непосредственном участии через Шанхай и Порт-Саид в Одессу было переправлено не менее 11 тыс. женщин, детей, больных и раненых вместе с персоналом госпиталей и больничным оборудованием.

Вопреки первоначальным опасениям посла Лессара, головной болью российской миссии в Пекине стало не появление в Китае Павлова с его секретной службой, а политическая бестактность Дессино, который вел закулисные переговоры с китайскими сановниками и вице-королями, претендовавшими на престол, и этим сильно нервировал богдыхана и двор. В декабре 1904 г. русский военный атташе тайно встретился с китайским адмиралом Каном, который предложил себя в качестве организатора антияпонского восстания на Формозе[992]. За последние десять лет японцам уже дважды приходилось подавлять массовые выступления воинственных племен, обитавших на этом острове (нынешнем Тайване), а мелкие стычки и беспорядки на фоне общего брожения происходили там постоянно. По данным японской печати, за один только 1900 г. местные бандиты совершили свыше тысячи «набегов» на японские поселения, в ходе которых около трехсот человек были убиты и ранены[993]. Китайские информаторы Дессино подтвердили готовность жителей Формозы к вооруженному выступлению. Так родилась идея «подогреть» здесь антияпонское восстание путем субсидирования инсургентов и тайной переброски им оружия, другими словами – сделать то, чего тогда же в Западной Европе безуспешно добивался полковник М. Акаси относительно России.

Русская разведка стала обращать на Формозу повышенное внимание главным образом потому, что между нею и Токио курсировали высокопоставленные японские военные и гражданские чины. Особенно участились такие поездки после выхода эскадры Рожественского в море – японские военные опасались, что русская эскадра попытается использовать остров как промежуточную базу перед генеральным сражением с флотом Того. По сведениям Бале, 13 октября в Токио были вызваны военный губернатор Формозы генерал Курозе и директор тамошних железных дорог для обсуждения экстренных мер обороны острова; 1 и 7 ноября туда были направлены генерал Изаки и «некий Така» с особыми полномочиями и личным поручением императора подготовить доклад о состоянии здешних сухопутных и морских сил[994] и т.д. В результате в портах Формозы начали спешно возводиться новые укрепления и арсеналы, стали подвозиться войска (к концу 1904 г. здесь было размещено уже около 12 тыс. японских солдат). 13 декабря был издан императорский указ, которым 10-мильное пространство вокруг острова объявлялось зоной военных действий с запретом плавания там иностранных судов. Формоза быстро превращалась в хорошо укрепленную базу японского флота. Фирма «Мицуи Буссан Кайся» получила правительственный подряд на доставку туда кардиффского угля, и первые британские угольщики по пути на Формозу прошли Гонконг уже в начале нового, 1905 года.

Николай II с интересом отнесся к предложению Дессино и распорядился запросить заключения по этому вопросу от Лессара и Павлова. Осторожный Лессар, сообщив, что ни ему самому, ни «лицам, долго жившим на юге Китая», Кан не известен, предложил его план «испытать», но только в том случае, если об адмирале «имелись благоприятные сведения» в Шанхае – т.е. у Павлова. Камергер, который с этим китайским деятелем также не был лично знаком, высказался более определенно: «Ввиду сравнительно небольшой требуемой первоначально суммы[995], мне казалось бы безусловно желательным сделать попытку и в случае удачи поддержать в широких размерах». Главным политическим лозунгом такой поддержки, по его мнению, должна была стать полная автономия Формозы[996]. Идею Дессино горячо поддержал консул Бологовский. «Предлагаю план следующей верной диверсии, – телеграфировал он Павлову. – … Ружей у туземцев нет и ввоз их туда запрещен. Снабдив их ружьями и патронами, можно чрез посредство там испанской духовной миссии и агентов устроить генеральное серьезное восстание. До 20 тыс. ружей могу купить здесь, пароход, полагаю, вышлете Вы, можно рассчитывать [на] успех. Это нам будет стоить денег, но японцам придется приостановить посылку войск [в] Маньчжурию и направлять их [на] Формозу. Натурально все будет рассчитано и подготовлено. Берусь подготовить почву»[997].

О плане Дессино Бологовский узнал от Барбея, которого Павлов командировал на Формозу прояснить ситуацию на месте. Снабженный японским паспортом и рекомендательным письмом от японского консула в Гонконге (владелец отеля продолжал действовать), в первых числах января 1905 г. швейцарец отправился на остров под видом коммерсанта, желающего приобрести угольную концессию. О поездке Барбея стало известно и Одагири, который телеграфировал в Токио о некоем иностранце, который собирается ехать на Формозу и «сорит неизвестно откуда взявшимися деньгами». Информатору японского консула этот иностранец сообщил, что уже готов к отъезду и купил пистолет «для собственной безопасности». «Его следует рассматривать как русского шпиона, – заключил Одагири. – Примите нужные меры в подходящий момент» (т.е. арестуйте или ликвидируйте)[998].

На счастье швейцарца, «приговор» Одагири привести в исполнение не получилось – его телеграмма была получена в Токио, когда Барбей уже вернулся в Гонконг. Добытые им сведения показали, что, благодаря мерам предосторожности, принятым японцами, ни о каком тайном ввозе оружия на Формозу не могло быть и речи, да и сам инициатор плана, китаец Кан, особого доверия не вызывал. В итоге, от этой авантюры было решено отказаться. Из Гонконга Павлов направил швейцарца в южнокитайский Амой (Сямынь), тогда – небольшой портовый городок на острове неподалеку от Формозы. По данным Бологовского, японцы развернули там необычайную активность: к острову еженощно подходили миноносцы с выключенными огнями, на нем постоянно находилось свыше ста японских офицеров, которые на одной из ближайших гор на материке смонтировали мощную радиостанцию[999]. Однако установить, что именно затевалось в Амое, Барбею не удалось. Имея обыкновение изъясняться на смеси английского языка с родным французским, он слал оттуда Павлову такие, например, телеграммы: “I have great difficulty plenty agents japonais” («Испытываю огромные затруднения, множество японских агентов»)[1000]. Тем не менее, и этот район эскадра Рожественского миновала благополучно, после чего Барбей был возвращен в Шанхай.

Так действовала секретная служба камергера Павлова. Созданная «на ходу» и вынужденная действовать в крайне неблагоприятной обстановке, очень скоро она превратилась в мощный межведомственный разведывательный центр с разветвленной агентурой, который одинаково успешно боролся с японской разведкой в регионе и поставлял русскому военному и политическому руководству ценнейшую и разностороннюю информацию о противнике, по достоинству оцененную военными профессионалами. В ноябре 1905 г. бывший генерал-квартирмейстер Маньчжурской армии генерал-лейтенант В.И. Харкевич доносил начальнику Генштаба Ф.Ф. Палицыну, что в годы войны, по сравнению с другими источниками, «наиболее ценные сведения о Японии получались от бывшего посланника Павлова из Шанхая и статского советника Давыдова из Пекина»[1001]. Позднее и руководство МИД указывало на «многолетнюю безупречную и выдающуюся службу ДСС Павлова, бывшего нашим представителем в Китае и Корее в самые трудные эпохи политических кризисов на Дальнем Востоке и исполнившего тогда свои ответственные обязанности с полным успехом»[1002].

Деятельность шанхайской «разведочной службы» развивалась бы и впредь, но дальнейшие события на фронте поставили ее на грань ликвидации. В результате очередной успешной военной операции японцев, проведенной с 6 (19) февраля по 25 февраля (10 марта) 1905 г., русские войска оставили Мукден. Поспешно отступая, армия Куропаткина бросила документы своего штаба, в том числе все шифры (кроме морского) и «сведения о заграничных тайных агентах и их разведке», которые, как опасались, попали в руки японцев[1003]. Эта утрата явилась сильнейшим ударом для секретной службы Павлова и ее агентуры – был установлен порядок, согласно которому камергер и его сотрудники указывали в донесениях источник своих сведений. Опасаясь за жизнь Обера, Давыдов экстренно отозвал его в Шанхай и отправил на отдых во Францию. Пришлось прекратить и деятельность Бале: по настоянию Павлова, французский журналист выехал из Японии в апреле 1905 г.[1004] Другие, менее значимые секретные информаторы были временно «заморожены». Из-за утраты шифра приостановилась переписка с армейским командованием. От этого удара «шанхайская агентура» до конца оправиться так и не смогла.

По настоянию главнокомандующего, Давыдов попытался на скорую руку создать новую агентурную сеть. Ее ключевой фигурой стал японец, секретарь японского военного представителя в Чифу, которого завербовал давний сотрудник Давыдова, бывший служащий Русско-Китайского банка в Порт-Артуре А.И. Фридберг. Но эта организация «провалилась», не просуществовав и двух месяцев. «Японский консул в Чифу, – докладывал Давыдов генералу Линевичу в мае 1905 г., – арестовал по обвинению в измене нашего главного агента-японца, который имел в руках для передачи нам план расположения войск в Маньчжурии и письма от лиц, состоящих его корреспондентами. Обстоятельство это угрожает дезорганизацией устроенной мною чрез посредство японцев разведочной службы»[1005]. Как и опасался российский чиновник, за арестом в Чифу последовала ликвидация всей его агентуры в Корее и Японии – уже к середине июня за решетку было отправлено до 20 его секретных сотрудников[1006]. На Фридберга японцы устроили покушение и он уехал лечиться в Россию, а его бывший японский резидент в Чифу был казнен по приговору военного суда. Тогда же (в начале мая) в Токио был арестован капитан Богуэн (Baugouin), который раньше в течение многих лет состоял французским военным атташе в Японии, а в момент ареста являлся здешним представителем ряда французских компаний. Его и его пасынка японцы обвинили в связях с русской разведкой[1007].

В сложившейся ситуации штаб главнокомандующего не нашел ничего лучше, как положиться на добровольца – сербского поручика Субботича, который вызвался ехать в Японию с секретным заданием под именем журналиста Озрона Маринковича. Но храбрый молодой серб к подобной миссии оказался совершенно не подготовлен – он не знал ни японского языка, ни «местных условий»; к тому же, как выяснил Давыдов, его отъезд из армии стал известен посторонним. Под давлением этих аргументов полевой штаб от своего безумного замысла в итоге отказался, и в конце июня 1905 г. Субботич, получив от Давыдова 5 тыс. рублей на расходы, был им направлен в Шанхай в распоряжение фон Гойера и с заданием «постараться ознакомиться с районом расположения японских войск в Маньчжурии»[1008]. Между тем, до начала мирных переговоров оставались считанные недели.

Со времен Крымской кампании середины XIX в. в русском обществе было принято искать виновников проигранных войн среди интендантов. Не стала исключением и русско-японская война. По ее окончании российские газеты охотно публиковали материалы о злоупотреблениях тыловиков. Статьи из серии «“Герои” тыла, или В кулисах народного бедствия» вызывали широкий общественный резонанс и справедливое негодование сограждан. Еще шла война, когда военные контролеры затеяли рутинную проверку казенных трат на эвакуацию защитников Порт-Артура. Суммы, израсходованные для этих целей бывшим посланником в Корее, показались ревизорам завышенными, и дело было передано государственному контролеру П.Л. Лобко, человеку из ближайшего окружения П.С. Ванновского. Последний, как военный министр предвоенных лет, был лично ответственен за низкий уровень боевой подготовки войск и техническую отсталость русской армии, которые сполна проявились в Маньчжурии. Понимая, какие блестящие перспективы «дело» гражданского чиновника при его правильной постановке сулит военному ведомству в оправдание его маньчжурских провалов и злоупотреблений интендантства[1009], служба военных контролеров приватно поделилась новостью с Ухтомским. Князь также оценил ситуацию по достоинству и не замедлил опубликовать эту информацию, естественно, скрыв при этом ее источник. 2 (15) апреля 1905 г. на первой полосе его петербургской газетки «Рассвет» было напечатано короткое «письмо из Парижа». Его автор, мифический «Марк Михайлов», сообщал читателям об операциях с «русской казной» в Шанхае «нашего бывшего посланника в Корее», который-де накупил с дюжину «никуда негодных пароходов, уплативши за них громадные цены» и «теперь в отчаянии: не знает, как поступить».

Отчеркнув «письмо из Парижа» карандашом, Эспер Эсперович анонимно отправил экземпляр газеты в Шанхай и в своем расчете на бурную ответную реакцию Павлова не ошибся: получив газету, камергер тут же телеграфом запросил Ламздорфа «о назначении возможно безотлагательно официального расследования настоящего дела и возбуждении против авторов означенной статьи и редактора газеты уголовного судебного преследования»[1010]. Так Павлов, конечно, полагаясь на непредвзятое разбирательство и гласное восстановление истины, поддался на изощренную провокацию своего давнего недруга. В возбуждении уголовного преследования газеты министр ему отказал, зато служебному расследованию дал ход. Очень скоро, однако, дело приняло совсем не тот оборот, на который рассчитывал камергер. Тон последующей полемики вокруг него задал все тот же Ухтомский, который с газетных страниц с неподражаемой патетикой восклицал: «Не пора ли сдержать аппетиты роковых карьеристов, с презрительной усмешкой взирающих на мир… даже когда родина изнемогает от страданий, потому что угодливый начальству цинизм таких наших представителей за границей, как способствовавший гибели “Варяга” и “Корейца” А.И. Павлов, не встречает ни откуда должного отпора, потому что мы или не знаем, или спим?»[1011] Иначе говоря, виноватым Павлов был объявлен изначально, еще до какого-либо разбирательства по существу.

В ноябре 1905 г. 67-летний Лобко умер. Павлов, отставленный от должности в декабре того же года, следующей весной вернулся из Шанхая в Петербург и был зачислен в резерв МИД, ожидая назначения посланником в Лиссабон. Уже в столице он получил свою последнюю и самую высокую награду, орден Св. Станислава I степени – так была отмечена его деятельность в Шанхае. Между тем, переписка по его делу затягивалась, и только 2 ноября 1906 г. по «высочайшему повелению» была учреждена межведомственная следственная комиссия с генерал-лейтенантом П.А. Фроловым во главе. В течение следующих полутора лет комиссия собирала и анализировала документы, и хотя официально она именовалась секретной, ее материалы все чаще в препарированном виде просачивались в печать, и не только в российскую. Начиная с февраля 1907 г. о «деле Павлова» писали английская “Globe”, немецкие «Berliner Tageblatt» и «Local Anzeiger», «С.-Петербургские ведомости», «Современное слово» и другие газеты. Пик газетной шумихи о «l’affair Pavloff» пришелся на конец марта 1908 г., причем тон публикаций раз от разу становился все развязнее, а предположения все фантастичнее. Со шлейфом таких обвинений представлять свою страну за рубежом стало уже немыслимо. В итоге посланником в Лиссабон поехал камергер П.С. Боткин, а Павлов остался в Петербурге. Судите сами: «ДСС Павлов состоял нашим посланником в Корее, – сообщала кадетская “Речь”. – С началом военных действий он должен был покинуть свой пост. Павлов, однако, не обнаруживает охоты расставаться с Дальним Востоком. Сначала он пытается устроиться в качестве дипломатического агента при наместнике на Дальнем Востоке, но на это место устраивается Плансон. Павлову, казалось бы, уже окончательно нечего делать на Дальнем Востоке, но он не хочет в Россию, предчувствуя, что здесь “дело найдется”. И по неизвестным никому причинам он отправляется в Шанхай … Сокровенные планы Павлова вскоре оправдались: ему стали давать самые разнообразные поручения … и так как в хозяйственной области на Дальнем Востоке царит невообразимый хаос, то в общей суматохе свободный от всяких занятий “бывший посланник” привлекал попеременно взоры всех ведомств, которые и стали давать ему всевозможные поручения, иногда сопряженные с довольно значительными затратами … Поручения по различным закупкам и затратам он выполнял столь блестяще, что обратил внимание государственного контроля»[1012].

Столь же «правдиво» о деятельности бывшего посланника в Сеуле высказывались и другие газеты, уснащая свои публикации все новыми и новыми подробностями его мнимо-умопомрачительных афер. Журналисты охотно комментировали коммерческие начинания в Шанхае его «партнера» Циммермана и со вкусом пересказывали выдумки Ухтомского о порт-артурских проститутках, попечением камергера отправленных на родину в каютах первого класса. «Прямо волоса дыбом становятся от всех этих сообщений … Какая тяжелая, позорная и бесконечная ликвидация прошлого!» – сокрушалось консервативное «Новое время»[1013], похоже, искренне не понимая, что как раз косность-то и узковедомственная рутина и торжествуют.

26 марта 1908 г. официозная «Россия» напечатала опровержение МИД. Это в какой-то степени развязало Павлову руки (как действующий чиновник, он не имел права выступать в печати по служебным вопросам до официальных заявлений своего министерства) и на следующий день он сам дал большое интервью «Петербургской газете»; затем в печати появились письма камергера, разъяснявшие истинное положение вещей. Рассказать все Павлов, конечно, не мог, и его секретная миссия в Шанхае так и осталась за кадром. Но эти выступления подействовали – в дальнейшем нападать на него продолжали только «С.-Петербургские ведомости» Ухтомского и менее известная «Новая Русь». Впрочем, к тому времени общественное мнение было уже обработано в нужном для военной бюрократии русле и жаждало крови «лихоимца».

Едва отгремела газетная канонада, как в мае 1908 г. комиссия генерала Фролова объявила об окончании своих работ. Первое слушание «дела Павлова», по «высочайшему повелению» переданное на рассмотрение Совета министров, состоялось осенью – в октябре. Впоследствии Совет министров еще не раз возвращался к этому вопросу, пока, наконец, в мае 1910 г. не вынес окончательное постановление: ходатайство Павлова об отставке удовлетворить, «а возбужденное против названного чиновника дело о неправильных действиях его по операциям за время русско-японской войны производством прекратить». Император утвердил принятое решение. Текст Особого журнала Совета министров на этот счет публикуется в Приложении, и прибавить тут нечего.

Что же конкретно было поставлено Павлову в вину? В своем совершенно секретном «Заключении» контролеры Фролова проанализировали исключительно «хозяйственные» операции «шанхайской агентуры», как будто они были единственным ее предназначением и как если бы производились в мирное время и в обычной обстановке. Комиссия выделила четыре главных направления этой деятельности и на 245-ти страницах своего доклада рассмотрела 73 ее эпизода, в большинстве оценив работу камергера отрицательно. «В общем выводе действия ДСС Павлова, – заключал председатель комиссии, – не могут быть признаны правомерными, правильными, равно, во многих случаях, целесообразными и отвечавшими интересам казны»[1014]. Общая сумма казенных средств, израсходованных им на «хозяйственные» цели, была исчислена в 10 млн 750 тыс. рублей, часть которых, по мнению контролеров, была потрачена «безрезультатно», другая – с «огромным перерасходом», а «представленные счета и документы» в случаях третьего рода не давали «уверенности в том, что все истраченные суммы попали в руки кредиторов казны» – другими словами, были якобы присвоены подследственным.

Александру Ивановичу припомнили и приобретение парохода «Эльдорадо», который главнокомандующий Линевич рекомендовал только зафрахтовать[1015], и покупку угля для эскадры Рожественского[1016], и, конечно, сотрудничество с Циммерманом. Но главные обвинения касались его участия в поставках продовольствия в Порт-Артур и в эвакуации гарнизона после сдачи крепости. В первом случае в нераспорядительности камергера упрекнуть было невозможно (ведь он фактически был единственным, кто сумел оказать артурцам действительную помощь), и комиссия Фролова изобрела конструкцию, при всей своей абсурдности не лишенную даже некоторого изящества. В ее заключении указывалось, что вопреки инструкции наместника (апрельской: «организовать и объединить дело собирания секретных сведений относительно положения дел в Японии и Корее») Павлов не имел «разработанного общего плана действий по снабжению Порт-Артура» в августе, «крайне неудачно» избрал Шанхай «главным местом заготовок» и пропустил «наиболее благоприятное время для прорыва блокады с апреля по сентябрь 1904 г.»[1017]. Подробно разбирать это нагромождение нелепостей не имеет смысла – они и так очевидны. В общем, бывший руководитель «шанхайской агентуры» был совершенно прав, давая оценку подобным выводам: «Не уяснив себе основного характера производившихся мною операций и упустив из виду их политическую сторону, [комиссия] рассматривала их как обыкновенные хозяйственные операции и считала возможным применить к ним формальные требования, относящиеся к казенным поставкам и подрядам мирного времени; став на такую точку зрения, комиссия, естественно, не могла придти к иным выводам»[1018].

В деле об эвакуации камергеру был поставлен на вид почти миллионный перерасход, причем в качестве нормы были приняты расценки, по которым в Россию перевозились здоровые солдаты. Павлов же, напомним, возил целые госпитали и, естественно, за место «лежачего» пассажира пароходные компании брали дороже[1019]. «Я вполне допускаю и даже не сомневаюсь в том, – писал в этой связи подследственный, – что вследствие новизны дела, нашей общей к нему неподготовленности и малой опытности, главным же образом вследствие тех совершенно исключительных трудных условий, в которых тогда приходилось работать в иностранном порте, в самый разгар войны, как с моей стороны, так и со стороны прочих лиц, принимавших в Шанхае участие в деле эвакуации порт-артурцев, могли быть сделаны ошибки, недосмотры и даже невольные упущения… но думаю, что по меньшей мере несправедливо … бросать людям, которые добровольно и бескорыстно, не щадя своих сил, трудились, чтобы в тяжелую минуту помочь своей родине, упрек в том, что они не только не принесли пользы, но, напротив, будто бы принесли государству громадный материальный ущерб»[1020]. Все эти объяснения и соображения Павлова следствие проигнорировало.

Лишним доказательством формального, предвзятого и строго адресного подхода комиссии Фролова стала история с привлечением в качестве второго подследственного генерала Дессино, который, по подсчетам той же комиссии, на «хозяйственные» операции также израсходовал десять с лишком миллионов рублей. Хотя, как вынужденно признал Фролов, в результате в Порт-Артур генералом «ничего доставлено не было», строгие контролеры и «неподкупные» следователи с легкостью простили ему потраченный на это миллион рублей, поскольку все его траты были задокументированы военными аудиторами, состоявшими при нем в Шанхае (в распоряжении же камергера было только три письмоводителя, чиновника МИД, ни один из которых ни имел опыта работы с финансовой отчетностью)[1021]. В общем, дело Дессино было келейно прикрыто уже летом 1908 г. Новый взмах руки незримого дирижера – и вот уже и газеты напрочь «забывают» о существовании незадачливого генерала, и вся эта история окончательно превращается в «дело бывшего посланника». Таким образом, честь военного мундира была спасена, а Фролов, уже в бытность председателем комиссии произведенный в генералы от инфантерии, отработал повышение во славу военной бюрократии. Вполне удовлетворенным мог себя чувствовать и князь Ухтомский.

Внесудебное разбирательство по «делу Павлова» длилось два года. За это время В.Н. Ламздорф и Д.Д. Покотилов умерли, другие его бывшие сослуживцы, хотя, очевидно, и сочувствовали ему, выступить в защиту не решились; отмолчались адмирал Алексеев с Гартвигом и все высшее военное маньчжурское руководство. Сам подследственный трижды письменно объяснялся по тем или иным инкриминировавшимся ему «хозяйственным» эпизодам. На его объяснения, в свою очередь, давали заключения комиссия Фролова, МИД, Военное и Морское министерства, Министерства финансов, юстиции и другие центральные ведомства; трижды это дело рассматривал Совет министров. В общем, бюрократическая машина работала на полных оборотах, но доводить дело до гласного суда, похоже, никто не собирался – как только об этом заговаривала комиссия Фролова или сам подследственный, им тут же указывали на «высшие» государственные интересы. Подобный фарс можно было остановить в любой момент, но Николай II, который направил Павлова в Шанхай своим собственным «повелением», а в дальнейшем знакомился со всеми его донесениями оттуда, как всегда, занял позицию стороннего наблюдателя. Иначе говоря – с легким сердцем отдал своего камергера на растерзание «изгибов секретарских». Те, в свою очередь, с успехом сделали то, что в свое время не удалось Одагири и его ведомству в Шанхае. 50-ти лет, в расцвете сил Павлов был окончательно отстранен от дел и вышел в отставку, так и не добившись гласного судебного разбирательства. «Приказом по Министерству иностранных дел от 12 ноября 1910 г. уволен от службы согласно прошению, по болезни, с мундиром, последней должности присвоенным, и с пенсией по 4000 рублей в год», – гласит последняя запись в его формулярном списке[1022].

С тех пор ничего, хотя бы отдаленно напоминающего «шанхайскую агентуру», у царской России на Дальнем Востоке не существовало. Завершая свою миссию в Китае, Павлов передал дела секретной службы Поляновскому, и тот продолжил их на должном уровне. Самой крупной его работой «по военно-политической разведке» было организованное в октябре 1905 г. наблюдение за возвращавшимися с театра военных действий в Японию войсками. Поляновский установил, что по окончании войны большую часть своих войск Япония из Китая и Кореи вывела, направив туда в апреле 1906 г. не более 15 тыс. штыков[1023]. «Мне пришлось ознакомиться с данными, собранными при посредстве агентуры Поляновского, – телеграфировал Павлову новый посол в Пекине Покотилов. – Я поражен обстоятельностью и полнотой собираемых им сведений и нахожу, что было бы крайне жаль упразднять подобную организацию за окончанием военных действий. Я считал бы крайне желательным оставление Поляновского в Шанхае в должности хотя бы вице-консула с поручением продолжать собирать сведения, касающиеся Китая, Японии и Кореи с распределением расхода между ведомствами иностранных дел, военным и морским»[1024]. Необходимость «содержания в Шанхае особой агентуры в целях осведомленности о всех более или менее значительных проявлениях общественно-государственной жизни в странах Дальнего Востока» по возвращении в Петербург отстаивал в МИД и сам Павлов[1025], но тщетно.

Уже в феврале 1906 г. Поляновского переместили на должность консула в Нагасаки, и от работы «по военно-политической агентуре в Японии» он был освобожден[1026]. В мае 1906 г. Коковцов предложил новому министру иностранных дел А.П. Извольско-му назначить преемником Поляновского в Шанхае фон Гойера[1027]. Это назначение состоялось, но деятельность фон Гойера в этом качестве была недолгой и ограничилась «руководительством» дальневосточной прессой. В итоге, опыт и связи, приобретенные «шанхайской агентурой» в 1904—1905 гг., с отставкой Павлова и отъездом Поляновского сгинули невостребованными. «Проект организации агентско-разведочной деятельности на Дальнем Востоке», подготовленный фон Гойером в конце 1905 или в начале 1906 г., не только не был реализован, но даже всерьез не рассмотрен.

В последующие годы жизнь разбросала сотрудников бывшей «шанхайской агентуры» по городам и весям. Давыдов в 1905 г. был переведен в Петербург вице-директором престижнейшей кредитной канцелярии Министерства финансов, стал ДСС и камергером и сделал блестящую банковскую карьеру: в 1908—1914 гг. был директором той же Особенной канцелярии, в 1915—1917 гг. возглавлял Русский для внешней торговли банк и, по-видимому, умер в эмиграции. Бологовский, в последующие годы занимавший скромный пост консула в Дальнем, в 1912 г. вышел в отставку статским советником. Керберг умер в 1915 г. в тех же, что и Бологовский, чинах на посту вице-консула в Чифу. Кристи, проработав в Чифу несколько лет, до 1917 г. служил консулом в Христиании (Осло). Тидеман в 1914—1917 гг. работал российским Генеральным консулом в Тяньцзине, затем служащим местного муниципалитета; в последние годы жил в Канаде (в Монреале), где и умер в 1943 г. в возрасте 69 лет[1028]. Фон Гойер в 1919 г. состоял министром финансов в правительстве адмирала А.В. Колчака, после эмигрировал в Китай и до 1926 г. работал директором Русско-Азиатского банка в Шанхае. В последние годы жизни писательствовал, водил дружбу с Н.А. Бердяевым, сотрудничал в эмигрантских «толстых» журналах. Умер он в Париже в апреле 1939 г. 64-х лет от роду. 63-летний Павлов скончался на юге Франции летом 1923 г.

Бале после подписания Портсмутского мира возвратился из Франции в Токио, где, по официальной формулировке, продолжал оказывать «услуги в деле военной разведки» российскому военному ведомству. В 1911 г., так и нераскрытый японской контрразведкой, он свернул свое токийское торговое предприятие и окончательно вернулся на родину. В 1912 г. Главное управление Генштаба исходатайствовало Бале скромный орден Св. Станислава III степени – иначе отмечать заслуги ближайшего сотрудника опального камергера в Петербурге, очевидно, сочли неуместным. В сентябре 1912 г. в российском посольстве в Париже ему была торжественно вручена эта награда; далее следы французского журналиста теряются. Судьба остальных нам не известна.

Соприкосновение российской и японской семиосфер выступило одной из важных составляющих русско-японской войны 1904—1905 гг., получившим отражение в культурном пространстве также и третьих стран. Историки все активнее обращаются к анализу сопутствовавших этой войне социокультурных факторов, которые, по выражению историка Дж. Вествуда, еще недавно представлялись новой «исследовательской территорией»[1029]. Изучаются отражение войны в русской и японской культурах, ее восприятие в обществе и его исторической памяти, влияние на интеллектуальную, политическую, эстетическую мысль[1030], международный имидж обеих стран[1031]. История русско-японской войны 1904—1905 гг. фактически превращается в «полигон» для изучения культурного соперничества и взаимовлияния в экстремальных условиях военного конфликта.

Наиболее видимым и резонансным проявлением культурного взаимодействия России и Японии военной поры явилось их противостояние в информационно-пропагандистской и идейной сферах, которое было важным в первую очередь для самих воюющих сторон. Специалисты по СМИ давно выяснили значение стереотипов, посредством которых формируется общественное мнение, а также роль повременной печати как основного (в прошлом) канала воздействия на него[1032]. Газеты, пишет об общемировой тенденции начала ХХ в. Луиза Макрейнольдс, «упрочили себя в качестве господствующего фактора политического дискурса»[1033]. Идеи и оценки, высказанные в русско-японской заочной печатной полемике, и появившиеся в ее ходе стереотипы не только формировали отношение мировой общественности к России и Японии и определяли весь международный общественно-политический климат войны 1904—1905 гг. Они имели непосредственное отношение к таким утилитарным вопросам, как получение иностранных кредитов, размещение в зарубежных странах военных заказов, помощь в добывании секретных сведений о противнике, время и условия окончания войны.

«Войну идей», как и сами боевые действия, открыла японская сторона – ее первый «выстрел» прозвучал на третий день конфликта, 11 февраля 1904 г.[1034] Темой последнего медийного «залпа» военных лет выступили события начала сентября 1905 г. в Японии – массовые беспорядки, вызванные недовольством условиями Портсмутского мира. Последствия ее военного успеха, отмечают Д. Уэллс и С. Уилсон, «простирались от коренного изменения баланса сил в Азии до недвусмысленного вызова доминировавшему представлению о “белом”, европейском превосходстве в мире»[1035]. В японской историографии высказано убеждение, что «выверенная зарубежная пропаганда» явилась одним из главных факторов, которые обеспечили Японии победу в войне с Россией[1036]. Однако насколько справедлива и универсальна подобная оценка?

Основными участниками идейной борьбы, разумеется, выступали Япония и Россия, но поскольку «борьба за умы» велась, главным образом, на территории «третьих», нейтральных государств, в это противоборство так или иначе оказались вовлечены государственные и общественные деятели, политики и публицисты многих стран мира. «Площадками» этого соперничества были газеты и журналы Старого и Нового Света и самих Японии и России. Однако зоной их особой пропагандистской активности стали Корея и в особенности Китай. Военные действия на их территории привлекли в регион сотни журналистов со всего света. Влияние на мировое общественное мнение оказывали материалы и самой дальневосточной периодической печати, которые перепечатывались в европейских и американских СМИ. Поэтому соперничество России и Японии на информационно-пропагандистском пространстве стран Дальнего Востока фактически явилось схваткой за умы не только азиатского, но, по существу, и мирового сообщества. Создание Россией и Японией собственного благоприятного образа на Западе уже не раз становилось объектом исследования[1037]. Настоящая глава изучает «репертуар» их дальневосточной информационной «кухни» – в том новостном «котле» черпали сведения, а порою и оценки местные и иностранные журналисты, представители мировых информационных агентств.

В решении стратегической задачи манипулирования общественным мнением посредством печатного слова Япония и Россия следовали сходной тактике, но использовали различные приемы. Тактика предусматривала, во-первых, издание собственной печатной продукции в дальневосточном регионе, во-вторых, негласное субсидирование туземной и иноязычной, формально независимой, прессы и, наконец, – отслеживание иностранной периодики и соразмерное ее настроениям воздействие на журналистов, которые освещали и комментировали ход войны. Алгоритмы реализации этих трех составляющих в агитационно-пропагандистской практике Японии и России были различны. Разными были и целеполагания.

Япония, приступив к подготовке «тотальной», по выражению А.В. Игнатьева[1038], войны с Россией запуском масштабной военно-судостроительной программы в декабре 1895 г., вскоре целенаправленно занялась созданием и собственного благоприятного имиджа в мире[1039]. В рамках решения этой задачи в 1898 г. в токийском МИД под руководством министра было создано «Бюро по политическим делам». В качестве экспертов и советников к его работе были привлечены представители японского генералитета, а также особо доверенные западные журналисты во главе с британцем Фрэнком Бринкли. Начав с систематического изучения зарубежной прессы, в широких масштабах продолженного в годы войны с Россией, Бюро стало «мозгом» и дирижерским пультом пропагандистской деятельности империи микадо, распространенной и на соседние страны – Китай и Корею. В Бюро поступала информация по дипломатическим, военным и частным каналам. По описанию русского разведчика Л.В. фон Гойера, техника повседневной работы этого учреждения выглядела следующим образом: «Всякое известие с театра войны или же относившееся к внутренней жизни России или Японии сперва поступало в это Пресс-бюро. Там оно цензуровалось, редактировалось (или упразднялось) и затем уже посылалось в Агентство Рейтер и Associated Press, а также в немного измененной форме сообщалось японским консулам для передачи в субсидируемые газеты как частные телеграммы под заглавием: “from our own correspondent” или “special to the” (имя газеты)»[1040] – независимо от того, где именно данное издание имело своих корреспондентов и имело ли их вообще.

Непосредственное общение с прессой, равно открытое и конфиденциальное, было отдано на откуп дипломатических представительств Японии. По наблюдению британского публициста Альфреда Стэда, в годы русско-японской войны повсеместно они стали выполнять несвойственные им функции «центров по распространению военных новостей»[1041]. На Дальнем Востоке одну из ключевых в этом смысле ролей играло Генеральное консульство Японии в Шанхае, тогда – всекитайском центре издательского дела[1042]. По данным русской разведки, к началу войны консульство негласно дотировало не менее десяти из 14-ти выходивших здесь периодических изданий: пять из шести китайских газет (три с китайскими названиями: “Sin’-Van’-Pao”, “Tun-Van-Hu-Pao”, “Nan-Fang-Pao” и две с английскими: “Universal Gazette” и “Eastern Times”) и все имевшиеся англоязычные, общим числом тоже пять: “North China Daily News” (субсидия – 5 тыс. долларов в месяц), “Shanghai Mercury” (2 тыс. долларов), “Shanghai Daily Press” (1,5—2 тыс. долларов), “China Gazette” (1 тыс. долларов) и “Shanghai Times”, размер секретной субсидии которой российским спецслужбам остался не известен. Ежемесячно тратя на подкуп периодической печати порядка 30 тыс. долларов США, японское Генконсульство, таким образом, установило негласный контроль над прессой Среднего и Южного Китая. В других крупных городах Поднебесной – Пекине, Тяньцзине, Гонконге – японцы тем же способом воздействовали на десятки китайских газет и многие англоязычные: “Hong-Kong Telegraph”, “China Mail”, “Hong-Kong Daily Press”, “China Times”, “Peking and Tientsin Times”, “Tientsin Daily News” и др.

Региональная пресса, не охваченная японской «опекой», по свидетельству очевидца, «была всегда без известий, блуждала во тьме». Полосы же подконтрольных Японии изданий украшали «целые колонны телеграмм из Токио, Осака, Сеула, Ньючуанга», полученные от токийского Пресс-бюро; «публика, жаждавшая известий, предпочитала поэтому чтение прояпонских газет»[1043]. Попытки некоторых изданий привлечь альтернативные источники информации и тем ослабить японский контроль пресекались распространением слухов, порочивших «взбунтовавшегося» редактора. Так, намерение издателя “Peking and Tientsin Times” A.M. Вогам-Смит «насколько возможно непредвзято» ознакомить читателей с официальными сообщениями не только Японии, но и России было нейтрализовано выдвинутыми японской газетой “Ji-Ji” в ее адрес обвинениями в получении мифической русской дотации. Оправдываться госпоже Вогам-Смит пришлось со страниц токийской “Japan Times”[1044], однако с тех пор в местных журналистских кругах за ее газетой утвердилась репутация «бесспорно прорусской»[1045].

В России понимание необходимости воздействовать на общественное мнение Китая в благоприятном для себя направлении появилось в середине 1890-х годов – одновременно с осознанием Маньчжурии зоной своего влияния. Однако дальше издания в Тяньцзине в 1895—1896 гг. газеты “Go-Ven’-Pao”, откровенно прорусской и потому маловлиятельной, дело поначалу не пошло. Ее титульным редактором выступил бежавший из Сеула от преследований японцев русский моряк и архитектор А.И. Середин-Сабатин, а фактическим издателем – военный атташе в Китае полковник К.И. Вогак. «Как бы [мы] материально ни обеспечили свою казенную газету в Китае, – объяснял позднее Середин-Сабатин фиаско “Go-Ven’-Pao”, – она не имела бы никакого влияния уже потому одному, что была бы казенная, что скрыть нельзя ни в каком случае»[1046]. Между тем, с каждым годом потребность в иноязычном прорусском органе на Востоке приобретала все большую остроту. «Этот вопрос не может не зародиться, – писал в 1903 г. финансист Н.А. Распопов на страницах “Нового Времени”, – когда русскому человеку приходится присутствовать при той возмутительной травле, которой англичане и японцы подвергают на Востоке все русское … выставляют дикарями, обманщиками, смутьянами, насильниками и т.д. И не только в политике, а решительно во всем: в международных отношениях, во внутренней государственной жизни, в промышленности и торговле, даже в домашнем быту… Эта ложь и глупость никогда и никем не опровергается и приобретает потому значение непреложной истины. Эти ложь, злоба и глупость создают общественное мнение невежественной, грубой и увлекающейся массы. Она мешает естественному развитию нашей экономической жизни … она создает нам, наконец, вечные политические осложнения»[1047].

На Дальнем Востоке накануне русско-японской войны дружественной России периодической печати (не считая семи малотиражных русскоязычных газет в зоне КВЖД) не существовало. Вся имевшаяся оказалась пронизана русофобством, «подогретым» прояпонски настроенной прессой Великобритании и США и затем «реэкспортированным» (по выражению Н. Симадзу[1048]) в западную официальную и неправительственную печать. С момента заключения англо-японского союза в начале 1902 г. руководители лондонской “Times” «поощряли Японию выступать против русских», видя «свою задачу в привлечении симпатий британцев к Японии вплоть до оказания ей военной помощи, – констатируют историки этой газеты, – в годы войны “Times” оказывала японцам столь горячую поддержку, что газету даже считали исходной виновницей этой войны»[1049]. В подоплеке такого курса лондонского официоза лежало убеждение консервативного кабинета А. Бальфура, что русско-японский конфликт выгоден Британии тем, что, во-первых, ослабляет Россию, и, во-вторых, делает ее более сговорчивой в других внешнеполитических вопросах[1050]. В результате в России многие были убеждены, что ответственной за вооруженное столкновение c Японией являлась единственно русофобская пресса. «Исключительно только газетный поход на Россию с восхвалением прогресса и силы Японии, подбадриваемый не скупою на то же английской прессой, он только и создал войну», – писал в 1904 г. очевидец, православный миссионер[1051]. «Японские победы одержаны были в редакциях лондонских газет и телеграфных агентств», – язвило петербургское «Новое Время»[1052].

В 1900 г. изучением публикаций дальневосточной периодической печати по собственному почину занялась группа студентов Восточного института во главе с профессором-японистом Е.Г. Спальвиным. Наиболее качественные обзоры печатались в приложении к «Известиям Восточного института» под названием «Летопись Дальнего Востока». «Летопись» была замечена в Петербурге. На «высочайшей» аудиенции в июне 1902 г. директор института А.М. Позднеев удостоился лестного отзыва императора о работе его подчиненных по ознакомлению России с текущими событиями жизни дальневосточных стран. Тут же Николай II спросил «о возможности для Института обратно ознакомлять Восток с событиями жизни русской»[1053]. Подобным ресурсом владивостокский институт не располагал, но сама постановка вопроса симптоматична. Практическим последствием «высочайшего» внимания явилось то, что с 1902 г. институтская библиотека вместо ранее поступавших 17-ти центральных японских газет стала получать уже 135 периодических изданий, либо выходивших в странах Дальнего Востока, либо тематически посвященных ему, на английском, французском, немецком, китайском, японском и корейском языках. Вместе с тем, тираж институтской «Летописи» (700 экземпляров), которая печаталась вплоть до 1905 г.[1054], не предполагал знакомства с ней широкого читателя. В годы войны русские штабы в Маньчжурии анализировали туземную и иноязычную дальневосточную прессу самостоятельно, но в значительно меньшем объеме, нежели студенты Восточного института.

С началом войны с Японией проблему воздействия на зарубежную периодику стали активно обсуждать в русских дипломатических кругах. Глядя на «большую радость» англичан по поводу военных успехов Японии, консул в Гонконге К.Ф. Бологовский уже в середине февраля 1904 г. предлагал МИД тотчас и «не жалея денег, купить американскую прессу – по вопросу о желтой опасности Антильским островам и германскую – по вопросу о желтой опасности Шантуну»; Николай II, прочитав депешу Бологовского, не возражал[1055]. Вскоре вопрос о создании собственной газеты на Востоке рассматривался уже на самом высоком уровне. Министры финансов, иностранных и внутренних дел и сам император единодушно высказались в пользу такого издания. В Петербурге надеялись, что будущая газета получит распространение не только в Китае, но (в англоязычной версии) и «среди населения Индии, Индокитая и вообще на Дальнем Востоке»[1056]. При этом формирование какого-либо центрального пропагандистского аппарата применительно к Дальнему Востоку, подобного токийскому Пресс-бюро, судя по известным нам документам, не обсуждалось и не планировалось.

Уловив настроения монарха, в феврале 1904 г. наместник Е.И. Алексеев распорядился начать издание в Пекине газеты “Jen-Tu-Pao”. С тех пор наместник и его штаб превратились в главных координаторов российской агитационно-пропагандистской работы в дальневосточном регионе, оставляя решение стратегических вопросов за центральным правительством с царем во главе. Создателем же самой газеты выступил руководитель пекинского отделения Русско-Китайского банка Д.М. Позднеев – младший брат директора Восточного института. К июлю 1904 г. “Jen-Tu-Pao” приобрела штат постоянных китайских корреспондентов, установила связи с другими городами Китая, обзавелась собственной типографией и до 500 подписчиков[1057]. Русской казне это начинание обошлось в 15 тыс. серебряных (мексиканских) долларов. На волне успеха “Jen-Tu-Pao” в штабе наместника родилась идея издания ее аналога в Мукдене. Создание и общее руководство вторым синоязычным «русским» печатным органом наместник возложил на военного комиссара Мукденской провинции полковника М.Ф. Квецинского. Газета, редактировать которую тот сначала поручил студенту-китаисту Восточного института В.И. Николаеву, а затем китайцу Wong-Shih-Shang[1058], была названа “Shenqing-Pao”. Выход ее восьми номеров в месяц, каждый тиражом в 5 тыс. экземпляров, обходился русскому командованию в без малого 500 рублей. Хотя первый номер газеты появился уже 19 апреля 1904 г., ее штатное расписание из 18-ти китайских редакторов, канцелярских и технических служащих главнокомандующий А.Н. Куропаткин утвердил лишь в конце ноября 1904 г.

Тираж первых номеров “Shenqing-Pao” мукденский военный комиссариат рассылал русским военным и гражданским властям Гирина, Цицикара, Харбина, Тяньцзиня, Ляояна, Телина и других китайских городов для бесплатной раздачи населению и проведения подписки. «Присланные номера распространены от Инкоу до Пекина, – доносил из Шанхайгуана помощник военного атташе капитан А.Е. Едрихин 6 мая 1904 г., – впечатление хорошее. В тяньцзинской китайской газете был благоприятный отзыв. Вчерашняя присылка разобрана в одно утро … Много желающих подписаться. Благоволите высылать больше экземпляров»[1059]. Управляющий отделением Русско-Китайского банка в Цицикаре тогда же известил Квецинского, что присланные экземпляры газеты он направил в Яжэхэ, Бэйлинцзы, Хуланчен, Мерген и Хайлар. Но закрепить успех “Shenqing-Pao” не удалось. В августе 1904 г., во время битвы за Ляоян, выход газеты в свет был приостановлен, а после Мукденского сражения февраля 1905 г., в ходе которого редактор Ван пропал без вести, и вовсе прекращен. Попытка возобновить издание этой газеты в Харбине не увенчалась успехом, хотя на словах новый главнокомандующий Н.П. Линевич придавал «распространению среди местного китайского населения, посредством печати, достоверных и нам благоприятных сведений» столь же «огромное значение»[1060], что и его предшественник Куропаткин.

Наряду с Пекином и Мукденом центрами пропагандистской активности российских дальневосточных властей стали Тяньцзин и Шанхай. В марте 1904 г. маньчжурское командование начало тайно субсидировать тяньцзинскую газету “Ji-Pao” в обмен на обязательство ее китайского владельца печатать официальные российские военные сводки (наблюдать за ее публикациями было поручено тому же Д.М. Позднееву, знавшему китайский язык)[1061]. На аналогичных условиях поддержкой шанхайской газеты “Shen-Pao” заручился «второй» военный атташе в Китае генерал К.Н. Дессино. В дальнейшем по такому же сценарию стали выстраиваться взаимоотношения русских властей и с другими иноязычными региональными изданиями. Как показал последующий опыт, это был кратчайший путь к достижению поставленной цели – воздействовать в благоприятном для России смысле на туземное, а, опосредованно, – и на мировое общественное мнение. Негласное субсидирование иноязычной повременной печати Дальнего Востока осуществляли «первый» военный агент в Китае полковник Ф.Е. Огородников и сотрудники уже известной нам «шанхайской агентуры».

В июне 1904 г. наместник одобрил инициативу ее руководителя (А.И. Павлова) «войти в секретное соглашение с надежным редактором одной из шанхайских газет, обязать его за известное вознаграждение работать неуклонно по нашему указанию и оставить всю материальную часть предприятия в руках и на ответственности владельца»[1062]. Таким редактором стал владелец “China Gazette” Генри О’Ши, который, по отзыву Давыдова, считался в Шанхае «наиболее талантливым журналистом». 7 (20) июня 1904 г. тайная сделка между Павловым и О’Ши была заключена. За ежемесячную дотацию в 2500—3000 мексиканских долларов ирландец брал на себя обязательство «представлять на утверждение лица, назначенного русским правительством, все статьи, касающиеся нынешней войны … и вообще всех военных, политических, финансовых, промышленных вопросов, затрагивающих интересы России» и «исключать все то, что будет признано несогласным с таковыми»[1063]. Повседневное руководство “China Gazette” Павлов возложил на фон Гойера, Давыдов согласился курировать ее финансово-промышленный отдел. По свидетельству последнего, внезапная перемена политической ориентации газеты произвела в английской колонии Шанхая «переполох», а уволенных О’Ши сотрудников-японцев тут же принял на работу британский владелец “North China Daily News”. «Все это, – закономерно заключал русский чиновник, – свидетельствует о сплоченной англо-японской организации»[1064].

Появление в “China Gazette” «верных сведений с соответствующим правильным освещением более всего будет способствовать поднятию среди публики интереса к ней и обеспечению ее влияния на прочую прессу», – настаивал в письме наместнику Павлов, говоря о способах превращения “China Gazette” в полноценный «противовес вредному для России влиянию прочих английских газет на Дальнем Востоке»[1065]. В результате, вслед за переходом под патронат «шанхайской агентуры» редакция “China Gazette”, хотя и нерегулярно, стала получать информационную «подпитку» из России – сведения военно-политического характера от МИД и дальневосточного армейского и морского командования, а по финансово-экономической части – от Министерства финансов. Полученные, таким образом, материалы газета печатала как репортажи своих собственных зарубежных корреспондентов (которых в действительности не имела). Изменение политических симпатий и публикация русских военных сводок, а также материалов о положении в самой России, полученных через Павлова и Давыдова, благоприятно сказались на авторитете “China Gazette” и ее тиражах. Ее статьи, свидетельствовал фон Гойер, «переводились во многих китайских газетах. Влияние ее на английские и китайские коммерческие классы сказалось … в антияпонских течениях, охвативших Восток за последнее время и приведших к вполне осязательной реакции против … необузданной и непонятной “ниппонофилии”»[1066].

Весной 1905 г. при посредстве того же О’Ши «шанхайская агентура» заключила секретное соглашение с редактором “Sin’-Van’-Pao”, популярной среди шанхайских коммерсантов и чиновников. Газета принадлежала китайскому банкиру Шенгу, ежедневно выходила в 15—17 тыс. копий, тайно субсидировалась японским Генконсульством, но при этом, по мнению Середина-Сабатина, оставалась «рептильным, бездарным листком»[1067]. Новая программа, конфиденциально предложенная ее редакции русской стороной в обмен на финансовую поддержку, имела в виду «отнюдь не защищать русскую политику (после мукденского разгрома это было и не вполне уместно. – Д.П.), а лишь обнаруживать истинные цели Японии по отношению к Корее, Маньчжурии и Китаю». По словам фон Гойера, китайские сотрудники “Sin’-Van’-Pao” «быстро усвоили себе нашу программу и работали – конечно, под нашим контролем через переводчиков – весьма успешно в этом направлении»[1068]. После смены курса, по отзыву Павлова, газета превратилась в «добросовестно и талантливо редактируемый орган», «явно и бесспорно полезный для наших интересов влияния»[1069].

В августе 1904 г. полковник Огородников познакомил Давыдова с издателем англоязычной “Chefoo Daily News” Макдермидом, который, как представитель мировых новостных корпораций, за ежегодное вознаграждение в 10 тыс. мексиканских долларов выразил готовность распространять известия с театра войны «с благоприятною для нас окраскою» как в своей чифуской газете, так и в западной прессе[1070]. Инициатива Maкдермида была доложена Николаю II, получила его одобрение и была реализована в виде серии материалов, опубликованных в самой “Chefoo Daily News” и в повременной печати Запада. По позднейшему отзыву министра финансов В.Н. Коковцова, Maкдермид «весьма добросовестно исполнял принятые на себя обязательства»[1071]. Еще один британский журналист, отставной подполковник Чарльз Норрис-Ньюман, командированный на Дальний Восток лондонской “Daily Mail”, принял предложение Огородникова выступить титульным издателем газеты “China Review”, которая стала выходить в Тяньцзине в сентябре 1904 г. Ее фактическим, но негласным редактором был сам русский военный атташе. Задача и этого издания состояла в том, чтобы «опровергать распространяемые японцами слухи», распространять российскую информацию о ходе военных действий на Дальнем Востоке и о положении в самой России[1072]. Санкцию и средства на ее издание также дал российский наместник на Дальнем Востоке.

В Сеуле приобретением «шанхайской агентуры» явилась “Korea Daily News”, основанная осенью 1904 г. 32-летним Эрнестом Бетеллом (Bethell), военным корреспондентом лондонской “Daily Chronicle”. Его газета печаталась одновременно на английском и корейском языках, причем тысячу иен «подъемных» Бетелл приватно получил от самого корейского императора. Характеризуя этого британского журналиста как убежденного противника японцев, «безусловно сочувственного России», Павлов предложил поддержать его «нравственно и материально» и тем «обеспечить дальнейшую деятельность газеты в желательном нам направлении». 4 (17) октября 1904 г. наместник санкционировал ежемесячную секретную субсидию редактору “Korea Daily News” в 500 иен[1073]. По оценке современного исследователя корейской прессы, в 1904—1905 гг. газета Бетелла имела «наибольшую аудиторию» и, таким образом, «преобладающее влияние» в Корее. Ее статьи, которые часто перепечатывались другими органами региональной прессы, «способствовали росту антияпонских настроений»[1074].

Ту же картину участники событий фиксируют в отношении “China Gazette”, “Chefoo Daily News” и других дальневосточных органов печати, созданных в 1904—1905 гг. российскими властями или тогда же перешедших под их контроль. Говоря о своем детище (“Shen-qing-Pao”), полковник Квецинский писал: «Имея своих корреспондентов во всех важных пунктах Маньчжурии и собственного Китая, газета более, чем какое-либо другое учреждение, была в состоянии следить за настроением общества, волнующими его вопросами в данный момент; следя же помимо всего этого за всей прессой Дальнего Востока, китайской и иностранной, она имела полную картину жизни Китая и, само собою, своевременно отзывалась в желательном для нас духе на все вопросы в области политики, торговли, войны и т.д.»[1075]. По свидетельству русских военных комиссаров Мукдена и Гирина, “Shenqing-Pao” «непрерывно цитировалась во всей выдающейся китайской прессе и в переводах некоторыми русскими газетами; японская же пресса немедленно заняла в отношение ее боевое положение, усмотрев в лице газеты одного из самых опасных соперников, могущих сильно подорвать ее авторитет»[1076].

К осени 1904 г. в распоряжении российских властей в Китае и Корее имелось четыре синоязычных газеты (“Jen-Tu-Pao”, ”Shen-qing-Pao”, “Ji-Pao” и “Shen-Pao”) и шесть иноязычных (“China Gazette”, “China Review”, “Écho de Chine”[1077], “Shanghai Times”, “Chefoo Daily News” и “Korea Daily News”). Две из числа последних (“China Gazette” и “Shanghai Times”) были «отвоеваны» у японцев. В начале 1905 г., воспользовавшись упадком прояпонской “Shanghai Daily Press”, «шанхайская агентура» добилась санкции царя на приобретение и ее (снова через О’Ши). Но по горячим следам сделка не состоялась, а с июня 1905 г. газета снова начала получать тайную дотацию Токио[1078]. На место прекратившейся мукденской “Shen-qing-Pao” весной 1905 г. пришла шанхайская “Sin’-Van’-Pao”, также «отыгранная» у японцев. Таким образом, до конца русско-японской войны под русским контролем находилось порядка десяти органов региональной периодики. «Китайцы верят печатному слову, – подытожил опыт своей работы в Китае полковник Квецинский, – и газета является вернейшим способом проведения в массу нужных по обстоятельствам времени взглядов и идей»[1079].

Негласное субсидирование дальневосточной печати ежемесячно обходилось «шанхайской агентуре» в 6500—8500 руб.[1080], или втрое-вчетверо меньше аналогичных трат здешнего японского Генерального консульства. «Русские» газеты печатались в столице Кореи, а также в пяти китайских городах (Пекине, Мукдене, Тяньцзине, Шанхае и Чифу), но их общественное звучание и ареал распространения выходили далеко за рамки этой географии. Опираясь на них, Россия, стартовав с нуля, начала формировать общественное мнение Китая и Кореи в желательном для себя направлении, причем в масштабе, сопоставимом с японским. Достижения «шанхайской агентуры» в работе с китайской прессой были вынуждены признать даже британская и японская печать. «Заметной чертой активности России в Китае за последний год, – отмечала в феврале 1905 г. лондонская “Times”, – стали попытки противодействовать русофобским тенденциям зарубежной и туземной прессы, находящейся под контролем Японии, путем субсидирования печатных органов в важнейших промышленных центрах …Теперь взгляды русского правительства регулярно распространяются через англоязычные газеты Шанхая и Тяньцзиня и, хотя они не имеют никакого веса в европейском сообществе, они воздействуют на взгляды местных жителей»[1081]. Заметка, опубликованная в апреле 1905 г. токийской “Japan Times”, гласила: «Из Шанхая пишут, что Россия учредила в этом порту штаб своей разведывательной организации, обладающей огромными средствами. Шанхайские туземные журналисты постепенно меняют тон своих публикаций в пользу русских»[1082]. В общем, во второй половине 1904 г. прояпонская печать на дальневосточном новостном «рынке» утеряла былую монополию.

«Время, начиная с Гражданской войны в США и кончая Первой мировой войной, – утверждает историк журналистики Филипп Найтли, – явилось золотым веком для военных корреспондентов»[1083], в ту пору людей, как правило, известных, популярных и влиятельных. Поэтому важным для обеих конфликтующих сторон каналом распространения информации о ходе военных действий были корреспонденции представителей своих и зарубежных органов повременной печати, командированных на Дальний Восток. В общей сложности их туда явилось более двухсот – еще ни один вооруженный конфликт в истории человечества не привлекал такого количества зарубежных корреспондентов, отметил ветеран американской военной журналистики[1084]. Вместе со своими русскими и японскими коллегами они представляли все мировые новостные корпорации и сотни периодических изданий Европы, Америки и Дальнего Востока, включая крупнейшие. Это неудивительно – мировое сообщество восприняло начало русско-японской войны как важнейшее событие жизни планеты. Мир разделился на сторонников и противников России и Японии[1085].

К маю 1904 г. в русскую маньчжурскую армию прибыло 46 журналистов, 26 русских и 20 иностранных, к концу сентября их здесь собралось уже более 70-ти[1086]. За все время войны на полях Маньчжурии в расположении русской армии перебывало более 140 военных корреспондентов – 102 из России и 41 из Великобритании, США, Франции, Германии, Италии и других стран. Каждый третий (46) из них был профессиональным военным, действующим или отставным, многие – с европейскими именами: В.И. Немирович-Данченко (от газеты «Русское слово»), Ю.Л. Елец («Новое время» и «Русский вестник»), писатель Н.Г. Гарин-Михайловский («С.-Петербургские ведомости»), Д.Г. Янчевецкий («Приамурский край»), Л. Нодо (“Journal”), Р. Рекули («Temps»), отставной полковник германского Генштаба Р. Гедке («Berliner Tageblatt»), фотокорреспондент В.К. Булла (от журнала «Нива»).

Представители официальных СМИ – подполковник В.А. Апушкин от «Правительственного вестника» (органа МВД) и “Journal de St.-Petersburg” (МИД), подъесаул П.Н. Краснов и ротмистр К.К. Агафонов от газеты Военного министерства «Русский инвалид» и журнала «Военный сборник», И.С. Левитов от Российского телеграфного агентства и др., будучи направлены на Дальний Восток руководителями соответствующих ведомств (Апушкин был командирован с «высочайшего соизволения»), действовали там фактически как государственные служащие. Конечный смысл своего пребывания в Маньчжурии они видели в борьбе с русофобской пропагандой, направленной на «умаление престижа России» в мире вообще и «в глазах восточных наших соседей», в частности. Заамурский таможенник, коллежский советник С.Н. Латкин, ссылаясь на поручение министра финансов, свое появление при штабе Маньчжурской армии корреспондентом Торгово-телеграфного агентства и журнала «Вестник финансов, промышленности и торговли» мотивировал необходимостью противопоставить заграничной, главным образом британской, «тенденциозно-враждебной пропаганде» «самые точные сведения» о ходе военных действий, «строго проверенные с официальными данными»[1087].

Опять-таки имея в виду противодействие русофобской прессе, российские власти старались негласно влиять и на состав иностранных военных корреспондентов на Дальнем Востоке. Сын графа Варвика, лорд Брук от агентства Reuter и брат лорда Ревельстока, бывший дипломат и впоследствии писатель Морис Бэринг от лондонской “Morning Post” явились весной 1904 г. в штаб главнокомандующего в Ляояне с конфиденциальными поручительствами российского посла в Лондоне графа А.К. Бенкендорфа; журналист датской правительственной газеты «Berlingine Tiedende» армейский капитан Дэниэл Брунн – с такой же письменной аттестацией посла в Копенгагене А.П. Извольского, а его соотечественник Франц фон Иессен от копенгагенской «National Tiedende» и парижской «Temps» – с личной рекомендацией императрицы Марии Федоровны, матери царя. За Г. де ла Салля из агентства Havas перед министром иностранных дел хлопотал посол в Париже А.И. Нелидов[1088]. Высокие русские поручители свидетельствовали профессионализм и симпатии к России своих протеже, их готовность к «опровержению всяких ложных касающихся нас известий» и к «распространению лишь истины о нас и наших войсках»[1089]. Фон Иессен вдобавок представил русскому командованию «программу борьбы с враждебной нам европейскою прессою» собственного изготовления, предварительно одобренную Николаем II[1090], вдовствующей императрицей и министром иностранных дел. Главнокомандующий Куропаткин, со своей стороны, распорядился предоставить протежируемым иностранцам некоторые преимущества[1091], не слишком, однако, их афишируя («оказать внимание, но в пределах, не обидных для других»[1092]).

Деятельность всех журналистов, независимо от их подданства, статуса и личных связей, была поставлена под цензурный контроль, допуск на передовые позиции русских неправительственных репортеров был обусловлен предъявлением удостоверения от владельца издания в политической благонадежности корреспондента. Предварительную цензуру их телеграмм осуществляли офицеры цензурного отделения при штабе главнокомандующего и цензурных отделов армейских штабов. По требованию императора, статьи русских журналистов, высланные по почте, направлялись на предварительный просмотр в цензурные комиссии военно-окружных штабов[1093]. «Помимо предварительной цензуры, – сообщает Военная энциклопедия, – свобода корреспондирования была донельзя стеснена и ограничена еще постоянными замечаниями по поводу тех или иных корреспонденций, уже пропущенных в [русскую] печать, со стороны Главного штаба»[1094]. Наиболее суровая критика петербургских штабистов пришлась на долю старейшего и самого титулованного из русских военных журналистов – 56-летнего Василия Немировича-Данченко, старшего брата известного театрального деятеля. Летом 1904 г. временно исполнявший обязанности начальника Генштаба П.А. Фролов (памятный нам по расследованию «дела Павлова») за «систематическое восхваление противника и порицание порядков нашей армии» даже поставил перед штабом главнокомандующего вопрос об удалении его из действующей армии[1095], но тщетно.

В свою очередь, у владельцев неправительственных органов печати имелись серьезные претензии к внешнеполитическому ведомству. «Вы твердо уверены, что одна дипломатия заботится о русских интересах во всех частях света. А по-моему, о них заботится усердно русская печать. Дипломатия при этом только ставит в ее колеса палки, не защищает ее корреспондентов, не дает ей сведений, приносит жалобы на статьи, запрещает телеграммы, получаемые газетами из-за границы и т.д.», – выговаривал в письме директору I департамента МИД издатель «Нового времени»[1096]. Руководство МИД платило той же монетой – весной 1904 г. британский посол в Петербурге Чарльз Скотт конфиденциально информировал Форин офис о «крайнем раздражении» министра Ламздорфа тем, как оценивает петербургская (неправительственная) печать британскую политику на Востоке[1097]. Вскоре советник английского посольства сообщил в Лондон о последовавшем, под давлением Ламздорфа, «высочайшем» указании министру внутренних дел приказать русской прессе впредь воздерживаться от критики зарубежных стран, особенно Великобритании[1098].

В Маньчжурии деятельность журналистского корпуса регулировал «Перечень сведений, касающихся военных действий и не подлежащих пропуску в печать», «по высочайшему повелению» разработанный Генштабом в апреле 1904 г. Помимо ограничений в освещении состояния русской армии, ее дислокации и планов, «Перечень» делал акцент на необходимость «правдивого изложения фактов» (пункт 1-й) и нераспространения «непроверенных сведений, могущих возбудить в публике излишнее беспокойство» (пункт 14-й)[1099]. Прежде чем получить аккредитацию, каждый военный репортер давал подписку о неразглашении военных секретов и с обязательством не допускать «какой-либо критики распоряжений и действий начальствующих лиц, ограничиваясь лишь правдивым изложением самих фактов»[1100]. На практике неоправданно, по мнению командования, резкий отзыв зарубежного журналиста о русской армии, как правило, влек лишь отеческое «внушение всей неблаговидности его поступка» (по указанию наместника, подобную беседу штабные офицеры провели, например, с корреспондентом “New York Herald” Ф. Маккулохом за его печатные выпады против русского флота). Вместе с тем, главнокомандующий, а равно командиры корпусов и начальники отрядов имели право в любое время и без объяснения причин удалять журналиста, если его присутствие «по военным соображениям» они признавали «неудобным». В мае – сентябре 1904 г. «в виду крайне предосудительного поведения» из действующей армии были высланы корреспондент «Нового времени» М.А. Ростовцев, итальянец Гвидо Пардо («La Tribuna”) и американец Эдвин Эмерсон (“Collier’s Weekly” и «Illustrierte Zeitung»). Нововременец в привокзальном ресторане Харбина бранил русскую армию, а американский журналист, не позаботившись об аккредитации, пытался самовольно пробраться в Пекин.

На период сосредоточения русской армии в Ляояне Куропаткин распорядился не пускать иностранных корреспондентов далее Мукдена и Харбина. На передний край они получили разрешение отправиться лишь в конце мая – начале июня 1904 г. – с санкции командования, но с учетом указаний своих редакций и собственных предпочтений. Как и выехавшие ранее их русские коллеги, по позициям иностранцы передвигались верхом и вооруженными, в сопровождении одной лишь прислуги; ночевали полевыми бивуаками в палатках, для безопасности увенчанных флагами своих государств. Вскоре главнокомандующий приказал еще более «смягчить все или многие ограничения» для представителей прессы[1101]. После девяти месяцев пребывания на русских позициях лорд Брук с ностальгией вспоминал «свободу и независимость, которыми… пользовался в Маньчжурии»[1102]. Датчанин фон Иессен, в соответствии со своей «программой», телеграфировал репортажи не только в редакции пославших его газет, но и жене в Копенгаген, а та, в свою очередь, переправляла их в другие европейские органы печати – датские, норвежские, шведские, австрийские, французские («Altenposten», «Neue Freie Presse», «Petit Parisien» и др.). Если верить историку Ф. Найтли, Морис Бэринг посылал в “Morning Post” настолько обстоятельные и пространные депеши, что редактор газеты в конце концов его отозвал и переквалифицировал в театральные критики[1103].

Некоторые «охотники за новостями» на наемных джонках или небольших пароходах решались совершать рейды по Желтому и Японскому морям – представители одного агентства Associated Press имели для этой цели пять малых судов, совокупные затраты за первые же дни войны на фрахт и содержание которых превысили 300 тыс. долларов[1104]. Самые отчаянные делали попытки проникнуть в блокированный японцами Порт-Артур. Одним из немногих иностранцев, которому удалось просочиться сквозь японские кордоны и невредимым добраться до осажденной крепости морем, стал корреспондент “Indianapolis News” Гектор Фуллер. Хотя зарубежным корреспондентам было воспрещено находиться в Порт-Артуре, Фуллер получил возможность осмотреть крепость и побеседовать с генералом А.M. Стесселем, начальником обороны Квантунского полуострова. Американский журналист вынес благоприятное впечатление об организации обороны Порт-Артура и боеспособности его гарнизона. Его статью под характерным названием «Переменив мнение» оперативно перепечатала пророссийская “China Gazette”[1105] в пику дальневосточной, а за ней и мировой русофобской прессе, которая уже тогда, в начале лета 1904 г., предрекала падение русской крепости буквально со дня на день – за полгода до фактической сдачи (подконтрольная Японии печать с марта 1904 г. распускала слухи об уже будто бы состоявшемся захвате Порт-Артура японцами[1106]).

Русская и японская разведки стремились использовать этих бесстрашных, с примесью авантюризма, людей не только в информационно-пропагандистских целях, но и в качестве «почтальонов» собственной корреспонденции или для сбора сведений о противнике. Секретные поручения руководителя «шанхайской агентуры» Павлова и военного атташе Огородникова с разной степенью успеха выполняли капитан Джеймс Арчибальд (“Collier’s Weekly”, Нью-Йорк), Берлей Беннет[1107] (“Daily Telegraph”, Лондон), барон Томас Вард (Associated Press и “Chicago Daily News”), Макдермид (агентства Reuter и Associated Press) – в Китае; Жан Бале («L’Illustration» и «Figaro», Париж) – в Японии и Корее. Некоторые сведения о состоянии японской действующей армии, добытые Бале в высших токийских военных кругах, O’Ши, по указанию Павлова, направлял в редакции лондонских газет под видом телеграмм, полученных “China Gazette” «из собственных источников»[1108]. В свою очередь, постоянные сотрудники «шанхайской агентуры» (коллежский асессор Кристи, лейтенант Мисников и др.) отслеживали перемещения японских военных судов в восточных морях под видом французских военных корреспондентов. Услуги японской разведке на своем наемном пароходе оказывал репортер “Times” Лайонел Джеймс[1109]. «Шпионы и журналисты одинаково падки до сколько-нибудь стоящей информации», – заметил между прочим один из его современников и коллег[1110].

Выполнение секретных заданий было смертельно опасно, но и сама профессиональная деятельность военных журналистов была сопряжена с нешуточным риском. Некоторые из них получили серьезные ранения (в битве у Ляояна были тяжело ранены корреспондент газеты «Русь» И.Е. Ножин и два репортера агентства Associated Press), другие убиты (корреспондент “Daily Telegraph” Льюис Этцель – в июне 1904 г. китайскими разбойниками-«хунхузами»; военный журналист отставной полковник Е.Я. Максимов – в сражении при Шахэ; там же, но уже с японской стороны, смертельное ранение получил Кавасима Дзюнкити из газеты “Shinano Nippo”) или скончались от болезней (корреспондент «Московских ведомостей» отставной полковник И. Ладыженский и представитель Associated Press Генри Миддлтон). По итогам войны несколько русских журналистов, кстати, включая и В.И. Немировича-Данченко, получили русские боевые награды, а некоторые иностранцы (Бале, фон Иессен) – гражданские ордена.

С началом войны проблема воздействия на свою и зарубежную периодическую печать во весь рост встала и перед японскими властями. Предпочтительные, в интересах национальной безопасности, способы освещения военных событий в записке премьеру графу Кацура Таро изложил редактор газеты “Kokumin” Сохо Токутоми. Дабы «утаить фактическую ситуацию от публики», правительству, по мнению этого официозного журналиста, следовало обнародовать лишь «примеры геройства и жертвенности японских солдат, стратегических успехов Японии, а также слабости России. Новости же относительно слабости самой Японии, ее потерь, экономических проблем, общие оценки военной ситуации, примеры силы России и ее успехов необходимо замалчивать»[1111]. На этих далеких от беспристрастности принципах в военные годы оказалась построена вся информационная политика Токио. Понятно, что для их успешного осуществления требовалось ужесточить предварительную цензуру, что и было сделано, причем еще до открытия военных действий[1112]. В журналистском сообществе Японии введение суровых цензурных ограничений не вызвало протеста, благо прецедент был создан совсем недавно – в годы японо-китайской войны 1894—1895 гг. К тому же, как вместе с иностранными наблюдателями тех лет утверждают современные японские историки, в Японии идея войны с Россией пользовалась почти всенародной поддержкой[1113]. Ведущие здешние газеты преисполнились воинственности уже в апреле 1903 г., когда истек срок так до конца и не осуществленного вывода русских войск из Маньчжурии. Малотиражный социалистический еженедельник “Heimin Shimbun” оставался едва ли не единственной японской газетой, которая выступала с пацифистских позиций, но вслед за чередой запретов в январе 1905 г. был закрыт и он.

Открытие военных действий превратило Японию в «мекку» зарубежных репортеров. Уже к концу февраля – началу марта 1904 г. в японскую столицу съехалось около 50 иностранных корреспондентов, представителей, главным образом, британской (около 30 журналистов) и американской (порядка 20) прессы[1114]; вскоре их количество приблизилось к двумстам[1115]. Японские власти радушно приняли заморских гостей. Их разместили в лучших гостиницах Токио, устраивали для них экзотические экскурсии, банкеты и представления с гейшами, проводили пресс-конференции, организовывали интервью с членами кабинета министров. Но на театр войны категорически не пускали (лишь двум представителям Associated Press удалось добиться разрешения на поездку в Корею) и держали на голодном информационном пайке, «очень любезно» отказываясь сообщать что-либо о военных приготовлениях и передвижениях войск[1116]. Однако и добытые вопреки всем препонам сведения переправлять в свои редакции иностранцам было мудрено. Американский посланник в Токио вспоминал о жестокой цензуре, которой подвергалась вся их переписка, отмечая, что «раньше никто даже не слышал о таких строгих ограничениях»[1117]. «Все идет по плану», – вот единственное, что японский цензор обычно соглашался пропустить, негодовал его соотечественник-журналист Фредерик Палмер.

Чрезмерная самостоятельность и любознательность иностранцев тоже, мягко говоря, не приветствовались. Во время пребывания в Токио, рассказывал позже военный репортер “Daily Telegraph”, он сам и его коллеги «были под постоянным надзором японских властей», им «неоднократно угрожали арестом»[1118]. Писатель Джек Лондон, который прибыл в Японию в качестве военного корреспондента Hearst group, за попытку сфотографировать прибрежные укрепления Внутреннего моря и вовсе попал за решетку. Позднее близкий к правительству японский правовед довольно неуклюже оправдывал эти стеснения «небезосновательными» подозрениями властей относительно некоторых иностранных журналистов «в действиях в интересах России»[1119]. В общем, первоначальное очарование Японией быстро покинуло зарубежных репортеров, но их протесты и запросы в токийские МИД и военное ведомство оставались без ответа. К концу марта 1904 г. их недовольство докатилось до японских представителей в Западной Европе. 31 марта посланник в Лондоне Т. Хаяси, ссылаясь на жалобы «многих крупных английских газет», ходатайствовал перед министром Дз. Комура о скорейшей отправке военных корреспондентов на фронт и максимальном снятии для них цензурных ограничений в самой Японии[1120].

После долгих проволочек японское правительство разбило репортеров на партии, первая из которых в мае 1904 г. смогла, наконец, выехать в Маньчжурию. Однако их информированность от этого не намного улучшилась. Военные власти поселили иностранных журналистов в общей «резиденции» и на поле брани пускали только по окончании сражения (наблюдать за ходом самих боев им разрешали по очереди и поодиночке[1121]); не только интервьюировать, но даже приближаться к начальствующему составу и передвигаться по японским позициям им было строжайше запрещено[1122]. Изданные командованием Правила требовали от корреспондентов «озаботиться тем, чтобы не нанести ущерба войскам и ни при каких обстоятельствах не входить в штабные помещения» (статья 5); «вся переписка корреспондентов (включая их репортажи, частные письма, телеграммы и т.д.) предварительно отсылки должна быть просмотрена надзирающими офицерами» (статья 8) и т.д.[1123] Ограничения распространялись и на японских журналистов, которые, замечает Вествуд, были вынуждены описывать не столько фронтовые будни, сколько «лунные пейзажи» Маньчжурии[1124]. Установив не менее жесткую, чем в Токио, цензуру и так же максимально затруднив переписку представителей западной печати, японское командование болезненно реагировало на малейшую критику ими японских вооруженных сил, описание их потерь и тем более – на попытки несанкционированных действий. Корреспонденту лондонской “Daily Mail” Эрнсту Бриндлу указания на недостатки японской армии обернулись запретом заходить в корейские гавани на зафрахтованном его редакцией пароходе[1125], а для Джека Лондона самовольная поездка в оккупированный Японией Сеул закончилась повторным арестом – уже на корейской земле.

Стремление хоть как-то улучшить условия своей профессиональной деятельности толкало интернациональную журналистскую братию на разные ухищрения. Редакции центральных японских газет, каждой из которых было разрешено командировать на театр войны не более двух репортеров, нашли выход в том, чтобы посылать своих представителей в действующую армию под видом корреспондентов других, провинциальных органов печати. Иностранные же журналисты приноровились переправлять репортажи в свои редакции в обход японской военной цензуры – из телеграфной конторы китайского Чифу (что, в свою очередь, превратило этот портовый городок в их своеобразный клуб). Правда, эти уловки не меняли ситуацию по существу. Новостной продукт военных корреспондентов оставался столь скуден и бледен, что редакции западных газет оказались вынуждены привлекать посторонние, заведомо предвзятые источники информации. Частота выступлений в западноевропейской прессе японского посланника Т. Хаяси дала повод одному из современников в шутку назвать его их «внештатным сотрудником»[1126]. Хилый, кастрированный цензурой ручеек новостей с военных полей очевидно не соответствовал затратам редакций на его получение и обессмысливал дальнейшее пребывание их специальных корреспондентов на краю света. По подсчетам Р. Десмонда, на освещение русско-японской войны мировые органы печати в совокупности истратили порядка 10 млн долларов, причем три четверти этой астрономической суммы выложили редакции американских и британских газет[1127]. Несмотря на то, что общий настрой англоязычной прессы в отношении Японии оставался позитивным, со второй половины 1904 г. хвалебные отзывы о японских гостеприимстве и добросердечии заметно пошли на убыль.

Отправка второй партии журналистов из Японии в Маньчжурию затянулась, и к концу июня потеряла терпение даже “Times”, объявившая об отзыве своих представителей из Японии. Корреспондентом в Токио был оставлен один постоянно живший там Ф. Бринкли. Впрочем, читатели “the Paper” (как почтительно называли свою газету сотрудники “Times” даже в частной переписке) об этом не узнали: ее редакция упорно не печатала статьи своих дальневосточных представителей, если в них упоминалось о строгостях японской цензуры[1128]. Лишь в середине июля, под угрозой забастовки иностранных журналистов[1129] и при поддержке Союза прессы (Press Union) самой Японии, который обратился с соответствующим ходатайством в правительство, еще двадцать из них получили разрешение выехать на фронт. Многие к тому времени пробыли в Японии уже по 4—5 месяцев. Но условия их профессиональной деятельности в Маньчжурии не стали лучше. Новые попытки заступничества со стороны Хаяси и его вашингтонского коллеги Такахира (последний ссылался на то, что журналисты Ричард Дэвис и Джон Фокс являлись личными друзьями самого президента Т. Рузвельта), как и очередное вмешательство американского посланника в Токио, который, как всегда, апеллировал к министру Комура, вновь не произвели впечатления на японских военных. Вскоре на годичном собрании британского Института журналистов (Institute of Journalists) в Глазго европейские журналисты заявили и формальный протест по поводу притеснений своих коллег японскими военными властями в Маньчжурии. С таким же протестом выступили и японские журналисты, объединившиеся в Zaiko Press Club.

Так и не получив возможности наблюдать за происходящим на фронте своими глазами и свободно общаться со своими редакциями, иностранные репортеры один за другим начали покидать и Японию, и расположение ее маньчжурской армии, проклиная военных бюрократов и грозясь «употребить все свое влияние, чтобы помешать Японии получать займы в США и Великобритании» и «приступить к разоблачениям относительно действий японцев»[1130]. В августе 1904 г. парижская «Matin» оповестила мир, что «из Японии отправляется судно, на котором выедут в Европу около 30 представителей английской печати, уехавших в Японию в самом начале войны. Японская цензура так строга, что сообщать какие-либо сведения корреспондентам стало совершенно невозможно»[1131]. Не пожелавшие покинуть театр войны перешли на русскую сторону. В конце июля десяток представителей Associated Press, “New York Sun”, “New York Herald”, “Times”, “Daily Telegraph”, “Standard”, «Figaro» и других периодических изданий Западной Европы и США, кружным путем добравшись до Тяньцзиня, направили русскому военному атташе своего делегата за разрешением состоять при русской армии. «Отзывы корреспондентов, уехавших от японцев, самые для нас благоприятные, – телеграфировал начальству полковник Огородников по итогам встречи с представителем иностранных “перебежчиков”, – [в] восторге [от] наших войск … Послали телеграммы [в] свои газеты, [что] не могут оставаться с японцами, которые их грубо третировали, обманывали»[1132]. «Готовы разоблачать обманы Японии, убийства наших раненых, помешать новому займу», – с удовлетворением констатировал наместник в телеграмме министру иностранных дел, который на запрос Алексеева также высказался всецело за «желательность перехода к нам корреспондентов из японской армии»[1133]. Таким образом, японская пропагандистская машина дала сбой, а русская получила шанс для перехода в контрнаступление, которым, не мешкая, и воспользовалась.

Идейная составляющая русско-японской Kulturkampf включала интерпретацию таких фундаментальных вопросов, как причины, цели и характер войны для каждой из конфликтующих сторон (часто – исходя из общих рассуждений на тему столкновения «желтого» и «белого» миров, христианской и нехристианской культур), ответственность за ее начало, национальные особенности русских и японцев и степень их «цивилизованности», состояние вооруженных сил противников, ход самих военных действий, взаимоотношения оккупационных войск и местного населения. Уделялось внимание внутреннему положению России и Японии – ходу мобилизации и текущим общественным настроениям, отношению к войне, состоянию промышленности, финансов, экономики в целом, их государственной и общественно-политической жизни.

Содержательно японская пропаганда была явлением крайне противоречивым, зависимым от ее адресата и потребителя. В высказываниях, рассчитанных на западноевропейцев и американцев, она акцентировала родство «новейшей азиатской» (японской) и западной, христианской, культуры и, исходя из этого, подчеркивала общечеловеческую, цивилизаторскую и, в сущности, прозападную миссию своей страны в дальневосточном конфликте. Барон Канэко Кэнтаро, направленный с пропагандистской миссией в США, заявлял в англоязычной прессе, что на Дальнем Востоке Япония «сражается в интересах англо-американской цивилизации», а не в своих собственных[1134]. В справедливости дела Японии и ее «уверенности в конечном торжестве права над силой» убеждал зарубежных корреспондентов заместитель министра иностранных дел Тинда Сотэми в марте 1904 г.[1135] Популяризация этих «полуправд», надуманных, а отчасти вымышленных представлений составляла главное содержание японской пропаганды в первой половине 1904 г. в «западном» исполнении[1136].

Восточной же аудитории, включая свою собственную, внушались в корне иные, паназиатские постулаты. «На наше государство, знаменосца азиатской культуры, весь Восток взирает с надеждой… – говорил в августе 1904 г. президент Палаты пэров японского парламента принц Коноэ Ацумаро, – на нас лежит священный долг оказать помощь всем, уповающим на нас: Китаю, Индии, Корее, всякому цивилизованному азиату, и освободить их от Европы»[1137]. Таким образом, Япония выставлялась защитницей угнетенных народов Востока, лидером их антиколониальной борьбы. И тогда, и позднее на токийском политическом Олимпе были сторонники строительства своей политики в Азии исключительно по расовому признаку – дабы противостоять единому фронту «белых» держав или даже неизбежной «расовой войне» с ними в будущем[1138]. В общем, на Востоке Япония претендовала на такую же мессианскую роль, что и в отношении Запада. В этой связи бывший (и будущий) японский премьер-министр граф Окума Сигэнобу в одном из публичных выступлений назвал свою страну «квинтэссенцией лучших начал Востока и Запада»[1139].

Однако эту «Прекрасную Теорию» (используя выражение Герберта Спенсера) «убивает шайка Грубых Фактов» – преследуя в действительности экспансионистские цели, Токио в своих соседях и соплеменниках разжигал в первую очередь антизападную ксенофобию. Подконтрольная Японии синоязычная пресса активно спекулировала на тему неизбежности массовых волнений в Поднебесной, направленных против «белой расы»[1140]. Японские солдаты вместе с китайским простонародьем устраивали шествия под антирусскими лозунгами – например, в Шанхайгуане и Цинвандао в августе 1904 г.[1141] В сентябре в российский МИД поступили сведения об усиленной деятельности японцев в главных центрах Китая «с целью возбудить беспорядки против всех иностранцев без различия национальности»[1142]. Летом 1905 г. при участии японских агитаторов в крупнейших китайских портах прошла акция бойкота американских товаров, а в декабре подоспел и «беспрецедентный налет на иностранцев» (по оценке “North China Daily News”) в Шанхае. Для защиты своих консульств и подданных от погромщиков и поджигателей западные державы ввели в европейские кварталы города отряды военных моряков, причем главную роль в подавлении возмущения сыграли британские матросы. «Антибелая пропаганда японцев, – комментировал шанхайские события русский военный атташе, – настолько пустила корни в Китае, что недалеко то время, когда вообще всем иностранцам придется очень плохо в Китае»[1143].

Корейская туземная печать, накануне войны не выказывавшая особых симпатий к Японии, с прибытием японских оккупационных войск, по наблюдению Андрэ Шмида, не только стала выступать «с энергичными призывами к региональному и расовому единению», но и начала освещать войну «как конфликт белой России против желтой Японии», от исхода которого зависит, «выживут ли желтые народы или будут уничтожены»[1144]. Антизападной направленности корейская пресса, контролируемая Японией, продолжала придерживаться и впоследствии: «Сегодня раса борется с расой», писала в сентябре 1907 г. сеульская “Taiкan Nippo”, призывая соотечественников верить своим почти единоплеменникам-японцам, а не белым – представителям «враждебной расы»[1145].

Наряду с воинствующей антизападной риторикой в странах Востока обстоятельства начала дальневосточного конфликта, уже разобранные нами в предыдущих главах, – высадка Японией своих войск в независимой и нейтральной Корее и ночная атака русских судов на рейде Порт-Артура без объявления войны – заключали в себе большую опасность для образа Японии как миролюбивого государства, выполняющего общечеловеческую цивилизаторскую миссию. Несмотря на это, Япония сумела завоевать почти всеобщие симпатии и в первой половине 1904 г. в идейно-пропагандистском плане доминировала. Угрозу зачисления в агрессоры и «варвары» ей удалось от себя отвести, и многие американские и западноевропейские журналисты, политические, финансовые и общественные деятели охотно рассуждали об агрессивности России, возлагая именно на нее ответственность за начало войны. На англоязычном Западе Япония представлялась «рыцарем в сияющих доспехах, спасающим Запад»; Россия, напротив, выводилась из «клуба» цивилизованных держав[1146]. «Американский народ верил, что Япония ведет войну из самозащиты, и ее отважное противостояние могущественной России вызывало огромное восхищение, – констатируют обозреватели американской печати военных лет. – … Финансовые и университетские круги Америки были одинаково убеждены, что военные успехи Японии означают прогресс цивилизации… Американская пресса приветствовала Японию как идеал молодой нации, сражающейся за альтруистическое дело»[1147]. Стержень такого, внутренне противоречивого, отношения к Японии западного сообщества афористично выразил военный корреспондент “Times” Уильям Гринер: «Японцы – язычники, которые, однако, усвоили себе западную систему моральных ценностей (ethical code)»[1148]. Как следствие, ни одна из великих держав официально не поддержала обвинения Россией своего противника в вероломстве и изначальном нарушении норм международного права.

Россию японская пропаганда характеризовала как «великого врага гуманности» и «подлинной цивилизации»[1149], как прямую угрозу территориальной целостности Китая, независимости Кореи и существованию японского государства. Такой образ врага, в свою очередь, способствовал тотализации войны для самой Японии. Особенно ярко стремление дегуманизировать противника сказалось на изображении русской действующей армии. Ее оценки были выдержаны в уничижительном тоне и подчас подавались в расистском ключе. «Ни мозгов, ни планов, ни карт, ни подкреплений», «командир в панике», «русская армия деморализована» – обычные газетные ламентации на этот счет[1150]. Предметом почти исключительного внимания выступали действительные или мнимые факты неумелого русского командования, трусости солдат, плохого снабжения и санитарного состояния войск. Газеты писали о пьянстве и кровожадности «вороватого московита» (thievish Moscovite), его жестокости в обращении с местным населением и пленными, о демонстративном и циничном попрании им представлений о гуманности и норм международного права. Mujik’у, основе армии, подхватывал ту же ноту американец Н. Бэйкон, «недостает грамотности, трезвости, предприимчивости, энергии и честности». «Все это – характерные черты славянской расы, – заключал публицист, – и мои личные наблюдения позволяют классифицировать их в целом как стоящих на более низкой ступени развития, чем негры наших южных штатов»[1151].

Распространявшиеся прессой домыслы и слухи относились к разным сторонам армейской и флотской жизни. Печать сообщала то о трагедии, сопровождавшей переход «большого подразделения русских» озера Байкал по льду (итог – 600 замерзших насмерть)[1152]; то о собственноручном расстреле наместником провинившегося офицера перед строем[1153]; то о коварном плане русских отравить реку Ялу, для чего в ее верховья якобы свезено огромное количество «ядовитых медикаментов»[1154]. Казаки изображались как «далеко не храбрые» полузвери, предпочитающие спать на голой земле, ловить птиц и живьем их пожирать[1155]. Русские дальневосточные моряки, в интерпретации русофобских газет, не столько воевали, сколько пиратствовали, захватывая[1156] иностранные торговые суда, которые к тому же подрывались[1157], на минах, намеренно ими разбросанных, либо обстреливали мирных японских рыбаков.

В описании боевых действий японские газеты оперировали информацией, тщательно «отфильтрованной» правительством. Их итоговый новостной продукт читатель-неяпонец оценил следующим образом: «Существуют только японские победы, японское геройство, японский военный гений, в противоположность русским беспрерывным поражениям и бегствам, русской трусости, русскому варварству и скотству»[1158]. По данным официозной японской прессы, уже к августу 1904 г. безвозвратная убыль русской армии составила порядка 50 тыс. человек[1159] – почти столько, сколько в действительности Россия потеряла за все время войны. О собственных потерях печать хранила молчание, хотя к концу ноября 1904 г., по конфиденциальной информации военного министра Тэраути Масатакэ, Япония лишилась не менее 100 тыс. солдат (примерно 60 тыс. убитыми и ранеными и 40 тыс. заболевшими «бери-бери», дизентерией и брюшным тифом)[1160]. О потоплении в мае 1904 г. новейшего, британской постройки, броненосца “Yashima” мир узнал из французских газет лишь в конце того же года. Совершенно умалчивались другие потери японского военного флота.

Негативное отображение японской армии не могло попасть в японскую печать не только по цензурным условиям. Сообщения такого рода изымались самими редакциями как «необоснованные», поскольку были несовместимы с представлениями японского журналистского сообщества о патриотизме и лояльности. Вследствие этих внешних и внутренних ограничений, отмечает исследователь японской прессы военных лет, ее продукция оказалась лишена «протяженности во времени, глубины и контекста. В результате, общим местом стал стереотип»[1161], отправными пунктами которого были справедливость войны для Японии, чистота и добросердечие ее намерений, имманентная порочность противника. Описание хода военных действий было сведено к казенным победным реляциям в шовинистическом обрамлении, печать всерьез рассуждала об «уникальности» японской нации, которой «по праву принадлежит лидерство в Азии и во всем мире»[1162]. Налоговый гнет и обнищание населения, упадок торговли и рост преступности – об этих и других проблемах японского общества, в конечном счете вызванных войной, из японских газет узнать было невозможно. В общем, японская пресса, «характер и новостная энергетика» (news go-aheadness) которой еще недавно восхищали представителей зарубежной печати[1163], в годы войны содержательно деградировала. Это был второй важнейший просчет руководителей японской пропаганды, чреватый потерей ею влияния и авторитета, особенно за пределами Японии.

В схожих идейных рамках действовала прояпонская пресса Китая. Газеты, с одной стороны, писали о бездарности и трусости русских генералов и кровожадной дикости солдат, якобы живущих подаянием или грабежом местного населения[1164], а с другой – восхваляли японских военных, подчеркивая их мужество, рыцарство и доблесть[1165]. Иллюстрируя высокие патриотические чувства японцев, печать (“Da-Gun-Pao”) сообщала о полумиллионе добровольцев, якобы готовых немедленно отправиться на театр войны, хотя волонтерских формирований в армии Японии не существовало вовсе. «Великая Япония» представала перед читателем как бескорыстная защитница свободы, территориальной целостности и независимости Китая от России – «государства с привычками тигра и волка». Тот же комплекс оценок развивали листовки, которые японцы и их туземные единомышленники распространяли в китайских городах[1166]. По мере затягивания войны, по свидетельству посла Лессара, японцы через подконтрольную себе китайскую печать «отчаянно» стремились под любым предлогом вовлечь в войну китайцев «и чрез них державы»[1167]. Одновременно японские прокламации предостерегали жителей Поднебесной от какого бы то ни было сотрудничества с русским агрессором: «Придет время, – говорилось в одной из них, – когда мы, японцы, явимся в город и всех их [коллаборационистов] казним. Имущество же их и дома будут розданы нашим войскам в награду»[1168]. Повседневную жизнь Маньчжурии под русской оккупацией туземная прояпонская печать подавала c обилием неточностей, искажениями фактов, приданием незначительным событиям статуса важнейших[1169].

Искуса бульварщины не смогла избежать и более респектабельная иноязычная пресса, региональная и зарубежная. В июле 1904 г. официозная токийская “Japan Times”, например, поведала историю о некоем русском офицере, который живьем скормил тигру даляньского зоопарка двух своих служанок-японок, когда те попытались скрыться ввиду приближения японских войск[1170]. Лондонская “Times” до публикации подобных несуразностей, разумеется, не опускалась. За скудостью информации дальневосточных корреспондентов свои колонки “the Paper” наполняла пространными комментариями военного обозревателя, кабинетного аналитика полковника Чарльза Курт-Репингтона – продуктом его собственных измышлений и «вольного» прочтения европейских газет. Благодаря ему и некоторым из его коллег, представление об отношении русских к японцам в начале ХХ в. как к «желтым обезьянам», или «макакам»[1171] по сей день остается стереотипным. Между тем, исследователи русской публицистики начала ХХ в., включая автора этих строк, не находят в ней подобных эпитетов[1172], лишь некоторые сатирические журналы («Стрекоза», «Будильник») нет-нет да и позволяли себе карикатурные выпады на эту тему. В 1905 г. обзоры Курт-Репингтона были собраны под одной обложкой и сначала изданы в Токио в японском переводе газетой “Ji-Ji” (которую негласно опекал посланник Хаяси), а затем и в Лондоне – на языке оригинала, в виде 600-страничного фолианта, с авторским посвящением микадо и его подданным, достоинства которых всячески превозносились.

Русская пропаганда, адресованная Западу и Востоку, также различалась, но не столь полярно, как японская. Своего и западного читателя российская пресса убеждала главным образом в том, что русско-японская война «есть столкновение двух взаимно-непонимающих и подчас даже взаимоисключающих культур»[1173], и христианские морально-этические ценности несовместимы с лишь внешне «озападненной» Японией. Адресуясь же восточной аудитории, она акцентировала экспансионистские аппетиты своего оппонента, вынужденный и ответный характер собственного участия в войне. Разрабатывая накануне войны меры, призванные нейтрализовать возможное недовольство китайцев присутствием русской армии в Маньчжурии, начальник дипломатической канцелярии наместника Г.А. Плансон проектировал популяризацию в Поднебесной представлений о Японии как о захватчике, вожделеющем китайских, корейских и русских земель, а о России – как о верном своим международным обязательствам, надежном союзнике, который, «будучи связан дружбой с Кореей и Китаем, и обязанный защищать свою землю, видит себя вынужденным вступить в борьбу с Японией»[1174]. Те же сюжеты развивала и русская карикатуристика.

Тайные царско-безобразовские замыслы отторжения Маньчжурии от Китая и установления «господства на своем берегу Тихого океана» русские пропагандисты не афишировали[1175], тему «желтой угрозы» старались не акцентировать. Впрочем, на внутрироссийском информационном «рынке» эта тема также не являлась ни широко востребованным, ни ходовым «товаром». Отчасти по причине отсутствия в русском обществе устойчивого и безусловного неприятия японцев[1176], отчасти под влиянием рекомендаций Главного управления по делам печати, которое одним из январских 1904 г. циркуляров предписало газетам «воздерживаться» от «шовинистических статей»[1177]. Расистские демарши обласканных властью публицистов (например, уже известного нам издателя «С.-Петербургских ведомостей» князя Э.Э. Ухтомского[1178]) по адресу японцев и азиатов вообще в публике встречали безразличное молчание либо насмешки. Как показал исследователь британского общественного мнения, возможна ситуация, когда острые внешнеполитические вопросы оставляют большинство общества равнодушным, являясь достоянием лишь «горстки интеллектуалов»[1179]. После войны выражение «желтая угроза» приобрело в России уже прямо иронический оттенок.

Обостренную реакцию в России вызвали обстоятельства начала войны, особенно атака японцами русской эскадры на рейде Порт-Артура. Русское общество негодовало по поводу самой этой акции, а также последующих попыток японских дипломатов и публицистов оправдать ее соображениями военной целесообразности. В этой связи газеты указывали на «моральные и расовые недостатки» японцев, не способных, по их мнению, «усвоить нравственную сторону культуры»[1180]. Но вне военных сюжетов, о проблемах простых японцев – их бедности и болезненности, высокой продолжительности рабочего дня, бесправии женщин – даже близкая правительству светская печать отзывалась скорее сочувственно. «Мы воюем не с народом, – писало в марте 1904 г. “Новое время”. – Наш враг – это японская интеллигенция, это юристы, профессора, журналисты, военные и депутаты. Это потомки тех самураев, которые … оставшись не у дел, занялись политикой»[1181].

Российская пропаганда стремилась дискредитировать в глазах западного и восточного сообществ лозунг азиатского единения в его японоцентричной версии, выдвигая более гуманную, христианскую, альтернативу решения проблемы «Восток – Запад». В типографии “China Gazette” и от лица ее редакции русская «шанхайская агентура» тиражами в 3—3,5 тыс. экземпляров печатала и рассылала в парламенты, библиотеки, клубы, редакции журналов и газет многих стран мира сборники статей и речей, брошюры и литографии с фотоснимков. На фотографиях были запечатлены сцены расстрела японскими солдатами корейских крестьян, распятых на крестах. Подпись под ними гласила: «Утонченный японский призыв к поддержке и сочувствию, обращенный ко всем нациям “желтой угрозы”, против европейской цивилизации и особенно христианства. Эти казни были совершены 15 сентября 1904 г. в Сеуле японскими властями. Фотографии сделаны японским фотографом в Чемульпо, где их можно купить за несколько центов»[1182]. В другом издании в английском переводе была напечатана откровенно антиевропейская по смыслу статья тяньцзинской прояпонской газеты “Takung-Pao”. Ее анонимный автор писал об империализме «тевтонской, латинской и славянской рас», обращенном против «цветных» (coloured races), и во имя «великой мечты о Золотом веке и Всемирной империи» звал всех «монголов» (Mongols) к единению[1183]. В качестве более действенного и гуманного способа разрешения «глубокого непонимания и антагонизма между Востоком и Западом» в той же брошюре воспроизводился призыв китайского императорского «Общества по распространению христианства среди китайцев» к просвещению и «христианскому милосердию»[1184]. Судя по откликам прессы, наибольший общественный резонанс такие материалы получали в Австралии, Калифорнии и в Британской Колумбии – в местах наиболее многочисленной японской диаспоры, где, по словам фон Гойера, «характерные особенности этой расы хорошо известны коренным жителям»[1185].

Летом 1904 г. наместник направил Павлову «перечень вопросов, которых было бы желательно коснуться в “Чайна газет” в ближайшем времени». Перечень включал следующие группы тем и сюжетов: (1) «о безупречном обращении русских с населением Маньчжурии», (2) «о появлении в Южной Маньчжурии фальшивых [русских] кредитных билетов по мере прибытия туда японцев», (3) «о недовольстве китайцев скупостью и жестокостью японцев» и (4) «опровержение известия, что война с Японией началась из-за Маньчжурии и что Китай на этом основании имеет право вмешаться»[1186]. Этой «программы» “China Gazette” и стала придерживаться в дальнейшем.

“Chefoo Daily News” в течение полугода после заключения в августе 1904 г. секретного контракта с Россией опубликовала несколько сот статей, в которых приводила факты нарушения Японией китайского нейтралитета, указывала на опасность для Запада возможного японо-китайского союза, писала об истязаниях и казнях японцами китайцев и корейцев, заподозренных в шпионаже, сообщала о финансово-экономическом истощении самой Японии, об огромных потерях ее армии в ходе осады Порт-Артура. Состояние же российских дел преподносилось с противоположным «знаком» – одну из рубрик газеты Давыдов так условно и назвал: «Финансы России находятся в прекрасном состоянии»[1187]. «Агент Рейтера и другие корреспонденты (“Chefoo Daily News” – Д.П.) сделали свое дело, оправдывая, таким образом, внимание, которое мы оказывали им различными способами, но главным образом, конечно, в виде благодарности, выраженной в мексиканских долларовых банкнотах», – довольно цинично заключал Давыдов в докладе министру финансов[1188]. «Русская» дальневосточная печать, а вслед за ней – и центральная российская пресса приводили факты сознательного обстрела японцами санитарных поездов и порт-артурских госпиталей, писали о притеснениях русских пленных в лагере Мацуяма. В действительности, обращение с пленными с обеих сторон было очень гуманным, но шельмования и оболгания японцев, Японии и ее вооруженных сил не практиковали и здесь. Равным образом русские «кураторы» китайской печати старались пресекать ее чересчур акцентированное русофильство[1189].

В общем, в содержательном плане русская дальневосточная пропаганда по преимуществу «держала оборону», ограничиваясь тем, чтобы возможно доказательнее парировать нападки русофобской прессы[1190]. В полемике с прояпонской печатью здешние «русские» газеты, хотя и допускали передержки и «фигуры умолчания», все же, как правило, стремились не выходить за рамки фактов, делать ставку на оригинальность и полноту своей информации и избегать домыслов, демагогических и бульварных приемов. Основной разоблачительный акцент был сделан на вероломстве и жестокости японской политики на Азиатском континенте c прицелом не допустить вступления в войну Китая под флагом расового единения с Японией.

С демонстративным отъездом из японских пределов иностранных журналистов по воле случая совпал инцидент с русским миноносцем, получивший большой общественный резонанс. 10 августа 1904 г. в Чифу из Порт-Артура прибыл миноносец «Решительный», которому удалось вырваться из японской блокады. Согласно международным правилам, китайские власти приступили к его разоружению, а команда сошла на берег. Однако на следующий день японцы, явившись в нейтральный порт, захватили безоружный русский корабль и отбуксировали его, причем действовали столь вызывающе, что китайский адмирал Са, начальник порта, был вынужден подать в отставку. В те же дни японские военные суда так же самовольно наведались в другую китайскую гавань – Циндао, концессионное владение Германии. Все это привело в негодование членов чифуского журналистского «клуба», и без того взвинченных отношением к себе японских военных властей. «Дерзкий поступок японцев, – доложил в Петербург посланник Лессар, – крайне раздражил немцев. Как в Цинтао, так и в Чифу теперь замечается небывалое ранее в пользу России настроение. В последнем пункте даже дошло до драки в клубе между консулами Германии и Японии»[1191].

Мировая общественность об инциденте с «Решительным» узнала из корреспонденций Макдермида, как представителя агентств Reuter и Associated Press. Очередное демонстративное нарушение Токио норм международного права стало поводом для антияпонского похода, который открыли и “Chefoo Daily News”, и тяньцзинская “China Review”, специально для того основанная Огородниковым (первый номер этой газеты был напечатан 10 сентября 1904 г.). Благодаря деятельной поддержке других военных корреспондентов, инцидент получил широкую огласку и весьма невыгодное для Японии освещение. Западное общественное мнение было возмущено, официальные «разъяснения» Токио не подействовали (японский консул в Чифу, а за ним и токийское морское ведомство отговаривались тем, что их моряки якобы не знали, что «Решительный» разоружен[1192]), и даже британские и американские государственные деятели и специалисты-правоведы вынужденно признали, что на этот раз японцы грубо нарушили нейтралитет Китая. По сведениям того же Лессара, вашингтонский кабинет, встревоженный действиями Японии, провел консультации с Великобританией, Францией и Германией о необходимости настоять на соблюдении Токио «законов и обычаев международного права»; на тот же счет прошли «очень серьезные объяснения» властей США с официальным японским представителем в Вашингтоне[1193]. Противоправная акция японских моряков в Чифу явилась сильным ударом по международному престижу Токио.

Как и Огородников, «шанхайская агентура» поспешила воспользоваться сложившейся таким образом благоприятной для России конъюнктурой. По инициативе Давыдова, российское Министерство финансов через своих зарубежных представителей развернуло печатную кампанию о финансовой несостоятельности Японии[1194]. Политические известия и комментарии в том же духе финансовое ведомство, «с высочайшего соизволения», стало распространять в Западной Европе и США по каналам Торгово-телеграфного агентства[1195]. «Проснулось» и российское посольство в Вашингтоне[1196]. Западные журналисты, возвратившиеся с Дальнего Востока, эту кампанию подхватили и расширили. С осени 1904 г. в газетах и журналах по обе стороны Атлантического океана стали появляться критические оценки дальневосточной политики Японии, ее вооруженных сил и внутреннего состояния. Вернувшись на родину, корреспондент “Collier’s Weekly” Арчибальд, по предварительной договоренности с Павловым и Давыдовым (и за ранее санкционированный наместником помесячный гонорар в тысячу американских долларов[1197]), совершил лекционное турне по США для «распространения среди американцев правильных благоприятных для нас представлений о действительном военном и общем положении в Маньчжурии»[1198]. “Los Angeles Herald”, “Los Angeles Examiner” и другие американские газеты опубликовали статьи Арчибальда о «желтой опасности», заключенной, по его словам, не в Китае или Японии по отдельности, а «в реальной угрозе руководительства первого второй»; «американцы совершают огромную ошибку», продолжая слепо доверять Японии, подчеркивал этот американский журналист[1199]. Критические отзывы о японской политике начали появляться и в британских СМИ (“Times”, “Daily Telegraph”, “Fortnightly Review”), в которых, по свидетельству современника, «до тех пор пелись лишь беспрестанные панегирики Японии». «В Англии начинает охладевать чрезмерное увлечение восточным союзником, – заключила в декабре 1904 г. “Allgemeine Zeitung”. – Теперь прекрасно сознают, что Япония преследует свои собственные политические цели»[1200].

Стала меняться тональность оценок и военных событий в Маньчжурии, и самих воюющих сторон. Как мы уже знаем, первую атаку японцами Порт-Артура британская печать расценила как «блестящую операцию», в которой японские моряки «выказали себя достойными союза с английским флотом»[1201]. Апрельская (1904 г.) стычка на реке Ялу дала повод “Daily News” рассуждать «о полноте торжества, сопутствующего операциям японцев», и восторгаться «широтой их замысла, энергии и натиска»[1202]. Зато в сентябре того же года недавний отход русской армии под Ляояном многие газеты расценили уже как ее «образцовый маневр». Тактика русского главнокомандующего, отметила “Daily Telegraph”, «разрушила все планы» японского командования; «Куропаткин выиграл гонку и спас большую часть своей армии»[1203]. В Лондоне это сражение восприняли как «равносильное поражению Японии, – записал в дневнике немецкий доктор Бэльц. – … Возможно, что изменение настроений в Англии происходит благодаря корреспондентам, которые вернулись возмущенными обращением с ними в Японии». Тут же автор дневника зафиксировал «охлаждение британских симпатий к Японии», которое имело следствием нелестную оценку состояния ее экономики и финансов (об этом Бэльцу приватно сообщил депутат британского парламента финансист Рутерфорд Харрис, который явился в Токио специально для выяснения финансовой состоятельности британской союзницы)[1204].

Свою изданную в 1905 г. книгу лорд Брук посвятил солдатам и офицерам русской армии «в память об их доброте и гостеприимстве и с глубоким восхищением их мужеством и стойкостью». Даже обозреватель “The Nineteenth Century and After” Отто Эльтцбахер, известный с довоенных времен симпатиями к Японии и неприязнью к России, теперь признавал, что в Маньчжурии «русские сражались доблестно»[1205]. В Европе внезапно осознали, что японские солдаты «отнюдь не являются “лучшими пехотинцами в мире”»[1206], а их командиры, как писал другой влиятельный британский журнал “Fortnightly Review”, «пасуют там, где начинается работа созидательной, творческой силы»[1207]. В таком хоре не прозвучали диссонансом впечатления вернувшихся с Дальнего Востока американских офицеров, напечатанные “New York Herald”: «Японцы дают понять всем и каждому, что их армия и флот непобедимы, и высказывают свои взгляды самым оскорбительным образом»; «среди белых всех наций, имеющих с ними дело, у японцев не найдется теперь ни одного друга»[1208]. Весной 1905 г. симпатии к России устойчиво выказывали уже не менее десяти американских газет, еще полдюжины приняли участие в антияпонской кампании, развернутой “San Francisco Chronicle” в феврале – марте 1905 г. по проблеме японской иммиграции на западном побережье США[1209]. В Сан-Франциско прошли антияпонские демонстрации, которые сопровождались даже нападениями на подданных микадо.

«Общественное мнение и пресса Соединенных Штатов… – сообщал в Петербург посол граф Кассини в марте 1905 г., – начали выражать явное беспокойство при получении последних известий с театра войны. Дальновидные и до некоторой степени влиятельные элементы страны начинают сознавать, к каким последствиям может привести настоящая война, и они задают себе вопрос, не ошиблось ли федеральное правительство, став на сторону державы, еще молодой и малоизвестной, но успевшей, тем не менее, уже проявить явные признаки чрезмерного и заносчивого тщеславия и, очевидно, считающей себя призванной разрешить сложный вопрос Крайнего Востока в ущерб законным интересам Европы и Соединенных Штатов»[1210].

Более реалистичные оценки как своей собственной, так и российской армии, а равно вероятных итогов войны стали раздаваться и в самой Японии. Тяжело раненный под Порт-Артуром генерал Накамура (родственник упомянутого выше разведчика в Турции), в декабре 1904 г. в интервью “Kokumin” признал: «Осада Порт-Артура в действительности есть намного более трудное дело, чем кажется несведущей публике. Необходимо преодолевать не только естественные препятствия и рукотворные укрепления, но и сражаться с отчаянно сопротивляющимся противником, который за родину готов пожертвовать жизнью»[1211]. «Некоторые военные обозреватели, – говорил тогда же граф Окума своим однопартийцам-прогрессистам, – увлекаются перечислением слабых сторон нашего противника и превознесением нашей мощи … среди наших соотечественников есть люди, склонные думать, что после сокрушительного поражения Россия потеряет свой международный вес и будет исключена из сообщества европейских наций. Это – поистине абсурдное представление»[1212].

По всестороннем обсуждении с наместником вопроса о могущей представиться для меня деятельности при главной квартире выяснилось, что мое присутствие в Мукдене, вероятно, потребуется не ранее сентября. До того времени генерал-адъютант Алексеев полагал бы наиболее целесообразным командирование меня в Шанхай с тем, чтобы я, оставаясь в согласии с Лессаром[1259], при участии нашего генерального консула и агентов военного и Министерства финансов организовал в более широких размерах дело добывания и доставления наместнику и командующему армией и флотом возможно точных секретных сведений о происходящем в Японии и Корее, особенно в отношении военного положения. На меня же предполагалось бы возложить общее наблюдение за подвозом японцам военной контрабанды из портов Дальнего Востока и принятие мер к возможному ограничению оной. Для практического осуществления этих задач генерал-адъютант Алексеев имеет в виду снабдить меня инструкцией и предоставить в мое распоряжение соответствующие специальные суммы. Наместник с своей стороны телеграфирует по этому поводу Вашему сиятельству. Если настоящее предположение состоится, я мог бы безотлагательно отправиться обратно в Шанхай, заехав по пути в Пекин, дабы переговорить с посланником по некоторым подробностям моей будущей программы.

АВПРИ. Ф.143(Китайский стол). Оп.491. Д.2973. Л.10—10об.; Д.3027. Л.121об.

№ 2 Секретная телеграмма генерал-адъютанта Е.И. Алексеева графу В.Н. ЛамздорфуПорт-Артур, 4 апреля 1904 г.[1260]

Вполне разделяю соображения, изложенные в телеграмме нашего посланника в Корее к Вашему сиятельству от сего числа. Считаю весьма полезным и необходимым испросить высочайшее соизволение по возложению на него особенного поручения, как проектировано в телеграмме.

АВПРИ. Ф.143(Китайский стол). Оп.491. Д.2973. Л.11; Д. 3027. Л.121об.

№ 3 Шифрованная телеграмма графа В.Н. Ламздорфа Е.И. Алексееву в Порт-АртурПетербург, 5 апреля 1904 г.

№ 249

Государю императору благоугодно было высочайше одобрить высказанные посланником в Корее соображения и соизволить на отъезд ДСС Павлова в Шанхай для выполнения проектированного поручения. Об этом вместе с сим сообщается г. Павлову.

АВПРИ. Ф.143(Китайский стол). Оп.491. Д.2973. Л.12; Д. 3027. Л.122.

№ 4 Инструкция генерал-адъютанта Е.И. Алексеева ДСС ПавловуПорт-Артур, 7 апреля 1904 г.

№ 143

Весьма секретно

Милостивый государь Александр Иванович, По высочайшему повелению на Ваше превосходительство возлагается обязанность, избрав местом Вашего пребывания г. Шанхай, организовать и объединить дело собирания секретных сведений относительно положения дел в Японии и Корее с точки зрения военных операций, финансового состояния и вообще всего, что могло бы представлять для нас существенное значение в связи с настоящими обстоятельствами. На Вас же имеется в виду возложить руководство по приведению в исполнение некоторых других специальных секретных поручений. При этом Вам будет оказано полное содействие наших военных агентов в Шанхае и Тяньцзине, а равно также агента нашего Министерства Финансов в Шанхае, с коими одновременно с сим будет сделано на этот предмет соответствующее сношение. Равным образом Вам надлежит лично ознакомить нашего посланника в Пекине с подробностями возложенного на Вас дела и условиться с ним относительно установления совместного с Вами образа действий со стороны нашего генерального консула в Шанхае и прочих наших консульских агентов в Китае.

О всех мероприятиях, кои будут делаемы Вами в связи с возложенными на Вас задачами, равно как о потребных на сей предмет расходах Вы будете доносить мне, дабы для покрытия их Вам мог бы быть открыт соответствующий кредит из находящихся в моем распоряжении специальных средств.

Что же касается до секретных сведений, кои будут Вами добываемы, то независимо от доставления их мне Вам надлежит те из них, которые будут иметь срочный характер и специальный интерес для командующего армией или командующего флотом, передавать по телеграфу также и непосредственно этим лицам по принадлежности.

О времени Вашего прибытия в Шанхай благоволите меня уведомить.

Примите, милостивый государь, уверение в совершенном моем почтении и таковой же преданности.

Е. Алексеев

АВПРИ. Ф.143(Китайский стол). Оп.491. Д.2973. Л.14—14об.; Д. 3027. Л.122.

№ 5 Шифрованная телеграмма И.Ф. Манасевича-Мануйлова директору Департамента полиции А.А. ЛопухинуПариж, 12 апреля 1904 г.

Представляется возможность иметь шифрованные телеграммы, адресованные [в] Париж японскому посланнику, военному, морскому агентам, а также дешифровать, могу доставлять телеграммы шифрованными; [в] нашем министерстве иностранных дел умеют разбирать японский шифр[1261] или дешифровать здесь. Ввиду некоторых обстоятельств пришлось посвятить [в] дело посла; прикажете давать депеши послу или отправлять Вам, жду приказаний телеграммой.

Ivan

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1. Л.45.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.14.

№ 6 Шифрованная телеграмма А.А. ЛопухинаИ.Ф. Манасевичу-МануйловуПетербург, 12 апреля 1904 г.

Renseignements[1262] японских телеграмм передавайте по телеграфу мне, минуя посла.

Lopoukhin

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1. Л.46.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.14.

№ 7 Шифрованная телеграмма ДСС Павлова в МИДШанхай, 24 мая 1904 г.

По секретным сведениям генерала Дессино[1263], японцы независимо известных уже отправок в различные порты своих минных и водолазных офицеров, уже начали скупать и фрахтовать быстроходные иностранные коммерческие пароходы, которые они намерены снабдить беспроволочным телеграфом и ко времени выступления Балтийской эскадры держать под нейтральным флагом в море в тех местах, где, по предположениям японцев, эскадра будет проходить в сравнительно близком от берега расстоянии. В каждом таком месте предположено держать в крейсерстве несколько пароходов с таким расчетом, чтобы расстояние между каждыми двумя и между крайними и берегом допускало передачу до берега беспроволочной депеши для осведомления японского правительства о точном времени прохода эскадры через данный пункт. Весьма вероятно, что на этих же пароходах будут иметься бросательные мины. При таких условиях очевидно, что чем меньше эскадра наша при движении своем будет приближаться к берегам и чем больше она вообще будет уклоняться от обычного следования военных судов из Европы на Дальний Восток, тем вернее можно будет парализовать успех предпринимаемых японцами мер. С другой стороны, если в действительности для отправления эскадры будет избран кружной путь, например, мысом Горна или вокруг Африки, может быть представлялось бы желательным возможно более осторожно подкрепить в иностранцах, а через них и в японцах убеждение, что эскадра пойдет обычным путем через Суэц.

АВПРИ. Ф.143(Китайский стол). Оп.491. Д.2978. Л.115—116.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.15.

№ 8 Секретная телеграмма А.И. Павлова в МИДШанхай, 1 июня 1904 г.

Консул в Гонконге [К.Ф. Бологовский] телеграфирует: … 8-го июня (н. ст.) в Гонконг прибыли из Японии на германском пароходе «Джаксен» еще 4 японских морских офицера и 4 водолаза, 9-го июня на японском пароходе «Америка-мару» 2 офицера и 8 водолазов; что 11-го июня все эти 18 японцев купили в местном магазине турецкие фески и сегодня 14-го июня нов[ого] стиля выезжают все вместе на английском пароходе «Фримантель» в Порт-Саид, откуда будто бы должны на другом пароходе направиться в Константинополь и потом в Черное море. Дабы проверить и проследить их, казалось бы практичнее иметь на названном пароходе нашего секретного агента уже на переходе от Адена до Порт-Саида.

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3015. Л.401—402. Копия.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.15.

№ 9 Секретная телеграмма А.И. Павлова в МИДШанхай, 2 июня 1904 г.

На ушедшем 28-го мая из Шанхая французском пароходе «Австралиен» находились 4 японца, ехавшие в 3-м классе с билетами до Марселя и выдававшие себя за странствующих акробатов. Предупрежденный об этом наш консул в Гонконге сегодня телеграфирует, что по прибытии туда названного парохода все 4 японца оставили его; оказались капитан 1 ранга Курацо, полковник Аракава и морские артиллеристы офицеры Катака и Курушима. Они присоединились к 18 японцам, помянутым в моей телеграмме от 1-го июня и вместе с ними, всего 22, отбыли вчера с рассветом на пароходе «Фримантель» в Константинополь[1264].

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3015. Л.402. Копия.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.16.

№ 10 Шифрованная телеграмма командира канонерской лодки «Манджур» лейтенанта Головизнина в Главный морской штабШанхай, 6 июня 1904 г.

№ 107

Адмиралу Рожественскому. На пути следования эскадры японцы готовят разные затруднения. Очень трудно проследить их намерения, но достоверно известно, [что] проехали [в] Гонконг 27 офицеров, из которых 20 флотских. Япония покупает для Индийского океана, Красного моря пароходы, яхты, станции телеграфа без проводов. Пароходы будут под нейтральным флагом и снабжены разного вида минами. В портах будут иметь агентов. Желательно было бы иметь [в качестве] своих агентов частных лиц, которые теперь бы могли наблюдать, потом предупредить эскадру.

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3015. Л.330. Копия.

№ 11 Письмо управляющего Морским министерством Ф.К. Авелана министру внутренних дел В.К. фон ПлевеПетербург, 7 июня 1904 г.

№ 2718

Весьма секретно

Милостивый государь Вячеслав Константинович.

В дополнение письма моего от 24 мая № 2448 имею честь препроводить при сем Вашему высокопревосходительству копии новых донесений ДСС Павлова относительно предпринятой японцами экспедиции в Черное море. Имею честь покорнейше просить не отказать зависящими распоряжениями о недопущении их проникнуть в пределы империи.

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3015. Л.333.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.16.

№ 12 Донесение И.Ф. Манасевича-Мануйлова А.А. ЛопухинуПариж, 5 июля 1904 г.

Вчера я встретил случайно известного Вашему превосходительству проф. Фредериксена[1265], который между прочим мне сообщил следующее: назначение князя И.М. Оболенского на пост Финляндского генерал-губернатора встречено в финляндских кружках с большим раздражением. Князю предстоит весьма трудная борьба, так как всякое его новое мероприятие будет истолковано в отрицательную для него сторону. Состояние умов в Финляндии крайне приподнятое и при наличности агитации шведоманов должно ожидать ряд неожиданностей весьма неприятного свойства. Возможно, что кн. Оболенского постигнет та же участь, что генерала Бобрикова[1266]. Страсти разыгрались и умеренная партия не в состоянии больше удерживать крайних, которые полагают, что настал момент протеста в какой бы то ни было форме. За последнее время финляндцы значительно сблизились с русскими и польскими революционерами, причем посредником в данном вопросе явился Циллиакус, редактор газеты «Fria Ord». Он еще недавно был в Париже и в Лондоне с целью окончательно установить сношения между фин[ляндцами] и рев[олюционными] партиями. Единение это же особенно популярно и многие старались реагировать, но протесты даже таких влиятельных лиц как Мехелин[1267] остались тщетны.

Коснувшись убийства ген. Бобрикова, проф. Фредериксен сказал мне, что, по его сведениям, Шауман не имел сообщников. В одно из своих свиданий с Циллиакусом и Эрштремом Шауман, между прочим, высказал мысль, что только насильственные меры могут изменить настоящее положение вещей в Финляндии. Может быть, Циллиакус и знал о замыслах Шаумана, но он, как утверждает профессор, никогда об этом никому не проговорился.

В заключение беседы г. Фредериксен заметил, что между финляндцами и японцами существуют постоянные сношения, но подробностей по сему предмету он не знает. По его словам, японцы имеют также сношения с польскими революционерами с целью организовать в Привислянском крае серьезные демонстрации. В бытность свою недавно в Лондоне г. Фредерик-сену пришлось слышать от лиц, близко стоящих к партии польских социалистов, что посредником между этой партией и японцами, между прочим, является революционер Малиновский[1268], который будто бы недавно получил от японцев значительные суммы денег.

О вышеизложенном считаю долгом почтительнейше донести Вашему превосходительству.

Valtionarkisto. Antti Hackzell Collection. № 32.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.16—17.

№ 13 Из письма контр-адмирала З.П. Рожественского заведующему транспортными судами 2-й эскадры флота Тихого океана капитану 1-го ранга О.Л. РадловуПетербург, 6 июля 1904 г.

Весьма секретно

Ввиду предстоящего перехода транспортов из Черного моря на соединение со 2-й эскадрой флота Тихого океана, я намерен сим ознакомить Вас с некоторыми частностями политической и стратегической обстановки, которые могут встретиться до присоединения к флоту судам транспортного отряда.

Из различных источников за последнее время получаются беспрерывные известия об организации Японией целой системы предприятий и ряда покушений на суда нашей эскадры во время следования на театр военных действий. Япония фрахтует иностранные быстроходные коммерческие пароходы и яхты для устройства линий беспроволочного телеграфа, причем по некоторым данным можно предположить, что на этих пароходах устанавливается артиллерия и имеются разного рода мины. В половине мая с.г. замечалось усиленное движение через английские колонии на востоке японских морских офицеров, минных и водолазных, чрез порта Красного моря в Европу с различными грузами, в числе которых были даже ящики с парою 25-фунтовых мин в каждом.

[…] Все поступающие известия дают возможность предположить, что со стороны Японии будут использованы самые разнообразные средства для нанесения вреда судам нашей эскадры и особенно транспортам, на которые напасть можно сравнительно безнаказанно при следовании чрез Проливы в Средиземное море. Надо полагать, что транспорты могут подвергнуться нападению со стороны коммерческих пароходов под нейтральным флагом, вооруженных главным образом минами…

РГА ВМФ. Ф.531(2-я Тихоокеанская эскадра). Оп.1. Д.93. Л.2—2об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.17—18.

№ 14 Секретная телеграмма П.В. Максимова графу В.Н. ЛамздорфуАлександрия, 12 июля 1904 г.

Посылаю в Аден агента, которому поручено следить за японцами до Саида[1269]. Прошу Свечина[1270] выслать в Каир верного человека, который на случай прибытия японцев в Суэцкий канал смог с большим успехом, чем здешние агенты, проследить за дальнейшими действиями и маршрутом японцев. На будущей неделе лично переговорю с Свечиным. Воеводский[1271] и Максимов займутся насколько возможно устройством тайной агентуры, тем не менее присылка в Порт-Саид опытного специалиста по этому делу была бы крайне необходима. Нашим консулам в сношениях с разведчиками постоянно будет мешать их официальное положение.

АВПРИ. Ф.133(Канцелярия министра). Оп.470. 1904. Д.2. Л.53об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.18.

№ 15 Из секретной телеграммы А.И. Павлова в МИДШанхай, 20 июля 1904 г.

[…] Известие об убиении министра Плеве вызвало в Японии нескрываемое ликование. Японские студенты открыто высказывали Б[але], будто все последние политические покушения в России подготовлялись и руководились японскими, английскими агентами, кои поддерживают действующую у нас революционную пропаганду материальными средствами.

АВПРИ. Ф.133.Оп.491. Д.2976. Л.2об.—3.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.18.

№ 16 Письмо А.А. Лопухина товарищу министра внутренних дел П.Н. ДурновоПетербург, 3 августа 1904 г.

Во исполнение приказания Вашего превосходительства имею честь доложить, что вскоре по открытии военных действий на Дальнем Востоке Департамент полиции при посредстве чиновника особых поручений при министре внутренних дел Мануйлова стал пытаться организовать правильное наблюдение за представителями японского правительства в западноевропейских государствах и уже в феврале месяце, благодаря полному содействию начальника французской секретной полиции Кавара и начальника Разведочного бюро при министерстве внутренних дел Моро, удалось получить копии всех телеграмм японской миссии в Париже, а также, ввиду существующей во французском Бюро секретной агентуры в японской миссии, г-н Мануйлов регулярно стал получать значительное количество документов из парижской миссии. Затем, по предложению французской полиции, г-н Мануйлов расширил свою деятельность и установил правильное наблюдение при посредстве домашней прислуги в японских миссиях в Лондоне и Гааге, и кроме того в настоящее время происходят переговоры об учреждении нашей секретной агентуры в японских миссиях в Стокгольме и Вене.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 2. Л.157—157об.

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П. Софинова. М.,1944.

С.187—188; Исторический архив. 1994. № 3. С.19.

№ 17 Справка Департамента полиции

31 июля 1904 г.

Представляемые к почетным наградам французские граждане оказали содействие русским властям при организации дела по получению с марта сего года агентурным путем копий шифрованных телеграмм и других секретных документов японских посланников в Париже и Гааге, адресованных японскому правительству; кроме того, имеются основания предполагать, что благодаря содействию вышеупомянутых лиц в самом непродолжительном времени представится возможность также учредить наблюдение за корреспонденцией японского посланника в Лондоне.

В настоящее время в Департаменте полиции имеется более двухсот телеграмм и различных документов как политического, так и военно-разведочного характера, кроме того на днях удалось приобрести секретным путем ключ для разбора упомянутых шифрованных депеш, отправляемых японскими представителями в Париже, Гааге и Лондоне. При сем представляются переводы имеющихся в Департаменте телеграмм и документов.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 2. Л.161.

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П. Софинова. М., 1944. С.187; Исторический архив. 1994. № 3. С.19.

№ 18 Письмо российского посла в Дании А.П. Извольского графу В.Н. Ламздорфу[1272]Копенгаген, 11 августа 1904 г.

№ 40

Милостивый государь, граф Владимир Николаевич, В дополнение к донесению моему от 30 июля / 12 августа с.г. за № 38 считаю долгом довести до сведения Вашего сиятельства о разговоре, который я имел со здешним морским министром касательно предупреждения попыток со стороны японцев нанести вред нашей эскадре при предстоящем проходе ее из Балтийского в Немецкое море. Вице-адмирал Иёнке сказал мне, что, со своей стороны, им принят целый ряд мер для самого тщательного наблюдения за всем, что происходит в датских портах и водах: инструкции в этом смысле даны командирам всех датских военных судов, коронным лоцманам, чинам правительственной рыбной инспекции и служащим на маяках. О каждом подозрительном судне или другом явлении предписано доносить в Морское министерство, откуда сведения эти будут тотчас же сообщаться негласным образом вверенной мне миссии.

Один из офицеров датского Морского штаба, капитан Кольд, служивший в нашем флоте и лично известный начальнику 2-й эскадры Тихого океана, находится в непосредственных, хотя и негласных сношениях с коллежским советником Гартингом, которому он дает, конечно, с ведома и согласия своего начальства, различные практические советы и указания.

Донося о вышеизложенных распоряжениях вице-адмирала Иёнке, я не могу еще раз не засвидетельствовать о готовности, с которою датское правительство оказывает нам посильную помощь в настоящем деле.

С глубоким почтением и таковою же преданностью имею честь быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейшим слугою.

АВПРИ. Ф.133. Оп.470. Д.24. Л.103—104.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.20.

№ 19 Донесение И.Ф. Манасевича-Мануйлова А.А. Лопухину

Петербург, 21 августа 1904 г.

Ввиду возбужденного коллежским советником Гартингом вопроса о необходимости организации внутренней агентуры в японской миссии в Стокгольме, начальник французского Разведочного бюро предложил мне учредить означенную агентуру в Стокгольме, командировав туда своих агентов, благодаря полезному участию которых нами уже учреждена внутренняя агентура во многих японских миссиях в Европе, давшая хорошие результаты. Ввиду сего, а также принимая во внимание выгодность участия французских агентов в означенном деле, так как в случае обнаружения японцами учрежденной в их миссиях агентуры, ответственность будет нести французское правительство, мне казалось бы более соответственным принять предложение начальника французского Разведочного бюро, на службе которого состоят вполне испытанные и деятельные агенты, агентами же коллежского советника Гартинга я предполагал бы воспользоваться лишь для ведения наружного наблюдения.

Об изложенном считаю долгом поставить на благоусмотрение Вашего превосходительства.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 3. Л.7—7об.

Резолюция А.А.Лопухина: «Согласен. 21/VIII».

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.20—21.

№ 20 Донесение И.Ф. Манасевича-Мануйлова А.А. Лопухину

Петербург, 17 сентября 1904 г.

В начале июля сего года Вашим превосходительством была возложена на меня организация особого Отделения по розыску о международном шпионстве. В настоящее время вверенное мне Отделение располагает внутренними агентурами в нескольких центрах Западной Европы и в некоторых посольствах в Петербурге. За столь короткое время, прошедшее со времени учреждения Отделения, удалось достигнуть следующих результатов: получаются как копии шифрованных телеграмм, так и различные документы из японских миссий в Париже, Лондоне, Гааге и Антверпене, а также приобретены дипломатические шифры правительств Шведско-Норвежского, Китайского и часть японского и кроме того в самом непродолжительном времени будут получены таковые же шифры правительств: Великобританского и Северо-Американских Соединенных Штатов и остальная часть шифра японского правительства.

На покрытие расходов по розыску мне разрешен Департаментом полиции аванс в размере 500 руб. Со времени учреждения Отделения, как Ваше превосходительство изволите усмотреть из представленных и ныне представляемых оправдательных документов, мною израсходовано:

Возмещенные мне 1 сентября 483 руб. 05 коп. и подлежащие ныне возмещению:

На расходы по фотографированию 254 руб. 16 коп.

По розыску известной Вашему превосходительству брошюры 327 руб. 40 коп.

Остальные агентурные расходы 524 руб. 39 коп.

Итого: 1 589 руб.

В июле мне был выдан аванс в 500 руб. и 1 сентября возмещены 483 руб. 05 коп., а всего выдано Департаментом полиции 983 руб. 05 коп., следовательно, передержано 605 руб. 95 коп., которые я израсходовал из личных моих средств. Докладывая об изложенном, имею честь просить Ваше превосходительство не отказать в распоряжении о возмещении мне означенной передержки в 605 руб. 95 коп. и об ассигновании нового аванса. Кроме того, имею честь испрашивать указаний Вашего превосходительства относительно выдачи ежемесячного жалованья агентам, поименованным в прилагаемом при сем списке. К сему считаю долгом присовокупить, что, как я уже имел честь лично докладывать Вашему превосходительству, китайский и шведский шифры приобретены благодаря содействию трех агентов, ввиду чего было [бы] крайне желательным, для пользы дела, выдать как этим трем агентам, так и чиновнику Департамента полиции Звереву, занимающемуся в ночное время сфотографированием означенных шифров, вознаграждение в размере 100 руб. каждому, а всего 400 рублей.

Список агентов и размер получаемого ими ежемесячного жалованья

В Великобританском посольстве (псевдоним «Велосипедист») – 125 р.

В Китайском посольстве («Форточка») – 75 р.

В посольстве Северо-Американских Соединенных Штатов («Римский») – 100 р.

В Шведско-Норвежском посольстве («Иосифов») – 75 р.

Розенберг – 100 р.

По наблюдению за гостиницами – 80 р.

По наблюдению за Маршалем («Адамов») – 30 р.

Дзуцов («Кавказец») – 50 р.

По наблюдению за шведским морским атташе Крааком («Англичанин») – 30 р.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 3. Л.193—196.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.21—22.

№ 21 Письмо А.А. Лопухина помощнику начальника Главного морского штаба контр-адмиралу А.А. Вирениусу

Петербург, сентябрь 1904 г.

Совершенно секретно

Милостивый государь Андрей Андреевич.

Ввиду полученных указаний, что Вена, Стокгольм и Антверпен являются центрами военно-разведочных организаций японского правительства, было признано полезным учредить в означенных городах наблюдение, для чего было сделано сношение с начальником французского Разведочного бюро, который ныне сообщил, что, по его мнению, наблюдения эти вызовут следующие ежемесячные расходы:

Кроме того, на непредвиденные расходы необходимо отпускать на каждый наблюдательный пункт ежемесячно по 300 франков, итого 900 франков. Следовательно, учреждение означенных пунктов вызовет расход в размере 5550 франков в месяц.

Для организации наблюдения и для руководящих указаний на месте будет командирован чиновник особых поручений при министре внутренних дел Мануйлов, который совершит поездку совместно с одним из чинов Разведочного бюро, что вызовет единовременный расход в размере приблизительно 8000 франков.

Сообщая об изложенном в дополнение к письму от 31 минувшего августа за № 10079, имею честь просить Ваше превосходительство не отказать в распоряжении об ассигновании этих сумм и о последующем почтить меня уведомлением. При этом имею честь присовокупить, что впредь во избежание задержки в выдаче означенных денег таковые будут выдаваться из сумм Департамента полиции и о размере их я буду иметь честь уведомлять для возмещения расходов Морским министерством ввиду сообщенного в письме Вашего превосходительства от 3 сего сентября за № 4278 согласия по сему предмету.

Примите уверения в совершенном моем почтении и преданности.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 4. Л.72—73.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.22—23.

№ 22 Телеграмма посла Японии в Гааге Митцухаси министру иностранных дел барону Комура в ТокиоГаага, 21 сентября 1904 г.

В ответ на Ваше письмо от 19-го августа не могу сказать, в каком положении дело в настоящую минуту, так как мы не могли до сих пор получить о нем нужные сведения. Мы имеем людей, расположенных в разных местах, которые должны нам сообщать о всех движениях и по возможности препятствовать им. В официальных кругах говорят, что эскадра, которая должна идти на выручку, выйдет в море в этом месяце; поэтому мы приняли все меры, чтобы помешать этому. Конечно, Ваше превосходительство понимаете, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не возбудить подозрений неприятеля и других наций. Во всяком случае все, что возможно будет сделать, будет испробовано.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 3. Л.239—239об. Пер. с яп. яз.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.23.

№ 23 Письмо Митцухаси военному атташе Японии в Париже ХисаматцуГаага, 28 сентября 1904 г.

Как Вашему превосходительству известно, здесь прошел из русских официальных источников слух, что Балтийская эскадра идет на Восток около 20-го будущего месяца. В этом случае я Вас прошу употребить все способы, которые могли бы воспрепятствовать ходу эскадры. Всевозможные препятствия должны быть поставлены на пути, несмотря на риск жизнью наших служащих. Не обращая внимания ни на какую цену, средство может и должно быть доставлено и ничто я не считаю слишком дорогим. Если слух верен, с эскадрой идут несколько меньших судов с необходимыми припасами, которые также должны быть уничтожены, но главное внимание должно сосредоточить на эскадре. Там, я уверен, 6 броненосцев, коим и должны быть поставлены главные препятствия. Обдумайте способ постановки мин на пути, причем это нужно сделать с возможной конспиративностью. От секретного исполнения зависит успех. Не ошибитесь в этом.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1. Л.322—322об. Пер. с яп. яз.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.23—24.

№ 24 Письмо А.П. Извольского графу В.Н. ЛамздорфуКопенгаген, 28 сентября 1904 г.

Милостивый государь граф Владимир Николаевич.

Здесь произошел на днях следующий инцидент, вызвавший много толков как в местной, так и отчасти в заграничной печати: датские полицейские власти обратили внимание на японского туриста, объезжавшего расположенные по берегам Большого Бельта портовые города и выдававшего себя за инженера. В Скагене, у северной оконечности Ютландии местный полицеймейстер пригласил его для объяснений в полицейское управление, где обнаружилось, что это был японский морской агент в Берлине капитан Такикава. Одновременно с этим в Скагене же было замечено подозрительное лицо, пытавшееся устроить на морском берегу ночную сигнализацию с помощью цветных фонарей. Лицо это, оказавшееся отставным капитаном немецкого торгового флота, имело сношения с капитаном Такикава, который в свою очередь сносился с японской миссией в Берлине шифрованными телеграммами. Тотчас после объяснений с полицией капитан Такикава и его сообщник уехали обратно в Германию. Все это тотчас же сделалось достоянием газетных репортеров и в датской печати появились сенсационные рассказы об «аресте» японского офицера. Радикальные органы воспользовались этим, чтобы выступить против правительства с обвинением в угодливости перед Россией и в нарушении в нашу пользу принципа нейтралитета, указывая на беспрепятственную деятельность в пределах Дании русских тайных агентов и на появление у берегов Дании нескольких пароходов, зафрахтованных русским правительством для разведочной службы. Датское правительство сочло нужным разъяснить в официальном сообщении, что датские власти обязаны внимательно следить за всякими подозрительными проявлениями деятельности агентов воюющих сторон во избежание нарушения датского нейтралитета. Что касается капитана Такикава, то он сам навлек на себя случившуюся с ним неприятность, скрыв свое официальное положение, но что, впрочем, он отнюдь не подвергся ни аресту, ни вообще какому-либо излишнему стеснению. Наконец, что устройство иностранными агентами сигнализации на датском побережье ни в каком случае не может быть допущено.

При свидании со мною г-н Дейнтцер сказал мне, что до сих пор он не получил от японского правительства никакого запроса по настоящему делу.

Ввиду поднятого радикальными газетами шума по поводу разоблачений об организованном нами здесь, под руководством коллежского советника Гартинга, тайном надзоре, г-н Дейнтцер счел нужным объяснить в частном собрании членам большинства ригсдага причины, в силу которых он нашел возможным не только не препятствовать, но даже способствовать этому надзору. Весьма возможно, что радикальная фракция фолькетинга сделает ему по этому поводу запрос, на который он намерен отвечать в шутливом тоне.

В заключение я должен еще раз отметить готовность, с которою как г-н Дейнтцер, так и другие члены кабинета, в особенности же Морской министр вице-адмирал Иёнке, способствуют всему, что может оградить безопасность нашей 2-й эскадры при проходе ее через датские воды, причем они действительно весьма широко толкуют в нашу пользу изданные Данией Правила о нейтралитете.

С глубоким почтением и таковой же преданностью имею честь быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейшим слугою.

АВПРИ. Ф.133. Оп.470. Д.24. Л.127—129об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.24—25.

№ 25 Письмо контр-адмирала А.А. Вирениуса надворному советнику М.М. ГеденштромуПетербург, 28 сентября 1904 г.

Милостивый государь Матвей Матвеевич.

Пользуясь присутствием бывшего здесь проездом дипломатического агента в Каире ДСС Максимова, я обсудил в совещании вопрос о мерах, которые желательно было бы осуществить в Суэцком канале для охраны следования судов 2-й эскадры. Наметив ряд мероприятий, о которых г. Максимов войдет в сношение с египетским правительством официально, совещание в то же время признало желательным воспользоваться предложением Департамента полиции послать своих людей в разные пункты Канала и окрестностей. Общую организацию своей охраны Департамент полиции полагает подчинить отставному капитану французского военного флота г-ну Луару, хорошо известному и в России за весьма опытного, порядочного и заслуживающего полного доверия человека. Г-н Луар будет находиться в Каире и получать указания непосредственно от г. Максимова. Агенты его, по двое и по трое, будут размещены в Каире, Александрии, П[орт]-Саиде, Измаилии и Суэце. Таким образом, весь северный район будет вверен их охране.

Ввиду этого я покорнейше прошу Вас взять на себя охрану южного района, причем казалось бы наиболее удобным Вам избрать для себя базой Джибути, откуда и выезжать по мере надобности. Прохождения судов надо ожидать около половины ноября, а потому, сообразуясь с этим, не откажите заблаговременно отправиться в Джибути и о прибытии туда поставить меня в известность. Считаю еще необходимым добавить, что по просьбе г. Максимова для распоряжений и соображений собственно по морским вопросам временно командируется в Каир наш агент в Константинополе к[апитан] 2-го р[анга] Шванк; подполковник же Тржецяк будет оставлен в Константинополе до выхода всех наших транспортов из Черного моря.

Прошу Вас, милостивый государь, и проч.

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3125. Л.20об.—21.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.25.

№ 26 Справка Главного морского штаба2 октября 1904 г.

По рекомендации директора Департамента полиции ДСС Лопухина вызван из Парижа в Петербург отставной капитан 2-го ранга французской службы Морис Луар, которому предположено поручить организацию охраны Суэцкого канала, подходов к нему и Красного моря. План капитана 2-го ранга Луара состоит в следующем: сам он должен теперь же войти в администрацию Канала в качестве служащего (что по знакомству с Управлением он сделает сам) и оттуда направлять все действия по охране и деятельность лоцманов. Для наблюдения за подступами к Каналу будут зафрахтованы, если удастся, три яхты, а если не удастся, то три небольших парохода под французским флагом, из которых один будет в Адене и по одному в Суэце и в Порт-Саиде. Эти пароходы в требуемое время будут крейсировать в местах, где можно ожидать покушений.

Приблизительная смета всех расходов по организации охраны составлена капитаном 2-го ранга Луаром на сумму 500 000 франков, об ассигновании которых предположено войти со всеподданнейшим докладом.

Об участии капитана 2-го ранга Луара поставлен в известность командующий 2-ою эскадрою флота Тихого океана свиты его величества контр-адмирал Рожественский.

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3125. Л.27—27об.

На документе помета: «Доложено его императорскому величеству 2/Х-904».

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.26.

№ 27 Из секретной телеграммы Главного морского штаба морским агентам во Франции, Австрии и ИталииПетербург, 13 октября 1904 г.

Сего числа выезжает за границу чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел И.Ф. Мануйлов с секретным поручением организовать разведочное бюро в Вене и Париже по наблюдению за действиями японцев и их разведочными бюро. Сообщая о вышеизложенном, Главный морской штаб просит Ваше высокоблагородие оказать возможное содействие и помощь г-ну Мануйлову, который будет в свою очередь держать Вас в курсе получаемых им сведений; по своем приезде г-н Мануйлов будет у Вас. Вместе с тем, Штаб присовокупляет, что г-н Мануйлов […] будет иметь своих особых людей и потому, если Вам встретится какая-либо надобность по отношению к разведкам или добыванию соответствующих сведений, Вы имеете обращаться к нему с просьбами об оказании содействия в этом направлении.

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3017. Л.251.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.26.

№ 28 Из строевого рапорта командующего 2-й эскадрой флота Тихого океана вице-адмирала З.П. Рожественского в Морское министерство

Виго[1273], 15 октября 1904 г.

Вверенная мне 2-ая эскадра флота Тихого океана в составе: эскадренных броненосцев: «Князь Суворов» (флаг командующего эскадрой), «Император Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослабя» (флаг младшего флагмана контр-адмирала фон Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин», крейсеров 1-го ранга «Адмирал Нахимов», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Светлана», крейсеров 2-го ранга: «Алмаз» (флаг младшего флагмана контр-адмирала Энквиста), «Жемчуг», миноносцев «Блестящий», «Безупречный», «Бодрый», «Бедовый», «Быстрый», «Бравый», «Буйный», «Прозорливый», транспортов: «Камчатка», «Анадырь», «Корея», «Китай» и «Князь Горчаков» 28-го сентября вышла из Ревеля и 29-го прибыла в порт императора Александра III[1274]. 2-го октября вышла из порта императора Александра III и 4-го стала на якорь при входе в Большой Бельт. 6-го октября утром вошла в Большой Бельт и 7-го утром стала на якорь у Скагена. 7-го октября вечером ушла из Скагена шестью отрядами:

1). Миноносцы «Блестящий», «Безупречный» и «Бодрый» с транспортом «Корея» под начальством капитана 2-го ранга Шамова посланы в Суду с заходом в Шербург, Алжир.

2). Миноносцы «Бедовый», «Буйный», «Быстрый» и «Бравый» с транспортом «Китай» под начальством капитана 2-го ранга Баранова посланы по тому же маршруту.

3). Крейсера: «Светлана», «Жемчуг» и «Алмаз» под начальством капитана 1-го ранга Шеина посланы в Танжер с заходом в Ароза-бей или Виго.

4). Крейсера: «Дмитрий Донской» и «Аврора» с транспортом «Камчатка» под начальством контр-адмирала Энквиста посланы в Танжер.

5). Эскадренные броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий», «Наварин», крейсер «Адмирал Нахимов» с транспортами «Метеор» и «Малайя» под начальством контр-адмирала фон Фелькерзама посланы туда же.

6). Я с броненосцами: «Суворов», «Император Александр III», «Бородино», «Орел» и с транспортом «Анадырь» должен был зайти в Брест и оттуда следовать также в Танжер.

Транспорт «Князь Горчаков» (Северного общества), неспособный следовать 10-ти узловым ходом при отрядах, послан отдельно в Брест. Буксирно-спасательный пароход «Роланд» (куплен у того же Северного общества) послан в Киль переменить негодных механиков и догнать отряд новых броненосцев в Бресте. Миноносец «Прозорливый» с течью в таранном отделении и с неисправными котлами и холодильниками возвращен в Либаву под конвоем ледокола «Ермак».

7-го октября перед уходом эскадры из Скагена прибыл туда возвращавшийся из северного плавания транспорт «Бакан» и сообщил, что в последнюю ночь видел в море четыре миноносца, шедших под одними топовыми огнями, чтобы их издали принимали за бота рыбаков. Ввиду многочисленных предупреждений того же рода, полученных от наших агентов, сведение это было сообщено командирам судов с приказанием усилить бдительность.

Отряды снимались с якоря у Скагена разновременно, начиная с миноносных, ушедших в 4 часа пополудни (7-го октября), до отряда новых броненосцев, тронувшегося в 10 часов вечера. Отряд крейсеров под командой контр-адмирала Энквиста ушел в 5 часов вечера в предположении быть в 25‐ти милях впереди отряда броненосцев контр-адмирала фон Фелькерзама и в 50-ти милях впереди отряда новых броненосцев.

Отряд крейсеров капитана 1-го ранга Шеина должен был быть передовым и находиться в тесном соприкосновении с крейсерами контр-адмирала Энквиста, с одной стороны, и миноносцами капитана 2-го ранга Баранова – с другой. Местность же впереди могла быть в некоторой степени освещаема миноносцами капитана 2-го ранга Шамова, которым указана была скорость 12 узлов, тогда как все прочие отряды должны были идти 10-ти узловым ходом. Если бы начальникам отрядов удалось справиться с возложенною на них задачею – идти безостановочно и соединенно умеренным ходом, то главные силы эскадры шли бы по достаточно освещенному пути до выхода в океан и могли бы оставаться в связи на всем пути до Гибралтара с отрядами крейсеров и даже миноносцев, так как на транспортах, сопровождавших миноносцы, находились лучшие на всей эскадре маркониевские станции беспроволочного телеграфа. Но, составляя маршрут эшелонов, нельзя было не принимать во внимание неосвоенность всего личного состава с кораблями, происходящие вследствие этого повреждения механизмов, неумение держаться соединенно при всех обстоятельствах и недостаточную опытность некоторых начальников. Поэтому детали маршрута и не разрабатывались.

В ночь с 7-го на 8-ое октября и днем 8-го октября густой туман, совершенно скрывавший соседнего мателота на расстоянии даже одного кабельтова, сменялся мглою и кратковременными просветами. Беспроволочный телеграф работал непрерывно, но большую часть времени им пришлось пользоваться в пределах своего отряда, чтобы подгонять те корабли, позывные которых указывали на отставание. Утром 8-го октября получены были телеграммы о благополучном следовании отрядов миноносцев и малых крейсеров, о том, что транспорт «Камчатка» – один из трех кораблей, порученных контр-адмиралу Энквисту, идет под одною машиною на 17 миль сзади отряда новых броненосцев вместо того, чтобы быть на 50 миль впереди, – что самые отряды броненосцев, вышедшие из Скагена через три часа один после другого, находятся в расстоянии всего 6-ти миль один от другого, что со вторым отрядом броненосцев контр-адмирала фон Фелькерзама разлучился транспорт «Малайя» и проч.

[…] Ночью с 8-ое на 9-ое октября, начиная с 8 час. 45 мин., стали поступать с транспорта «Камчатка» следующие телеграммы: «Преследуют миноносцы», «Закрыл все огни», «Атака со всех сторон», «Миноносец был ближе кабельтова», «Разными курсами ухожу от миноносцев», «Иду на ост 12 узлов». Тогда транспорту приказано было идти на вест и, наконец, в 11 часов 20 мин. ночи на вопрос: «Видите ли миноносцы?», получен был ответ: «Не вижу».

[…] В 12 часов 55 мин. ночи в счислимой широте 55^о 18' и долготе 5^о 42' по обеим крамболам головного броненосца «Суворов» усмотрены были быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней. Тотчас же уклонившись от курса, на котором могли быть брошены плавучие мины, «Суворов», а за ним и весь отряд начал светить боевыми фонарями. Как только в луч прожектора попал паровой рыбачий барказ, поднимавший топочные огни в то самое время, как был освещен. Несмотря на подозрительность действий этого барказа, луч правого прожектора был поднят на 45^о, что означало «не стрелять по этой цели». Соответствующею командою «не стрелять по паровому барказу» был остановлен на «Суворове» огонь правого борта, который уже не имел никакой другой цели и отдано было приказание сделать общий сигнал «не стрелять по паровым барказам».

В это время на левом траверзе зажглись два светивших на отряд прожектора крейсеров «Дмитрий Донской» и «Аврора», и «Дмитрий Донской» показал свои позывные. Тогда из опасения, что перелетающие и рикошетирующие снаряды задних кораблей отряда могут попадать в свои, на броненосце «Суворов» поднят был вверх также и луч боевого фонаря с левой стороны и сделан был общий сигнал «прекратить стрельбу», что и было исполнено немедленно. Последний звук выстрела был в 1 час 5 минут. Таким образом, вся стрельба продолжалась менее десяти минут.

Результаты стрельбы неизвестны. По некоторым из собранных показаний, миноносец, бежавший по правому борту, должен был сильно пострадать, а левый скрылся удачно. Могли пострадать и находившиеся на месте происшествия паровые бота рыбаков, но нельзя было не отгонять всеми средствами атакующих миноносцев из опасения причинить вред неосторожно вовлеченным в покушение судам мирных граждан, из которых некоторые, бросаясь поперек курса отряда, забывали на время зажигать свои отличительные огни рыболовных судов. Ввиду подозрительных движений рыбацких паровых барказов и не имея уверенности в том, что все участвовавшие в покушении миноносцы устранены, я предоставил участь пострадавших заботам их товарищей.

Сношениями по беспроволочному телеграфу выяснено, что в крейсер «Аврора» попало рикошетировавших или перелетевших 5 снарядов: три 75 мм и два 47 мм, которыми тяжело ранен священник и легко один комендор. Пробиты дымовая труба, машинный кожух в двух местах и надводный борт в трех. На броненосце «Орел» разорвало дульную часть 75 мм пушки, вероятно, вследствие раздувшегося и заклинившего снаряда. Пушка была заменена запасной.

[…] 13-го октября в 9 часов утра отряд новых броненосцев стал на якорь в Виго…

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.19. Л.84—88об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.27—29.

№ 29 Из донесения И.Ф. Манасевича-Мануйлова А.А. ЛопухинуПариж, 17 октября 1904 г.

№ 23

[…] Считаю долгом почтительнейше доложить, что все меры к получению японского шифра через посредство служащего в гаагской миссии мною приняты. От означенного служащего получено вчера письмо, в котором он уведомляет, что фотограф может приехать на сих днях и немедля приступить к работе. Ввиду означенного письма я переговорил с помощником начальника Разведочного бюро, который согласился отпустить на три дня их фотографа, для дальнейшей же работы придется прибегнуть к одному из агентов Разведочного бюро, умеющему фотографировать. Японский шифр состоит из двух очень объемистых книг (в одной 2 тысячи страниц, в другой тысяча), а потому фотографирование займет не менее десяти ночей. Пластинки для снимков надо вести отсюда, дабы не возбудить в Гааге подозрений столь крупной покупкой, а проявить их придется в Париже, что составляет огромное затруднение в смысле провоза через таможню. Ввиду вышеизложенного я позволил себе обратиться к Вашему превосходительству с просьбой снабдить меня письмом к нашему посланнику в Гааге, благодаря содействию коего таможенный досмотр не имел бы места[1275]. По получении перевода (я просил Н.А. Макарова[1276] о высылке мне 9000 франков: 3000 франков вознаграждение служащего в японской миссии; 2500 франков – фотографу и агенту; около 2000 франков фотографические пластинки и другие принадлежности и 1500 франков – разъезды и разные расходы), а также письма к нашему посланнику в Голландии, я не премину отправиться в Гаагу.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 4. Л.93—94.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.29—30.

№ 30 Письмо посла в Турции И.А. Зиновьева графу В.Н. Ламздорфу

Буюкдере[1277], 23 октября 1904 г.

Секретно

Милостивый государь граф Владимир Николаевич.

Как я имел честь уведомить Ваше сиятельство секретною телеграммою от 18/31 октября, в последнее время на Босфоре проживало несколько японцев, пребывание коих могло быть объяснено лишь тем, что на них возложено их правительством поручение наблюдать за движением наших судов. По распоряжению пребывающего здесь жандармского подполковника Тржецяка, за означенными японцами учрежден был тайный надзор и полученные этим путем сведения дали повод предположить, что один из них, Матсумото, состоит в японском флоте.

Ввиду этого обстоятельства я признал необходимым позаботиться об обеспечении транспортов нашего Добровольного флота во время прохождения их через Проливы от возможных на них покушений со стороны таинственных японцев. Независимо от мер, принятых в этих видах агентом Добровольного флота[1278], я счел долгом доверительно обратиться по тому же предмету и к турецкому правительству, предупредив его, что ответственность за всякое покушение на наши суда падет на Порту.

Со стороны как султана, так и его министров я встретил полную готовность удовлетворить моему желанию. Как уведомил меня великий везирь, морскому министру и министру полиции предписано принять следующие меры: 1. Произвести негласное обследование всех пристаней на Босфоре и учредить за ними надзор на все время прохождения наших судов. 2. Произвести регистрацию всех больших каиков, плавающих в верхней части Босфора. 3. Для усиления надзора по Босфору назначить несколько паровых катеров. 4. Назначить несколько тайных агентов для надзора на суше и 5. Следить за японцами.

Соответствующие меры, как сообщил мне великий везирь, предписано принять в Дарданеллах и Галлиполи.

Покорнейше прошу Ваше сиятельство принять уверения в глубоком моем уважении и таковой же преданности.

АВПРИ. Ф.133. Оп.470. Д.29. Л.453—454об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.30.

№ 31 Из донесения П.В. Максимова графу В.Н. ЛамздорфуАлександрия, 23 октября 1904 г.

Англо-египетское правительство сочувственно отнеслось к большинству предлагаемых нами мер по охране нашей эскадры. На совещании у Кромера[1279], на котором присутствовали министр иностранных дел, советник Министерства внутренних дел, Шванк и я, решено принять следующие меры: полиции Канала, усиливаемой на 40 человек, предписано никого не подпускать к нашим судам. Для поддержки судов пойдет казенный паровой катер с офицером-европейцем и полицейским. Береговая охрана помимо сущест вующих сторожевых постов производится отрядами на верблюдах по обоим берегам Канала во время прохода русских судов. В Суэцком заливе два судна береговой охраны будут оберегать по обоим берегам залива полосу в три мили и насколько возможно препятствовать в территориальных водах подготовлению покушений; суда эти не пойдут далее трех миль к югу от южного берега острова Шавдан…

АВПРИ. Ф.133. Оп.470. Д.2. Л.84—91об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.31.

№ 32 Донесение П.В. Максимова графу В.Н. Ламздорфу

Александрия, 28 октября 1904 г.

После объяснения в Саиде с губернатором Канала, с начальником полиции и начальником береговой стражи вполне выяснилось, что власти получили самые строгие приказания не допустить ни малейшего покушения. Все меры обсуждаются сообща со Шванком и представляются на наше одобрение. Начальник полиции положительно гарантирует полную безопасность эскадры на стоянках и на ходу в Канале. Он просит только, чтобы наши шлюпки, во избежание недоразумений, не принимали участия в этой охране, которая будет производиться кордоном полицейских шлюпок с вооруженными часовыми. Шванк и я считали бы эту просьбу вполне целесообразною. Вопрос охраны эскадры в Суэцком заливе при содействии судов береговой охраны также подробно разработан и для предупреждения наших судов и могущей явиться опасности со стороны берегов установлены сигналы. Компания обещает также полное содействие. Число встречных судов будет доведено до минимума, быть может их совсем не будет. Расходиться суда будут в озерах и только при крайней необходимости в самых широких местах Канала при промежутках в 20 метров. Мелкие суда будут удалены из Канала. Траление компаниею не признается необходимым. Оно крайне затруднительно и задержит ход эскадры. Пространство между последним чужим судном, идущим по Каналу, и нашим головным будет оставлено возможно большее. На швартование обращено должное внимание. Компания также усиливает надзор за Каналом и за судами. Ввиду настроения властей, расположения служащих компании, всех принимаемых мер и крайнего вреда для Канала и для самой Англии малейшего на наши суда покушения, все вообще надеются, что суда наши проследуют по Каналу благополучно.

АВПРИ. Ф.133. Оп.470. Д.2. Л.95—101об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.31—32.

№ 33 Донесение И.А. Зиновьева графу В.Н. ЛамздорфуПера[1280], 30 октября 1904 г.

№ 279

Секретно

Милостивый государь граф Владимир Николаевич.

Считаю долгом обратить внимание Вашего сиятельства на нижеследующую секретную телеграмму от 22 октября/4 ноября, полученную в Илдызе[1281] от турецкого посла в Лондоне, «Английский министр иностранных дел, – донес Муссурус-паша, – конфиденциально сообщил мне сегодня, согласно полученным им вполне достоверным сведениям, в Константинополе уже несколько времени проживает русский полковник, при коем состоит офицер в низшем чине; что обоим этим лицам поручено собирать конфиденциальным путем сведения об организации турецкой армии и что около 15-ти дней тому назад туда же прибыл третий русский офицер с 20-тью солдатами, из коих пятеро помещены при русской церкви поблизости Сан-Стефано, а остальные находятся в здании русского посольства. Маркиз Лансдоун сказал, что пребывание в Константинополе русских офицеров, на которых возложено их правительством секретное поручение, может повлечь за собой весьма серьезные последствия и что турецкому правительству следовало также обратить внимание на появление русских солдат. Маркиз прибавил, что чувства искреннего расположения к Порте побудили его предупредить ее о тайных замыслах русского правительства и что если сведения об этом не дошли еще до нас иным путем, то он надеется, что мы примем соответствующие меры предосторожности».

Телеграммою, адресованною из Илдыза того же числа, Муссурус-паше поручено было передать маркизу Лансдоуну, что Портою сделано распоряжение о производстве тайного расследования и что за сим оттоманскому министру иностранных дел поручено будет принять необходимые меры к прекращению действий, которые не только не согласуются с мирными отношениями между державами, но и составляют нарушение принципов международного права.

Русский полковник, о котором говорится в телеграмме турецкого посла в Лондоне, есть без всякого сомнения жандармский подполковник Тржецяк, командированный сюда для наблюдения за проживающими в Константинополе японскими тайными агентами.

Примите, милостивый государь, уверения в глубоком моем уважении и таковой же преданности.

АВПРИ. Ф.133. Оп.470. Д.29. Л.502—503об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.32.

№ 34Всеподданнейший доклад по Главному морскому штабуПетербург, 8 ноября 1904 г.

Организация охраны Суэцкого канала, подходов к нему и Красного моря во время прохода судами 2-й эскадры флота Тихого океана от покушения японцев поручена лицу, хорошо известному Департаменту полиции Министерства внутренних дел – отставному капитану 2-го ранга французской службы Морису Луару. Организация распадается на две части: охрану с суши и охрану с моря. Для первой Луаром, поступившим на службу в администрацию Канала, учреждена сеть агентов, а для второй – наняты три яхты, по одной для Порт-Саида и Суэца и одна для Адена.

Общее руководство всеми охранными мерами, а также сношения по делам охраны с египетским правительством возложены на нашего дипломатического агента в Каире, действительного статского советника Максимова, в помощь которому командирован временно в Египет наш морской агент в Турции капитан 2-го ранга Шванк. Кроме того, в южный район Красного моря для наблюдения за деятельностью японцев командирован бывший наш консул в Хакодате, надворный советник Геденштром.

Организация охраны, учрежденной капитаном 2-го ранга Луар, по сметным исчислениям, будет стоить до 540 000 франков и, кроме того, на содержание агентов при действительном статском советнике Максимове, капитане 2-го ранга Шванке и надворном советнике Геденштром потребуется ассигнование до 55 000 руб.

Испрашивается высочайшее соизволение на внесение необходимого для содержания охраны кредита в сумме 540 000 франков и 55 000 руб. в имеющий быть представленным в Особое совещание перечень чрезвычайных сверхсметных кредитов на военные потребности с обозначением сего расхода на известное его императорскому величеству употребление.

Генерал-адмирал Алексей

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3125. Л.139—139об.

На подлинном помета великого князя Алексея Александровича: «Высочайше соизволено».

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.33.

№ 35 Из приказа командующего отрядом судов 2-й эскадры флота Тихого океана контр-адмирала Д.Г. фон Фелькерзама11 ноября 1904 г.

№ 122

В Красном море отряд вступает в место, где нападения со стороны японцев более вероятны, чем то было в европейских водах. Этим обстоятельством вызывается необходимость большой бдительности и моментальной готовности в ночное время для отражения нападения неприятеля. Тяжелее всего отличить ночью, а иногда и днем неприятельское судно от нейтрального, так как неприятель, конечно, до последнего момента постарается замаскировать себя, сохраняя невинный вид и часто даже будет прикрываться нейтральным флагом или идти совсем без оного. Ввиду тяжелых политических последствий считаю предпочтительнее лучше пропустить неприятеля, не дав ему причинить вреда отряду, чем ошибочно расстрелять нейтральное судно и вызвать повторение случая в Немецком море…[1282]

РГА ВМФ. Ф.531. Оп.1. Д.10. Л.32.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.33—34.

№ 36 Всеподданнейшая записка министра внутренних дел князя П.Д. Святополк-МирскогоПетербург, 18 ноября 1904 г.

Долгом считаю всеподданнейше представить Вашему императорскому величеству записку директора Департамента полиции Лопухина по поводу поездки его, согласно моему приказанию, в Париж для выяснения сведений о нападении, произведенном в Северном море на суда 2-ой Тихоокеанской эскадры.

Организованной Департаментом полиции в Балтийском море и северной части Немецкого моря охране 2-й Тихоокеанской эскадры удалось своевременно выяснить, что военно-морской агент при японской миссии в Берлине капитан Такикава через бывшего штурмана пассажирских пароходов, германского подданного Цигера учредил на морском побережье Дании секретное наблюдение за прохождением наших судов. Вследствие слухов, распространенных газетами, прохождение эскадры вице-адмирала Рожественского через Большой Бельт ожидалось всеми 3/16 минувшего сентября; за два же дня перед этим числом, 1/14 сентября, как то установлено учрежденным охраной Департамента полиции за упомянутым Цигером наблюдением, он, пользуясь ночной темнотой, с стоявшей на побережье Скагена мачты подавал красным фонарем сигналы, по-видимому, какому-то судну, находившемуся в море. 3/16 сентября до сведения датских полицейских властей дошло, что в этот день капитан Такикава из порта Корсер послал секретарю японского посольства в Берлине Ода телеграмму следующего содержания: «В Корсере и Ньюборге неудобно. Еду в Скаген, чтобы встретиться». Ввиду весьма подозрительного поведения Такикава и Цигера оба они по распоряжению датского правительства были арестованы и высланы из пределов королевства. При аресте Такикава заявил начальнику местной полиции, что прибыл в Скаген для свидания с Цигером. Ввиду чего, а также вышеприведенного факта сношений Цигера с каким-то судном в море необходимо признать доказанным, что еще до отправления 2-й Тихоокеанской эскадры в плавание в распоряжении официальных представителей японского правительства на пути следования эскадры в европейских морях находились суда. Обстоятельство это подтверждается и иными многочисленными, имеющими значение косвенных доказательств, данными. Так: рано утром 3/16 сентября рыбаки на Скагене видели миноноску без флага, входившую в Категат и вскоре затем скрывшуюся из вида; смотритель маяка в Скагене и капитан Нильсен, доверенное лицо учрежденной Департаментом полиции сторожевой службы в Скагене, видели проходившую миноноску неизвестной национальности; в тот же день около полудня экипаж зафрахтованного Департаментом полиции и по его поручению крейсировавшего в той же местности кутера «Эллен» увидал две миноноски неизвестной национальности, без флагов, причем когда означенный кутер попытался к ним приблизиться, они стали быстро удаляться и скрылись. Независимо от сего капитан зафрахтованного Департаментом полиции для охранной службы парохода «Флинтреннан» Монсон удостоверяет, что при встрече 6/19 сентября, между Анхольтом и Тринделеном шведской парусной лодки «Адель» командир ее сообщил Монсону, что за несколько дней перед тем он недалеко от Скагена повстречал три миноноски, которые, по его мнению, принадлежат Японии.

По справкам, наведенным в министерствах подлежащих государств, оказалось, что 3/16 сентября ни германские, ни датские, ни шведские, ни норвежские миноносцы близ Скагена не крейсировали.

Перечисленные данные находились в распоряжении Департамента полиции и были сообщены им Главному морскому штабу для предупреждения генерал-адъютанта Рожественского еще до отправления его в плавание. Но данные эти, служа для генерал-адъютанта Рожественского более чем достаточным основанием ожидать нападения японских судов из засады, свидетельствуют о фактах, имевших место за месяц до отражения судами русской эскадры этого нападения в Северном море. Вследствие чего представлялось желательным получить указания на нахождение подозрительных судов на пути нашей эскадры во время более приближенное к моменту самого нападения. Для сего, за отсутствием в распоряжении Департамента полиции соответствующих средств и ввиду нецелесообразности посылки в Англию специальных агентов, появление которых было бы замечено и возбудило бы подозрения, я, согласно данным мне указаниям, отправился в Париж и вошел в переговоры с директором Общественной безопасности во Франции Каваром, дабы добиться производства необходимого исследования его агентами. Мне пришлось войти по сему поводу в сношения совершенно частного характера и с президентом Французской Республики, от коего я рассчитывал получить неофициальное разрешение Кавару оказать мне содействие. Президент Республики отнесся к моему ходатайству как нельзя более благожелательно и дал директору Общественной безопасности не только разрешение, но даже приказание сделать все возможное для выяснения нужных нам сведений. Благодаря этому удалось установить два имеющие весьма существенное значение обстоятельства. А именно: 1. 2/15 октября, т.е. за шесть дней до произведенного на эскадру вице-адмирала Рожественского нападения, сопровождавший английский пароход «Титания» лоцман, английский подданный Лукас, в 25-ти милях от Ньюарпского плавучего маяка видел два миноносца без флагов и огней, которые показались Лукасу подозрительными вследствие того, что они, как для него по внешнему их виду было несомненно, не могли быть миноносцами какой-нибудь европейской державы, хорошо Лукасу известными. Когда «Титания» попыталась приблизиться к этим миноносцам, они быстро от нее удалились. 2. В 5 часов 30 минут вечера 8/21 октября капитан французского судна «Св. Андрей» Жан-Батист Эсноль видел стоявший без движения в море, в расстоянии полмили от маяка Гросс-Занд миноносец, который не имел флага и несмотря на сумерки не открывал огней; команды на этом миноносце видно не было. И Лукас, и Эсноль изъявили готовность сведения эти засвидетельствовать официально, должны были быть допрошены, а в настоящее время, по всей вероятности, уже допрошены консулами. Помимо выяснения этих данных проживающими секретно в Лондоне агентами директора Общественной безопасности во Франции предпринято собирание сведений о приобретении японским правительством на английских верфях миноносцев. Кроме того, Департаменту полиции вскоре после произведенного в Северном море на русскую эскадру нападения удалось задержать посланное из Гулля (что явствует из почтового штемпеля) письмо японца Муто к находящемуся у нас в плену японскому доктору Коно, в коем Муто, между прочим, пишет: «Вы интересуетесь целью моего прибытия сюда, – к сожалению, я не могу пока сообщить Вам об этом, но через некоторое время сообщу». Письмо это (переданное Департаментом полиции в подлиннике Главному морскому штабу), свидетельствующее о проживании в Гулле японца во время нападения на русскую эскадру и притом проживании там с целью, которою японец этот скрывал даже от близкого ему лица, является по делу об этом нападении доказательством весьма существенным. Но независимо от сего по моей просьбе Каваром поручено подчиненным ему агентам собрать сведения об обстоятельствах проживания японца Муто в Гулле. Результаты этих исследований по мере поступления ко мне будут сообщаться Морскому министерству.

Находясь в Париже, я, пользуясь личным знакомством с министром иностранных дел Делькассэ и некоторыми близкими к президенту Республики лицами, постарался выяснить отношение французского правительства как к делу о нападении японских судов на русскую эскадру в Северном море, так и к русско-французскому союзу. Будучи вне всякого сомнения преисполнены искренним стремлением поддерживать этот союз, и президент, и министр высказали мне, что вполне сознают, что Россия должна и не может не выйти с достоинством из того тяжелого положения в отношении к Англии, в которое она поставлена коварным нападением японцев на нашу эскадру, и сообщили, что как в предпринятом по моей просьбе исследовании, так и в деятельности комиссии, имеющей рассмотреть дело об этом нападении, употребят все свое влияние для благоприятного для России решения. Каковое влияние может быть оказано и на представителя Англии адмирала Бомона, с которым президент Лубэ находится в личных хороших отношениях. […][1283].

Действительный статский советник Лопухин

17 ноября 1904 г.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.19. Л.77—80об.

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П. Софинова. М., 1944.

С.51—53; Исторический архив. 1994. № 3. С.34—36.

№ 37 Письмо товарища министра внутренних дел К.Н. Рыдзевского товарищу министра иностранных дел князю В.С. Оболенскому-Нелединскому-МелецкомуПетербург, 19 ноября 1904 г.

№ 13541

Совершенно доверительно

Милостивый государь, князь Валериан Сергеевич.

Ввиду представляющейся возможности разбирать шифрованные японские телеграммы, имею честь просить Ваше сиятельство не отказать в распоряжении о возвращении во вверенный мне Департамент части шифрованного ключа японского правительства и трех книг “Code”, препровожденных при письме от 19 августа сего года за № 9674.

Прошу Ваше сиятельство принять уверения в глубоком моем уважении и совершенной преданности.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОРО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 5. Л.314.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.36.

№ 38Отчет об организации охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры в датских и шведско-норвежских водах, а также и на северном побережье Германии в Арконе, Фемерне, Гамбурге и т.д., устроенной по поручению Департамента полиции коллежским советником Гартингом[1284]Петербург, ноябрь 1904 г.

В видах принятия мер по ограждению пути следования на Дальний Восток сформированной по высочайшему повелению Второй Тихоокеанской эскадры на меня было возложено поручение по устройству охраны в Балтийском и северной части Немецкого морей, причем перед отъездом из С.-Петербурга мне были преподаны указания лишь в общих чертах. По прибытии 2/15 июля с.г. в г. Копенгаген я немедленно приступил к изучению географического и этнографического положения стран, в коих надлежало ввести предполагаемую организацию, обратив при этом внимание на существующее настроение к России местного населения и в особенности руководящих сфер. По сопоставлении особенностей подлежащих моему надзору местностей выяснилось, что наиболее центральным пунктом для руководства организацией является Копенгаген, и вся последующая деятельность вполне подтвердила правильность этого выбора.

Имея постоянною и неотступною заботою не совершить каких-либо неосторожных действий, могущих вызвать нарушение нейтралитета Дании, Швеции, Норвегии и Германии, а равно имея в виду, что [в] наибольшем общении с прибрежным населением находятся не полицейские власти, а элементы, занимающиеся морской торговлей, я приложил все старания заручиться их доверием и убедить принять участие в охране нашего флота несмотря на то обстоятельство, что наши посланники в Копенгагене и Стокгольме не допускали мысли, что при существующем настроении общественного мнения в Дании, Швеции и Норвегии вряд ли удастся найти людей, готовых оказать содействие в моем деле. Тем не менее, с целью установления связей я предпринял объезд тех местностей, где представлялось необходимым учредить охранные пункты и вступил в сношения с нашими нештатными вице-консулами из иностранных подданных, которых после некоторых усилий мне удалось склонить к вступлению в мою организацию; при посредстве последних явилась возможность найти в районах их вице-консульств людей, выразивших согласие на несение сторожевой службы; затем представился случай установить непосредственные сношения с представителями обществ: спасательных Свитцера в Дании и Швеции (Мальмэ и Гетеборге), морского страхования Эрезунд в Мальмэ, морского страхования в Гетеборге, восточно-азиатского пароходства и многих других; пользуясь расположением датских властей к России, я достиг того, что таковые официально не препятствовали моей организации, а в частности оказали даже некоторую помощь, а именно: Морское министерство циркулярно предписало начальникам всех маяком иметь особое наблюдение за появлением разных судов. Министерство финансов отдало распоряжение о бдительном досмотре прибывающих грузов, багажа и пассажиров с обращением особого внимания на ввоз взрывчатых веществ и Министерство юстиции по моим ходатайствам не отказывало в приказаниях полицейским учреждениям об оказании мне содействия. Из опасения не встретить достаточную предупредительность со стороны высшей администрации Швеции и Норвегии я прибег к содействию отдельных должностных лиц, из числа коих оказали особые услуги начальники лоцманов в Гетеборге, Гельсингборе и Мальмэ. Установив добрые отношения с вышеперечисленными лицами, я уже приобрел возможность приступить к самой организации охраны и учредил наблюдательные пункты в следующих местах:

А. Дания

Все побережье Дании было покрыто целой сетью наблюдательных пунктов, а именно: 1. Гьедер, 2. Факкельбьерг, 3. Багнкоп, 4. Нои, 5. Логальсгавн, 6. Альбуен, 7. Маснезунд, 8. Карребекеминде, 9. Скиельскер, 10. Муллеруп, 11. О-в Омэ, 12. Ньюборг, 13. Корсер, 14. Нордсков, 15. О-в Ромсэ, 16. Киертеминде, 17.Слипсгавн, 18. Свенборг, 19. Рудкиэбинг, 20. Фоборг, 21. Миддельфарг, 22. О-в Сейрэ, 23. О-в Самсэ, 24. Каллундборг, 25. Ревснэс, 26. Гни-бен в Зиеландс-Одде, 27. Линес, 28. Гельсингер, 29. О-в Анхольт, 30. Эсгерби и 31. Вестерэ на о-ве Лезэ, 32. Грено, 33. Ольборг, 34. Фредериксгавн, 35. Сэби, 36. Страндби, 37. Хиршхольменэ, 38. Скаген.

О-в Борнгольм. Охрана имелась в следующих городах: 39. Сванеке, 40. Нексо, 41. Рэнне, 42. Гаслэ, 43. Аллинге и 44. Гудьем, 45. О-в Христиансэ.

О-в Готланд. Охрана имелась в городах: 46. Висби, 47. Бурквик, 48. Гобург и 49. Фаллуден.

Б. Швеция

Охранные пункты имелись в городах: 50. Огус, 51. Слисе, 52. Сандхаммарен, 53. Симбрисгамн, 54. Гельсингборг, 55. Мальмэ, 56. Треллеборг, 57. Фальстербо, 58. Куллен, 59. Гегенас, 60. Сканер, 61. Варберг, 62. Гетеборг и в ближайших шхерах: 63. Бреннэ, 64. Винга, 64. Вронгэ и 66. Рерэ, 67. Марстранд, 68. Лизекиль, 69. Уддевалла и 70. Стромстад.

В. Норвегия

Охранные пункты имелись в следующих городах: 71. Христиания, 72. Тенсберг, 73. Ларвик, 74. Крагерэ, 75. Эстерризер, 76. Арендаль, Линдеснес, 78. Ставангер, 79. Берген.

Г. Германия

Охранные пункты имелись в: 80. Арконе, 81. Фемерне, 82. Даргерорте, 83. Мариенлейхте, 84. Штетине, 85. Гамбурге и т.д.

Почти все заведовавшие пунктами живут на побережье и тесно связаны со всем происходящим в водах их района. Охрана производилась ими не только в местах их проживания, но и на всем пространстве между этими пунктами. Такой тщательный контроль имел результатом, что ни одно появление японцев во вверенном каждому из них районах не проходило незаметным и я немедленно мог принимать своевременно необходимые меры.

Пароходы

Помимо контроля на побережье мною было установлено наблюдение и в море при посредстве законтрактованных пароходов, беспрерывно крейсировавших в датских и шведско-норвежских водах. Пароходы эти находились между собою в сношениях и таким образом составляли непрерывную цепь, которой производился постоянный контроль. С половины августа крейсировали следующие пароходы: 1. Норвежская пароходная яхта «Турист», 2. Немецкая пароходная яхта «Сабин», 3. Датский буксирный пароход «Драгер», 4. Большой пароход спасательного общества Свитцера «Гельсингер», 5. Пароход «Миельнер», 6. Парусная яхта «Мохавк», крейсировавшая в течение одного месяца в Большом Бельте, была предоставлена мне безвозмездно собственником – крупным датским негоциантом Ейнаром Якобс и на ней находился в качестве доверенного лица барон Герсдорф, 7. Рыбный кутер «Еллен», 8. Пароход «Исбиорн» и 9. Пароход «Фрига».

Ввиду того, что имена пароходов «Турист» и «Сабин» проникли в печать благодаря неосторожности капитана первого из них[1285], эти два парохода были отставлены от службы и на их место были зафрахтованы пароходы: 10. «Флинтренен» и 11. «Рольф».

Кроме того, за две недели до прохода Второй эскадры и до прибытия оной в Скаген крейсировал еще спасательный пароход «Фредериксгавн» и во время прохода эскадры, кроме вышеназванных пароходов, сторожевая служба производилась еще пароходами общества Свитцера «Каттегат», «Гер-та» и «Эрезунд». Таким образом, во время следования эскадры во вверенном моему наблюдению районе сторожевая служба производилась 12-тью пароходами, что позволяло мне расставить их в таком порядке, что наш флот все время находился на виду сторожевых пароходов, не терявших его ни на минуту из виду. Многочисленность сторожевых судов позволяла мне, не будучи осведомленным о точном курсе Второй эскадры и не получив от адмирала Рожественского указаний, как сноситься с ним в случае надобности, расставить свою флотилию во всех узких проходах и в особенности в тех местах, где эскадра могла менять курс. Подобная расстановка судов оказала серьезную услугу броненосцу «Князь Суворов», который, несомненно, сел бы на мель без своевременного предупреждения моим доверенным лицом капитаном Люткеном, находившимся на пароходе «Исбиорн». Это произошло следующим образом: сторожевой пароход «Исбиорн» нес свою службу вблизи Ревснес, недалеко от мелководной местности, называемой Хатербар, и заметил, что броненосец «Дмитрий Донской»[1286] и транспорт «Корея» держали курс на эту мель, но, не имея достаточной быстроходности, «Исбиорн» не успел предупредить о сем указанные суда, но зато датский миноносец «Зебиорнен» пошел навстречу и сообщил о грозящей опасности. Сперва русские суда отнеслись недоверчиво к этому предупреждению, но затем, заметив свою ошибку, должны были повернуть обратно и обойти это место. Через несколько времени наш сторожевой пароход «Исбиорн», видя, что и последующая часть броненосцев следует по тому же опасному направлению и не имея сигналов для переговоров с русской эскадрой, нашел единственный исход лечь поперек пути перед мелью Хатербар и этим маневром спас шедший во главе эскадры броненосец «Князь Суворов» от значительной аварии, заставив таковой после переговоров при посредстве одного из миноносцев совершенно изменить направление пути. Представленное мне по сему поводу капитаном судна «Исбиорн» Люткеном подробное донесение на английском языке при сем прилагается[1287].

Помимо зафрахтованных пароходов, благодаря хорошим сношениям со многими представителями фирм морского страхования, удалось найти еще вспомогательных агентов в лице капитанов разных их пароходов, крейсировавших с коммерческими целями между Германией, Данией, Швецией и Норвегией. Вот список пароходов, капитаны которых помогали мне: 1. «Фрея» – капитан датской морской службы Брокмайер, 2. «Линдгольмен» – капитан Биорнсон, 3. «Рутланд» – капитан Матисен, 4. «Вальборк» – капитан Клейн.

В силу такой постановки дела я был всегда своевременно извещаем о появлении японцев или их агентов в районе вверенной мне охраны, примером чему может служить обнаружение в Дании и повсеместная проследка японского морского атташе при японской миссии в Берлине Такикавы, так и агентов его, занимавшихся явно военно-разведочной деятельностью: лейтенанта запаса прусского флота капитана Цигера и прусского подданного Вальтера Гут; охрана на море также правильно функционировала, что подтверждается обнаружением сторожевым судном «Еллен» и состоявшими у нас на службе рыбаками двух подозрительных миноносцев неизвестной национальности.

При проходе дополнительной партии судов Второй эскадры, состоявшей из крейсеров: Олег, Изумруд, Рион и Днепр, пяти миноносцев и транспорта «Океан», сторожевая служба производилась кроме названных уже судов и пароходом «Викинг». Во время остановки этой партии судов в Скагене произошла авария миноносца «Прозорливый», которого понадобилось поднять два раза над водой, что удалось сделать моими сторожевыми пароходами «Фредериксгавн» и «Викинг» спасательного общества Свитцера, для каковых действий я сумел получить разрешение общества Свитцера, в чем это общество до того отказывало как нашему консулу, так и императорской миссии в Копенгагене.

Независимо изложенного, в деле общего руководства организацией во время прохода нашей эскадры чрез охраняемый район сослужило большую службу то обстоятельство, что за отдельную плату я получил возможность в течение ночного времени по телефону и телеграфу давать указания сторожевым пунктам по всей Дании, Швеции и Норвегии, не покидая своей квартиры.

При обсуждении в Главном морском штабе вопроса расходов, необходимых для организации вверенной мне охраны, полагалось, что охранная служба потребует около 30-ти человек и понадобится 2—3 парохода для крейсирования в Бельте, причем имелось в виду, что организация должна будет функционировать не более 3-х месяцев и расход был высчитан в 150 000 руб., каковая сумма была ассигнована Морским министерством. В действительности же охрана продолжалась в течение 4-х с половиной месяцев, ею занималось до 100 человек в охранных пунктах, кроме того крейсировали 9 пароходов от 3-х до 4-х месяцев с экипажем около 100 человек. Эта сложная операция стоила всего 127 631 руб. 98 коп., из которых следует вычесть 3200 руб., которые понадобились для обеспечения кутера «Елен» в течение 2-х месяцев, согласно особому приказанию Вашего превосходительства. Таким образом, вся охрана обошлась в 124 431 руб. 98 коп. Сумма эта распределяется следующим образом: 1. Плата за наем пароходов – 86 582 крон 12; 2. Содержание пароходов (уголь, экипажи и все подобные расходы) 47 454 кр. 82; 3. Почтово-телеграфно-телефонные расходы 3010 кр. 82; 4. Агентурные расходы 11 242 кр.; 5. Расходы мои и моих секретарей в гостиницах, разъезды всех и т.п. 14 223 кр. 75; 6. Пункты, т.е. охрана, производившаяся значительным числом населения на громадном побережье вверенного моей охране района (всего до 200 человек) 71 406 кр. 07, т.е. около 36 000 руб.

Подобный результат можно было достигнуть, конечно, только при соблюдении самой строгой экономии в расходах и благодаря только счастливому подбору людей, из которых все без исключения добросовестно выполнили возложенную на них миссию.

Заведующий Берлинской агентурой

А. Гартинг

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.11, ч. 2. Л.158—165.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.36—40.

№ 39 Донесение И.Ф. Манасевича-Мануйлова А.А. ЛопухинуПариж, 30 ноября / 13 декабря 1904 г.

№ 291

Считаю долгом почтительнейше доложить, что согласно приказанию Вашего превосходительства, мною учреждена агентура в Брюсселе и Антверпене в области разведочного дела. При сем имею честь препроводить первое донесение нашего брюссельского агента. Одному из посланных мною людей удалось войти в сношение со служащим в американской миссии в Брюсселе и надеюсь, что в самом непродолжительном времени нам будут доставлены оттуда сведения… Помимо вышеизложенного, мною послан в Вену опытный агент, бывший раньше на службе во французском Разведочном бюро. Он успел уже войти в сношения с прислугой японской миссии и консульства и согласно его последнему письму, он надеется скоро достигнуть хороших результатов. Равным образом мною командирован и в Стокгольм одинаково надежный и верный человек, также служивший во французском Разведочном бюро. За недавностью отъезда агента никаких положительных сведений о его деятельности еще не имею.

Что же касается Парижа, то здесь завязаны сношения с итальянским посольством и хотя добытые до сих пор, препровождаемые при сем документы не имеют политического интереса, тем не менее, я признал целесообразным войти в сношения с агентом, который со временем несомненно может давать нам весьма ценные указания и способствовать получению шифра итальянского правительства.

Считаю долгом почтительнейше доложить Вашему превосходительству, что мне удалось приобрести дипломатический шифр сиамского правительства, фотографические снимки коего в скором времени будут мною препровождены.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904 (II). Д.24. Л.4—4об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.40—41.

№ 40 Отчет жандармского подполковника В.В. Тржецяка А.А. Лопухину о командировке в Константинополь с 15 июня по 18 декабря 1904 гВаршава, 15 января 1905 г.

№ 44

Секретно

Представляя при сем агентурную записку о командировке моей в Константинополь с 15 июня по 18 декабря истекшего года по организации наблюдения за японскими разведчиками в районе Черного, Мраморного морей, Архипелага, побережья Малой Азии, Европейской Турции, Болгарии, Греции и Румынии, имею честь донести Вашему Превосходительству нижеследующее:

При командировании в Константинополь мне было поставлено целью не допустить прибытия в пределы России 22 японских офицеров, которые, по указанию ДСС Павлова из Шанхая, предполагали якобы проникнуть в Черное море с целью нанести вред нашей Черноморской эскадре. С этою целью по прибытии в Константинополь было учреждено агентурное наблюдение за всеми прибывающими в русские воды иностранными пароходами, находящимися на них японцами, а также за японской колонией, находящейся в Константинополе. Уже в начале августа месяца агентурою получены были определенные указания на то, что сведения, сообщенные ДСС Павловым, лишены основания и морские японские офицеры, действительно выехавшие из Японии, предназначались не для нанесения вреда нашей Черноморской эскадре, а для укомплектования экипажей военных судов, приобретенных японским правительством от бразилийского и чилийского военного флота.

Ввиду этого вверенная мне организация, продолжая по-прежнему вести наблюдение за всеми прибывающими в район агентуры иностранными судами, обратила главное внимание на выяснение японских разведочных сил и их деятельность. За отчетное время были выяснены нижеследующие разведчики-японцы: 1. Негласный японский консул в Константинополе К. Накамура, представитель японского торгового музея в Константинополе. 2. Его помощник, запасной офицер японских войск Т. Ямада, в распоряжении которого состояли два японца, Морисаки и Танака. 3. Доктор археологии, фотограф, инженер Ито (Chieta Ito), все время путешествовавший по побережью Малой Азии и Египту. 4. Корреспондент газеты «Ниши» Торо Матцумото, проживавший на Босфоре в Терапии и наблюдавший за проследованием наших судов через проливы. 5. Профессор Хаяши, бывший в Софии, Константинополе, Пирее, Афинах, Перосе и выехавший затем через Бриндизи в Рим и далее во Францию и 6. Инженер Митсуаки, посетивший Париж и Лондон и имеющий сношения с Бухарестом по организации на юге России военного шпионажа.

Из числа упомянутых лиц агентурою была получена корреспонденция японцев Накамура, Ямада, Матцумото и Митсуаки, каковая по мере получения представлялась мною в подлиннике Департаменту полиции. Независимо сего, попутно, при наблюдении за Босфором и Дарданеллами чинами агентуры получен был ряд ценных сведений военно-разведческого характера, касающихся вооружений Турции и Греции, доставлены фотографии вновь приобретенных турецким правительством двух миноносцев и указано место в Босфоре, где находятся ныне минные заграждения. Все эти сведения, упомянутые в подробности в прилагаемой агентурной записке[1288], были своевременно переданы военно-морскому агенту в Константинополе капитану 2-го ранга Шванку и его помощнику г. Щербо.

Кроме того, при формировании охраны Суэцкого канала от вверенной мне организации было выделено три сотрудника, образовавшие отдельную агентуру, находящуюся в распоряжении командированного туда от Морского министерства капитана 2-го ранка Шванка, а также командировано два агента, состоявшие в распоряжении известного Департаменту полиции Жюльена Леруа[1289].

В течение шестимесячного пребывания моего в Константинополе я располагал полною возможностью выполнять возложенную на меня задачу благодаря полному покровительству и помощи, оказанными мне как послом Зиновьевым, чинами посольства и консульства в Константинополе, так и военно-морским агентом капитаном 2-го ранга Шванком и его помощником г. Щербо; благодаря этому мне удалось сохранить полное мое инкогнито и избежать каких-либо нежелательных оглашений в печати о цели моей командировки.

Из числа лиц, оказавших особые услуги агентуре и способствовавших успешному выполнению возложенной на меня задачи, я считаю обязанным донести о нижеследующих:

1. Георгий Дмитриевич Фотиади, наш вице-консул в Смирне, доставивший агентуре ряд весьма ценных услуг и сведений о деятельности в Малой Азии японца Ито и отказавшийся принять средства на наем служащих для этой цели. Ходатайствую о награждении его орденом Св. Анны III степени.

2. Проживающий в Пирее греческий подданный Сократ Арханиотаки, способствовавший организации агентуры в греческих морях и затем обслуживавший Суэцкий канал под руководством капитана Шванка. Ходатайствую о награждении его медалью на Станиславской ленте с надписью «За усердие».

Кроме того из числа подведомственных мне агентов я считаю себя обязанным выделить особо полезную деятельность нижеследующих известных Департаменту полиции по службе в заграничной агентуре моих агентов: 1. Георгия Анастасиевича Меласа, проживающего в Бухаресте, 2. Состоявшего в распоряжении бывшего Бессарабского охранного отделения сотрудника Ивана Осиповича Осадчука и 3. Заразившегося при исполнении служебных обязанностей и умершего 20 октября в Константинополе от черной оспы черногорца Михаила Кралевича. Меласу, Осадчуку и вдове Михаила Кралевича, оставшейся с двумя малолетними детьми в Бухаресте, я испрашиваю денежные награды.

Подполковник Тржецяк

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.12, ч. 2. Л.43—47.

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П.Софинова. М., 1944.

С.190—192; Исторический архив. 1994. № 3. С.41—43.

№ 41 Письмо Ф.К. Авелана графу В.Н. ЛамздорфуПетербург, 31 января 1905 г.

Секретно

Милостивый государь граф Владимир Николаевич.

Вследствие имевшихся у правительства сведений о намерениях японцев всеми средствами помешать военным нашим судам достигнуть Дальнего Востока, в июне месяце 1904 г. с высочайшего его императорского величества соизволения в Суэцкий канал и Красное море был командирован надворный советник Геденштром, которому было поручено принятие мер по охране эскадры нашей от покушений со стороны японцев от Порт-Саида до Индийского океана.

Эскадра контр-адмирала Фелькерзама и отряд капитана 1 ранга Добротворского[1290] благополучно прошли по Красному морю в Бабельмандебский пролив, считавшийся одним из самых опасных мест на пути прохождения наших судов. Пребывание последних в Джибути, где последние месяцы находился М.М. Геденштром в течение довольно продолжительного времени, прошло при самых благоприятных условиях.

Исполняя свою командировку при тяжелых условиях пребывания в Красном море летом, М.М. Геденштром выполнил с полным успехом высочайше возложенное на него чрезвычайно важное и трудное поручение, что обеспечило безопасный проход и пребывание в портах наших военных судов и транспортов. Ввиду сего обо всем изложенном почитаю особенно приятным долгом довести до сведения Вашего сиятельства.

Авелан

РГА ВМФ. Ф.417. Оп.1. Д.3143. Л.168—168об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.43.

№ 42 Донесение И.В. Манасевича-Мануйлова директору Департамента полицииПариж, 20 апреля / 3 мая 1905 г.

№ 125

Ввиду поступивших сведений о том, что японский военный агент в Стокгольме полковник Акаши является руководителем шпионско-разведочной деятельности в Европе, мною было установлено за означенным японцем агентурное наблюдение, благодаря коему выяснилось, что он на сих днях прибудет по особого важному делу в Париж. Полковник Акаши действительно приехал в Париж 1 мая (н. ст.) и остановился в Hotel International, Avenue d’Jena, 60. Для непосредственного наблюдения за Акаши мною было нанято в упомянутой гостинице помещение, смежное с комнатой этого военного агента, и я поселил туда одного из моих сотрудников. Благодаря такой организации моему сотруднику удалось снять копию с письма, полученного Акаши 1 мая (н. ст.) следующего содержания: «Париж. 1 мая 1905. Дорогой друг. В ответ на вашу телеграмму сообщаю вам, что вы можете рассчитывать на меня завтра, во вторник, между 3 и 4 часами. В ожидании удовольствия беседовать с вами, примите и т.д. Деканози»[1291].

Ввиду вышеприведенного письма я решил при содействии прислуги устроиться так, чтобы лично слышать весь разговор между Деканози и Ака-ши.

Действительно, в назначенное время 2 сего мая в гостиницу явился Деканози, который велел доложить о себе как об «Емпилове». Акаши встретил его как старого знакомого и разговор сейчас же коснулся революционного движения в России. Акаши заметил, что его не удовлетворяет настоящая форма революционного движения, так как она совершенно расходится с теми планами, которые намечены были ими в предыдущих свиданиях как с ним Деканози, так и с другими единомышленниками. На это Деканози возразил, что местные условия весьма часто в силу вещей видоизменяют заранее намеченные планы и что с этим обстоятельством волей-неволей приходится считаться. Главной помехой, по словам Деканози, является войско, которое самым слепым образом исполняет приказы правительства. Акаши заметил на это, что по тем сведениям, которые были получены чрез посредство Деканози от офицера, в данное время в России всего от 400 до 500 тысяч войска и, по его мнению, если бы суметь сорганизовать стотысячную вооруженную толпу, то с уверенностью можно бы сказать, что при содействии общества эта вооруженная сила одержала бы победу над деморализованными солдатами. «Мы готовы, как вы знаете, – сказал Акаши, – помогать вам материально на приобретение оружия, но самое главное, чтобы движению этому не давать остывать и вносить таким образом в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства».

Затем разговор перешел на одного из сотрудников Акаши, живущего в Одессе, который, по его словам, крайне преувеличивает события. «Я решил ему платить еженедельно, дабы иметь возможность в каждую данную минуту прекратить с ним сношения; в этом духе прошу вас и с своей стороны ему написать». Засим Акаши обратился с просьбой найти ему еще одного сотрудника на юге России, но с тем непременным условием, чтобы сотрудник этот был активным деятелем революционного движения. «Вы уже мне об этом писали, – возразил Деканози, – и я остановился на одном человеке, с которым я Вас познакомлю через несколько дней в Берлине. Мы его, если он Вам подойдет, оттуда отправим в Россию». После сего Акаши вспомнил о двух сотрудниках, которые под видом представителей торговых домов недавно уехали в Россию и благополучно путешествуют, давая всевозможные сведения о происходящих событиях внутри империи.

Разговор переходит снова на революционное брожение и Деканози самым подробным образом рассказывает своему собеседнику о многих событиях, происходящих на Кавказе, утверждая при этом, что с осени можно ожидать весьма крупных беспорядков в Тифлисе, Баку и Батуме, куда уже доставлено весьма значительное количество оружия. Акаши развивает ту мысль, что во всем этом движении необходимо по возможности не трогать частной собственности, дабы не раздражать общества, но направить все против самодержавного правительства. «Нужно, – сказал Акаши, – чтобы движение это в особенности носило характер антицарский, а потому, по моему мнению, следовало бы громить имущество, принадлежащее удельному ведомству». «В этом направлении, – ответил Деканози, – кое-что уже начато в Таврической губернии».

По словам Акаши, в японскую миссию в Лондоне недавно явился некий Максимов, который предлагал Гаяши[1292] свои услуги, но посланник не пожелал войти с ним в сношения, поручив это дело ему, Акаши. Последний обратился к Деканози с просьбой в точности выяснить, кто такой Максимов и насколько искренно его предложение. Деканози заявил, что он Максимова знает за человека, образ жизни которого не внушает особого доверия и он опасается, не является ли его шаг провокаторством. «Во всяком случае, в самом близком будущем, – добавил он, – я доставлю Вам подробное о нем сведение».

Затем Деканози осведомился, имеются ли известия о Захаре или Шахере, о котором он давно ничего не слышал. Акаши ответил, что Шахер в России, присылает ему небольшие письма, но ввиду его частых переездов он опасается, как бы он не сделал какого-нибудь ложного шага.

Разговор коснулся, наконец, денежных затрат. Как я, так и мой сотрудник явственно слышали следующее: Деканози получает от Акаши на расходы и разъезды 2050 франков в неделю. Потом до нас донесся шелест пересчитываемых бумаг, причем Акаши заметил: «Тут на 125 тысяч франков, но Вы их разменяйте во Франции, но не за границей, особенно в Гамбурге, куда Вы теперь поедете, так как германское правительство очень зорко следит за иностранцами и размен такой значительной суммы может обратить внимание. И не меняйте их сразу».

В заключение беседы Акаши просил писать ему по следующим двум адресам: Anderson, negociant. Stockholm, poste-restante и Friedrich Danmer, Limestrasse, Berlin (номера я расслышать не мог), причем всегда класть все в двойные конверты и на одном из конвертов надписывать: «Прошу передать письмо г. Тэдэ или Тэлэ» (хорошо не мог расслышать). Все письма Деканози должен подписывать «Фредерик», а Акаши – «Жорж», причем корреспонденция для Деканози должна направляться по адресу: мадам Рэно, 18, rue Claude-Bernard (?). Они условились еще раз встретиться через несколько дней.

Находившиеся в гостинице мои филеры взяли под наблюдение Деканози, причем было выяснено, что сейчас же после свидания с Акаши он отправился в меблированный дом 32, улица des Ecoles, Hotel des Familles, где посетил русско-подданного из Тифлиса Арчила Джорджадзе. Сейчас же по приходе Деканози к означенному Джорджадзе туда явилось несколько человек, по справке оказавшихся русскими, причем собрание носило весьма конспиративный характер.

Во время одной из отлучек Акаши мною при помощи сотрудника и прислуги гостиницы был досмотрен его чемодан, в котором между прочим находилось письмо известного финляндского сепаратиста Кони Зильякуса следующего содержания: «Копенгаген, 25 апреля. Дорогой друг. Благодарю Вас за письмо, которое пришло чересчур поздно по случаю праздников для ответа из Стокгольма. Что касается моего путешествия, то я намерен уехать отсюда в пятницу вечером в Гамбург, где я пробуду один день, уеду в субботу вечером и прибуду в Париж в понедельник пополудни. Там я останусь, по всей вероятности, очень недолго перед поездкой в Лондон, но если Вам возможно вручить мне в Париже 4000 фунтов за счет тех, кому я обещал результат сбора в Америке, я буду Вам очень благодарен. Приготовления идут превосходно и деньги тают, как снег на солнце.

Надеюсь, Вам вручили обещанное донесение перед Вашим отъездом, оно отправлено отсюда в субботу вечером. Как только приеду в Париж, я тотчас же сообщу Вам свой адрес. До свидания, через неделю или приблизительно. Дружески Ваш. Конни Циллиакус»[1293].

Собственноручный черновик Акаши (в копии): «Дорогой друг. Без сомнения Вы были удивлены, услышав о Гансе Майере; он был, как Вы знаете, моим сотрудником в редакции “Новиа”, а сейчас находится в затруднительном положении по случаю своей помолвки. Как Вам известно, он был в Норвегии, где нашел скромное место агента страховой компании, одновременно являясь корреспондентом по экономическим вопросам в одной крупной немецкой газете. Он просил меня передать Вам свои наилучшие пожелания. Я также просил его помогать мне время от времени, предоставляя необходимы для меня материалы. Я скоро вернусь в Берлин, мой адрес прежний. Если Вы нашли…»[1294]

Несколько прокламаций, напечатанных на гектографе по-русски (одна из прокламаций – призывающая все революционные фракции к общей борьбе против самодержавия по плану, намеченному Гапоном); список фамилий:

Гросфельд, Додсон и Рейнштейн; представляемый в подлиннике документ на японском языке с чертежом на обороте и названиями городов Кавказского края; визитная карточка Романа Дмовского, заметка на японском языке и копия телеграммы следующего содержания: «Краков. 11 апреля 10 часов утра. Григорий посетит Александра 27 мая».

Разговор между Деканози и Акаши, шедший на французском языке, был тут же в точности записан моим сотрудником, бывшим комиссаром французской политической полиции. На вопрос мой, признал ли бы он возможным, в случае надобности, подтвердить перед русскими компетентными властями все слышанное и записанное им, сотрудник мой выразил на сие полную готовность.

Таким образом, факт непосредственного участия японского правительства в последнем революционном движении в России можно отныне считать вполне установленным.

О вышеизложенном имею честь почтительнейше донести Вашему превосходительству.

И. Мануйлов

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.28. Л.48—51об.

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П.Софинова. М., 1944.

С.60—64; Исторический архив. 1994. № 3. С.43—46.

№ 43 Донесение И.Ф. Манасевича-Мануйлова директору Департамента полицииПариж, 2/15 мая 1904 г.

№ 145

Вследствие телеграммы Вашего превосходительства от 1/14 сего мая имею честь почтительнейше доложить, что собственноручная записка Конни Зиллиакуса, найденная в чемодане японского военного агента Акаши и препровожденная мною 30 апреля/13 мая за № 144 – вполне тождественная по почерку с письмом того же Зиллиакуса к Акаши, фотография с коего представлена мною при докладе от 29 апреля / 11 мая за № 140, – является несомненным доказательством провокаторской деятельности японского правительства. Я позволяю себе обратить благосклонное внимание Вашего превосходительства на то, что цифра 4000, значащаяся в представленной мною подлинной записке Кони Зиллиакуса, фигурирует также в письме его же к Акаши, фотография с коего представлена мною Вашему превосходительству при донесении за № 140. Буквы «SR» обозначают, по-видимому, «социалисты-революционеры»; «F» – «финляндцы» и «StP» – «С.-Петербург»; буква «g» – «грузины», причем сумма в 2000 фунтов, зачеркнутая в записке Зиллиакуса, была вручена им Деканози во время беседы, которая была мною лично слышана и передана Вашему превосходительству в донесении от 20 апреля за № 125; 4000 фунтов были вручены при свидании Зиллиакусу; 500 же фунтов на яхту Акаши должен, по всей вероятности, передать кому-нибудь в Лондоне.

Как усматривается из приведенной записки Зиллиакуса, японское правительство при помощи своего агента Акаши дало на приобретение 14 500 ружей различным революционным группам 15 300 фунтов стерлингов, то есть 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4000 фунтов (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4000 фунтов (100 000 франков).

… Как я имел честь доложить Вашему превосходительству в телеграмме моей от 1 (14) мая, ввиду важности дела и возможности, благодаря счастливо сложившимся обстоятельствам быть в курсе преступных замыслов военного японского агента и его сообщников, мне казалось бы полезным, не теряя времени, учредить самое широкое наблюдение за полковником Акаши, Деканози, Зиллиакусом и другими лицами, примыкающими к этой особой организации. Мне думается поэтому, что за означенными лицами надлежало бы установить во время их постоянных передвижений в различные города Европы неотступное наблюдение для выяснения их сношений и вообще крайне полезно было бы принять все меры к освещению внутренней агентурой всего происходящего в этом направлении. Вместе с сим мне казалось бы целесообразным для наблюдения за контрабандой учредить специальную агентуру вроде той, которая у нас имеется в Антверпене, в некоторых наиболее важных портах, как например в Гамбурге, Кенигсберге, Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе и Шербурге. Для выполнения таковой организации, как я имел честь докладывать в телеграмме моей от 30 апреля (13 мая), я позволил бы себе просить Ваше превосходительство об ассигновании известного кредита, так как получаемые мною суммы всецело поглощаются текущим разведочным делом.

Согласно телеграмме Вашего превосходительства я немедленно поручил одному из сотрудников раздобыть корреспонденцию Деканози и с сегодняшнего дня уже приступлено к регулярному получению писем и телеграмм вышеупомянутого эмигранта, фотографии коих я не премину препровождать по мере получения.

У сего имею честь представить сведения на французском языке наших наблюдательных агентов за время пребывания полковника Акаши в Париже.

Докладывая о вышеизложенном и ввиду кажущейся мне безотлагательности реализации упомянутого специального наблюдения, я почтительнейше позволяю себе просить телеграфных приказаний Вашего превосходительства.

И. Мануйлов

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.28. Л.69—70об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.46—47.

№ 44 Письмо графа В.Н. Ламздорфа министру внутренних дел А.Г. Булыгину

Петербург, 5 мая 1905 г.

№ 67

Весьма секретно

Милостивый государь Александр Григорьевич.

Имею честь препроводить Вашему превосходительству копию с весьма секретного письма императорского посла в Париже, которое мною было повергнуто на высочайшее благовоззрение. О последующем для извещения ДТС Нелидова буду ожидать отзыва Вашего превосходительства.

Примите, милостивый государь, уверения в отличном моем уважении и совершенной преданности.

Ламздорф

Копия с весьма секретного письма императорского посла в Париже от 27 апреля /10 мая 1905 г.

Несколько недель тому назад я получил от прислуги одной из здешних гостиниц письмо, извещавшее меня, что в ней останавливается часто приезжающий сюда японский офицер, занимающийся, как кажется, шпионством и имеющий связи и в России. Автор письма предлагал свои услуги, чтобы проследить действия этого японца и его сообщников. Я счел нужным передать это дело г. Мануйлову и ему удалось тотчас же выяснить, что прислуга эта – немка, сестра которой находится в услужении в России и что сочувствие к нашему отечеству, а вероятно и надежда на вознаграждение побудили ее обратиться к нам с своими предложениями. Затем было установлено, что японец полковник Акаши, один из главных агентов для разведок, проживающий по преимуществу в Стокгольме, откуда он при помощи частых переездов руководит всеми нитями шпионства.

На днях Акаши снова приехал в Париж и г. Мануйлов мог с помощью находящегося в его распоряжении французского агента, наняв соседнюю с помещением Акаши комнату, проследить всю его здешнюю деятельность. Он имел свидание с одним из русско-армянских политических выходцев, который отдавал ему отчет о распространении революционного движения в России, о подготовлении беспорядков, ввозе оружия для вооружения 100 000 населения с целью парализовать таким образом действия войска и т.п. Главное внимание этих деятелей обращен на Кавказ, Привислянский край и Финляндию, причем для поддержания движения Акаши отсчитал своему русскому агенту 125 000 франков, а на движение в Финляндии им было послано одному известному выходцу 100 000 фр.

Все эти данные, подкрепленные письмами, с некоторых из которых удалось снять копии, а частью и фотографии, представляют такую политическую важность, что мне кажется необходимым проследить далее деятельность Ака-ши с целью открыть путь его сношений с Россией, способ проникновения к нам оружия из-за границы (главным образом чрез Гамбург), а равно и узнать, с какими лицами или обществами в России он находится в связи. Он должен между прочим иметь в конце мая нов. стиля свидание с кем-то в Кракове (вероятно, с одним из агентов, находящихся в России), а равно и направить из Гамбурга партию ружей в Россию.

Для исполнения сложной задачи выслеживания движений, действий и сношений полковника Акаши и его сподвижников необходимо устроить совершенно особое за ним наблюдение, причем интерес дела так велик, что стесняться средствами не следовало. Нельзя также вести дело обыкновенным полицейским порядком. Его надо поручить сведущему и опытному агенту, и я считал бы самым подходящим для этого того же Мануйлова. Он доносит об этом подробно своему начальству, но я считал бы полезным его вызов в Россию для устного доклада и получения должных указаний и средств, после чего он должен был бы без потери времени приняться за работу.

Ввиду исключительной важности этого дела и решился я представить его со своей стороны Вашему сиятельству для возможного воздействия на надлежащие ведомства.

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.28. Л.80—82об.

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П.Софинова. М., 1944.

С.64—66; Исторический архив. 1994. № 3. С.48—49.

№ 45 Донесение А.М. Гартинга директору Департамента полиции С.Г. Коваленскому31 мая 1905 г.

Имею честь представить при сем Вашему превосходительству полученное мною от чиновника особых поручений Мануйлова письмо, в котором он испрашивает об отпуске ему 400 франков в месяц для учреждения наблюдения в составе одного агента в Гамбурге. При этом имею честь доложить, что, по моему крайнему убеждению, учреждение в Гамбурге наблюдения из одного человека ничего существенного дать не может и если бы было признано желательным учредить означенное наблюдение за отправляемой из Гамбурга японцами военной контрабандой, то необходимо было бы устроить это в более широких размерах, дабы можно было ожидать от этого желательных результатов.

Начальник отделения А. Гартинг

Письмо И.Ф. Манасевича-Мануйлова А.М. ГартингуПариж, 24 мая 1905 г.

Дорогой Аркадий Михайлович.

Мне представляется возможность иметь хорошего агента в Гамбурге, который по своему положению может держать нас в курсе всей контрабандной деятельности, ведущейся в Гамбурге, и вообще оказывать нам содействие. Лицо это желает получать 400 фр. в месяц. Прошу Вас, доложите директору. У меня средств нет, а потому, если директор признает полезным, придется ходатайствовать об ассигновании этой суммы из Департамента. Революционеры и японцы избрали Гамбург центром для переправы контрабанды, и мне думается, что постоянное наблюдение было бы нелишне. Ответ директора прошу Вас мне протелеграфировать. Согласие словами «directeur consent», а обратное «trouve inutile». Мне необходимо ответить в Гамбург. Кстати, о Гамбурге. Наблюдения за Зильякусом ведутся удачно и на днях мы будем знать, куда отправляется оружие.

От души желаю Вам всего хорошего.

Искренне преданный

И. Мануйлов

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.24. Л.141—143.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.49.

№ 46 Телеграмма А.М. Гартинга И.Ф. Манасевичу-МануйловуПетербург, 2 июня 1905 г.

Reviens voyage. Directeur trouve inutile Hamburg. Harting.

(Возвращайтесь из поездки. Директор находит Гамбург неудобным. Гартинг).

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.24. Л.144.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.50.

№ 47 Письмо графа В.Н. Ламздорфа товарищу министра внутренних дел Д.Ф. Трепову

Петербург, 6 июня 1905 г.

Министр иностранных дел, свидетельствуя совершенное свое почтение его превосходительству Дмитрию Федоровичу, имеет честь препроводить при сем с просьбой вернуть по прочтении весьма секретное письмо императорского посла в Париже от 1/15 сего июня.

Копия весьма секретного донесения А.И. Нелидова графу В.Н. Ламздорфу

Париж, 2/15 июня 1905 г.

М[илостивый] Г[осударь] граф Владимир Николаевич.

Ссылаясь на секретное письмо мое от 27 апреля (10 мая) и ознакомившись с содержанием препровожденного ко мне в копии совершенно секретного письма г. министра внутренних дел от 10 мая № 46, я считаю долгом еще раз вернуться к вопросу о японском полковнике Акаши. Деятельность его, как явствует из добытых г. Мануйловым подлинных документов, не ограничивается предприятиями разведочного характера и переходит далеко за пределы Скандинавии и Стокгольма. Он руководит целою сетью направленных против России интриг, имеющих в виду поднятие смут и вооруженного движения главным образом на Кавказе, куда, равно как и в Балтийские порты, его заботами и на его деньги отправляется в большом количестве оружие. Для перевозки этого груза приобретен в Гамбурге пароход, о котором г. Мануйлов доставил в Департамент полиции самые подробные сведения и фотографию. Кроме того ему удалось получить точные данные о времени и месте отправления ружей из Марселя в Черное море. За этими опасными предприятиями надо зорко следить, чтобы не допустить выгрузки оружия в России.

Если я позволяю еще раз обращать внимание Вашего сиятельства на это важное дело, то это из опасения, чтобы среди других многочисленных и настоятельных дел, отвлекающих деятельность нашего полицейского Департамента, сведениям, доставленным из Парижа г-м Мануйловым не было придано той государственной важности, которую они представляют. Возможность наблюдения за подпольною деятельностью японцев, которую г-ну Мануйлову удалось добыть, кажется мне настолько существенною для ограждения нас от происков этого опасного и беззастенчивого, ничем не стесняющегося врага, что мне казалось бы необходимым ее расширить, а именно доставить средство для наблюдения за японской миссией в Лондоне. Тамошний посланник пользуется полным доверием своего правительства и имеет на него огромное влияние. При предстоящих переговорах о мире нам было бы в высшей степени важно быть осведомленными о получаемых и посылаемых им телеграммах.

Само собою разумеется, что дело это должно быть ведено с крайнею осмотрительностью, чтобы не возбудить ничьего подозрения и не лишиться имеющихся в руках средств разведывания. А между тем французская тайная полиция, не без содействия которой все это производится, была недавно весьма озабочена, ознакомившись с передававшейся по телеграфу г-ну Мануйлову открытой депешей, в которой ему разрешалось произвести незначительный расход «для получения сведений о провозе оружия».

Покорнейше прошу, Ваше сиятельство, принять уверения в глубоком моем почтении и совершенной преданности.

Нелидов

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.28. Л.168—169об. На письме резолюция Д.Ф.Трепова: «П.И. Рачковскому обсудить и по снятии копии возвратить [в] МИД. 6.VI.905».

Опубл.: Японский шпионаж в царской России: сб. док. / под ред. П.Софинова. М., 1944.

С.67—68; Исторический архив. 1994. № 3. С.50—51.

№ 48 Письмо П.И. Рачковского И.Ф. Манасевичу-МануйловуПетербург, 10 июня 1905 г.

№ 127

Императорский посол в Париже обратился в министерство иностр[ан-ных] дел с двумя письмами, в которых, указывая на доставленные ему В[ашим] в[ысокоблагородием] сведения о вредной деятельности японского полковника Акаши, чрез посредство которого в Россию будто бы ввозится большое количество оружия для революционных целей, сообщает, что Д[епартамен]т полиции не принимает достаточно энергичных мер к пресечению деятельности названного Акаши.

Принимая во внимание, что все сообщенные В[ашим] в[ысокоблагородием] сведения о враждебной деятельности Акаши и указываемых Вами его сообщников, выражающейся между прочим в доставлении оружия, покупке для сего яхты, до настоящего времени не подтверждаются и вообще носят голословный характер, предлагаю В[ашему] в[ысокоблагородию] представить Д[епартамен]ту более обоснованные доказательства доставляемых Вами сведений [по] изложенному делу.

За директора П. Рачковский

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.28. Л.175—175об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.51.

№ 49 Из донесения И.Ф. Манасевича-Мануйлова П.И. РачковскомуПариж, 22 июня / 5 июля 1905 г.

№ 269

Вследствие предписания ДСС Лемтюжникова[1295] от сего 16 июня за № 6933, позволяю себе препроводить Вашему превосходительству копию справки, представленной мною его превосходительству С.Г. Коваленскому, согласно его предписанию. […].

И. Мануйлов

Справка

Разведочная агентура за границей получает ежемесячно на расходы 8250 фр. На конспиративную квартиру 200 фр. Заведующий агентурой полу чает ежемесячно на особые свои расходы (представительство) 500 руб.

В общем расходы по агентуре ежемесячно достигают до 7741 фр. Остающиеся ежемесячно 500 франков уходят: на мои разъезды, командировки агентов, фотографические принадлежности, награды, причем иногда этой суммы не хватает.

За время существования разведочной агентуры (с сентября 1904 г.) никаких экстраординарных сумм вытребовано не было, так как не производилось особенно больших затрат. Дело же Акаши повлекло за собой командировку агентов в Гамбург и Лозанну. Первое путешествие обошлось в 2300 фр., на второе пока выдано 700 фр. Расходы эти еще не вытребованы мною из Департамента.

Военные документы

Кроме переименованных пунктов, где имеются постоянные агенты, доставляющие известный материал, агентуре удалось войти в сношение с лицами, могущими давать нам сведения военного характера. Одно из таких лиц уже доставило нашему правительству документы, относящиеся к германской артиллерии. В минувшем феврале месяце мною была послана в Департамент копия секретного рапорта английского морского агента по вопросу о мобилизации Италии. Недавно агентурой были предложены следующие документы: планы нового итальянского крейсера, сведения о подводных лодках нового образца, строящихся в Италии, мобилизация итальянских берегов и итальянский военный шифр. В минувшем ноябре, согласно предложению Департамента, агентура приобрела секретное описание германских маневров, которое было подвергнуто на высочайшее его величества благовоззрение. В настоящее время агентура вошла в сношение с одним лицом, могущим доставлять военные и морские сведения из Англии. В самом скором времени обещаны планы мобилизации берегов Портсмута[1297].

Шифры

Заграничная агентура приобрела за кратковременное свое существование дипломатические шифры Японии и Сиама. Кроме того, были предложены Департаменту шифры Румынии и Сербии. В настоящее время обеспечены получением шифры германского и английского правительств.

Шифрованные телеграммы

Агентура обеспечила получение в Париже шифрованных телеграмм следующих государств: Японии, Китая, Испании и Америки. При наличности в Департаменте шифров упомянутых государств разбор телеграмм составит весьма интересный материал. Кроме того, агентурой приняты меры к регулярному получению отправляемой корреспонденции в тех дипломатических представительствах, где учреждена агентура.

Расширение разведочного дела за границей

Важными пробелами разведочного дела за границей является отсутствие политической агентуры в Берлине, Вене и Лондоне. Для Берлина агентура имеет в виду капитана греческой морской службы Рафтопуло, рекомендованного несколько месяцев тому назад одним из агентов французского Разведывательного бюро, с которым он, Рафтопуло, находится 10 лет в деловых сношениях. Из слов сотрудника французского Разведочного бюро, г. Рафтопуло, имеющий прочные связи в Берлине, оказал ему много услуг в смысле посредничества между германскими офицерами и французской агентурой. Г. Рафтопуло прекрасно владеет французским и немецким языками, он служит адъютантом у греческого королевича Георга и исполнял поручения политического характера в Германии и Франции. В настоящее время упомянутый Рафтопуло покинул греческий флот. Что за причина заставила его оставить службу, мне неизвестно: по его словам, у него вышли неприятности с начальством, по другим же сведениям произошло недоразумение денежного характера. Я лично имел с ним сношения чрез посредство известного Вашему превосходительству лица, причем я воспользовался одной из его поездок в Германию, чтобы получить некоторые сведения о деятельности японского морского агента в Берлине, с которым Рафтопуло в давнишних приятельских отношениях. Мое поручение он исполнил хорошо, но расходы его я нашел несколько преувеличенными. Недавно, как я узнал от одного из секретных сотрудников здешнего французского Министерства иностранных дел, Рафтопуло был командирован в Германию. По тем же сведениям, он два или три месяца тому назад ездил с секретным поручением в Лондон.

Из моих разговоров с упомянутым Рафтопуло я понял, что ему желательно было бы получить место нашего секретного сотрудника в Берлине, причем он говорил, что его удовлетворило бы ежемесячное содержание от 1000 до 1500 франков…

ГА РФ. Ф.102(ДП ОО). Оп.316. 1904(II). Д.1, ч. 6. Л.52—56об.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.51—54.

№ 50 Письмо П.И. Рачковского И.Ф. Манасевичу-МануйловуПетербург, 28 июля 1905 г.

№ 8663

Имею честь уведомить Ваше Высокоблагородие, что господин товарищ министра внутренних дел Заведующий полицией изволил признать соответственным освободить Вас, милостивый государь, от всех возложенных на Вас по Департаменту полиции поручений за границею с откомандированием Вас от Департамента полиции.

Ввиду сего прошу Вас, милостивый государь, передать все дела и переписку по означенным поручениям имеющему прибыть в Париж делопроизводителю Департамента полиции действительному статскому советнику Лемтюжникову.

К сему считаю необходимым присовокупить, что вместе с сим на Ваш текущий [счет] в Лионском кредите переведены 750 руб. и 8250 франков для покрытия агентурных расходов за август с тем, чтобы этою суммою были покрыты все Ваши расходы по ликвидации поручений Департамента полиции.

За директора П. Рачковский

ГА РФ. Ф.102(ДП 3д-во). 1905. Д.1685. Л.3.

№ 51 Всеподданнейший рапорт Финляндского генерал-губернатора князя И.М. Оболенского

1 сентября 1905 г.

Всеподданнейше доношу Вашему императорскому величеству, что 25-го минувшего августа на острове Ванха-Мейлю близ города Кеми (Улеаборгской губернии) обнаружено было шкипером Анти Юнтуненом 33 ящика боевых ружей со штыками, по 20 ружей в каждом и 60 ящиков патронов по 2000 штук в каждом. Груз этот был доставлен в Кемискую таможню, а затем, по сделанному мною распоряжению, доставлен в город Улеаборг, где сдан и.д. губернатора на хранение в казарменное расположение квартирующего в сем городе батальона 4-го Финляндского стрелкового полка.

26-го августа в 4 часа пополудни, в 22 километрах к северу от города Якобстадта (Вазаской губернии), в шхерах близ Ларсмо в двух километрах от берега четырьмя последовательными взрывами взорван пароход водоизмещением свыше 200 тонн, после чего окрестными крестьянами найдено и сдано прибывшим на место происшествия полицейским чинам более тысячи винтовок. На другой день вблизи места взрыва обнаружен был одним из местных жителей на небольшом острове склад оружия и взрывчатых веществ, прикрытых брезентом.

Я возложил руководство дознанием в Якобстадте на Вазаского губернатора Книповича; для содействия же и.д. Улеаборгского губернатора командировал одного из чиновников моей канцелярии.

Из имеющихся до сего времени в моем распоряжении данных, добытых этими двумя дознаниями, усматривается нижеследующее. По-видимому, один и тот же иностранный пароход, выгрузив сперва определенное число ружей и боевых припасов близ города Кеми, проследовал далее на юг и по несчастной для себя случайности (туман), в шхерах Ларсмо сел на мель. В течение последующих суток команда сгрузила часть своего груза на соседний островок, а затем, подорвав пароход, покинула его.

По показаниям местных таможенного надсмотрщика и стражника, они, заметив в море потерпевшее аварию судно, выехали к нему на лодке. Их приняли на борт, где человек, назвавшийся штурманом и говоривший по-шведски общеупотребительным в Финляндии выговором, немедленно их заарестовал, указав на бесполезность с их стороны сопротивления вооруженной команде судна численностью в 20 человек. Объявить происхождение и место назначения судна он отказался, но сообщил, чем оно нагружено, а также предупредил, что вследствие полученной пробоины пароход будет взорван.

По прошествии часа арестованные таможенные чины были отпущены. По заявлению их, большинство экипажа и капитан его говорили между собою по-английски, хотя штурман и заявил им, что экипаж состоит из русских. Они свидетельствуют также, что видели, как экипажем был снят и свернут английский флаг; на английское происхождение судна указывают также остатки закрашенной на корме надписи, а также найденная впоследствии водолазами часть судового шканечного журнала, веденного на английском языке, из которых видно, что пароход назывался “John Grafton”. Отъезжая от парохода, таможенники заметили приближающуюся к нему парусную лодку, которая, по-видимому, и увезла на себе покинувший судно экипаж. Дознанием установлено также, что два лица, по наречию – финляндцы, высадились в 2-х километрах от места взрыва на берег и на лошадях проследовали к железнодорожной станции Беннэс.

В первый же день прибытия на место Вазаского губернатора ему доставлено было свыше 1300 магазинных ружей выведенной из употребления швейцарской системы Vetterley с отточенными штыками[1298], частью, по-видимому, подержанных и три ящика шестизарядных револьверов, двух величин, английской системы “Webley”. Той же системы ружья обнаружены были и около Кеми.

Ко всем местам хранения этого оружия приставлены были караулы от вызванной губернатором из Николайстадта роты 4-го Финляндского стрелкового полка, каковые выставлены были также на острове Калшер по обнаружении там склада ружей и динамита.

Найденный на означенном острове экземпляр брошюры «Революционная Россия» за № 68 дает повод предполагать причастность к этому делу русских революционеров. По собранным же и.д. Улеаборгского губернатора данным, перевозкою оружия с парохода на остров Мейлю занимались 8 местных уроженцев, личность которых установлена, причем трое из них известны полиции в качестве ярых политических агитаторов. Лица эти успели, однако, скрыться на лодке, по-видимому, в Швецию и до настоящего времени не разысканы.

Для извлечения из воды затопленной части груза взорванного близ Якобстадта парохода по моему распоряжению командирована водолазная команда Свеаборгской крепостной минной роты при офицере и таможенные суда. Сверх того я вошел в сношение с морским министром о командировании в мое распоряжение двух военных судов, одного для доставки конфискованного оружия и боевых патронов, которое ввиду неудобства его перевозки по железным дорогам края я полагаю сдать на хранение в одну из местных крепостей; другого же для производства подробного осмотра всего Ботнического побережья, а главное Аландских шхер с целью розыска, при содействии особо командированных на этом судне чинов Отдельного корпуса жандармов, могущих там быть складов оружия. Для обследования же и уничтожения взрывчатых веществ я просил морского министра командировать с первым из поименованных судов минного офицера.

Независимо сего, обо всем дознанном по этому делу было последовательно сообщаемо начальником Финляндского жандармского управления Департаменту полиции на предмет производств его распоряжением соответствующих розысков заграницею.

Не считаю еще возможным высказать определенно убеждение в отношении истинного назначения задержанного оружия. Нахожу все же более вероятным, что оно предназначалось для вооружения части местного финляндского населения в целях осуществления программы, намеченной бывшим генерал-лейтенантом Шауманом для активных действий. Едва ли для доставки оружия в какую-либо из частей коренной России мог быть избран кружной и небезопасный путь через Финляндию.

По выяснении дальнейших обстоятельств настоящего дела мною о них будет всеподданнейше донесено Вашему императорскому величеству дополнительно.

Подлинный подписал Финляндский генерал-губернатор генерал-адъютант кн. Оболенский.

Valtionarkisto. KKK (Архив канцелярии Финляндского генерал-губернатора). 1905. Iделопроизводство. № V-5. Л.111—114об. Копия.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.55—56.

№ 52 Проект организации агентско-разведочной деятельности на Дальнем Востоке[1299]Зима 1905/1906 гг.

Когда началась война между Россией и Японией, последняя имела на Дальнем Востоке прекрасно организованную разведочную систему, широкой сетью раскинутую по всему Китаю, по Маньчжурии, Корее и Приамурскому краю. Центр этой организации находился в Токио в Intelligence Department, во всех больших городах и портах были ее разветвления, отдельные же члены ее населяли все места и местечки, представлявшие для японцев какой-либо интерес.

Всем известно, как с объявлением войны многие фотографы и парикмахеры в П[орт]-Артуре, Дальнем и Владивостоке оказались офицерами Генерального штаба. Некоторую известность приобрел также Минеката, этот глава японских секретных агентов, проживший год в П[орт]-Артуре, а ранее этого совершивший под видом богомольца путешествие в Лхасу и подготовивший, таким образом, материал для англичан, коим и воспользовался полковник Younghusband в своей тибетской экспедиции. В частности, в Шанхае, еще задолго до войны японцы нашли необходимым основать одно из … отделений своего Intelligence Service. Они поняли то важное значение, какое представляет эта столица Дальнего Востока как в деле добывания всякого рода сведений, так и распространения своих идей среди массы европейского и китайского населения. Шанхай служил им дверью, в которую проникала их пропаганда и из которой одновременно выходила сумма добытых со всех сторон Китая сведений.

[…] Генеральным консулом в Шанхай был назначен Одагири, [человек] необыкновенных способностей и редкого образования. Китайцы его считали своим, так как род его когда-то эмигрировал из Китая. Сам Одагири в действительности большой синофил. […] При нем состоял негласным военным агентом сперва полковник Цуниоси, а потом полковник Мори. Ближайшими сотрудниками и помощниками его были: директор самой крупной японской фирмы в Китае – Мицуи Буссан Кайся – Ямамото[1300], директор Иокогама Специе Банка Чоо и агент пароходного общества Ниппон Юсен Кайся – Хаяси.

Все, что делалось японцами в Шанхае и окрестных провинциях Среднего Китая, проходило через руки этих пяти деятелей, совместно работавших для достижения общей цели. Главная задача, которую они поставили себе, заключалась в том, чтобы завладеть всеми жизненными центрами Шанхая. Какое бы дело ни делалось, какой бы план ни осуществлялся в Шанхае, есть несколько неминуемых инстанций, через которые это предприятие должно пройти ранее, чем оно выльется в окончательную форму. И вот эти-то инстанции и должны были контролироваться бесчисленными агентами по плану вышеозначенных пяти членов шанхайской разведочной комиссии. Главные из них: 1. Таможня. 2. Пароходные компании. 3. Банки. 4. Телеграф. 5. Телефон. 6. Клубы. 7. Гостиницы. 8. Пресса. 9. Книгопечатни. 10. Речное сообщение.

Все эти центры шанхайской business life[1301] были фактически в руках японцев. Они завладели ими задолго до начала войны и пользовались ими за все время войны. […]

В огромном значении таможни для такого порта, как Шанхай, можно легко убедиться… Если теперь принять во внимание, что ни один пароход не может войти или уйти без того, чтобы в таможне были известны: собственник его, агент и местоназначение, что никакой груз не может войти в порт или уйти из него без того, чтобы таможенный чиновник (custom’s surveyor) не осмотрел и не проверил его и что все подробности относительно парохода и его груза излагаются в особой бумаге (manifest), хранящейся в таможне, то станет очевидным, почему японцы обратили особое внимание на означенное учреждение.

Во главе шанхайской таможни находились такие японофилы, как Sir Robert Bredon, переведенный затем в Пекин ближайшим помощником Роберта Гарта… Hobson и Taylor. Все они получали постоянно ордена и награды от японского правительства и готовы были всегда смотреть сквозь пальцы на все, что делалось японцами во время войны. Можно смело сказать, что благодаря соучастию таможни японцам удалось за все время войны неустанно провозить контрабанду через Шанхай и даже перегружать ее на свои пароходы в самой гавани… без того, чтобы русским агентам удалось хоть раз задержать контрабанду…

А мы, хотя и имели двух русских служащих в таможне, однако от них ничего не узнавали, ибо один из них, большой англофил, слишком боялся скомпрометироваться, а другой открыто называл себя революционером и не имел никакого отношения к местным русским властям.

В то же время японцам удалось после долгих стараний поместить двух своих служащих в шанхайскую таможню. Само собой разумеется, что японское консульство оказалось благодаря им осведомленным о всем, что делалось в таможне…

Из всего сказанного, мне кажется, явствует, как трудно было русским агентам отправлять грузы из Шанхая (в П[орт]-Артур, Владивосток или Николаевск) или вообще пароходы с разведочной или иной целью и как, с другой стороны, японцам была облегчена задача ввоза и вывоза контрабанды, покупки и продажи пароходов, наблюдение за всем коммерческим движением на Дальнем Востоке.

В Шанхае имеется 9 больших пароходных компаний местного значения. Близкое наблюдение за их деятельностью важно по следующим двум причинам: во-первых, в большинстве случаев покупка, продажа или фрахтование парохода производится через посредство одной из этих компаний; во-вторых, через пароходные общества можно получать весьма важные сообщения разведочного характера, и вот каким образом: на обязанности каждого старшего офицера коммерческого судна лежит по приходе в порт доложить одному из секретарей соответствующей компании, так называемому shipping clerk о всем хоть сколько-нибудь интересном им виденном или замеченном во время последнего рейса. Shipping clerks всех пароходных обществ ведут особый секретный журнал, куда эти наблюдения и заносятся. Прочтение параллельно за известный срок записей нескольких таких журналов дало бы, таким образом, читателю полную картину всего плавания в определенном районе, осветило бы сразу всю shipping life китайских и японских морей. Само собой разумеется, что пароходные компании, собирая эти сведения, преследуют главным образом цели коммерческие, статистические, а не столько полицейские; однако ясно, каким могущественным оружием для разведочных целей могут служить эти журналы… Правда, что сведениями, привозимыми таким образом старшими офицерами, пользуются до известной степени и газеты, платящие обыкновенно этим офицерам от 30 до 50 долларов[1302] в месяц с тем, чтобы по приходе в порт они сообщили все свои наблюдения интервьюерам, немедленно по отдаче якоря появляющимся на палубе. Однако офицеры крайне осторожны в своих сообщениях представителям печати, и сведения, таким путем добытые, бывают скудные, неточные и часто ложные[1303]. Японцы заранее предвидели важное значение пароходных обществ в войне с Россией и сумели завязать с ними близкие сношения. Они были через них осведомлены о всем, что делалось на море. В течение всей войны это было им очень нужно, но были два-три критических момента, когда осведомленность в этом направлении становилась вопросом жизни и смерти, напр[имер,] [в] момент появления эскадры Рожественского в китайских водах.

Всякая более или менее значимая сделка непременно финансируется одним из восьми больших европейских банков в Шанхае. Как бы дело ни велось секретно, оно всегда сопряжено с дебетированием счета одного лица и кредитованием, хотя бы и в другом банке, другого. […] Таким образом, нужно лишь иметь в каждом банке одного из главных шрофов, следящего за всем этим и передающего свои наблюдения куда следует. И я имею основания полагать, что японцы запаслись этим необходимым элементом.

Однако кроме сего у японцев был один еще более верный источник осведомления обо всем, что делалось в банках, а именно – китайское товарищество банкиров – Banking Guild. Членами этого товарищества состоят все компрадоры, крупные коммерсанты и дельцы. Помещения этого товарищества находятся на Ningpo road в центра китайских банков, коммерческих клубов и финансовых кружков. Там в главном здании дважды в день в 12 и в 6 часов пополудни собираются все компрадоры и шрофы – это часы китайской биржи. Отчеты денежных операций, разменный курс, состояние рынка и т.п. справки прибиваются к большим доскам, перед которыми в эти часы толпятся сотни китайцев… Всякий член этого товарищества имеет, таким образом, каждый день полную, законченную картину всего финансового оборота дня. Достаточно теперь упомянуть, что один из самых видных членов этой «гильдии» – японский подданный даотай Шенг… что вообще около 5% всех членов, хотя и китайцы, но японские подданные[1304], чтобы стало совершенно очевидным, почему японцы были так хорошо осведомлены о многих денежных операциях русских агентов.

Ко всему этому нельзя не прибавить, что японцы, тратившие такие большие деньги на разведку, по всей вероятности заручились и содействием некоторых европейских служащих, особенно в тех банках, где преобладает элемент еврейский и португальский (под последним термином надо разуметь всех полукровков, филиппинцев, маккаистов и проч.)[1305].

В связи с вопросом о банках необходимо коснуться и вопроса о страховых обществах, операции которых всегда были доподлинно известны японцам. Этот факт объясняется совершенно просто. В Шанхае около десяти больших страховых обществ (Maritime Insurance Company), из них два японских. Ни одно общество не берет на себя риск всецело, а всегда перестраховывается в других – таким образом сделка становится известной в нескольких местах. Независимо от сего все шанхайские страховые компании составляют между собой как бы одно товарищество (Insurance Association) и рассылают друг другу ежедневно бюллетени всех своих операций. Таким образом, член японской разведочной комиссии Ямамото, директор Мицуи Буссан Кайся, главного японского страхового общества, был всегда осведомлен о всех страховых операциях из первоисточника.

Следует заметить, что во вторую половину войны русские агенты перестали страховать пароходы и грузы, отправляемые в русские порты, от военного риска, и этим удвоили шансы на успех.

При шифровании всех телеграмм секретного содержания японцы, конечно, не могли извлечь особенно большой пользы из телеграфа, однако не следует упускать из вида, что часто крайне важно знать, кто телеграфирует кому и в какой город. Установление контроля над этим могло быть японцам весьма полезно. Так например, нам случалось отправлять своих агентов с каким-нибудь поручением в Гонконг, Сингапур, Сайгон, Чифу или Цинтау. Затем неминуемо завязывались с ним телеграфные сношения. То обстоятельство, что известный агент в Шанхае, весьма редко сносившийся с одним из этих пунктов, вдруг начинает обмениваться с ним телеграммами – уже важный фактор для бдительных японцев, первый шаг к тому, чтобы разузнать сущность дела и по возможности расстроить его… Возьмем такой пример: флот Рожественского стоит в бухте Камран, следствием этого – лихорадочный обмен телеграммами с Сайгоном. Флот ушел на север, следствием этого – внезапное почти полное прекращение сношений с Сайгоном. Таких примеров можно было бы привести бездну. Теперь рождается вопрос [:] имели ли японцы возможность следить за этим [?]

Ответ такой: телеграфная компания Great Northern Telegraph Company имеет два отделения – Via Northern и Southern Extension. Отчетность у них общая, она сливается в одном Controlers Department. В «Южном» отделении все время войны служил один японец. В «Северном» хотя и не было японцев, но были полукровки, португальцы и т.п. не менее опасные элементы. В контроле (Controlers Department), где хранятся оригиналы всех посланных и полученных телеграмм, по сегодняшний день служит японец, между прочим всегда одетый в китайский костюм.

Телефонное сообщение крайне развито в Шанхае. Это видно из того, что в городе с населением в 11 тыс. человек[1306], включая сюда японцев и португальцев, уже свыше 2 тыс. телефонов (из них не более 250 китайских). Почти у всех есть телефон, и потому можно с достоверностью сказать, что ни одно дело не делается и ни одно известие не получается без того, чтобы по этому поводу не было переговоров по телефону. Шанхай типичный business place, т.е. время всем дорого и потому телефон звонит с утра до вечера. Иметь своих агентов на центральной станции, которые следили бы за несколькими «специальными» номерами и, соединяя их, в то же время подслушивали разговор (совершенно простой прием, известный всякому специалисту) – значило бы быть au courant[1307] всех переговоров этих «номеров» между собой и с другими нужными им лицами.

После целого ряда совершенно непонятных явлений, когда факты, хранившиеся в полной секретности, очевидно стали известны японцам, наше подозрение пало на телефон. Приведу между прочим следующий пример, который приходилось неоднократно проверять. Из штаба Главнокомандующего нам иногда посылали телеграфные сообщения о событиях на театре войны. Немедленно по получении такой телеграммы мы переводили ее на английский язык и по телефону передавали ее содержание в редакцию “China Gazette” (субсидируемого нами органа), где это известие либо выпускалось особым экспрессом, либо печаталось в вечернем издании. Обыкновенно минут через 10 или 20 спустя в редакцию влетал один из двух главных японских корреспондентов в Шанхае Хори или Сахара (оба правительственные корреспонденты, кроме того, первый корреспондент «Асахи», а второй – «Джи-Джи», – ярые соперники) с просьбой сообщить ему подробно содержание только полученной телеграммы для скорейшего протелеграфирования в Токио. Обыкновенно вскоре после этого появлялся другой корреспондент с той же просьбой. Им, стало быть, был известен факт получения телеграммы и в большинстве случаев даже общее содержание ее – важно лишь было не ошибиться в подробностях. На вопрос, откуда им стало известно получение телеграммы, они отвечали уклончиво. Тут представляется совершенно ясным соучастие телеграфа и телефона. Впоследствии наши агенты нам передали, что японское консульство поставило двух своих агентов на телефонную станцию, двух китайцев, прекрасно владеющих русским языком, а недавно мне передали из очень хорошо осведомленного источника, что одна из телефонных барышень, лишившись с окончанием войны 100 долларов ежемесячной субсидии от японцев, ищет занятий. Английский клуб – это шанхайская биржа. Там между 12 и 1 часом пополудни собирается весь деловой Шанхай, там за баром завязываются и решаются дела. За баром обмениваются всеми впечатлениями утра, передают друг другу известия. Толковый bar boy может собрать массу сведений, подметить целый ряд случайных встреч. Очевидно, японцы сознали это, ибо нет более сомнений, что шанхайский клуб был рассадником японских шпионов. […] В момент объявления войны в Шанхае издавалось шесть китайских, пять английских, одна французская, одна японская газета и одно немецкое еженедельное издание. Из них субсидировались японцами – все пять английских, пять китайских газет (кроме старой «Шен-пао», одно время поддерживаемой генералом Дессино) и японская. Обходилось это японскому правительству приблизительно в 30 тыс. долларов в месяц. Вот список газет:

Английские:

1. “North China Daily News”, полуофициальный английский орган, принадлежащий семье Пиквуд и еврейскому маклеру г. Моррису, получает субсидию в размере 60 тыс. долларов в год.

2. “Shanghai Mercury” принадлежит акционерному обществу, большинство паев в руках торгового дома Жардин Маттисон, американских миссионеров и нескольких немецких коммерсантов – получает субсидию в 2 тыс. долларов в месяц.

3. “China Gazette”,

4. “Shanghai Times”,

5. “Shanghai Daily Press” получает субсидию от 1,5 до 2 тыс. долларов в месяц.

(Кроме сего во всех прояпонских газетах японские фирмы печатают свои объявления, что доставляет газете доход в 500—600 долларов в месяц, с переходом же газеты на русскую сторону у нее отнимаются все эти объявления до последнего).

Китайские:

1. “Universal Gazette” (английское название) принадлежит семье Тсенг, бывшему китайскому посланнику в Корее – получала до 4 тыс. долларов в месяц.

2. «Син-ван-пао», газета директора железных дорог Шенга – не имела определенной субсидии, но получала за хорошие статьи всего 3 тыс. дол. или свыше в месяц.

1. “Eastern Times” – принадлежит ныне японцам Хори и Ямамото (дир[ектору] Мицуи Буссан Кайся).

2. «Тун-ван-ху-пао», принадлежит японскому обществу Similar Character Society (т.е. японо-китайской письменности) под председательством принца Коное.

3. “Alarming Bell” принадлежит китайским студентам, учившимся в Японии, закрыта муниципалитетом за явное антиевропейское направление.

4. «Нан-фан-пао», принадлежит известному мандарину Уан-чи-чанг и бывшему китайскому посланнику в Токио Тсай. Ведутся переговоры и приобретении ее японским синдикатом.

Таким образом, вся печать Шанхая контролировалась японцами до и в начале войны. Если теперь добавить к этому, что то же самое делалось в Гонконге и Тяньцзине с газетами “Hong-Kong Telegraph”, “China Mail”, “Hong-Kong Daily Press”, “China Times”, “Peking and Tientsin Times” и всей китайской печатью, то получится полная картина японской деятельности в области прессы.

Они придавали огромное значение печати. Контролировать все текущие издания значило для них распространять свои идеи в массах, представлять все явления в желательном для них свете, восстановить весь Восток против России и в свою очередь заручиться его сочувствием и даже содействием. Они надеялись с помощью этого могущественного оружия достигнуть также результатов в области финансовой. Печать должна была поддержать их кредит; и они не ошиблись в своем расчете.

Они также полагали, что настроенная чтением в прояпонском духе публика будет всячески помогать им во время их борьбы с Россией и, наоборот, вредить русским, что она своей враждебностью создаст для последних тяжелую атмосферу, под давлением которой всякая деятельность их будет до крайности затруднена. И они достигли желательного результата. Но газетная кампания их против России не ограничивалась лишь субсидированием нескольких газет на Дальнем Востоке.

Здесь нельзя не коснуться этой колоссальной организации, стоившей им свыше 10-ти миллионов в год и принесшей им столь обильные плоды. Вся печать мира до известной степени контролировалась ими через посредство Агентства Рейтер и американской Associated Press. Для завладения англо-еврейским агентством был послан в Лондон барон Суемацу, для завладения американским – Канеко Кентаро (кроме сего тот и другой выполняли специально на них возложенную финансовую миссию – снабжения Японии деньгами). Всякая телеграмма, разосланная этими агентствами, проходила через руки одного из этих лиц; всякое известие, касавшееся России или Японии, цензуровалось ими, а затем уже посылалось во все журналы и газеты всех частей света. Известия, касавшиеся войны, доставлялись в агентства таким образом: в Токио было учреждено так называемое Press Bureau и председателем его был барон Комура, члены-специалисты генералы Нагаока, Усагава и др., а также англичане, преимущественно журналисты, Бринклей, Е. Линч, капитан Джэмс и др. Всякое известие с театра войны или же относившееся к внутренней жизни России или Японии сперва поступало в это Пресс-бюро. Там оно цензуровалось, редактировалось (или упразднялось) и затем уже посылалось в Агентство Рейтер и Associated Press, а также в немного измененной форме сообщалось японским консулам для передачи в субсидируемые газеты как частные телеграммы под заглавием: «from our own correspondent» или «special to the»[1308] (имя газеты).

Агентства тем более печатали их с удовольствием, что таковых русских сообщений они не получали. То же самое касается и газет: прорусская газета была всегда без известий, блуждала во тьме; в прояпонской красовались целые колонны телеграмм из Токио, Осака, Сеула, Ньючуанга (конечно, все посланные из Пресс-бюро в Токио). Публика, жаждавшая известий, предпочитала поэтому чтение прояпонских газет.

Кроме даровой посылки телеграфных известий, денежной поддержки, оказываемой в той или иной форме (часто просто в виде абонемента на тысячу, 2 тыс. и более экземпляров: под эту категорию, мне кажется, подходят – “Times”, “Daily Telegraph”, “Morning Post”, “Standard” в Англии и “World”, “Journal”, “Tribune”, “Sun”, “Sanfranzisco Journal” в Америке) и контролирования агентств бароном Суемацу и Канеко Кентаро на почве финансово-политической, – японцам неизмеримую пользу оказал тот факт, что оба величайшие телеграфные агентства в мире принадлежат евреям и масонам. Ненависть тех и других к русским известна; она всецело сказалась в антирусской пропаганде, охватившей весь мир. Правда, директор Associated Press г. Мельвилльстон далеко не руссофоб, даже напротив того, после своей поездки в Петербург он вернулся в Америку убежденным руссофилом, но он должен был считаться с тем, что Associated Press есть кооперативное товарищество и мнение большинства членов должно преобладать[1309].

Кроме того над ним все время висела угроза устранения его и замены ярым японофилом г. Мартин Иган, пребывающим все время войны в Токио и служившим как бы связующим звеном между Press Bureau и Associated Press. Не составляет сомнения, что в близком будущем г. Иган заменит Мельвилльстона, если последнему не будет оказано поддержки со стороны влиятельных лиц.

Вот вкратце очерк контролирования японцами печати во время войны. Это стоило им много денег. Но не благодаря ли отчасти печати, представлявшей их кампанию в Маньчжурии как победоносное и триумфальное шествие вперед по следам разбитого, бегущего неприятеля, удалось им занять 800 миллионов за границей? Не благодаря ли той же печати, рисовавшей их войну как рыцарский подвиг, совершаемый с бескорыстной и гуманной целью освобождения Маньчжурии от русского ига и «восстановления», таким образом, целости Китайской Империи – удалось им приобрести симпатии громадного большинства и в то же время заложить основание грандиозного паназиатского здания, в существовании которого уже не может быть сомнения?

Самым могущественным оружием в руках японцев, бесспорно, были японо-китайские книгопечатни и типографии, благодаря которым они наводняли и продолжают наводнять весь Китай дешевыми изданиями переводных сочинений.

Самая большая книгопечатная фирма, это Commercial Press, Printing and Publishing Society. Мало кто, мне кажется, действительно сознает огромное значение этой величайшей типографии и книгоиздательской фирмы на Д[альнем] Востоке, выбрасывающей ежедневно тысячи томов на рынок, рассылаемых затем по всей стране, и мало кто знает, что каждая отдельная такая книжка или брошюра есть ни что иное, как японский пионер, проникающий в недра великой Желтой Империи.

Вот вкратце история этой типографии. Основанная в 1898 г. на капитал в 10 тыс. долларов неким Зефонг, китайским шрофом одной из английских газет в Шанхае с первоначальной целью печатания переведенных с японского и европейских языков школьных книжек и распространения их среди необразованной массы китайцев, фирма эта, однако, постепенно отклонилась от своего первоначального пути и стала политическим оружием в руках японцев, и случилось это таким образом.

Небольшая типография эта, помещавшаяся на Peking road, завязала отношения с директором Мицуи Буссан Кайся Ямамото в видах получения от тестя его г-на Хара – собственника самой крупной типографии и книгоиздательской фирмы в Токио – переводов иностранных произведений по удешевленной цене. Ямамото сразу понял всю пользу, какую можно будет извлечь из этого предложения и охотно пришел на помощь в то время крайне нуждавшемуся Зефонгу и оказал ему желанную протекцию. Он кроме того дал ему ряд практических советов. Так лавчонка китайца была застрахована в нескольких страховых обществах на сумму в 100 тыс. долларов и когда вскоре после этого случился пожар, то Зефонг, хотя и потерял типографию, но приобрел стотысячный капитал. После этого Ямамото немедленно поехал в Японию и убедил своего тестя внести такую же сумму и сообща с Зефонгом основать в Шанхае крупную книгопечатню. Хара согласился, и так была учреждена существующая до сего дня Commercial Press and Printing Society.

Годом или двумя позднее Ямамото увеличил капитал до 400 тыс. лан, а перед самой войной были еще выпущены акции, почти все разобранные японцами, для увеличения оборотного капитала. Дивиденд, уплаченный по ним в прошлом году, доходил до 20%. Типография приобрела громадную территорию в шанхайском пригороде (Hongkew Rifle Range) и выстроила десятки построек: мастерские, склады, жилые дома и проч. В одном Шанхае у фирмы 50 книжных магазинов. Отделения ее открыты по всему Китаю.

В шанхайской типографии 17 больших и 30 малых типографических станков, работающих день и ночь. На заводах работают 800 чел., около 400 чел. еще распределены по магазинам, складам и т.д. Около половины рабочих японцы. Из Токио посылаются все специалисты. Иллюстрации печатаются в Японии и пересылаются в Шанхай. Выбор произведений зависит от Хара, считающегося вместе с Зефонгом директором-распорядителем (joint managing directors).

Переходя затем к общему характеру этого политико-коммерческого предприятия, важно отметить, что оно не носит антиевропейского отпечатка, а только проникнуто паназиатским и панмонгольским духом. Задача его – пробуждение в китайце сознания, что он принадлежит к великой расе, которой суждено сказать миру свое слово. Живым примером каждому китайцу должна служить Япония, эта родственная страна, благодаря просвещению и цивилизации занявшая одно из первых мест на земном шаре. И обновленный Китай рука об руку с Японией как брат и сестра должны пойти по великому пути завоевания мира. Вот идея, более или менее ясно выраженная в миллионах выпускаемых этим обществом томов, вот надежды и идеалы, на которых японцы воспитывают подрастающее поколение китайцев. Европеец при этом никогда прямо не атакуется, – и именно этим объясняется то, что это сильнейшее оружие японской пропаганды до сих пор не обратило на себя должного внимания европейцев и могло втихомолку, почти незаметно крепнуть и развиваться. […]

В общем же говоря о книгопечатнях и типографиях, важно отметить следующий факт: каждый издатель или книготорговец в Шанхае непременно принадлежит к товариществу книгопродавцев (Booksellers’ Guild). Все товарищество доминируется и контролируется японцами. Отсюда следует, что книжный рынок производит только то, что соответствует японским целям. […]

Наряду с этим громадным количеством книг, брошюр и газет, печатаемых в Шанхае, такое же или еще большее количество ввозится прямо из Японии. Почти каждый пароход из Японии привозит большой груз печатных произведений.

Много остается в Шанхае, много идет вверх по Янцзы вглубь страны. Справки в таможне постоянно показывают, что такой[-то] пароход вышел в Хинькоу, имея груз в 50 тонн книг, 400 пикуль (picul) газет и журналов и т.д.

В связи с вопросом о японо-китайских типографиях необходимо упомянуть и о японских литографиях, олеографиях и фототипиях, тоннами ввозимых из Японии и распространяемых по всему Китаю. Что изображают эти картины, вполне очевидно. Во время русско-японской войны – это были русские эскадры, взорванные японскими минами, тонущие, объятые пламенем, русские войска, бегущие в беспорядке, преследуемые блестящей японской конницей, казаки, врывающиеся в мирные китайские фанзы, убивающие женщин и детей и грабящие имущество, русские генералы, офицеры и войска, сдающиеся в плен японцам в П[орт]-Артуре и т.д.

Сюда же относится и большое распространение в Китае японских драм и трагедий, ставящихся ныне на всех сценах даже в глубине страны. Драмы, разумеется, взяты из героической эпохи; в них рисуются подвиги самураев и «ронин» (yamato damashii), воспевается рыцарский дух (bushido) шогунов. Вот вкратце передача в высшей степени важного явления – образования японцами посредством чтения Нового Китая. […] Японская пропаганда ведется на самых широких основаниях… на нее положены миллионы (в одном Шанхае в книжную торговлю вложено свыше трех миллионов, по самой скромной оценке)… сотни агентов посвящают ей свой труд и свое время…

Всякий старый резидент в беспристрастном суждении о китайцах скажет, что бездна разделяет бывшего вежливого и уступчивого туземца от нынешнего китайца, в котором проснулось сознание его расового равенства с европейцем и пробудилась жажда возмездия за вынесенные обиды и унижения.

[…] Хотя пропаганда и не относится, строго говоря, к вопросу об организации агентско-разведочной службы в Шанхае, я отвел ей, однако, столь значительное место по той причине, что японец не разделяет разведку от пропаганды. В его представлении и то, и другое две разные стороны одного и того же дела (shiraberu). Это два рельса, составляющие колею проникновения в страну. […] Пропаганда дает, а разведка берет. Первым сеют, вторым жнут. И практика показала, что взгляд этот верен, по крайней мере по отношению к Китаю.

[…] Переходя затем к перечислению прочих путей, избранных японцами в видах контролирования Шанхая и мирного завоевания Китая, необходимо упомянуть прежде всего основание многочисленных японо-китайских школ в Шанхае и других местах, разных педагогических обществ, кружков и т.д. Из них самое важное общество «То-а-до-бун» (общей письменности), издающее свои журналы, устраивающее беседы, собрания, школы, патронирующее посылаемых в Японию китайских студентов и проч. […]

Кроме сего к каждому русскому агенту и служащему в Шанхае был приставлен особый секретный агент, и, к сожалению, надо сказать, что в нескольких случаях таковыми агентами были английские и американские подданные. […] Надо, конечно, принять во внимание, что все вышесказанное было сильно облегчено японцам тем обстоятельством, что их в Шанхае так много. Тогда как русских до войны можно было всех пересчитать по пальцам, если исключить евреев-кабатчиков в пригородах, японцев было уже в то время до трех тысяч, причем численность их во время войны удвоилась. И почти всё это люди, живущие на гроши, тратящие от сорока до пятидесяти долларов в месяц. Японскому консульству было, стало быть, не слишком трудно иметь в своем распоряжении полтораста-двести таких человек. Русским же агенты обходились очень дорого. В данном случае надо также принять во внимание природное влечение японца к такого рода службе, а равно и удивительный патриотизм и преданность общему делу.

Разведочная часть велась японцами в Шанхае с большой системой по точно выработанному плану. Весь город был разбит на участки. В каждом участке была «главная квартира», куда все доносилось. При ней состояло известное количество старших и младших агентов. Вот список нескольких главных японских центров в Шанхае:

1. Гостиница Томо Иоко. В ней имел свои апартаменты во втором этаже полковник Генерального штаба Цуниоси (ныне произведенный в генерал-майоры). Две громадные комнаты, уставленные канцелярскими столами, с работающими за ними чиновниками, библиотека, карты на стенах, телефон, 2—3 рассыльных у дверей, небольшой с отдельным ходом кабинет-приемная полковника, – вот описание его канцелярии со слов очевидца.

2. Сапожная мастерская «Дайбуцу». Она рассылала десятки подмастерьев и рассыльных с надписью на фуражке «Дайбуцу», сновавших по всему городу, проникающих во все гостиницы, boarding houses[1310] и даже частные дома.

Затем еще: № 18 Burkhill road, разведочная контора; № 55 Rue du Consulat, гостиница; № 1049 A. Broadway; № 139 Foochow road; очень подозрительны были места на Lloyd road №№ 486, 488 и проч.

Из этих «главных квартир» сведения затем поступали в японское консульство, рассортировывались шестью или семью штатными чиновниками консульства и затем, если нужно, поступали на обсуждение разведочного комитета. Как я уже упоминал, членами его были:

1. Генеральный консул Одагири,

2. Полковник Мори – военный атташе,

3. Ямамото – дир[ектор] Мицуи Буссан Кайся,

4. Чоо – дир[ектор] Иокогама Специе Банка,

5. Хаяси – дир[ектор] пар[оходной] комп[ании] Ниппон Юсен Кайся.

Все важные вопросы решались коллегиально. В комитете, таким образом, были представлены элементы: дипломатический, военный, торговый, финансовый и морской. Из комитета важнейшие дела поступали в высшую инстанцию, каковою являлся Intelligence Department в Токио.

Так работала эта колоссальная машина, днем и ночью, на суше и на воде, не брезгая никакими мерами, не жалея средств, с радостью принимая всякую лепту в виде денежной или трудовой помощи; так работала она крепко, неустанно, и все отдельные части и частички ее работали совместно, истово и дружно, с неукоснительной энергией, озаренные единой общей, великой идеей.

Перейдем теперь к рассмотрению того, что было сделано русскими властями в Шанхае в деле организования разведочного центра. До момента объявления войны не было сделано ничего или почти ничего. Отсутствие людей и кредитов, конечно, главная причина такой неудовлетворительной постановки дела. Личный состав Генерального консульства заключался в самом консуле и одном молодом секретаре[1311]. Текущие дела консульства настолько поглощали их внимание, что посвящать себя иным вопросам было немыслимо.

Кроме Генерального консула был еще в Шанхае военный агент[1312]. Однако не только до войны, но и за весь первый период войны (свыше восьми месяцев) у него не было ни одного помощника или секретаря, так что шифрованием и расшифрованием телеграмм занималась его семья. Если, стало быть, принять во внимание, что у него было много текущих дел по прямой его обязанности как военного агента для Среднего и Южного Китая, то легко можно себе уяснить, что не только до объявления войны, но и некоторое время спустя некому у нас было заниматься тем, чем ежедневно были заняты сотни японцев в Шанхае. А между тем первый период войны был самый важный. В феврале, марте, апреле, во времена Макарова[1313], в период некоторой деятельности нашей эскадры можно было поставить тысячи и тысячи тонн груза, орудий, снарядов, угля, провианта в П[орт]-Артур, сравнительно мало рискуя. С половины мая до сентября шансов на успех было уже мало; всякая попытка прийти на помощь Артуру в последние три месяца была безумием.

Люди и кредиты нужны были весной – их дали осенью. С приездом в Шанхай посланника в Корее камергера Павлова постепенно начал образовываться центр собирания сведений, вокруг него стали группироваться элементы настоящей разведочной службы. Однако как было трудно сформировать в несколько недель или даже месяцев то, на что другие положили годы беспрерывных усилий; как трудно было бороться с соперником, имевшим за собой многолетний опыт. Как трудно тоже было работать в городе, где каждый был настроен против вас, где вся атмосфера была проникнута враждебными течениями.

Не входя здесь совершенно в подробную оценку того, что было сделано русскими агентами во время войны, я ограничусь перечислением важнейших мер, ими принятых: были наняты агенты иностранные и японские и посланы в Японию, Корею, Маньчжурию, на театр войны и в разные места Китая. В помощь Артуру были отправлены пароходы и джонки с припасами, медикаментами, снарядами и проч.[1314] Был посланы товары во Владивосток и в Николаевск. Были приобретены пароходы для выслеживания движений японской эскадры. Был принят ряд мер для обеспечения безопасного прохода проливов флоту адмирала Рожественского. В самом Шанхае были приложены старания для ослабления японского влияния и парализования их деятельности. Было обращено внимание на печать. Удалось заручиться содействием одной английской газеты “China Gazette”[1315] и одной китайской «Син-ван-пао», самой распространенной во всем Китае[1316]. Позднее еще одна английская газета перешла на нашу сторону («Шанхай Таймс», за 500 абонементов). Вместе с тем 120-ю абонементами поддерживалась все время французская газета «Эко де Шин»[1317].

Все эти органы печати находились под нашим непосредственным наблюдением, инспирировались и цензуровались нами. Главной задачей их было обращать внимание читателей на отрицательные стороны японской политики и по возможности парализовать эффект, производимый на публику невероятной массой ложных и преувеличенных известий, приходивших ежедневно из токийского Пресс-бюро. Японские происки и интриги в Китае (в провинциях Фокиен, Хунань и проч.), их виды на Маньчжурию, их циническая политика в Корее были также постоянно освещаемы этими газетами. Подробный разбор финансово-экономического состояния Японии – этой бедной страны, почти не имеющей натуральных ресурсов для поднятия своего благосостояния – имел в виду действовать на ее кредит. Критика ее стратегических и тактических приемов на театре войны имели целью доказать обезумевшей от ее побед публике, что наряду с блестящими качествами ее воинов и ее примерной военной организацией начальники ее обнаружили отсутствие широко задуманных и смело выполненных планов. Главным же образом во всех этих газетах проводилась постоянно идея, что, помогая и сочувствуя японцам, европейцы убивают себя, свою торговлю, свои интересы и свое влияние на Д[альнем] Востоке, они подготовляют себе в близком будущем столь же тяжелые дни бедствий и поражений. И можно смело сказать, что эту идею удалось постепенно привить большинству серьезных деятелей Шанхая, как европейцам, так и китайцам-коммерсантам, фабрикантам, промышленникам и пр. businessmen.

Много других мер было принято русскими властями наскоро во время войны с целью организования разведочного центра и распространения на Востоке русской идеи, однако и в этом деле главным тормозом служила малочисленность русских агентов. Если вспомнить, что между февралем и июлем 1905 г. свыше десяти тысяч эвакуируемых из Порт-Артура и Японии прошли через Шанхай, что их всех пришлось принять, поместить, одеть, лечить, денежно обеспечить и на специально для сего сделанных судах отправить в Россию, что между ними попадались целые партии людей, крайне недисциплинированных, открыто возмущавшихся против всех мер, принимаемых местными властями, и вместе с тем принять во внимание, что при консуле состоял один секретарь, при камергере Павлове три чиновника и что кроме этих лиц были только еще один военный агент и один агент Министерства финансов[1318], все, конечно, имеющие свои постоянные, текущие занятия, – то представится весьма ясным, что в течение полугода эвакуация настолько поглощала все время свободное и несвободное вышеозначенных русских служащих, что никто из них не мог уделить и минутку для агентско-разведочной деятельности. А между тем, какой важный период. Время Мукдена, время Цусимы. Недостаток рук был наряду, быть может, с другими слабыми сторонами, как-то некоторая неподготовленность и неопытность в этом специальном деле, большим злом для нас, если не наибольшим. […].

Не может быть и тени сомнения в том, что японцы не остановятся после этой войны… они пойдут дальше и пойдут по континенту. Быть может, было время, когда еще возможно было направить их к островам – к Филиппинам, Гаваи, Каролинам, Марианнам, даже Австралии и внушить им идею великого островного монголо-малайского государства, – но время то миновало. Ныне они всеми силами стремятся к континенту… Япония будет долгие годы воевать и проливать кровь бесчисленных сынов своих во имя национального идеала континентальной державы. […]

АВПРИ. Ф.143(Китайский стол). Оп.491. Д.1424. Л.17—97. Машинопись с рукописной правкой.

№ 53 Из справки Департамента полиции о политическом положении в ФинляндииЯнварь 1907 г.

[…]. В августе 1905 г. в трюме взорвавшегося у берегов Финляндии парохода “John Grafton” было обнаружено значительное количество оружия, причем прибрежным населением было снято с всплывших частей судна свыше 1300 скорострельных винтовок и 3 ящика с револьверами. Одновременно вблизи города Кеми был найден склад оружия в количестве 93 ящиков, в которых оказалось: 659 винтовок, 858 штыков и 120 000 боевых патронов.

ГА РФ. Ф.586. Оп.1. Д.1491. Л.1об.—2.

Опубл.: Исторический архив. 1994. № 3. С.57.

№ 54 Особый журнал Совета Министров по делу о рассмотрении операций, произведенных действительным статским советником Павловым за время русско-японской войны11 мая 1910 г.

Копия

Секретно

На подлинном его императорскому величеству благоугодно было собственноручно начертать: «Согласен», в Балтийском порте, 11 июня 1910 года.

Скрепил: председатель Совета Министров, статс-секретарь Столыпин. Верно: исправляющий должность управляющего делами Совета Министров Плеве.

Бывший государственный контролер генерал-адъютант Лобко обратил в 1905 году внимание на непомерно высокие цены, по которым произведена была распоряжением бывшего посланника в Корее, действительного статского советника Павлова эвакуация из Порт-Артура. В результате возникшей по сему предмету переписки для обследования действий Павлова как по эвакуации, так и по различным другим хозяйственным операциям во время войны образована была, по высочайшему повелению, последовавшему 2 ноября 1906 года, междуведомственная комиссия под председательством члена Военного совета генерала-от-инфантерии Фролова с возложением на ту же комиссию и расследования действий генерал-майора Десино, исполнявшего во время минувшей кампании однородные с действительным статским советником Павловым поручения.

По окончании работ этой комиссии Вашему императорскому величеству благоугодно было 28 июля 1908 года высочайше повелеть внести труды комиссии вместе с заключениями ее по существу предъявленных против генерал-майора Десино и действительного статского советника Павлова обвинений на обсуждение Совета Министров. При первоначальном, осенью 1908 года, рассмотрении представленных комиссией материалов Совет Министров признал распоряжения генерал-майора Десино не требующими дальнейшей проверки. Что же касается действительного статского советника Павлова, то Совет нашел, что хотя комиссия генерала-от-инфантерии Фролова признала действия обоих названных лиц неправильными, тем не менее, оценка ею деятельности действительного статского советника Павлова оказалась гораздо более неблагоприятною, нежели отзыв комиссии об операциях, произведенных генерал-майором Десино. Ввиду сего и усматривая, что комиссия ставит действительному статскому советнику Павлову в виду ряд весьма серьезных служебных правонарушений, Совет счел необходимым, предварительно дальнейшего направления настоящего дела, затребовать от Павлова объяснения по содержанию предъявленных против него обвинений. Таковое заключение Совета Министров доведено было до высочайшего Вашего императорского величества сведения 6 октября 1908 года.

Засим, по представлении действительным статским советником Павловым подробных объяснений, таковые препровождены были на заключения министров: иностранных дел, военного, морского, финансов и юстиции и государственного контролера, а также председателя комиссии генерала-от-инфантерии Фролова.

Приступив по получении от сих лиц надлежащих отзывов к подробному, в присутствии генерала-от-инфантерии Фролова рассмотрению всех имеющихся по обсуждаемому делу данных, Совет Министров выслушал прежде всего словесное заявление министра иностранных дел, указавшего, что, по его глубокому убеждению, основанному на внимательном изучении материалов дела и на личном знакомстве с местными условиями Дальнего Востока, в действиях генерала Десино и действительного статского советника Павлова никакой существенной разницы не заключается. Произведенные тем и другим хозяйственные операции поглотили огромное количество казенных денег и оказались, однако, совершенно бесплодными по своим результатам. Правда, у генерал-майора Десино отчетность приведена была в больший порядок, чем у действительного статского советника Павлова, но это обстоятельство, объясняемое тем, что у Десино были опытные помощники, а у Павлова таковых не имелось, не может, конечно, изменить самого существа произведенных сими лицами операций, оказавшихся одинаково совершенно неудачными. Притом же безуспешность деятельности действительного статского советника Павлова находит себе известное оправдание в полной неподготовленности названного лица к порученным ему военно-хозяйственным предприятиям и в исключительно трудных условиях, в которых ему приходилось работать. Возложенные на него задачи – прорыв японской блокады с целью снабжения Порт-Артура припасами, установление сообщения с осажденною крепостью, разрыв кабелей, соединяющих остров Формозу с материком, и некоторые другие операции подобного же характера – представлялись сами по себе предприятиями огромной трудности; если же принять во внимание, что за всеми действиями Павлова неусыпно следили японские шпионы и что ему приходилось работать, живя на чужой территории, среди враждебно настроенного населения, пользуясь в качестве агентов разного рода посредниками крайне сомнительной репутации, – то придется признать, что едва ли даже имелись основания рассчитывать на удачу всех этих мероприятий. Между тем, содержащиеся в журналах комиссии генерала-от-инфантерии Фролова данные не дают, по мнению министра иностранных дел, твердой почвы для обвинения действительного статского советника Павлова в каких-либо корыстных действиях. Самое большее, в чем его можно упрекнуть, это в опрометчивости и неосмотрительности, а также, быть может, и в превышении в некоторых случаях власти; главною же его виною, как полагает гофмейстер Извольский, является то, что он принял на себя выполнение таких поручений, к которым он не был подготовлен и которые вовсе не входили в круг его обязанностей по должности посланника в Корее. Впрочем, и эта последняя вина значительно умаляется тем, что Павлов взялся за дело не самовольно, а с разрешения министра иностранных дел. По изложенным основаниям, приходя к убеждению о необходимости возможно снисходительного отношения к действительному статскому советнику Павлову, министр иностранных дел считал бы вполне справедливым уважить поданное Павловым прошение об отставке и прекратить производящееся о действиях его расследование.

С своей стороны, присоединяясь в окончательном выводе к приведенному заключению гофмейстера Извольского, Совет Министров заметил, что хотя произведенное комиссией генерала-от-инфантерии Фролова расследование и выяснило целый ряд неправильных действий действительного статского советника Павлова при исполнении порученных ему операций, причинивших вследствие сего казне серьезный материальный ущерб, тем не менее по особым обстоятельствам настоящего дела затруднительно было бы возбуждать против названного чиновника судебное преследование, так как последнее связано было бы неизбежно с разоблачением разного рода секретных мероприятий, принятых русским правительством в минувшую кампанию против японцев. Излишне, конечно, объяснять, насколько неудобным и нежелательным в политическом отношении представлялось бы оглашение подобных сведений. Наряду с сим направление настоящего дела к судебному рассмотрению не обеспечивало бы в должной мере ни раскрытия истинных обстоятельств дела, ни правильной оценки произведенных действительным статским советником Павловым операций, ибо со времени их прошло уже более пяти лет, большинство прикосновенных к ним лиц проживает вне пределов России, а ввиду личной заинтересованности сих лиц в упомянутых операциях, обставленных самою строгою конспиративностью, они едва ли даже и дали бы сколько-нибудь достоверные показания, тем более, что свидетелей пришлось бы искать в темной среде разного рода еврейских дельцов самого низкого в нравственном отношении разбора. При таких условиях трудно, конечно, рассчитывать, чтобы судебный процесс пролил на это дело яркий свет. Наконец, допуская даже, что действительный статский советник Павлов совершил какие-либо служебные преступления и проступки по возложенному на него поручению, нельзя, однако, не принять в соображение, что за это он понес уже весьма тяжелую кару: карьера его разбита, а безупречная раньше служебная репутация значительно поколеблена. Ввиду сего и присоединяясь к справедливому указанию гофмейстера Извольского на крайнюю трудность данных действительному статскому советнику Павлову хозяйственных поручений и на его вполне выяснившуюся неподготовленность к их выполнению, Совет Министров склоняется и с своей стороны к предположенному министром иностранных дел направлению настоящего дела, отдавая, однако, должное весьма обстоятельному труду комиссии генерала-от-инфантерии Фролова, с полным вниманием отнесшейся к поставленной ей задаче.

Руководствуясь всем вышеизложенным, Совет Министров полагает: Предоставить министру иностранных дел дать ход поданному действи тельным статским советником Павловым прошению об отставке, а возбуж денное против названного чиновника дело о неправильных действиях его по операциям за время русско-японской войны производством прекратить.

Приведенное заключение свое Совет Министров всеподданнейшим долгом почитает повергнуть на высочайшее Вашего императорского величества благовоззрение.

Подлинный журнал подписан гг. председателем и членами Совета Министров и скреплен исправляющим должность управляющего делами Совета.

АВПРИ. Ф.143. Оп.491. Д.3027. Л.95—100. Типографская печать.