Сколько помню себя, в дошкольном возрасте жил в деревне. Родители работали в городе. Дедушка с бабушкой целыми днями возились в саду, да в колхозе и я был отдан сам себе. По соседству с нашим садом простирался кустарниковый пустырь, заросший бурьяном. Я здесь всегда находил себе занятие с птичками, зверушками, жучками и паучками. Это был мой таинственный мир открытий и познания окружающей природы. В гнездах птиц кормил птенцов, подкармливал ежат и ласок. В стеклянных баночках жили разноцветные жучки. Но самым загадочным и животрепещущим было множество, почти на каждом кусте, паучьих сетей с большими пауками-крестовиками…

Когда подрос, родители меня забрали в город учиться. К городу, школе и к обществу людей так и не смог привыкнуть.

Все свободное время уединенно проводил в лесочках, на полях и на озерах. Здесь тоже меня как магнитом притягивали к себе паучки с их загадочными сетями-паутинами, и я часами наблюдал за этим таинством.

Закончив школу, уехал учиться в университет на биологический факультет.

В университете мне нравилось изобилие научных книг и лаборатории, где можно было не только учиться, но и проводить простейшие эксперименты. Старался досрочно сдавать экзамены и на все лето до осени уезжал на Белое море в Кандалакшский заповедник. Север меня очаровывал красотой дикой природы.

Привыкший с детства к вольнодумству и самостоятельности, здесь, на Севере, пристрастился к мореплаванию на байдарке. Ни от кого не зависишь, сел и поплыл вдоль берега залива к своим творческим островам.

Случилось так, что; когда я приехал в Кандалакшу, то стояла ветреная погода и по всей акватории залива было штормовое предупреждение, запрет на выход в море судов малого и среднего класса. Во время затишья мне все же удалось выбраться на попутном катере из порта до ближайшего островка заповедника. Катер ушел, а затишье продолжалось весь день и следующее утро. Улеглись «барашки», море как будто бы успокоилось. И мне не терпелось быстрее выйти в море.

Это было мое первое путешествие по морю на каркасной байдарке «Салют 2», обтянутой прорезиненной тканью. Замерил скорость ветра по анемометру, проверил замки крепления каркаса, загрузил байдарку снаряжением и продуктами. Поставил самодельный парус из треугольного куска брезента. Без всякого страха отчалил от островка и направился к материковому берегу, чтобы вдоль него безопасно идти к своим островам.

Светило солнце, ветер умеренный до сильного. Лодка быстро бежала под парусом. Морская романтика зашкаливала эмоциями. Восторг и впечатления неописуемые! Но осторожность и благоразумие все же были не излишни. Здесь приходится надеяться только на самого себя. Плыл уже продолжительное время Даже отошел дальше в море от материкового берега, скорее, ветром сдуло. Небо немного прояснилось, увеличилась видимость, появился какой-то островок, но к нему причалить было невозможно, со всех сторон буруны.) Потом на горизонте появился другой остров. С подветренной стороны мне на него и удалось высадиться. Отдохнул, перекусил, просушил вещи и снова в путь. Остров остался позади, лодка бежала быстро по морской глади. Небольшое волнение. Настроение чудесное. Какое-то странное состояние бесстрашия и уверенности перед этой грозной непредсказуемой водяной стихией. Однако я излишне увлекся катанием по волнам и не заметил, как берег остался далеко позади.

Тем временем небо нахмурилось. Низкие рваные облака над морем совсем закрыли горизонт. Шторм разыгрался во всю свою силу. И я оказался в центре этого шторма, совершенно не осознавая серьезность и опасность ситуации. Горло Кандалакшского залива считается самым опасным местом на Белом море. Штормовые волны с моря, заходя в сужение залива, набирают крутизну порою до десятка метров. На огромных крутых волнах моя лодка то взлетала вверх, то потом обрушивалась куда-то вниз. Вокруг ничего не видно. Море смешалось с тучами. Одно занятие — изучать ритмы и динамику движения волн. Важно держать лодку поперек волны, всходить на ее вершину и разрезать бурлящий гребень. Обычно после крутой волны идут поменьше волны а потом «замешательство» их (успокоение). В это время можно и экстрим-перекус сделать, что-то поправить на лодке, фотиком пару кадриков снять и просто расслабить руки от весла. В Заполярье белые ночи, и поэтому иногда сбиваешься со времени суток. Кажется, плывешь бесконечно долго. Потом вдруг ветер резко изменил направление и волны как «побесились», потеряли свой обычный ритм. Началась волновая чехарда. Объектив фотика залило водой, но старая добрая «Смена-2» с автоспуском и механическим затвором работала безотказно даже в соленой воде. (Небо стало проясняться, крыло шторма ушло в сторону. Прилично уставший, ориентируясь по компасу, я наконец приблизился к своему острову.

После благополучной высадки как будто бы и сил прибавилось. Но море все еще штормило. Волны мощными накатами с грохотом разбивались о прибрежные скалы. Обследуя остров, увидел огромное количество бревен плавника, выброшенных штормом. Даже ужаснулся, что такое бревно могло в шторм налететь на байдарку! А в лодке, как потом оказалось, из спасательных принадлежностей не было даже надувной подушки. В таком случае столкновения с бревном шансы на спасение равнялись нулю. Как писала газета: «Студент-биолог исследователь был полностью отдан на милость морской стихии. Огромные волны шторма терзали утлое парусное суденышко. Как щепка оно носилось по волнам кипящего моря… Но выдержал он это адское морское испытание!» Ознакомившись с островом, я стал устраивать лагерь. При разгрузке лодки обнаружилось, что у меня в полости носа байдарки паутинка, а в ней небольшой паучок. Тоже путешествовал со мной по морю…

До глубокой осени я под руководством научных сотрудников заповедника В. В. Бианки и В. Д. Коханова на острове проводил наблюдения за гнездованием и миграциями водоплавающих птиц в Кандалакшском заливе. В октябре вернулся в университет из своей научной экспедиции, продолжил учебный процесс и обрабатывал собранный материал. По итогам экспедиции сделал доклад на научной конференции в своем университете и потом по приглашению выезжал еще с докладами на научные студенческие конференции в Петрозаводский, Псковский и Ленинградский университеты. Через некоторое время меня ждала неприятная новость. От директора Кандалакшского заповедника на имя ректора университета пришло письмо, где говорилось, что за нарушение правил морской безопасности мне дорога в заповедник была навсегда закрыта…

Смутные сталинские времена. Шло раскулачивание зажиточной деревни.

В дом к молдавскому фермеру, имевшему трактор и свою мельницу, ворвались солдаты. Хозяйка спряталась на скотном дворе, убегающего хозяина застрелили в спину, а молодоженов Ивана и Елену с маленьким ребенком погнали на железнодорожную станцию, где вместе с односельчанами погрузили в товарные вагоны с дощатыми перегородками для перевозки грузов и скотины. В послевоенные годы начиналась большая эпопея по освоению Дальнего Востока. Всех неугодных и раскулаченных граждан отправляли на ударные стройки социализма. Трудно даже представить, как люди в таких скотских условиях, да еще с детьми, могли полмесяца ехать на самую окраину страны. В Амурской области их расселили по баракам. Создавались колхозы для освоения целинных земель.

Иван был трактористом, а Елена колхозницей. Здесь у них родились еще двое детей. Жизнь как будто бы налаживалась. Но как всегда неожиданно грянула беда. Весной Иван на тракторе проваливается в реку и погибает. Елена, очень любившая мужа, в помешательстве теряет рассудок и попадает в советскую психушку. Троих малолетних детей, ставших сиротами, отправляют по разным детдомам. На долгие годы их связь теряется.

Тамаре исполнилось три года. Она была средним ребенком в семье. Ее отправили в Мазановский детдом для детей, потерявших репрессированных родителей. В детдоме было более 500 человек. Чтобы легче переносить горькое чувство утраты родных людей, дети объединялись в небольшие группки. Тамара подружилась с Томой Гладченко, Любой Гульковой и Валей Ворониной. Они росли вместе, Валя Воронина была старшей. Дети всегда друг другу помогали. Старшие заботились о младших. За Тамарой ухаживала и присматривала Лида Сигоенко из Западной Украины. Старшие девочки учили младших заправлять постели, расчесывали волосы, гладили школьную форму. Чувствовалась теплая забота друг о друге. Жили в больших светлых комнатах, в которых стояло по 20–25 кроватей. Подъем утром по команде, зарядка. Умывание из обычного чайникового рукомойника холодной водой. Поэтому зимой маленькие девочки смачивали пальчиками только глазки. Зубных щеток не было. Туалет, советский стандарт, на улице — деревянные кабинки с «очком» и «М», «Ж».

Самым большим и желанным праздником для детей был Новый год. В дом заносилась настоящая живая елка, ее наряжали самодельными игрушками. Стояло невообразимое оживление. На них были нарядные красочные костюмы, которые девочки сами шили. Малыши взрослели и начинали входить в настоящую жизнь. Но самое главное, в этот день они получали настоящие сладкие подарки и кукол с пышными волосами на голове, в красивых платьицах, с двигающимися пластмассовыми ручками и ножками. Девчонки целыми днями не выпускали этих красивых куколок из рук, укладывали их рядом в свою кроватку. А через несколько дней все эти куклы куда-то бесследно исчезали. Дети плакали горькими слезами, а старшие девочки их успокаивали. Шоколадных конфет в подарках никогда не видели, были только печенье и немного карамелек в красивых фантиках. Карамельки в тот же день съедались и потом дети долго играли с фантиками, вспоминая мимолетную сладкую радость новогодней сказки, которая быстро заканчивалась. Дни рождения детей почему-то никогда не отмечали.

Зимы здесь суровые. Морозы — 30, -40 с метелями и ветрами считались нормой. В валенках и в ватных пальтишках детвора спускалась с горок. А по льду катались на коньках-«ледянках», которые привязывали веревками к валенкам. Из снега и цветного льда (с добавлением в воду акварельных красок и последующим замораживанием) создавали разные красивые фигурки сказочных персонажей. Летом и на зимние каникулы часть детей уезжала к знакомым и дальним родственникам. А оставшиеся дети в детдоме полностью оставались без присмотра.

Тамаре со своими пятью подружками тоже некуда было ехать. Они сами себе находили занятия, ходили по лесам, на речку. Летом обычно детдомовцы работали до обеда на приусадебном хозяйстве и по ремонту помещений. А после обеда и до вечера шли в лес по ягоды или купались на речке.

Как-то на зимние каникулы Тамара с подружками пошли в лес за речку полакомиться сладким подмороженным шиповником. Шли по глубокому снегу без троп, проваливаясь в сугробы порой до пояса. Дети увлеклись этим лесным лакомством и не заметили, как ушли далеко в лес. Зимний короткий день заканчивался, и быстро стало темнеть. Девочки стали возвращаться домой уже по темноте. Где-то вдали начал выть волк, ему ответил другой. Места здесь дикие, и волки часто нападают на домашних животных и даже на людей. Возвращаясь своим следом, уставшие дети утопали в снегу. Кто-то из малышей от бессилия ложился и отказывался идти дальше. Старшие девочки подбадривали младших, поднимали их, и они продолжали медленно двигаться вперед. Никто не хотел себя чувствовать слабым. Все знали, что если ты отстанешь от группы, тебя съедят волки. «Пока жив — ползи» — такое правило. Вот уже и речка. Но и волки все ближе слышны.

И вдруг в полной темноте из леса к детям быстро стало приближаться черное пятно, два светящихся глаза. Группа девочек остановилась. Дети от неожиданности и страха оцепенели, даже слова не могли произнести. Тамара шла последней, и быстро приближающийся зверь бросился на нее. Кто-то из детей вскрикнул от страха. Тамара упала на снег, а подбежавший зверь стал лизать упавшую девочку в щеки. Другие дети в ужасе наблюдали эту сценку с темными, едва различимыми фигурами. Все думали, что теперь и их волки загрызут насмерть. И тут Тамара поняла, что это не волк, а собака-дворняжка из детдома, которую подкармливала, играла с ней, часто ходила в лес и на речку. Она закричала: «Шарик! Шарик!» Услышав из темноты радостный голос Тамары, дети весело выбежали за Шариком на дорогу и направились к себе домой…

Его русское добродушное, окаймленное пышной белой бородой, лицо светилось человеческой добротой, спокойствием, яркостью ума и молодостью духа. В каждом его слове и в каждом жесте чувствовались достоинство и высокая культура. При жизни Олег Васильевич Волков почти до 90 лет считался закрытым писателем, обойден писательской славой, читательской популярностью. И только после того, как его рукопись знаменитого романа «Погружение во тьму» Булат Окуджава тайно вывез за границу и роман был напечатан во Франции, а французское правительство наградило О. В. Волкова Орденом Словесности и Искусства, в России тоже стали печатать труды писателя. Родина вдруг открыла для себя выдающегося талантливого писателя, свидетеля трагических событии истории.

О. В. Волков являлся основоположником советского экологического движения, ярым и непримиримым борцом за сохранение природы в заповедниках. На этой творческой стезе заповедного дела и произошла наша историческая встреча на берегу Тихого океана в Кроноцком заповеднике на Камчатке, которая кардинальным образом повлияла на все мое дальнейшее научное и литературное творчество! Вот как он описывает нашу встречу в своей книге «Чур, заповедано!» (привожу в сокращении).

У писателя Олега Васильевича Волкова — добрейшее человеческое отношение к малознакомым людям. Это был потрясающе любознательный, эрудированный и образованный собеседник. Не однажды мы с ним на обрывистом берегу океана, где огромные волны с грохотом разбивались о скалы, вели оживленные творческие беседы. Его интересовало абсолютно все, и он меня зажигал своими речами. Я просто любовался его аристократической статью, наслаждался его безупречной русской речью, изысканным писательским говором. В свою очередь ему выкладывал научные идеи и планы будущих исследований, статей, монографий, книг. Читал ему какие-то свои стихи, литературные наброски из дневников…

— Неплохо у вас получается, молодой человек, — подзадоривал меня Олег Васильевич. Я ему сказал, что при поступлении на биофак экзаменатор по русскому заметила, что мне следовало бы поступать в Литературный институт. — И почему вы не пошли в Литературный институт? — спросил он.

Я ему ответил, что там нужно много читать романы, а я не люблю читать длинные произведения других авторов.

— Счастливый вы человек, — улыбаясь, наградил меня похвалой русский прозаик и продолжил: — Вы обязательно станете писателем…

Среди экзотической природы Камчатки я получал уроки литературного мастерства от Великого Русского писателя Олега Васильевича Волкова. Выговаривая слова в старинном русском стиле, он поучал, как писать о природе, как строить и компоновать сюжеты и завязки в литературных произведениях.

Пишите только о природе. — советовал он. — Не касайтесь политики и общественно-бюрократических вопросов, неблагодарное это дело…

Уже тогда он критиковал действия Минлесхоза СССР по разбазариванию природных богатств страны. Жестко критиковал неправильную политику в области заповедников… Категорически был против поворота сибирских рек. Первый начал бить тревогу за сохранение природы Байкала. Считал главным преступлением правящих режимов разорение деревень, сельского хозяйства и крестьянства. Все его выступления на трибунах и в печати принимались в штыки. В наказание за инакомыслие его книги не печатались. Но ни одним словом Олег Васильевич за время наших горячих дискуссий не обмолвился о его прошлой тяжелой тридцатилетней жизни в лагерных застенках, когда несколько раз его приговаривали к расстрелу. Да и я сам честно говоря, не знал, кто такой писатель О. Волков. Мне только директор заповедника В. Н. Савинов сообщил, что со мной хочет поговорить писатель Олег Волков. Писателем я, конечно, не собирался быть и поэтому вел с О. В. Волковым бесцеремонную непринужденную оживленную беседу. Хотя уже чувствовал, что в душе и в сознании у меня что-то перевернулось. Жизнь пошла в другом формате мышления. А яркие воспоминания об этой встрече с замечательным человеком остались на всю жизнь.

Учебный год в университете подходил к концу. Сдав досрочно экзамены, я с папкой бумаг под мышкой направлялся по коридору главного корпуса университета в кабинет ректора. После «подмоченной» репутации в прошлой экспедиции на Белое море мне предстоял непростой разговор с Андреем Григорьевичем Угодчиковым.

Мы с ним не один год были знакомы. Благодаря его организаторскому таланту и усилиям Горьковский университет занял четвертое место среди ведущих вузов СССР и был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Сам Андрей Григорьевич — ведущий специалист физико-механических проблем Минатома, и его труд также был отмечен орденами и медалями.

Мы неоднократно встречались с ним по моей корреспондентской работе в газете «Горьковский Университет». Он утверждал мой переход на индивидуальный план обучения с ограниченным посещением лекций. Андрей Григорьевич подписывал все командировки в мои дальние длительные экспедиции. Отправлял с докладами на научные студенческие конференции в другие университеты. Но на этот раз был особый случай. Мы с моим научным руководителем Валентиной Ивановной Борисовой разработали новую актуальную дипломную тему «Эктопаразиты колониальных птиц Камчатки». Для этого я сконструировал портативный аппарат для сбора эктопаразитов из подстилки гнезд морских птиц. Несмотря на мою уверенность и весомую аргументацию, от волнения предстоящего разговора с ректором у меня просто ноги подкашивались.

— Ну, с чем пришел на этот раз? — встретил меня вопросом Андрей Григорьевич.

Я разложил перед ним бумаги и начал издалека — о межконтинентальном значении колониальных птиц побережий океана в переносе опасных инфекций. И тут же прямо выпалил, что мне нужно ехать на Камчатку. По его виду, явно он не ожидал такой дерзости. Только вполголоса, глядя на бумаги, произнес не то в шутку, не то всерьез — в смысле, почему не на Аляску… Я терялся, но все же продолжал:

— Неделю ехать на поезде до Владивостока, а потом еще неделю на кораблях и катерах добираться до Кроноцкого заповедника на Камчатке…

— Не поедешь ты ни поездом, ни кораблями, — со всей серьезностью отрезал ректор и замолчал!

Меня словно молнией сразило, я потерял дар речи… «Полный провал!» — промелькнуло в голове.

— Полетишь самолетом до Петропавловска-Камчатского, — нарушив паузу молчания, быстро проговорил Андрей Григорьевич и поставил резолюцию на моем заявлении!

Красавец «Ил-18» поднялся с Московского аэродрома и направился к Северному полюсу. Достигнув Ледовитого океана, дальше пошел вдоль сибирского побережья на восток. Тринадцать часов полета — и я в диком восторге созерцал в иллюминаторе еще заснеженные Камчатские горы с дымящимися вулканами.

Прибыв в Кроноцкий, заповедник, уладив формальности, закупив продукты и навьючив лошадь снаряжением, отправился по берегу океана в места расположения колоний морских птиц. За каждым увалом, за каждым поворотом и мысом открывались пейзажи Тихоокеанского побережья необыкновенной первозданной красоты. Лагерь я разбил на высоком берегу, недалеко от большой колонии чаек, расположенной на отвесных скалах, круто обрывающихся в океан. Все шло замечательно. Используя страховочные приспособления, обследовал почти половину колонии. В одном месте, пренебрегая спасательным леером, решил перепрыгнуть небольшую пемзовую осыпь.

Но не хватило самую малость зацепиться за твердый грунт. Ноги скользнули на сыпучую пемзу, и меня понесло вниз. Пролетев метров пятнадцать, я ударился о камни. Боль в ногах оказалась ощутимой. Не теряя времени и не ожидая усиления боли, кое-как на коленках, ползком выбрался к тропе и, превозмогая боль, на четвереньках направился к палатке. Продвигаясь по краю обрыва, я с ужасом обнаружил, что у меня наряду с усиливающейся болью в ноге еще появился панический страх высоты. Казалось, что меня кто-то толкает к обрыву, чтобы сбросить с высоты на скалы. Но еще более ужасным был психологический надлом. У меня рушились планы дипломной работы по колониям птиц.

Я останавливался, переворачивался на спину, лежал на мягком шикшовнике, смотрел, как по небу носились тысячи кричащих чаек, а глаза увлажнялись слезой. «что делать дальше?» — в растерянности думал я, медленно продвигаясь на четвереньках по тропе к лагерю. И тут мое внимание привлекли многочисленные разноцветные паучки, перебегавшие мне дорогу на тропе.

— Эврика! — воскликнул я сквозь боль.

Отлежавшись в палатке несколько дней, почувствовав ослабление боли в ноге (серьезного ничего не было), сел на лошадь и не торопясь поехал в поселок. В конторе составил письмо с подробностями изменения темы дипломной работы и отправил авиапочтой в университет руководителю В. И. Борисовой новый план дипломной на утверждение. Теперь моя тема называлась просто — «Пауки Камчатки». В поселковой больнице мне дали две сотни ненужных пенициллиновых баночек. В продмаге купил два литра спирта для хранения паучков. Энтомологический сачок у меня с собой был. Теперь я свободен, окрылен и не связан с обрывами побережья. Работал по специальной экологической методике в самых разных биотопах заповедника. А через неделю из университета пришла телеграмма: «Ваша тема утверждена, будьте осторожны, берегите себя. В. Борисова».

Успешно завершив камчатский полевой сезон, я вернулся в университет. Долго в лаборатории определял виды пауков, но требовалась консультация специалистов. Самые известные у нас в стране пауковеды находились в Ленинграде и в Пермском университете. На зимние каникулы я. поехал в Пермский университет со своей камчатской коллекцией пауков. Специалисты университета Н. С. Ажеганова и А. С. Уточкин с большим вниманием осмотрели всю коллекцию и определили несколько совершенно новых видов пауков для фауны Камчатки, а некоторые даже для нашей страны. За чашкой чая Нина Сергеевна Ажеганова рассказала мне о студентке Тамаре из Благовещенского пединститута, которая занималась пауками Амурской области и приезжала в Пермский университет на консультацию. Дала ее адрес.

Тамара после детского дома поступила в пединститут г. Благовещенска и увлеклась пауками, это, казалось бы, несущественное увлечение изменило всю ее жизнь… Защита моей дипломной работы прошла на «отлично». По окончании университета я отказался от выгодного распределения. Взял свободное распределение на Камчатку в Кроноцкий заповедник и уехал продолжать свои исследования в этой сказочной стране вулканов и гейзеров.

Работая в Узон-Гейзерном геотермальном районе Камчатки я совместно с доктором наук, ныне академиком, из Института вулканологии Евгением Константиновичем Мархининым близко подошли к теме нового направления в биологической науке — биовулканологии. Мои идеи приняли и поддержали также академик А. Л. Яншин, член-корреспондент А. Н. Мельниченко, д. н. Б. И. Втюрин и д. н. И. М. Крашенинников.

С Тамарой мы обменивались нечастыми письмами. В одном письме она написала, что хочет приехать в Кроноцкий заповедник посмотреть фауну пауков. Ей послали приглашение.

В тихий солнечный июньский день над Долиной Гейзеров вертолет «Ми-4» делает вираж и садится на вертолетную площадку. Из вертолета выходит Тамара, мы знакомимся, присаживаемся на крутой берег реки Гейзерной и ведем непринужденную беседу. Она так, между прочим, и говорит:

— Я хочу работать не в школе после окончания института, а в заповеднике. Но для открепления мне нужно в институт предъявить свидетельство о браке, — показывает пустые бланки брачного заявления с предложением временного брака.

— Да какие проблемы? — отвечаю я. Ставлю роспись на пустом бланке и отдаю паспорт. Тамара возвращается в поселок. С помощью зам. директора по науке Анатолия Тихоновича Науменко, директора заповедника Владимира Николаевича Савинова и работников сельсовета делают документы. Свидетельство о браке Тамара отсылает в Благовещенский пединститут…

Из года в год мы в заповеднике увлеченно занимались каждый своим разделом исследований. Но все же наши горные и исследовательские тропинки сошлись на совместной зимовке в кальдере вулкана Узон в старом дощатом, обшитом рубероидом домике вулканологов. Когда горит печка-буржуйка, в доме тепло и уютно. Но стоит ей погаснуть, внутренняя температура сравнивается с внешней. Зимой здесь высокая влажность, частые туманы, и температура нередко опускалась до -40. У нас было немного дров кедрового стланика и две бочки авиационного бензина. Готовили на примусе и частично обогревались им. На маршрутах было тепло в движении. После маршрута опускались в горячее Банное озерко, грелись и потом забирались в каморку (нижние нары, обитые войлоком и одеялами). Поверх двух матрасов клали олений кукуль (широкий спальник), забирались в него и так зимовали. Вот только поздней осенью нам не давал покоя большой медведь, который все не мог залечь в спячку и ходил вокруг дома. Однажды подошел к окну нашей каморки, передними лапами раздавил стекло и в проем рамы всунул морду. Нас отделяли какие-то полметра. Тамара безмолвно стремглав отскочила в сторону от морды медведя. Я же заорал как мог грозно во всю глотку, стукнул медведя кулаком в нос и он отодвинулся от окна. Наспех одевшись. Я выскочил из дома, схватил в руки энтомологический сачок, размахивая им над головой, побежал на медведя и прогнал его от дома.

Медведь ушел в горы и больше не приходил. Перезимовали с Тамарой в кальдере вулкана Узон нормально и получили интереснейший полевой материал. Научные планы строились большие. Но, как всегда, проблемы приходят оттуда, откуда их не ждешь.

Умственные и физические нагрузки, резкие перепады атмосферного давления, когда с океана на полуостров один за другим приходят мощные циклоны, плюс агрессивный гидровулканический сероводородный микроклимат в местах наших исследований, вызвали проблемы здоровья. У меня начались сильнейшие головные боли — нейродистония по церебральному типу, как диагностировал врач и прямо сказал:

— Вы не первый, вы не последний. Оставьте напряженный умственный труд и уезжайте на материк, иначе ваш век короток…

И отправился наш семейный табор в длительные многолетние кочевья по великой стране — Сибирь, Байкал, Урал, Алтай, Кавказ… Наш адрес не дом и не улица — наш адрес Советский Союз…

На Камчатке у нас родилась дочь Иринка. На Урале — дочь Людмилка. На Алтае — дочь Викушка. Дети повырастали, определились в жизни, счастливо живут своими семьями. А мы, старики, мудрее стали. Нашли в жизни каждый свое предназначение. И вот делимся своими воспоминаниями на память детям, внукам, потомкам… А любовь, которая не была такой пылкой в молодости, с годами только усиливалась. Вот такова получилась паутина судьбы. Паук-талисман всегда и всюду с нами и помогает в жизни.

Однажды пришло нам письмо из Зоологического музея МГУ от пауковеда К. Г. Михайлова. Он интересовался известными по публикациям нашими коллекциями пауков из Амурской области и с Камчатки. Этим нашим коллекциям больше сорока лет. Это как бы наши семейные талисманы-обереги. Существует древнее поверье, что нельзя передавать амулеты-талисманы. Но ради науки мы все же решили наши коллекции пауков передать в музей МГУ на вечное хранение. Но в своих семейных архивах нашли только одну коллекцию с Камчатки, сборы в Узон-Гейзерном районе заповедника. Паучки другой коллекции из Амурской области куда-то спрятались.

Из Зоомузея МГУ за подаренную коллекцию на имя Тамары пришло благодарственное письмо с грамотой.

А следом за уходом коллекции-талисмана в дом нагрянули всякие неполадки, неудачи, травмы, потери, разногласия и куча всяких мелких неприятностей. Но мы, привыкшие к экстремальным условиям жизни, утешали друг друга, что у нас где-то находится еще одна коллекция и что скоро весна, паучки обязательно придут нам на помощь. И вот весна пришла. Появились паучки и в доме, и в саду. Все плохое ушло и забылось. Весна жизни восторжествовала…

Паутина судьбы будет неполной и незавершенной, если не упомянуть еще двух важных персонажей этой романтической истории.

Тамара, да и я тоже привыкли ходить звериными тропами в горах, в прибрежных лесах и в коридорах двухметровых шеломайников по одному. Но всегда с нами были верные и надежные попутчики — собаки, камчатские лайки. Это универсальные создания. Они темпераментные, бесстрашные, отменные охотники и превосходные ездовые помощники. Это были наши глаза и уши.

Предупреждали о приближении волка, медведя и росомахи. Бесстрашно нападали на них и отгоняли. У меня и у Тамары на поясе был широкий ремень, за который цеплялся потяг от алыка собаки. Упряжь производила на собак магическое действие. Увидев в наших руках эту «сбрую», собаки начинали визжать, тявкать, поскуливать, прыгать и вертеться от радости, что собираемся в маршрут. Собачья тяга в горах — замечательное приспособление в дальних летних и зимних маршрутах. На затяжные подъемы и на крутые перевалы собака тянет очень старательно и добросовестно. А если, бывает, зимой оступишься или лыжа в сторону скользнет — собака упрется когтями в снег и ждет, когда я поднимусь и восстановлю равновесие. Скорость передвижения увеличивалась в разы. И с нами в маршруты лесники без собаки просто отказывались идти. Если наступала непроглядная темнота или сильная пурга, да еще ночью, то собаки своим чутьем безошибочно приводили к жилью. А когда поблизости жилья не было, но нужно было останавливаться, то выкопав лыжей ямку в снегу, стелешь на дно пленку, разворачиваешь олений кукуль, засовываешь туда собаку, залезаешь в кукуль сам и укрываешься сверху пленкой, оставляя отдушину. Тебя заваливает снегом, и спишь в тепле до утра или пока не кончится пурга.

Тамарин Узон был очень крутой, мускулистый и серьезный пес. Он никого не признавал, кроме Тамары, и в горы шел только с ней. Она для него была безупречным авторитетом, и он ее понимал с полуслова. Спасибо Евгению Кузнецову, лесничему кордона Чажма. Он подарил нам рыжего щенка лаечки от своих собак. Тамара воспитала из него настоящего преданного таежного помощника. Когда мы уезжали на материк, то Узона, к великому сожалению, из-за его излишней непредсказуемой агрессивности пришлось оставить у людей на Камчатке.

Майга же была полной противоположностью Узону. Мне ее щенком дали лесники сразу как я приехал в заповедник, Это добрейшая, ласковая, доверчивая и излишне общительная с посторонними собака. Но работала она в тайге и в горах превосходно. Запрягая обеих собак в нарту, мы возили с речки к дому в бидонах воду, из леса — дрова. Майга несколько старше Узона, но; такая же красивая, светло-серого окраса, мускулистая, широкоплечая и опытная ездовая лаечка. Именно она стала в свое время звездой прессы. Я ее приучил ходить в упряжке самоката. История с моим детским самокатом уже была известна по книге О. Волкова «Чур, заповедано!». Но со временем я на самокате приделал велосипедное седло, к самокату цеплял собаку в упряжи, и она тянула по прибойной полосе или по медвежьим тропам тундры и горного плато на приличной скорости. На подъемы Майга тянула самокат, а на спуске я ее отпускал и сам быстро катил многие километры на самокате по тропам вниз до самого океана. Майга продолжала путешествия с нами по всей стране. Самый трудный для нее отрезок жизни был в Азербайджане в Кызыл-Агачском заповеднике. Ей тяжело было переносить сорокаградусную жару и никуда нельзя было свободно бегать, потому что вокруг вся земля кишела гадюками и разными ползучими ядовитыми тварями. Прожила она с нами 19 лет и умерла на Алтае. Для ездовой собаки это считается внушительным долголетием.

В последующие годы с нами постоянно жили какие-либо две собачки…

Зимнее камчатское солнце, описав коротенькую дугу в необъятной синеве небосвода, село за сопку Крашенинникова, и мягкие сумерки, которые так любят все животные, разлились над холмами. В заброшенном людьми поселке Снежном, на берегу большого озера, исчезли длинные темные тени, и дома с полуоткрытыми дверьми выглядели сумрачно и угрюмо. Только вершина Кроноцкой сопки, еще освещенная заходящим солнцем, светилась свечой на фоне темно-синего неба…

Из двери одного дома вышел черный лохматый пес, осмотрелся по сторонам, потянулся и направился к лесу. Легко перемахнув овражек, он вдруг замер, и его взор вонзился в шевелящийся белый силуэтик у запорошенного снегом кустарника. Пес прилег за холмиком, осторожный и неподвижный, как изваяние. А через мгновение уже во весь дух мчался за зайцем, удирающим в паническом страхе… Иногда ему удавалось поймать зайца или куропатку, но чаще приходилось возвращаться с охоты усталым и голодным. С каждым снегопадом снег становился глубже и охотиться приходилось все труднее и труднее. Совсем отощав и ослабев, он, однако, не отказывался от борьбы даже самой безнадежной, пока остается хоть малейшая возможность бороться за жизнь.

По ночам он выходил на пригорок, садился и, высоко подняв голову и полузакрыв глаза, ловил запахи приносимые дыханием ветра с севера. Его лохматая шерсть, тронутая ветром, шевелилась и искрилась прилипшими на загривке снежинками при свете луны. Долго он сидел и внюхивался в таинственные запахи зимней лунной ночи… Потом вдруг запрокидывал косматую морду к взошедшей луне, взвывал тихо и невыразимо тоскливо. Этот пес казался воплощением невысказанных дум Кроноцкого озера, окружающих его заснеженных сопок, дум величественной одинокой Кроноцкой вершины…

И вот однажды он увидел, что к поселку приближаются на лыжах люди. Это были лесники заповедника. Нес скрылся из виду и стал со стороны пристально следить за каждым передвижением незнакомых людей. Если бы на его месте был человек, то у него наверняка бы затрепетало сердце от волнения и радости встречи с людьми. Но он был суровый одичавший пес и привык жить в постоянной настороженности. Наблюдая за людьми, Цыганок ждал, что среди них может быть его хозяин. Хотелось броситься людям навстречу — лаять, лаять и лаять от радостной встречи с хозяином. Он тут же вспомнил своего хозяина, которого любил, был так предан и который по окончании работы экспедиции уехал в большой город и бросил его здесь, в пустом поселке гидрологов, умирать голодной смертью…

Прошло много времени, но он не мог забыть хозяина и терпеливо ждал каждый день, каждый час… Ждал все время, что он вернется однажды, покормит, потреплет по лохматому загривку и скажет: «Цыганок ты мой, Цыганок…». Когда пес спал, ему во сне слышались шаги хозяина и зовущий голос: «Цыганок, Цыганок, Цыганок…». Он сладостно ворчал сквозь сон и тихо потявкивал… А потом вдруг просыпался, открывал глаза… и безмолвная пустота домов, гудение ветра в проржавевших железных печных трубах наводили на него глубокую тоску. Холод со всех сторон подбирался к ослабевшей собаке… Цыганок с горя сворачивался поплотнее в клубочек и снова засыпал. В нем жила непоколебимая собачья преданность и любовь к своему хозяину.

И в этот раз ему хотелось, чтобы среди этих людей был его хозяин. Будучи осторожным и сдержанным, он не кинулся навстречу людям. За время жизни в одиночестве он хорошо усвоил, что осторожность к окружающим превыше всего. Люди были с ружьями, могли убить его или причинить страшную боль, как это однажды было. Отчего он остался с одним глазом и долго зализывал раны на теле. Сюда приезжал хромой рыжебородый старик со злыми глазами. Он ходил по домам и что-то выискивал среди брошенных вещей. Когда рыжебородый хотел зайти в дом, где жил хозяин Цыганка, тот бесстрашно накинулся на вора и пытался защитить свой дом. Старик выстрелил в него из ружья, жгучая дробь ранила бок собаки и лишила глаза.

Усталые путники готовились ужинать. Но один лесник с черной бородой по имени Карымыч, едва сбросив понягу с разнывшихся плеч, пошел посмотреть следы. Долго он ходил по следам собаки, петлявшим по окрестностям поселка, читая всю историю ее тяжелой одинокой жизни в этом суровом краю. Уже совсем стемнело, а опытный следопыт Карымыч, переполненный горькими мыслями, все не мог оторваться от еле видневшихся собачьих следов. Через некоторое время, когда Карымыч стал возвращаться в поселок, из-за сопки взошла луна и словно лампада раздвинула темноту. И без того уставший лесник шел медленно и о чем-то размышлял. Иногда он тяжело вздыхал и бормотал себе в бороду: «Ах ты ж бедолага…»

В то же время за ним со стороны целый вечер следил любопытный глаз. Возвращаясь в избу, где его ждали лесники, Карымыч зашел в дом с приоткрытой дверью, куда была натоптана собакой целая тропа. При тусклом свете луны на столе увидел посуду с засохшей едой ломтик сухого хлеба, остатки рыбных консервов. Сделав шаг в соседнюю комнату, Карымыч в полумраке увидел черного пса, и они встретились взглядом. Какое-то мгновение оба находились в оцепенении от неожиданной встречи. Первым нарушил тишину пес. Он предостерегающе зарычал и пошел в угол комнаты. С видом полноправного хозяина дома. Он лег на пол, не спуская острого пристального взгляда с непрошеного гостя.

Обращаясь к собаке как можно ласковее, Карымыч медленно стал подходить поближе, предлагая на вытянутой руке корку хлеба и положил ее в полуметре от собаки. Голодный Цыганок дрожащим взглядом смотрел на еду, но к ней не прикасался. Чтобы не беспокоить собаку, Карымыч стал медленно отходить в соседнюю комнату. Ему на глаза попала телеграмма, которую он положил в карман (потом он прочитал текст поздравительной телеграммы от женщины и узнал, что собаку зовут Цыганок). Да, это был его родной дом, где он счастлив был со своим хозяином. Здесь они вместе жили. Здесь его одного люди и оставили после окончания изыскательных работ экспедиции. Здесь он мог бы и умереть голодной смертью в приближающуюся суровую камчатскую зиму. Но встретился этот человек, который своей лаской и добротой подкупил доверие измученной собаки.

Они стали большими друзьями. Печальное прошлое Цыганка стало понемногу забываться и вытеснилось новыми впечатлениями состоявшегося знакомства. Теперь он все время ходил за Карымычем и спал на крыльце дома на охапке сена. Но доверительные отношения у Цыганка были только с его новым другом. К другим людям он не подходил и к себе не подпускал близко. Посматривал на людей с опаской и вовремя убегал прочь. Завидев издали Карымыча, пес радостно бежал ему навстречу, вилял хвостом, взвизгивал и в знак преданной дружбы подавал ему свою лапу. Всем своим видом это существо показывало, как тяжело было жить ему в одиночестве и как хорошо теперь им вдвоем. Этот умный, спокойный пес сразу завоевал симпатии Карымыча.

Наблюдая за Цыганком со стороны, можно было подумать, что природа наделила его глубоким разумом. Сядет у ног Карымыча, уставится в одну точку и как будто o чем-то думает, так напряженно и глубокомысленно. Если его в это время окликнешь, отвлечешь от его размышлении, он неторопливо переведет взгляд на тебя, смотрит тебе в глаза долго, пытливо и пристально. Только человек, понесший великую утрату в жизни, может смотреть таким тяжелым грустным взглядом. Человеческая ласка дорога животному. Он, Цыганок, давно не слыхавший доброго слова, вздрагивал при каждом прикосновении, когда Карымыч гладил его голову и загривок. Собака судорожно вертела головой, прижималась всем телом к ногам человека, поскуливала, подавала лапу, а с глаза стекали слезинки. Это большая благодарственная радость животного на ласку человека и его добрую душу…

Закончив работу по учету зверей в этом районе, Карымыч расстался с лесниками, которые должны были идти дальше в горы, сам пошел в обратный путь к себе в зимовье. Цыганок, как обычно, пошел за Карымычем, но когда они отошли довольно далеко от поселка, пес часто останавливался и оглядывался на скрывающийся за холмами поселок. Он как будто понимал, что они покидают поселок, может, навсегда. Из виду исчезли последние дома, и человек с собакой скрылись в лесу между сопок; Путь предстоял далекий. Несколько дней лыжных переходов по сильно пересеченной местности и несколько ночевок в тайге. Погода стояла морозная и лыжи легко скользили.

Но на следующий день уже с утра погода стала портиться. Потеплело, задул юго-восточный ветер, небо затянулось облаками, посыпал мелкий снежок. Карымыч чувствовал, что по всем приметам приближается пурга. Он стал торопиться и шел даже по ночам, пока можно было различать дорогу. Когда на горы наваливалась ночная темень, путник останавливался, лыжей выкапывал нору в снегу, туда клал олений кукуль (спальник), ужинал и засыпал. На следующий день погода в горах вообще испортилась. Повалил мокрый снег, и идти стало еще труднее. Облепленные снегом лыжи совсем перестали скользить. Временами, где можно, он снимал лыжи, прикреплял их к поняге и брел по рыхлому снегу, проваливаясь местами по пояс. В любом случае надо было добраться до ближайшего леса.

Срок его пребывания в пути затянулся. Пурги и снегопады на Камчатке могут много дней продолжаться. За день леснику приходилось проходить не больше десяти километров. Продукты были на исходе. Цыганок тоже изрядно устал, проваливаясь с головой в рыхлый пушистый снег. Ему было еще труднее. Приходилось не идти, а ползти, плыть по глубокому снегу. До ближайшей лесной избушки был двухдневный переход на лыжах по хорошему плотному снегу. Цыганок был тоже до предела уставший и голодный, но за время пурги он ни разу не подал виду, что устал и голоден. Где было поменьше снега и он был поплотнее, Цыганок неустанно бегал среди кустарников в надежде поймать какую-либо живность.

Они подошли к небольшому лесочку. Идти с каждым часом становилось все труднее и труднее. Ветер крепчал, лицо залепляли мощные снежные заряды. Деревья стонали под ударами разбушевавшейся стихии. Мимо проносились тучи колючего снега и оседали где-то среди деревьев в лесной чаще. Оставалось немного, чтобы добраться до затишного места. Карымыч уже почти ползком продвигался вперед, часто падал под мощными порывами ветра. Порою силы совсем покидали его. Он неподвижно лежал в сугробе, присыпаемый сверху густым мокрым снегом. Обнаружив отсутствие бородача, бегавший в сумрачной снежной мгле Цыганок возвращался на след человека, внюхивался в глубину снега и отыскивал Карымыча, уже занесенного снегом. Собака начинала яростно откапывать снег лапами вокруг тела человека, толкать носом в бок, в лицо, хватать зубами за воротник куртки, трепать, пытаясь привести человека в чувство и поднять. Человек приходил в себя и начинал понимать, что засыпание в такой ситуации опасно для жизни. Уснув, он мог замерзнуть и больше не проснуться. Откуда собаке об этом знать? Лесник находил последние силы, поднимался, брел дальше, а пес бежал впереди и показывал дорогу. Одежда Карымыча вся промокла и при любой остановке его знобил холод. Единственное спасение от переохлаждения — это постоянное движение. Но каждое движение давалось с трудом. Продукты закончились, и сил совсем не оставалось.

Цыганок, в который раз разбудив выбившегося из сил Карымыча, показав направление дороги, снова куда-то исчезал и подолгу не появлялся. На открытых местах просто невозможно было укрыться от сильного ветра и колючего снега. Трудно предположить, что было бы с этим лесником, если бы не эта случайная встреча человека и собаки. Какое-то сверхъестественное чувство подсказывало Цыганку в сплошной снежной мгле дорогу к человеческому жилью. В правильности направления их движения Карымыч убеждался по встречающимся уже знакомым оврагам и перелескам.

Зачуяв где-то в снегу зарывшихся от непогоды куропаток, Цыганок откопал одну и, крепко стиснув, ее зубами, во всю прыть помчался к бородачу, который от бессилия уже не владел собой, отдался иллюзии и окончательно засыпал… Пес положил рядом уже мертвую куропатку, снова стал тормошить лесника и громко лаять ему почти в ухо… Очнувшись и открыв глаза, Карымыч не мот поверить себе… Ему все казалось, что он еще спит и видит сон, что перед его носом лежит в снегу куропатка, отдающая жизненным теплом, а рядом Цыганок… Но громкий и требовательный лай собаки приводил его в чувство…

В растерянности он прижал к груди лохматую голову собаки. Слезы катились по щекам… «Дорогой ты мой Цыганок… — невнятно бормотал Карымыч, целуя мокрую, залепленную снегом морду собаки. — Ты сам то чуть живой, еле на ногах стоишь, a мне отдаешь свою добычу… Бери, ешь…» Собака сидела в рыхлом снегу и вздрагивала всем телом то ли от пронизывающего ветра, то ли от голода и усталости. Цыганок поднимал нос и взвизгивал, посматривая то на куропатку, то на Карымыча, но прикоснуться к ней не смел. Тогда Карымыч, взяв тушку обмерзшими руками, зубами. оторвал грудные мышцы с перьями и стал жевать еще теплое мясо птицы. Остальную часть птицы отдал Цыганку. Собака лихорадочно накинулась на куропатку и мгновенно с перьями съела ее. Что важнее сказалось — или кусочек свежего мяса, или вся эта трогательная ситуация, но. Карымыч почувствовал прилив сил и уверенности.

Наконец под вечер они подошли к землянке, где была печь, дрова и продукты (по закону тайги в любом таежном жилище путник, уходя, закладывает печку дровами, на столе оставляет продукты и спички). Теперь Карымыч радовался, что за несколько дней мучительного пути можно обсушиться, обогреться и отдохнуть с комфортом.

На следующий день ветер стих, шел слабый снег и стало подмораживать. За один день путник с собакой дошли до своего дома. Теперь они сидели в теплой уютной избушке и смотрели, как в печи потрескивали со вспышками огоньков дрова. За окном гулял морозный ветерок. На печке монотонно булькал котелок, из которого по всей избе расплывались-аппетитные ароматы. Карымыч все думал о пережитых днях, что жив остался только благодаря этой верной собаке, которая в трудную минуту не бросила его, не вернулась в свои дом в поселке. Он без конца гладил собаку, прижимал ее к себе, что-то тихо мурлыкал ей, отдавал Цыганку все свое душевное человеческое тепло. Собака, прикрыв глаза, млела и наслаждалась человеческой лаской.

Не прошло и недели, как однажды ночью, когда лунный свет скользил по холмам и заливал все уголки леса, а крепкий морозец вырисовывал кружевные узоры на оконном стекле, Цыганок проснулся. Он вышел в приоткрытую дверь на крыльцо. Поднял нос и потянул воздух. Северный ветерок, морозный и тихий, дохнул ему в ноздри знакомым запахом. Ему показалось, что он чует запах своего старого хозяина, что тот вернулся в поселок на Кроноцком озере, всюду ходит и зовет его, Цыганка. Словно яркий факел в его памяти вспыхнули воспоминания о его хозяине, его образе, и все прошлое, что соединяло их. Пес смотрел туда, где на горизонте виднелся Кроноцкий вулкан, который словно магнитом тянул собаку к себе. Удержаться на месте было свыше его сил, и пес не выдержал…

Сначала шагом пошел к лесу, потом рысцой побежал, галопом… и скрылся в лесных распадках. Целую ночь без устали он мчался по твердому насту заснеженных холмов, заколдованных волшебными чарами серебряной Луны туда, где на горизонте возвышалась величественная Кроноцкая сопка. Видно, он впитал ее образ всем своим собачьим сердцем. «Там твой родной дом, там твой хозяин», — что-то говорило в нем. Начался день, а Цыганок все без устали бежал и бежал, гонимый слепым чувством верности. Легким облачком оседал снег на следы удаляющегося животного. Цыганок легкой тенью пересекал лесные поляны и глубокие овраги. Так прошел день и снова наступила лунная морозная ночь. Собака шла не тропами и дорогами, а по прямой таинственной нитке собачьего чутья.

Впереди слышался приглушенный шум реки. Это путь ему преграждала своими бурными потоками река Богачевка. Как ни пытались морозы остановить ее стремительный поток и заковать в ледовые оковы, но так и не смогли. Она яростно ломала образовавшийся лед и стремительно уносилась к океану. Цыганок без остановки и без всякого страха прыгнул в темную ледяную воду и поплыл к противоположному берегу. Бурный поток подхватил собаку и понес вниз по реке. Его несло через пороги, подбрасывало на стремнинах и ударяло о камни и коряги. Доплыв наконец до противоположного берега, он попытался вылезти из воды, но его встречал крутой обледеневший берег. Как ни пытался бедный пес выбраться из воды, это ему не удавалось. Тонкие ледяные закраины обламывались в воду. Бешеный поток все дальше уносил промокшего Цыганка. Он вел безнадежную борьбу за право существовать в этом мире. У него не оставалось никаких шансов на спасение… В один момент у него вырвался дикий, полный страстного призыва звук о помощи. Звук существа, жаждавшего жизни, звук предсмертной агонии… Его покинули силы, и голова исчезла в свинцовом водяном потоке… Все кончилось… Все стихло… Только угрожающе шумела река… Сквозь кроны деревьев грустно смотрела луна… В нерешительности перемигивались между собой звезды…

Но судьба сжалилась над этим мужественным и преданным существом. У береговой стремнины вдруг показалась голова собаки и водяной поток, переливаясь через ветви упавшего в реку дерева, увлекал за собой обездвиженного Цыганка. Его ударило о толстую ветку и перевалило через нее. Но другие ветки удержали собаку, и она осталась на месте. Цыганок сделал вдох, шевельнулся, потом сделал еще несколько вздохов. Сердце билось с перебоями, отбивая секунды еще теплившейся жизни. И жизнь восторжествовала.

Берег в этом месте был пологий. И пес, немного отдышавшись, пополз по стволу дерева к берегу. На берегу он полежал несколько минут, отдышался, набрался сил, отряхнулся и медленно пошел к лесу, из-за которого совсем близко виднелась манящая Кроноцкая сопка. Его мокрое тело на морозе стало обледеневать, и Цыганку приходилось часто останавливаться, чтобы выгрызать из шерсти лед. Вот уже рядом сопка, вот поселок Снежный, вот укрытые снегом пустые избы поселка… Вокруг ни одного следа. Все здесь безжизненно и безмолвно. Только зыбкая поземка блуждает между домами.

Бедный Цыганок растерянно ходил от дома к дому, лаял, звал дорогого ему человека… Но ни следа, ни звука, ни запаха человеческого — только мертвая белая пустошь… Охваченный огромным собачьим горем, он пошел на свое прежнее место на вершине холма, где не один день и не одну ночь ждал хозяина… Запрокинув голову вверх, собака завыла ужасающую серенаду луне, которая, как и прежде, склонившись к сопке Кроноцкой, грустно слушала эти душераздирающие звуки горя и утраты…

Карымыч, проснувшись, вышел на крыльцо. Цыганка рядом не было. Он увидел следы собаки, уходившие в лес по распадкам туда, на север, где простирались кроноцкие дали. Все понял. Вернувшись в избушку, стал собираться в дальнюю дорогу…