Леонид Осипович Крапивников родился 19 декабря 1921 года в Киеве. Учился в школе № 69. С детства сочинял стихи. В седьмом классе он написал поэму, посвященную спасению челюскинцев, и лично вручил ее Отто Юльевичу Шмидту.

Первые навыки прыжков с парашютом Леонид получил в киевском аэроклубе. После школы он пошел учиться в политехнический институт. В 1940 году, остро чувствуя приближение войны, Леня оставил институт и поступил в Ейское военно-морское авиационное училище. В числе самых способных курсантов он обучался по отдельной ускоренной программе. В начале войны, очевидно, приписав себе шесть лет (в документах Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации годом рождения Леонида Крапивникова числится 1916 вместо 1922), служил в 32-м истребительном полку 62-й истребительной бригады ВВС Черноморского флота. В связи с обнаружившейся болезнью глаз Леонид был переведен в технический состав полка, а вскоре добровольцем вступил в парашютно-десантную роту флотской авиации. Моряков, желавших служить в таком подразделении, было много; отбирали только тех, кто имел опыт парашютных прыжков и в совершенстве знал стрелковое оружие.

В середине сентября румынская армия почти вплотную приблизилась к Одессе. Вражеская дальнобойная артиллерия обстреливала акваторию порта. Обороняющиеся попросили у Ставки подкрепление. В ответ пришла директива: продержаться 6–7 дней до подхода резервов. Тогда командование Одесского оборонительного района решилось на отчаянный шаг – ударом с моря контратаковать намного превосходящие силы немецко-румынских войск. Операцию поручили 3-му полку морской пехоты. 1600 морпехов должны были высадиться ночью с шести кораблей в районе села Григорьевка.

Но первыми в бой пошли краснофлотцы парашютно-десантной группы Черноморского флота, и среди них – Леонид Крапивников. Их рейд должен был отвлечь внимание противника от морских пехотинцев, нарушить управление частями румынских войск. На подготовку десантникам дали всего три дня. Они и познакомиться-то друг с другом толком не успели.

Каждый десантник был вооружен пистолетом-пулеметом ППШ, двойной нормой патронов, шестью гранатами, десантным ножом. Командиром группы назначили старшину Анатолия Кузнецова.

Поздним вечером 21 сентября 1941 года на аэродроме в Евпатории небольшой отряд из моряков-десантников принял на борт бомбардировщик ТБ-3. В половине второго ночи, когда корабли подошли к месту высадки морпехов у Григорьевки, ТБ-3 выбросил десант через бомболюки в четырех километрах севернее деревни Шицли. Тихоходный четырехмоторный ТБ-3 был мало приспособлен для десантирования, и в условиях сильного ветра парашютисты рассеялись на большой площади.

Леонид Крапивников оказался оторван от основной группы, приземлившись на другой стороне Аджалыкского лимана в районе Старых Беляр. Очевидно, еще при приземлении по десантнику открыли огонь, он был ранен. Жители села Дофиновка укрыли бойца, но кто-то выдал его. Леонид попал в плен. Военный историк Олег Каминский, работавший во Фрайбургском военном архиве, нашел там протокол допроса Леонида Крапивникова. Этот сухой документ свидетельствует о стойкости 19-летнего краснофлотца.

О дальнейшей судьбе Леонида в немецком архиве сведений нет. Каминский считает, что его расстреляли сразу после допроса. Место захоронения неизвестно.

В декабре 1941 года мать Софья Михайловна, находясь в эвакуации в Средней Азии, получила извещение, что сын пропал без вести 19 сентября. А в донесении о потерях написали: «Не вернулся с боевого задания 13.IX.41».

Только через семь месяцев после его гибели, в мае 1942 года, обстоятельства героической смерти Крапивникова прояснились. Софья Михайловна получила похоронку, подписанную военкомом части старшим политруком Пронченко:

Извещение

Ваш сын погиб смертью настоящего советского патриота во время высадки десанта в районе Одессы. Личный состав части поклялся отомстить немецким захватчикам за смерть лучшего товарища – Леонида Крапивникова.

Из десанта вернулись тринадцать товарищей Леонида. Девять человек погибло. Боевое задание они выполнили: посеяв панику в тылу врага, отвлекли внимание от морского десанта. Противник был отброшен от Одессы на пять, а местами и на восемь километров. Морпехи нанесли большой урон двум румынским дивизиям, захватили дальнобойную артиллерийскую батарею, обстреливавшую город.

Защитники города приободрились. Дядя моей мамы Евгений Рымаренко, аспирант кафедры языкознания Одесского университета, писал родным 26 сентября 1941 года: «Я жив, здоров. Защищаю Одессу от румынских полчищ, стремящихся захватить и уничтожить наш прекрасный город. Писать много нечего: À la guerre comme à la guerre (На войне, как на войне!)…»

В ночь на 1 октября в Одессу прибыли представители Ставки с директивой: «В связи с угрозой потери Крымского полуострова в кратчайший срок эвакуироваться войскам Одесского района на Крымский полуостров».

Утром 16 октября последний корабль с нашими военными покинул Одессу. Сводка Информбюро о том, что войска оставили Одессу, поразила всех – и в тылу, и на фронте. В брошенный город без боя вошли румынские части. И все-таки это произошло почти на два месяца позже, чем рассчитывал Антонеску – он планировал провести парад своих войск в Одессе 23 августа.

За сентябрь и начало октября из Одессы морем успели эвакуироваться почти сто тысяч жителей. Эта цифра была бы больше, но для гражданского населения не хватало кораблей, а значит, и пропусков на эвакуацию. Почти 250 тысяч человек остались в городе.

Вернувшиеся десантники из группы Кузнецова были награждены орденами Красного Знамени, один – орденом Ленина. Подвиг Леонида Крапивникова до сих пор никак не отмечен.

В 1944 году в освобождении Одессы участвовал артиллерист Константин Левин – ровесник Леонида Крапивникова. Левин написал стихи-эпитафию (они были опубликованы лишь полвека спустя):

Я буду убит под Одессой.

Вдруг волны меня отпоют.

А нет – за лиловой завесой

Ударят в два залпа салют…

Левин был тяжело ранен, но выжил, а после войны поступил в Литературный институт им. А. М. Горького.

Близ полузаброшенного села Григоровка (так оно теперь называется) Коминтерновского района Одесской области ветшает установленная тридцать лет назад стела с надписью: «На этом месте будет сооружен памятный знак Одесскому воздушному десанту, выброшенному 22 сентября 1941 года».

Из писем Леонида Крапивникова маме:[2]

…Мамочка, когда я уезжал, мы договорились с тобой, что, как только начнутся солнечные дни, Ты закроешь стекла моего шкафа, чтобы книги не выгорали. Сделала ли Ты это? Вообще, если увидишь хорошие книги – покупай (мне денег не высылай), а особенно постарайся достать «Витязя в тигровой шкуре» в переводе Бальмонта…

…Я получил новое назначение – инструктора по укладке парашютов – в первую эскадрилью. Ты спрашиваешь – чему я здесь, на фронте, учусь? Всему – как жить и воевать.

Тебя, наверное, интересует, летаю ли я сам? Уже нет. И вряд ли буду. У меня что-то случилось с глубинным зрением: я не вижу земли, когда иду на посадку.

…Между боевыми вылетами на задание я много читаю, думаю, готовлюсь к тому великому труду и учебе, которые ждут нас всех, когда разобьем Гитлера.

…Я страшно за Тобой скучаю. Ну, ничего, вернусь из армии, буду работать для Тебя, и Ты сумеешь отдохнуть. Получила ли Ты мое письмо, в котором я писал, что больше не летаю, а служу рядовым краснофлотцем-десантником в одной из авиачастей?

…Ты пишешь, что там, в селе, где ты отдыхаешь, есть библиотека. Советую Тебе прочесть еще раз Лескова – он как лекарство от беспокойных мыслей и волнений…

…А вот когда отвоюем, тогда буду учиться. Хочется быть морским инженером и поступить на литературный факультет. Оба эти пути мне доступны…

Стихотворения Леонида Крапивникова[3]

О тебе деревья говорят

1

Надвигается сумрак серый,

И печален заброшенный сад.

Молодые, как пионеры,

За окном деревья шумят.

День на западе остывает,

Торжествует упрямая мгла.

Где ты бродишь, моя дорогая?

Где тропинка твоя пролегла?

2

Он такой печальный, этот вечер,

Звезды загораются в пруду.

Неужели я тебя не встречу,

Звездочкой своей не назову?

Не поймаю глаз лучисто-серых,

Не пойду с тобой в наш старый сад,

Не скажу: шумны, как пионеры,

О тебе деревья говорят.

1 мая 1928 года

Автору 6 лет[4]

О старости

Словно вор, крадется старость,

Злая старость – седина.

Только мы с тобой остались

Непокорны, как весна.

Только мы с тобой остались

Молодыми навсегда.

Словно птицы, разлетались

По далеким берегам,

Словно птицы, собирались

Теплым мартом по домам.

Если утро песней брызнет -

Отвори пошире дверь.

Если песня та о жизни -

Этой песне ты не верь.

Эта песня – только вестник

Горькой тяжести потерь.

До 1937

* * *

Журавли над озером хлопочут,

Млечный Путь уходит в синь до дна.

Очень много ярких звезд у ночи,

Только девушка одна.

Птицы улетают на рассвете -

Наша осень птицам холодна.

Очень много дальних стран на свете,

Только девушка одна.

Но опять весна лучами брызнет,

И земля проснется, голодна.

Очень много есть дорог у жизни,

Только девушка одна.

Каждый день с упрямой жизнью споришь,

А она по-прежнему бледна,

Много есть у человека горя,

Только девушка одна.

Я вернусь

Покидал я город на рассвете.

Я да ветер шагали в тишине.

Только дети, маленькие дети,

Испугавшись, плакали во сне.

Матери от крика просыпались.

Наши матери чисты, как грусть.

Только тополя со мной прощались.

Это им ответил я: вернусь!

Я вернусь таким же утром синим.

Песню ту, что прежде, запою.

Я глаза оставлю молодыми,

Только волосы посеребрю.

А пока прощайте, дорогие,

Ветер свеж – дорога далека.

По небу уходят молодые,

Быстрые, как птицы, облака.

Птица

Сын засыпал.

И сквозь сумрак весенний

в угол склонялись бесшумные тени.

Важно кивали друг другу навстречу

и убегали, сгущаясь, как вечер.

Вдруг он спросил, тишины не расстроив:

«Мамочка, что это – счастье – такое?

С кем оно дружит и где оно ходит?

Кто его утром, проснувшись, находит?»

«Милый, – ответила мать, улыбаясь, -

счастье, сынок, это птица такая.

Светлая птица заденет крылом.

Птица умчится – и нет ничего».

Выросла ночь.

А ребенку не спится -

в черной кайме пролетает жар-птица,

Яркие искры роняет кругом,

спинку кровати задела крылом.

В раме оконной зажгла, погодя,

свежий огонь наступившего дня.

Песня про девушку

Несчастлива эта девушка, что пилота полюбила

За упрямые, глубокие, темно-серые глаза.

У проснувшегося вечера потемневшие ветрила,

У проснувшегося вечера потеплевшие глаза.

Пусть гитара затаенная брызнет радостными струнами,

Тишину многоголосую долгим эхом оборвав.

И, обычно молчаливая, до росинки каждой лунная,

До травинки каждой звездная, ночь трепещет, как струна.

Пробужденьем дня напуганы – видишь – звезды стали холодны,

Серп луны, такой заманчивый, голубой рассвет украл.

Небо ждет нас посветлевшее, неспокойное, как молодость.

Небо грозное, как молодость, нам покорно, как штурвал.

И дорогами знакомыми нас оно встречает ветрами,

За крылом, мотором взорвана, уплывает тишина.

Отзвук ночи, голос девушки погребен под километрами.

И гитара громкострунная навсегда заглушена.

Нет, несчастлива та девушка,

Что пилота полюбила,

Что пилота целовала

В темно-серые глаза.

Геньке

Навсегда мы в сердце сохранили

Солнечные пятна на стене.

Мы ладонью зайчиков ловили.

Не поймали. Нет.

Нынче наше детство миновало.

Отзвенело, как ручьи весной.

Мы с тобой шагали от вокзала

Незнакомой улицей прямой.

Только глаз одних не позабыли,

У которых смех на самом дне.

Счастье мы ладонями ловили.

Не поймали. Нет.

1938–1940

1. Парашютно-десантная рота авиации Черноморского флота, 1941 г.

2. Одесса. Осень 1941 г.

3. Рисунок из книги стихов «Возвращение», изданной в Киеве в 1984 г.

4. Бойцы морской пехоты в Одессе. Октябрь 1941 г.

5. Учетно-послужная карточка Леонида Крапивникова

Алексей родился 1 августа 1912 года в Суздале.

Отец – юрист, мать – учительница. Дед по материнской линии – священник суздальского храма Николая Чудотворца.

Семья часто переезжала из города в город в связи со служебными назначениями отца. В 1927 году переехали в Иваново-Вознесенск, где Алексей окончил школу № 27.

В начале 1930-х отца арестовали и расстреляли. Алексей уехал на Север, служил юнгой и матросом.

В 1933 году Алексея призвали в армию, служил на Балтийском флоте. В 1936 году поступил в Ленинградское высшее военно-морское училище имени М. Фрунзе.

Первая публикация – в 1934 году в газете «Красный Балтийский флот». Первый сборник стихов выпустил в 1939 году. В том же году Алексей был принят в Союз писателей СССР В 1940 году вышла его вторая книга «Лирика моря». 11 ноября 1941-го Алексей послал жене письмо. В нем были и стихи:

Зелено-льдистый небосвод

Над невысокими горами,

Давно разбитый бурей бот

Изглодан солнцем и ветрами.

Четыре буквы на корме,

Позеленевшие литеры

В холодной синей полутьме

Слагают кратко имя Веры.

Рисунок бронзовых литер,

О, как напомнил он о многом

Во глубине Аландских шхер,

У берегов, забытых Богом…

В ночь на 14 ноября 1941 года на траверзе маяка Кери в Финском заливе подводная лодка «Ленинец-2» подорвалась на мине и потеряла ход. Экипаж боролся за спасение своего корабля, но в час ночи раздался второй взрыв, разрушивший всю кормовую часть. Лодка начала тонуть. Лейтенант Лебедев отдал свой спасательный жилет товарищу, а сам погиб в студеных водах Балтики. Из экипажа спаслись всего три человека.

Алексею было 29 лет. В его офицерской карточке в графе «где похоронен» написано: «Предан морю».

Уходя в последний поход, Алексей предвидел свою гибель. И писал об этом поэт с той же твердостью и ясностью, с какой командир штурманской боевой части лейтенант Лебедев отдавал приказы.

… И если пенные объятья

Назад не пустят ни на час

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку о нас, -

Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать -

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать.

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши…

Жена Алексея Вера Петрова-Лебедева до конца жизни отказывалась верить в его смерть и замуж больше не выходила.

Она его любит, как прежде,

И сердце, объятое тьмой,

Не может не биться в надежде,

Что Леша вернется домой…

И долгие-долгие годы

Все ждет-поджидает вдова,

Когда же придет из похода

Подводная лодка Л-2…

Это строки «Баллады об ожидании» поэта Бронислава Кежуна.

Алексей Лебедев был посмертно награжден медалью «За оборону Ленинграда» и навечно занесен в списки воинской части ВМФ.

В Иванове, Суздале и Кронштадте именем Алексея Лебедева названы улицы.

В ивановском Литературном сквере установлен бюст Лебедева и мемориальные доски – на здании школы № 27 и Инженерно-строительной академии (бывший индустриальный техникум). Мемориальная доска на доме, где он жил, установлена в Суздале.

В 2017 году мемориальная доска появилась и на школе № 29 в Костроме, где учился Алексей. В августе 2008 года в Суздале открыт памятник Алексею Лебедеву.

Стихотворения Алексея Лебедева

* * *

Ты помнишь скамейку на Марсовом поле

И ветра сквозняк ледяной,

Какою родною до взрыва, до боли

Была ты, девчонка, со мной?

И все это было, как жизни начало.

И радость не знала краев.

В руках твоих тонких и милых лежало

Тяжелое сердце мое.

Расстались… И, вновь уходя, как в изгнанье,

С холодным норд-остом в борьбе,

Шепчу, подавляя скупое рыданье:

«О нет, мы не лгали себе».

1941

* * *

Или помните, или забыли

Запах ветра, воды и сосны,

Столб лучами пронизанной пыли

На подталых дорогах весны.

Или вспомнить уже невозможно,

Как видение дальнего сна.

За платформой железнодорожной

Только сосны, песок, тишина.

Небосвода хрустальная чаша,

Золотые от солнца края,

Это молодость чистая ваша,

Это нежность скупая моя.

* * *

В июне, в северном июне,

Когда излишни фонари,

Когда на островерхой дюне

Не угасает блеск зари,

Когда, теплу ночей поверив,

Под кровом полутемноты

Уже раскрыл смолистый вереск

Свои лиловые цветы,

А лунный блеск опять манил

Уйти в моря на черной шхуне, -

Да, я любил тебя, любил

В июне, в северном июне.

1939

* * *

Метет поземка, расстилаясь низко,

Снег лижет камни тонким языком,

Но красная звезда над обелиском

Не тронута ни инеем, ни льдом.

И бронза, отчеканенная ясно,

Тяжелый щит, опертый о гранит,

О павших здесь, о мужестве прекрасном

Торжественно и кратко говорит.

1941

Тебе

Мы попрощаемся в Кронштадте

У зыбких сходен, а потом

Рванется к рейду серый катер,

Раскалывая рябь винтом.

Под облаков косою тенью

Луна подернулась слегка,

И затерялась в отдаленье

Твоя простертая рука.

Опять шуметь над морем флагу,

И снова, и суров, и скуп,

Балтийский ветер сушит влагу

Твоих похолодевших губ.

А дальше – врозь путей кривые,

Мы говорим «Прощай!» стране.

В компасы смотрят рулевые,

И ты горюешь обо мне.

… И если пенные объятья

Нас захлестнут в урочный час,

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку о нас, -

Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать -

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать.

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши,

А я останусь вечно молод,

Там, в тайниках твоей души.

А если сын родится вскоре,

Ему одна стезя и цель,

Ему одна дорога – море,

Моя могила и купель.

Август 1941

1. Обложка книги стихов Алексея Лебедева «Огненный вымпел»

2. Обложка книги стихов Алексея Лебедева «Морская купель»

3. Алексей Лебедев, 1935 г.

4. Учетно-послужная карточка Алексея Лебедева

Борис родился в 1921 году в Новохоперске, но родного городка не помнил – родители переехали в Москву. Отец, Моисей Пантелеймонович Смоленский, был разъездным корреспондентом и часто брал сына в командировки. Моря и города, полустанки и тайга, степи и горы… Семья жила на чемоданах. В 1933 году отца, уже известного очеркиста, одного из создателей «Комсомолки», командировали в Новосибирск – редактировать местную газету. В 1937-м Моисея Пантелеймоновича арестовали, и все попытки родных узнать о его судьбе были напрасны. Вскоре арестовали и мать (освободили через несколько месяцев).

Борис с сестрой вернулись в Москву. Взрослые заботы не согнули подростка, он все успевал: учился в школе, зарабатывал на хлеб, писал стихи и влюблялся. Поглощенный событиями в Испании, учил испанский язык и переводил Гарсиа Лорку. Вскоре его переводы прозвучали по радио и были приняты к печати. Вместе с другом Женей Аграновичем он написал песню «В тумане тают синие огни…», а вместе с Павлом Коганом и Георгием Лепским – «Бригантину».

Любимые композиторы Бориса Смоленского – Бах и Григ. Любимый художник – Ван Гог. Борис не расставался с двухтомником его писем. Любил слушать пластинки с записями скрипача Фрица Крейслера. Ходил под парусом. Евгений Агранович вспоминал: «Он бредил бурями и парусами, мечтал о кораблях и океанах…» Вот его строки из стихотворения этого периода:

Я капитан безумного фрегата,

Что на рассвете поднял якоря

И в шторм ушел…

А вот четверостишие Евгения Аграновича о Борисе:

Лицо Бориса стал я забывать

И не могу сейчас его увидеть,

Но смех узнал бы и узнал привычку:

Все раздавать, делиться и дарить…

Борис поступил на водительский факультет Ленинградского института инженеров водного транспорта. И еще одна поразительная деталь из его короткой биографии: когда Борису исполнилось восемнадцать, он взял на воспитание маленького мальчика, у которого погибли родители.

В армию Бориса Смоленского призвали еще до войны и, как «сына врага народа», отправили на север, в стройбат. Вчерашние студенты корчевали пни, расчищая площадку для строительства аэродрома близ деревни Бесовец. «К ночи снова вышел на работу, – писал Борис домой весной 1941 года. – Дул резкий северный ветер, пошел сначала град, потом снег. В поле было нестерпимо. Мы работали спиной к ветру, то и дело отбегая к кострам. Часа через два меня перевели на корчевку леса. Мой сосед по котелку, боец одного со мной отделения – Ярослав Смеляков. Сегодня вечером мы собираемся читать друг другу стихи и переводы…»

Смеляков вспоминал: «Борис мне казался иногда упавшим с Луны, он даже и на марше наборматывал стихи. Когда не удавалось долго ни поесть, ни попить и мы зарастали густой щетиной, он заскорузлыми пальцами вытаскивал свою тетрадку и что-то кропал…»

21 июня 1941 года Борис писал домой: «В ушах у меня все время звучит музыка, истосковался по стихам…»

Как странно сейчас находить в его стихах отзвуки не только тех поэтов, которых он любил (Маяковского, Хлебникова, Гумилёва, Тихонова), но и тех, что придут в русскую поэзию через многие годы после его гибели: Юрия Визбора и Александра Городницкого, Саши Башлачёва и Юрия Шевчука. Очевидно, поэзия – столь многомерное пространство, что оно сообщается не только с прошлым, но и с будущим.

Из письма Бориса Смоленского: «Изредка отбросишь лопату, вытащишь из кармана записную книжку нацарапаешь две строки – и снова за работу. Так я написал песню нашего батальона, и сейчас все роты ходят на работу под мою песню». Текст этой батальонной песни не сохранился. И некому было его вспомнить.

Пропала и рукопись первого сборника стихов, который Борис готовил для Петрозаводского издательства. Тетради со стихами Борис хранил в вещмешке, а где еще он, рядовой солдат, мог их хранить?

В письме любимой девушке, написанном сразу после 22 июня, он краток: «Все в порядке. Война с Германией, я в армии. Ты ведь знаешь, у меня никогда не было желания отсиживаться за чужими спинами. Борис».

Он был рад, что вместо кирки или лопаты у него в руках винтовка. Пусть и образца 1912 года.

В начале октября три финских дивизии прорвали фронт и захватили Петрозаводск. 2-ю легкострелковую бригаду и 37-ю стрелковую дивизию бросили в прорыв, и они оказались в окружении. «У нас был один танк, – вспоминал чудом выживший боец. – Только один. Он ходил по шоссе…»

Отчаянные бои под Медвежьегорском по сути были расстрелом почти безоружных.

Борис Смоленский погиб 16 ноября 1941 года. В середине декабря 2-ю легкострелковую бригаду расформировали «вследствие безвозвратных потерь».

Из ответа на запрос семьи поэта:

Смоленский Борис Моисеевич, 1921 г. рождения, уроженец города Новохоперска, призванный в С. А. райвоенкоматом г. Москвы, значится погибшим 16 ноября 1941 г. Похоронен: н/п Падун Медвежьегорского района, Карело-Финской ССР.

Когда-нибудь участники поискового движения найдут его вещмешок со стихами и дневниковыми записями. Скрученные листки из блокнота он мог положить в гильзы или спрятать в пустой фляге.

В его довоенных черновиках есть две скупых строчки. Борис не оставил к ним комментария, но они, наверное, и не нужны.

И на Карельском перешейке

Еще находят наши дневники.

Стихотворения Бориса Смоленского[5]

* * *

Моя песня бредет по свету,

Как задорный посвист моряны,

Как струя горячего света,

Как зеленый вал океана…

Капитаны, на шхунах-скорлупках

Уходившие в море без слов,

Берегли, как любимую трубку,

Синий томик моих стихов.

Лейтенант, что с фортами спорил,

Что смеялся над злостью стихий,

Южной ночью читал над морем

Мне на память мои стихи.

1936

* * *

Берег печаль расставанья таит,

Значит – прощай, земля!

Мы променяли игрушки твои

На быстроту корабля.

В резком норд-весте скрипит такелаж,

Взлет и провала момент.

Вырвется выстрелом вымпел наш,

Взовьется полощущий тент.

Парус по ветру тоскует давно!

Шторм, бригантину креня,

Резким порывом бросает одно:

Что же, прощай, земля!

Машут нам тучи прощанием дня,

Низко над морем бегут.

Мы отправляемся – слышишь, земля, -

Звезды срывать на бегу!

Гребни форштевень, как нож, распластал,

Валятся мачты вперед.

Пенистый след за кормою отстал -

Слышишь, как юнга поет?

Вновь улыбнется нам Южный Крест,

Ветром полны лиселя.

Берег исчез, крепнет норд-вест,

Значит – прощай, земля!

1937

Гулливер

Я все еще исполнен детской веры,

Что, силу в одиночестве растя,

Меж нами проживают Гулливеры,

Прикованные к собственным страстям.

Но из упорной гордости мышиной,

Что все, мол, одинаково должны,

Портные по старинному аршину

Кроят им лилипутские штаны.

И Гулливер живет среди уродцев,

Но ночевать не может в их домах,

И только все, за что он ни берется,

Имеет гулливеровский размах.

А лилипуты с прытью обезьяньей

Кричат ему:

– Довольно! Не рискуй!

А непомерность всех его деяний

В тоску и грусть вгоняет мелюзгу.

Тогда, отчаясь, он идет к заливу

И бродит под луною по ночам,

Влюбляется, конечно, несчастливо,

Отступится – и сразу закричат:

– Ты не хотел, как мы, так получай же!

Мы раньше знали. Ах, какой кошмар! -

Бьют розгами, конечно, не случайно,

Плюют в глаза, а пачкают башмак.

И только вот когда он умирает

И дело нужно подводить к концу

Могильщик лилипутий заявляет,

Что трех аршин не хватит мертвецу.

И все скорее плакать:

– Умер милый!

Он жил средь нас.

Каким он был большим! -

И роют поскорей ему могилу

Уже на гулливеровский аршин.

1937–1938

* * *

Переполнен озорною силой,

Щедрый на усмешку и слова,

Вспомню землю, что меня носила,

И моря, в которых штормовал.

Вспомню дни скитаний и свободы,

Рощи, где устраивал привал,

Реки, из которых пил я воду,

Девушек, которых целовал…

По ночам работается лучше,

Засыпают в городе огни…

Над домами, по прозрачным тучам

Бродит месяц, голову склонив.

Я ему открыл окно ночное,

В мире – тишина и синева…

Заходи, поговори со мною -

Долго не видались, старина…

1939

* * *

Пустеют окна. В мире тень.

Давай молчать с тобой,

Покуда не ворвется день

В недолгий наш покой.

Я так люблю тебя такой -

Спокойной, ласковой, простой…

Прохладный блик от лампы лег,

Дрожа, как мотылек,

На выпуклый и чистый лоб,

На светлый завиток.

В углах у глаз – теней покой…

Я так люблю тебя такой!

Давай молчать под тишину

Про дни и про дела.

Любовь, удачу и беду

Поделим пополам.

Но город ветром унесен,

И солнцу не бывать,

Я расскажу тебе твой сон,

Пока ты будешь спать.

1939

* * *

В эту ночь

Даже небо ниже

И к земле придавило ели,

И я рвусь

Через ветер постылый,

Через лет буреломный навет.

Я когда-то повешен в Париже,

Я застрелен на двух дуэлях,

Я пробил себе сердце навылет,

Задохнулся астмой в Москве.

Я деревья ломаю с треском:

– Погоди, я еще не умер!

Рано радоваться, не веришь?

Я сквозь время иду напролом!

В эту ночь я зачем-то Крейслер,

В эту ночь

Я снова безумен,

В эту ночь

Я затравленным зверем

Раздираю ночной бурелом.

1930-е

* * *

Как на башне желтой долго

Колокол бьет тяжелый,

И на ветер желтый долго

Раскрываются звоны.

Но на башне желтой гулкий

Колокол сник тяжелый.

Только ветер пылью света

Одевает голых.

По дорогам горе бродит,

Созывая к бою.

Горе, коль народ в разброде,

А страна в разбое.

(Из переводов Ф. Г. Лорки) 1930-е

* * *

Учебник в угол – и на пароход,

В июнь, в свободу, в ветер, в поцелуи.

И только берега, как пара хорд,

Стянули неба синюю кривую.

* * *

Я круга карусели не нарушу,

Игра закономерна и горда.

Но что любовь? Прелестная игрушка,

Иль ветром перерезана гортань,

Или плевок под грязными ногами,

Или мираж над маревом морей,

Иль просто сердце вырывает Гамлет

Скорее,

чтоб не жгло,

чтоб умереть…

1939

* * *

Сегодня наш последний вечер,

Темно, и за окном январь.

Ни слова, ни огня, ни крика.

Пусть тишина, как на пари.

Открой рояль. Сыграй мне Грига

И ничего не говори. Молчи.

Пусть будут только тени

На клавишах и на висках.

Я спрячу голову в колени,

Чтоб тишину не расплескать.

1939

* * *

Полустудент и закадычный друг

Мальчишек, рыбаков и букинистов,

Что нужно мне? Четвертку табаку

Да синюю свистящую погоду,

Немного хлеба, два крючка и леску,

Утрами солнце, по ночам костер,

Да чтобы ты хоть изредка писала,

Чтоб я тебе приснился… Вот и все.

Да нет, не все… Опять сегодня ночью

Я задохнусь и буду звать тебя.

Дай счастье мне! Я всем раздам его…

Но никого…

1939

* * *

А если скажет нам война: «Пора», -

Отложим недописанные книги,

Махнем: «Прощайте» – гулким стенам институтов

И поспешим по взбудораженным дорогам,

Сменив слегка потрепанную кепку

На шлем бойца, на кожанку пилота

И на бескозырку моряка.

1939

* * *

Я сегодня весь вечер буду,

Задыхаясь в табачном дыме,

Мучиться мыслями о каких-то людях,

Умерших очень молодыми,

Которые на заре или ночью

Неожиданно и неумело

Умирали,

недописав неровных строчек,

Недолюбив,

недосказав,

недоделав…

1939

* * *

Найди на рукописи смятой

Клочки слепых бессвязных строф.

Так пахнут тишиной и мятой

Полотна старых мастеров,

Так слову душно в тесной раме,

Так память – зарево костра,

Так море пахнет вечерами,

Так морем пахнут вечера.

1941

1. Письмо матери Бориса Смоленского

2. Борис Смоленский

3. Автограф стихотворения

Рассказывает поэт Андрей Анпилов:

Жорик Вайнштейн родился в 1919 году. Сто лет прошло.

Есть фото 1924 года, в Берлине. Может, отец там работал по торговой линии. Может, тетя Фанни была по старой памяти с концертами и вывезла сестру с племянником.

Как бы то ни было, детство Жорика было сравнительно золотое, книжное. Один ребенок на всю семью, на двух сестер и брата.

Георгий Вайнштейн учился в ИФЛИ[6] с 1939-го, писал стихи, в 1941-м ушел добровольцем на войну и не вернулся. Немного стихотворений осталось да перевод плача Ярославны.

В интернете нашлись два фрагмента из мемуаров. Про школу и про институт.

«Есть в списке и Жора Вайнштейн. Он вспоминается пухленьким маменькиным сыночком. Они жили вдвоем с матерью, отца у Жоры не было. Мать его боготворила и частенько провожала в школу.

Жоржик тоже ушел на фронт и пал смертью храбрых в бою. Потом мы все узнали, что мама Жоржика не смогла вынести горя. Она выбросилась из окна той комнаты, где так счастливо жила до войны со своим единственным сыном…» (Надежда Манжуло)

«Жора Вайнштейн тоже был эрудитом, из числа ходячих энциклопедий. Он мог часами не закрывать рот, выдавая разнообразную информацию. От него я узнал о переводах Омара Хайяма, сделанных Тхоржевским, о чудесных дневниках Жюля Ренара… Жора хорошо знал немецкий, переводил Гейне, писал и сам стихи… Их (нескольких друзей мемуариста, ифлийцев. – А. Анпилов) стихи были книжные, с литературными героями. В них не было никакого бряцания оружием и „всех победим“… Их мир – это мир одиноких чудаков, способных страдать, но неспособных на зло.

Со своими стихами они не вылезали на трибуну и не мнили себя будущими поэтами, которые теперь могут пренебрегать науками. Интересы их были связаны с книгами, умудрялись они как-то оставаться вне житейского и вне буршеско-студенческого. Фигуры их сугубо штатские, они были освобождены не только от армии, но даже и от физкультуры. Однако каким-то образом оказались в армии и не вернулись…

Они были несколько странными – то, что называлось „заумными“, и трудно представить, что им могла предложить грядущая эпоха, если бы они остались живы…» (Г. Н. Эльштейн-Горчаков)

Георгия Вайнштейна не вспоминают в кругу сокурсников и в кругу тех, кто был чуть моложе и кто вернулся стихами – Когана, Кульчицкого, Майорова.

В РГАЛИ, кстати, есть записка, написанная рукой Пастернака: «Пропустить на мой вечер студентов Павла Когана и Георгия Вайнштейна».

Стихи, что остались от Жорика, – с печатью дара, хотя еще неизвестно – какого. Переводчик бы вышел точно, судя по ученому складу и отзывам – литературовед бы получился нерядовой.

А может – и настоящий поэт.

Жаль, что сохранившаяся тетрадь – школьная еще. Стихи памяти Кирова, Первое мая, лирика, перевод, проба сюжета… С этими вещами Жорик пришел в ИФЛИ. Много совсем детского и газетного: взвейтесь-развейтесь.

Видно, что на слуху девятнадцатый век, Лермонтов. И двадцатый – Маяковский, Багрицкий, Светлов.

Опыта еще никакого, одни предчувствия. Ветер, буря, шторм, пурга.

Не обманули предчувствия, когда в 1938-м Жорик писал:

Белым снегом засыпает

Черные ресницы…

Жорик

Две строки в тетрадке детской:

«Черные ресницы

Белым снегом засыпает…» -

Только сохранится,

Фотография на память -

Эта пара строчек,

Жил на свете мальчик Жорик,

Маменькин сыночек.

Умник, неженка, любимчик

Дядин, сбоку бантик,

Сладкоежка и отличник,

Скептик и романтик,

Стал бы, может, русским Гейне,

Мог в живых остаться,

Или парадоксов гений,

Вроде Померанца.

Белым снегом засыпает

Черные ресницы,

Словно буквы заметают

Белые страницы,

Как с ифлийским факультетом -

Филоло́г, историк -

Стал убитым ты поэтом

В сорок первом, Жорик.

Принял в сердце пулю-дуру,

Покачнулся слепо,

Не вошел в литературу,

А шагнул на небо.

Был ты маменьким сыночком

И надеждой дяди,

Пожелтевшим стал листочком

В клетчатой тетради.

Не ходил ты, бедный Йорик,

В ногу общим строем,

Стал ты снегом, тихий Жорик,

Ветром и героем.

Тихий мальчик засыпает,

Словно песня снится:

«Белым снегом засыпает

Черные ресницы…»

Андрей Анпилов

Январь 2019

Стихотворения Георгия Вайнштейна[7]

Прощание

В черной мгле зажглась звезда далекая,

Буйный ветер зарыдал и стих,

Ты ушла печально, одинокая,

Бросив мне холодное «прости».

…………………………..

И я вспомнил тот весенний вечер,

Когда милой я тебя назвал,

В этот вечер нашей первой встречи,

Помню… я тебя поцеловал.

Это ложь, что мы с тобой расстались,

Это ложь, что ты ушла в туман,

Ты ушла – вокруг меня осталась

Только ночь, сводящая с ума.

Буйный ветер воет и рыдает,

Сердце мне своей тоскою рвет,

Это по тебе, моя родная,

Ураган бушует и поет.

Это по тебе, моя родная,

Майской ночью соловьи грустят,

Твой туманный облик вспоминая,

Вспоминая твой печальный взгляд.

Пусть же громче завывает вьюга,

Заглушив бренчание гитар,

Так прощай же, милая подруга,

Пропадай, крылатая мечта.

Я пошел дорогою далекою,

Я сложил печально-звонкий стих,

Я догнал подругу черноокую

И вернул последнее «прости».

В черной мгле зажглась звезда далекая,

Злобный ветер зарыдал и стих…

Ты ушла печально-одинокая,

Унося мой запоздалый стих.

Плач Ярославны[8]

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

Одинокою кукушкой

Робко голос подает.

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает.

И тоскует и рыдает

У Путивлевских ворот.

«Я кукушкой полетаю

По широкому Дунаю,

Над Каялой помахаю,

Я бобровым рукавом.

Рану Игоря промою

Я студеною водою,

Чтоб он смог опять сражаться

С басурманом Кончаком».

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

И горюет и тоскует,

И кукует и поет:

«О могучий славный ветер,

Ты летишь на легких крыльях,

Ты качаешь и волнуешь

Мутно-синий небосклон…

Унеси меня, могучий,

За туманы, скалы, тучи,

Где парят под облаками

Только соколы да ты.

Ах, зачем, владыка-ветер,

Ты развеял мою радость,

Растрепал мою одежду,

Разорвал мои цветы?»

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

И томится и вздыхает,

И страдает и поет:

«Днепр могучий и прекрасный,

Ты пробил ущелья в скалах,

Сделай так, чтоб я не знала

Ни печалей, ни забот.

Днепр могучий и прекрасный,

В нежной зыбкой колыбели

Ты баюкал, ты лелеял

Станиславовы ладьи.

Почему же ты не хочешь

Мужа милого взлелеять?»

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

Ярославна тихо плачет,

Ярославна слезы льет:

«Солнце, радостное солнце,

Ты сверкаешь изумрудом,

Но твоя улыбка, солнце,

Гибель Игорю несет…»

Ранним утром, светлым утром

Ярославна причитает,

Одинокою кукушкой

Робко голос подает.

И тоскует и рыдает

У Путивлевских ворот.

1935

Вечер

Мутный вечер, звезды светят,

Грохают трамваи,

И толкает в спину ветер,

Думать помогает.

Ветер яростный и грозный -

Злобно рвет и мечет,

Он срывает с неба звезды,

Словно это свечи.

Он бушует и рыдает,

Он ревет и злится…

Белым снегом засыпает

Черные ресницы.

В небе матовым кораллом

Светит месяц тускло.

Только… отчего вдруг стало

Тяжело и грустно?

Знать, недаром дико воет

Ураган могучий.

Над моею головою

Понависли тучи.

Знать, недаром ветер воет

И плюется стужа…

Над моею головою

Черный ворон кружит.

Темнота. Вдали лишь виден

Свет от светофора,

Да на небе ходит месяц -

Старый желтый ворон.

Звезды в небе – словно свечи:

Светят, да не греют.

Пролетай, проклятый вечер,

Что ли, поскорее.

1938

1. Жорик Вайнштейн, 1924 г.

2. Георгий Вайнштейн, 1941 г.

3. Московские ополченцы уходят на фронт 23 июня 1941 г. Из фотохроники

Николай Майоров родился в деревне Дуровке Сызранского уезда Симбирской губернии. Через полгода семья вернулась на родину отца – в деревню Павликово Гусевского уезда Владимирской губернии, где прошло детство поэта. В 1929 году семья Майоровых переехала в Иваново-Вознесенск. Николай Майоров окончил ивановскую 33-ю среднюю школу (ныне это школа № 26 им. Д. А. Фурманова). В 1937-м он поступил на исторический факультет Московского университета. Входил в литературную студию при газете «Московский университет», посещал семинары в Литературном институте им. А. М. Горького.

В 1939-м Коля сделал предложение Ире Пташниковой, и они решили пожениться.

Но девушку, увлеченную археологией, альпинизмом и верховой ездой, напугала перспектива погрязнуть в быту. Она мечтала заниматься наукой. На каникулы умчалась в экспедицию в Среднюю Азию, оставив Колю с разбитым сердцем.

Николай с горя написал стихи о том, что он «в полубреду» за четыре строчки Бориса Пастернака готов и от любимой отказаться.

Когда к осени Ира вернулась, запальчивые стихи Коли дошли до нее. Он пытался неловко объясниться, но девушка смертельно обиделась.

И полвека спустя ей тяжело было вспоминать об этом эпизоде: «Ну как же так? Сперва прям… вот как! Ах, любовь! А потом вдруг… В то время мы были максималистами…»

А потом – 1941 год.

Из воспоминаний Ирины: «Окна были широко открыты. И не все сразу поняли, что же произошло, когда с площади донеслась передаваемая всеми радиостанциями Союза грозная весть. Но все, один за другим, вдруг поднялись и вышли на улицу, где у репродуктора уже собралась толпа. Война!.. Помню лицо пожилой женщины, в немом отчаянии поднятое к репродуктору, по нему текли слезы… У нас с Николаем в это время как раз была размолвка. Увидев друг друга, мы даже не подошли, поздоровавшись издали…»

Поэт, счастливый в любви, редко о ней пишет. Коля почти каждый день писал о любви. В этих стихах было много ревнивых нот, много юношеской горести – Коля был невысок, не широк в плечах, не умел «производить впечатление».

Идти сквозь вьюгу напролом.

Ползти ползком. Бежать вслепую.

Идти и падать. Бить челом.

И все ж любить ее – такую!

Забыть про дом и сон,

Про то, что

Твоим обидам нет числа,

Что мимо утренняя почта

Чужое счастье пронесла…

Товарищ его юности Даниил Данин вспоминал о Коле: «Ничего завидного во внешности – ничего впечатляющего, что заставило бы на улице оглянуться прохожего… Еще меньше, чем на поэта, Николай Майоров был похож на записного героя».

В стихах он часто говорил о себе – «нескладный».

Я шел веселый и нескладный,

Почти влюбленный, и никто

Мне не сказал в дверях парадных,

Что не застегнуто пальто…

Столичные девушки не видели в нем гения. Для них он был просто парнишкой из Иванова, который пишет стихи. На их надменность он отвечал дерзостью:

Мне нравится твой светлый подбородок

и как ты пудру на него кладешь.

Мальчишку с девятнадцатого года

ты театральным жестом обоймешь…

Николай учился на втором курсе истфака, когда понял, что его призвание – поэзия. Из автобиографии, написанной 4 сентября 1938 года при поступлении в Литературный институт: «Подаю заявление о принятии в Ваш институт, ибо хочу одновременно с историческим образованием получить литературное. Все более и более убеждаюсь, что хороший историк должен быть и литератором и – наоборот. Кроме того, очень люблю литературу и, несмотря на трудность работы в двух институтах, очень желал бы являться студентом Вашего института. Вот уже несколько лет я пишу стихи, имею несколько прозаических опытов. Стихи печатал в университетской многотиражке. В „Вечерней Москве“ была помещена моя статья о профессоре нашего университета Т. Н. Грановском…»

В начале июля 1941-го Ира и Коля расстались навсегда.

Из воспоминаний Ирины: «Я очень хорошо помню этот вечер. Заходило солнце, и запад был багровым. На широком дворе выстроились повзводно уезжающие на рытье окопов студенты. Помню Николая в этот момент – высокий, русоволосый, он смотрел на кроваво-красный запад широко распахнутыми глазами… Видно, и у меня в этот момент шевельнулось тяжелое предчувствие и горестно сжалось сердце, только я бросилась к Николаю, и мы крепко обнялись. Это была наша последняя встреча…»[10].

Перед уходом Николай оставил портфель с рукописями знакомым. Портфель не найден до сих пор.

Осенью 1941-го Коля прошел пешком пол-России с такими же, как он, вчерашними студентами и школьниками. Для них не хватало вагонов и грузовиков, как потом для них не хватило оружия, боеприпасов и просто хлеба. Какие стихи стучали Николаю в виски на этом пути, мы никогда не узнаем.

В январе 1942-го 1106-й стрелковый полк, в котором служил вчерашний студент Коля Майоров, удерживал деревню Баранцево на Смоленщине. Все, что могло в деревне гореть, сгорело. Рыть окопы в сорокаградусные морозы и под шквальным огнем было невозможно, укрытия не найти. Они лежали в сугробах с допотопными винтовками, отстреливаясь, пока могли.

Рядовой Николай Петрович Майоров погиб 8 февраля 1942 года.

Рядовой Майоров. Это звучит так же, как если бы написать: рядовой Пушкин. Останься Коля жив, он вырос бы в великого русского поэта. Стихи Майорова говорят об этом.

О том же нам говорит и дата его гибели: 8 февраля. Тот самый день, когда Пушкин был смертельно ранен на дуэли.

После войны Ирина Пташникова долго искала могилу Коли. Оказалось, что в похоронке было неверно указано название деревни: написали Баренцево вместо Баранцево.

Приехав в эту маленькую деревушку, Ирина нашла заброшенный холмик, где, по словам местных жителей, во время войны были похоронены два бойца. Как их звали – никто не ведал.

Не удалось Ирине найти и однополчан Коли. Даже когда в начале 1960-х на всю страну прогремела посмертная слава Николая Майорова, никто из его фронтовых товарищей не откликнулся. Видно, некому было откликаться.

Сейчас имя Николая – на одной из плит мемориала в селе Карманове Гагаринского района Смоленской области. Недавно кармановской школе присвоено имя Николая Майорова.

Память о поэте бережно хранят и в ивановской школе № 26, где учился Майоров. Здесь воссоздан его класс.

Горько, что утрачен дом, где жили Майоровы. На рубеже 1990-х его снесли, не смутившись тем, что на доме была мемориальная доска в память о Коле.

Из «Ходатайства Секретариата правления Союза писателей СССР о выплате родителям погибших на фронтах Великой Отечественной войны, а также на Финском фронте поэтов Н. П. Майорова, П. Д. Когана, М. В. Кульчицкого и Н. К. Турочкина гонорара за издание сборника „Сквозь время“, 25 января 1965 года»:

Родители Н. Майорова – отец Майоров П. М., 82 лет, получает пенсию по старости в размере 45 рублей в месяц, мать – Майорова Ф. Ф., 76 лет, получает пенсию за сына в размере 16 рублей в месяц…

Письма Николая Майорова Ирине Пташниковой

Сентябрь 1941

Ирина, здравствуй!

Недавно мне Н. Шеберстов передал твою открытку – спасибо, что ты еще помнишь обо мне. Когда я находился на спецзадании, я почему-то не отчаивался получить от тебя письмо. Но представь себе, всем писали, я же почти все 2 месяца не имел ни от кого ни одного письма. И ты не догадалась. Адрес же наш всему истфаку был известен. Ну да ладно – не сетую. Чем это я заслужил от тебя письмо? Конечно, ничем.

А все-таки ждал.

В Москву прибыли 9 сентября. Я страшно загорел, окреп. Работать было очень трудно, но об этом когда-нибудь после подробнее расскажу, если удастся свидеться.

…В 418 школе на одной двери нашел случайно твою фамилию: ты там жила. Как был бы я рад, если бы там жила ты и сейчас!

Но я бью себя за излишнее проявление лирического восторга. В райвоенкомате прошел медкомиссию. Ждем, когда возьмут в армию. А когда, неизвестно: может, сегодня вечером, а может – через месяц. Я получил назначение на работу в Можайск, но это – простая формальность. Я не безногий, чтоб ехать на работу. Из Москвы выезд райвоенкоматом запрещен.

Если после войны буду жив, буду проситься работать в Среднюю Азию, – мне надо найти тебя. Когда это будет и будет ли?

Почти все ребята успели сдать госэкзамены и получить дипломы. А я – прогулял. Возможно, сдам числа 15-го, а не сдам – пусть…

Ты в открытке желаешь мне мужества, если буду в бою. Спасибо. Хотя ты знаешь, что в этом деле я не отличусь, но что могу сделать – сделаю.

Ну, желаю тебе здоровья в счастья! Живи хорошо. Целую.

Ник.

P. S. Все же смею надеяться на твое письмо. Привет от К. Титова, Н. Шеберстова и В. Малькова, которые всегда хотели видеть, чтоб я был вместе с тобой, а посему особенно зло лают на меня сейчас. Я не утерплю и вслед этому письму пошлю второе.

22 октября 1941

Здравствуй, Ирина!

Опять хочется тебе писать. Причем делаю это без надежды получить от тебя ответ: у меня нет адреса. Сейчас я в армии. Мы идем из Москвы пешком по направлению к Горькому, а там – неизвестно куда. Нас как население, годное к службе в армии, решили вовремя вывести из Москвы, которой грозит непосредственная опасность. Положение исключительно серьезное. Я был раньше зачислен в Яросл<авскую> летную школу. Но когда вокруг Москвы создалось напряженное положение, меня мобилизовали в числе прочих. Сейчас направляемся к формировочному пункту, расположенному где-то около Горького. 15-16-17 октября проходила эвакуация Москвы. Университет эвакуируется в Ташкент, к тебе. Ребята вышли из Москвы пешком – эшелонов не хватило. Многие ребята с нашего курса поспешили сняться с военного учета и смыться заблаговременно из Москвы. Меня эта эвакуация прельщала не тем, что она спасала меня в случае чего от немецкого плена, а соблазняла меня тем, что я попаду в Ташкент, к тебе. В конце концов, я перестал колебаться, и мы вместе с Арчилом Анжапаридзе (только вдвоем) не снялись с учета и вот сейчас уже находимся в армии. Вообще, подробно тебе об этих днях – по-своему интересных – расскажу после.

Идя в армию, я лишал себя возможности увидеть скоро тебя. А хотелось видеть тебя!

Сейчас нас, людей самых разных возрастов и профессий, ведут по шоссе Энтузиастов по направлению к Мурому. Идем пешком. Устали ноги. Прошли Ногинск и Покров. В какую часть я попаду – не знаю. Адреса у меня пока нет… Хотелось бы видеть, какая сейчас ты? Целую крепко (очень). Ник. Извини, письмо без марки – нет.

8 ноября 1941 года

Здравствуй, Ирина!

Опять пишу. Мы уже за Арзамасом. Скоро перейдем Волгу. В общей сложности мы должны пройти пешком около 1000 км, из них половина осталась за спиной. Через месяц, возможно, наконец прибудем на формир<овочный> пункт, а там неизвестно, куда определят. От фронта мы почти также сейчас далеки, как я сейчас далек от тебя. Очень беспокоюсь за братьев, а равно и за родителей. Едва ли сейчас в Иванове спокойно.

В Муроме встретили некоторых ребят из Унив<ерсите>та, они эвакуируются (= бегут) в Ашхабад (а не в Ташкент, как я было писал тебе). Среди них Б., Х., Л. и многие др. Увидев нас (меня и Арчила) в шинелях <…>, оглядывали нас, как старик Бульба сыновей своих некогда. Пятый курс (не наш) в большинстве своем вот так маскируется по эшелонам, направляющимся в Среднюю Азию.

Ну, живу пока ничего. Тяжеловато, но кому нынче легко? О тебе думать хочется, а еще больше – видеть тебя. Ты не обязана этому верить – я знаю. Смеешься, поди, небось?

А это – так. Жалею, что у нас неловко все как-то вышло, виноват целиком я, па-а-длец! А самое страшное – едва ли удастся увидеть тебя, слишком взаимно противоположные направления приняли дороги наши. Мне 22 года, впереди армия, фронт и вообще черт знает что. Еще страшнее то, что ты думаешь обо мне, пожалуй, не совсем хорошо. И – права. Вот и стучу себя в грудь кулаком, а иногда такое настроение – забыла; ладно, все перемелется… А верстовые столбы без конца, идешь-идешь, думаешь-думаешь и опять где-нибудь выплывешь, и все – сызнова. Курю. Думаю. Ругаю. Всех. Себя. Иногда разговаривать ни с кем не хочется. Даже с Арчилом. Насуплюсь и молчу. Тяжело идти, но я, дай бог, более или менее вынослив. Плохо очень с питанием. Есть с чего быть злым. Сплю на шинели, шинелью покрываюсь, в головах – тоже шинель. Не подумай, что их – три шинели. Все это случается с одной шинелью.

А рядом идут куда-то поезда. Может, и в Ташкент. И вдруг рассердишься – да что я, в самом деле? Перемелется все. Будем веселыми. И ты хорошо живи: веселей, бери все, что можно, а вообще мне тебя не учить. Это я просто от злости, бешусь. Злых я люблю, сам – злой. Ну, целую. Еще раз, еще. Ваш покорный слуга. 8 ноября 41. И зачем я пишу все это? А?..

18 декабря 1941

Ирина, здравствуй!

За последнее время никому так много не писал писем, как тебе. Не знаю, радоваться или плакать тебе по этому случаю. Домой я не писал полтора месяца, – не знаю, что уж обо мне там теперь думают. О братьях ничего не слышу. А как бы хотелось все обо всех знать! Сегодня, 18 декабря, ровно 2 месяца, как я в армии. По этому случаю и пишу, домой, тебе, братьям. Я чуть было не был демобилизован (по приказу по НКО о дипломниках), но почему-то задержали. А то я хотел было ехать в твои края. А теперь перспектива такова. До Нового года нас обещают маршевой ротой отправить на фронт. Но яснее никто ничего не знает. Скучна жизнь, да ничего не поделаешь, война. Многого бы хотелось, да не все есть. Сейчас приходится меньше требовать, а больше работать.

Хочется увидеть тебя, говорить с тобой, глядеть на тебя. Пока же кое-как удалось прочесть «Юморески» Гашека, «Два капитана» Каверина. Если не читала последнюю книгу, прочти – хорошая… А в общем – скучно и грустно. Радуюсь нашим успехам на фронтах. Боюсь за братьев. Напиши мне письмо, возможно, оно застанет меня здесь. Целую. Ник. Привет от Арчила. 18.XII.41.

28 декабря 1941

Здравствуй, Ирина!

Жду эшелона для отправки на фронт. Нахожусь в маршевой роте. Говорят, нас направляют в гвардейские части на Московский фронт. Хорошо бы ехать через Иваново – возможно, забегу. Обмундированы хорошо: полушубки, ватники, в дороге валенки дадут. Дали махорки – самое главное. Воевать придется в самые зимние месяцы. Ну да ладно – перетерпим. Арчила не взяли в гвардию – слепой. Тяжело было расставаться с ним. Поздравляю тебя с Новым годом, 1942! Что-то ждет меня в этом году? Ты знаешь, как я скверно встретил 1941 г. – был вызван сумасбродной телеграммой[11] в Иваново. Сейчас Новый год тоже встречу в вагоне. Песни петь буду, тебя вспоминать. Жаль, что только вспоминать… Ну, пока все, кажется. Целую тебя много-много раз. Николай.

Стихотворения Николая Майорова[12]

Из довоенных тетрадей

В Михайловском

Смотреть в камин. Следить, как уголь

Стал незаметно потухать.

И слушать, как свирепо вьюга

Стучится в ставни. И опять

Перебирать слова, как память,

И ставить слово на ребро

И негритянскими губами

Трепать гусиное перо.

Закрыть глаза, чтоб злей и резче

Вставали в памяти твоей

Стихи, пирушки, мир и вещи,

Портреты женщин и друзей,

Цветных обоев резкий скос,

Опустошенные бутылки,

И прядь ласкаемых волос

Забытой женщины, и ссылки,

И все, чем жизнь еще пестра,

Как жизнь восточного гарема.

…И досидеться до утра

Над недописанной поэмой.

Лето 1937

Весеннее

Я шел, веселый и нескладный,

Почти влюбленный, и никто

Мне не сказал в дверях парадных,

Что не застегнуто пальто.

Несло весной и чем-то теплым,

А от слободки, по низам,

Шел первый дождь,

Он бился в стекла,

Гремел в ушах,

Слепил глаза,

Летел,

Был слеп наполовину,

Почти прямой. И вместе с ним

Вступала боль сквозная в спину

Недомоганием сплошным.

В тот день еще цветов не знали,

И лишь потом на всех углах

Вразбивку бабы торговали,

Сбывая радость второпях.

Ту радость трогали и мяли,

Просили взять,

Вдыхали в нос,

На грудь прикалывали,

Брали

Поштучно,

Оптом

И вразнос.

Ее вносили к нам в квартиру,

Как лампу, ставили на стол, -

Лишь я один, должно быть, в мире

Спокойно рядом с ней прошел.

Я был высок, как это небо,

Меня не трогали цветы.

Я думал о бульварах, где бы

Мне встретилась случайно ты,

С которой я лишь понаслышке,

По первой памяти знаком -

Дорогой, тронутой снежком,

Носил твои из школы книжки.

Откликнись, что ли!

Только ветер

Да дождь, идущий по прямой…

А надо вспомнить -

Мы лишь дети,

Которых снова ждут домой,

Где чай остыл,

Черствеет булка…

Так снова жизнь приходит к нам

Последней партой,

Переулком,

Где мы стояли по часам…

Так я иду, прямой, просторный,

А где-то сзади, невпопад,

Проходит детство, и валторны

Словами песни говорят.

Мир только в детстве первозданен,

Когда, себя не видя в нем,

Мы бредим морем, поездами,

Раскрытым настежь в сад окном,

Чужою радостью, досадой,

Зеленым льдом балтийских скал

И чьим-то слишком белым садом,

Где ливень яблоки сбивал.

Пусть неуютно в нем, неладно,

Нам снова хочется домой,

В тот мир простой, как лист тетрадный,

Где я прошел, большой, нескладный

И удивительно прямой.

1938

* * *

Я лирикой пропах, как табаком,

и знаю – до последнего дыханья

просить ее я буду под окном,

как нищий просит подаянья.

Мне надо б только: сумрак капал,

и у рассвета на краю

ночь, словно зверь большой, на лапы

бросала голову свою…

1938

Не надо слов. Их много здесь гово́рено -

Всё перебрали, оценили здесь.

Ведь жизнь останется навеки неповторенной,

Короткой, как оборванная песнь.

1938

Август

Я полюбил весомые слова,

Просторный август, бабочку на раме

И сон в саду, где падает трава

К моим ногам неровными рядами.

Лежать в траве, желтеющей у вишен,

У низких яблонь, – где-то у воды,

Смотреть в листву прозрачную

И слышать,

Как рядом глухо падают плоды.

Не потому ль, что тени не хватало,

Казалось мне: вселенная мала?

Движения замедленны и вялы,

Во рту иссохло. Губы как зола.

Куда девать сгорающее тело?

Ближайший омут светел и глубок -

Пока трава на солнце не сгорела,

Войти в него всем телом до предела

И ощутить подошвами песок!

И в первый раз почувствовать так близко

Прохладное спасительное дно.

Вот так, храня стремление одно,

Вползают в землю щупальцами корни,

Питая щедро алчные плоды

(А жизнь идет!), – все глубже и упорней

Стремление пробиться до воды,

До тех границ соседнего оврага,

Где в изобилье, с запахами вин,

Как древний сок, живительная влага

Ключами бьет из почвенных глубин.

Полдневный зной под яблонями тает

На сизых листьях теплой лебеды.

И слышу я, как мир произрастает

Из первозданной матери – воды.

1939

Мы

Это время

трудновато для пера…

В. Маяковский

Есть в голосе моем звучание металла.

Я в жизнь вошел тяжелым и прямым.

Не все умрет. Не все войдет в каталог.

Но только пусть под именем моим

Потомок различит в архивном хламе

Кусок горячей, верной нам земли,

Где мы прошли с обугленными ртами

И мужество, как знамя, пронесли.

Мы жгли костры и вспять пускали реки.

Нам не хватало неба и воды.

Упрямой жизни в каждом человеке

Железом обозначены следы -

Так в нас запали прошлого приметы.

А как любили мы – спросите жен!

Пройдут века, и вам солгут портреты,

Где нашей жизни ход изображен.

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли, не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

Когда б не бой, не вечные исканья

Крутых путей к последней высоте,

Мы б сохранились в бронзовых ваяньях,

В столбцах газет, в набросках на холсте.

Но время шло. Меняли реки русла.

И жили мы, не тратя лишних слов,

Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных

Да в серой прозе наших дневников.

Мы брали пламя голыми руками.

Грудь раскрывали ветру. Из ковша

Тянули воду полными глотками

И в женщину влюблялись не спеша.

И шли вперед, и падали, и, еле

В обмотках грубых ноги волоча,

Мы видели, как женщины глядели

На нашего шального трубача.

А тот трубил, мир ни во что не ставя

(Ремень сползал с покатого плеча),

Он тоже дома женщину оставил,

Не оглянувшись даже сгоряча.

Был камень тверд, уступы каменисты,

Почти со всех сторон окружены,

Глядели вверх – и небо было чисто,

Как светлый лоб оставленной жены.

Так я пишу. Пусть неточны слова,

И слог тяжел, и выраженья грубы!

О нас прошла всесветная молва.

Нам жажда зноем выпрямила губы.

Мир, как окно, для воздуха распахнут

Он нами пройден, пройден до конца,

И хорошо, что руки наши пахнут

Угрюмой песней верного свинца.

И как бы ни давили память годы,

Нас не забудут потому вовек,

Что, всей планете делая погоду,

Мы в плоть одели слово «Человек»!

1940

* * *

Я не знаю, у какой заставы

Вдруг умолкну в завтрашнем бою,

Не коснувшись опоздавшей славы,

Для которой песни я пою.

Ширь России, дали Украины,

Умирая, вспомню… и опять -

Женщину, которую у тына

Так и не посмел поцеловать.

1940

* * *

Когда умру, ты отошли

Письмо моей последней тетке,

Зипун залатанный, обмотки

И горсть той северной земли,

В которой я усну навек,

Метаясь, жертвуя, любя

Все то, что в каждом человеке

Напоминало мне тебя.

Ну а пока мы не в уроне

И оба молоды пока,

Ты протяни мне на ладони

Горсть самосада-табака.

1940

* * *

Я с поезда. Непроспанный, глухой.

В кашне измятом, заткнутом за пояс.

По голове погладь меня рукой,

Примись ругать. Обратно шли на поезд.

Грозись бедой, невыгодой, концом.

Где б ни была – в толпе или в вагоне, -

Я все равно найду,

Уткнусь лицом

В твои, как небо, светлые

Ладони.

1940

О нашем времени расскажут,

Когда пройдем, на нас укажут

И скажут сыну: – Будь прямей!

Возьми шинель – покроешь плечи,

Когда мороз невмоготу.

А тем – прости: им было нечем

Прикрыть бессмертья наготу.

1940

Фронтовые стихи

В августе

Берег цвел репейником и илом.

За репей цеплялась лебеда,

И как будто намертво застыла

В черно-синей заводи вода.

Бочаги пугали глубиною,

Синей топью угрожала зыбь.

Бурлаками с звонкой бечевою

Шли отлогим берегом вязы.

А навстречу – выжженные дали

В неумолчном грохоте войны…

Серебром рассыпанным упали

Бубенцы серебряной луны.

Дымом потянуло из ложбины,

Ветер дол тревожил горячо.

Кисти окровавленной рябины

Тяжело свисали на плечо.

1941

* * *

Когда к ногам подходит стужа пыткой -

в глазах блеснет морозное стекло,

как будто вместе с посланной открыткой

ты отослал последнее тепло.

А между тем всё жизненно и просто,

и в память входит славой на века

тяжелых танков каменная поступь

и острый блеск холодного штыка.

1941

* * *

Нам не дано спокойно сгнить в могиле -

лежим навытяжку и, приоткрыв гробы,

мы слышим гром предутренней пальбы,

призыв охрипшей полковой трубы

с больших дорог, которыми ходили.

Мы все уставы знаем наизусть.

Что гибель нам? Мы даже смерти выше.

В могилах мы построились в отряд

и ждем приказа нового. И пусть

не думают, что мертвые не слышат,

когда о них потомки говорят.

1941

1. Коля Майоров (в центре) со школьными друзьями

2. Коля Майоров (слева) со школьным товарищем, 1939 г.

3. Авторская машинопись с правкой, 1938 г.

4. Портрет Николая Майорова. Карандашный рисунок друга поэта Николая Шеберстова, 1939 г.

5. Письмо Ирине Пташниковой

…А кончится битва -

солдат не судите чужих.

Прошу, передайте:

я с ними боролся за них.

«Солдат не судите чужих…» – похоже на отзвук евангельского: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас…» Кажется, что такие стихи о чужих солдатах мог написать только смиренный монах на закате жизни. А их в 1940 году написал девятнадцатилетний сельский учитель Василий Кубанёв.

Войну он предчувствовал, как никто другой. Провинциальный юноша, родившийся в курском селе Орехово, живший в Мичуринске и учительствовавший на воронежском хуторе Губаревка, оказался проницательнее многих писателей, генералов и самого вождя народов.

После заключения Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом Василий написал в письме любимой девушке Вере Клишиной: «Итак, договор с Германией подписан. Он будет нарушен – в этом нет никакого сомнения. Это – немецкая хитрость…»

Через два дня после начала Второй мировой войны, 3 сентября 1939 года, Вася Кубанёв пишет: «С Германией нам придется воевать в самое ближайшее время, и напрасно мы подпускаем ее так близко к себе…»

Его осведомленность в мировой и внутренней политике кажется невероятной. Если бы письма Кубанёва попались НКВД, парень наверняка угодил бы в лагерь. Слишком многое он видел и понимал. 18 января 1940 года Василий пишет Вере: «Вчера ночью „Заготзерно“ получило телеграмму об отгрузке 150 тонн (10 вагонов) ячменя в Германию – фирма Шенкер (через Либаву и еще какой-то пункт). За последние дни таких отгрузок было несколько. Немцы пивом обеспечены! Наверное, и ватрушками тоже… Если бы не заключили пакта с Германией – не было бы никакой войны. Сейчас Германия подпущена к нам, у нас с ней общая граница, нападение ее на нас ничем не затруднено и должно совершиться неизбежно…»

Иные его письма кажутся аналитическими записками, отправленными не любимой девушке, а руководству страны. Вот что он пишет Верочке Клишиной об опасности «горячих» конфликтов в эпоху глобализации: «Любая война в нашу эпоху является мировой войной. Она непременно втянет в битву одну страну за другой, потому что тесная связанность (взаимосвязь в форме зависимости) всех стран между собою представляет характерную и еще не развившуюся черту нашей цивилизации (здесь речь идет не только о капиталистической „цивилизации“, но и о нынешнем устройстве вообще)…»

При этом политика вовсе не была любимым предметом размышлений Василия. Он мечтал быть писателем, читал с четырех лет, причем родные утверждали, что никто Васю читать не учил.

Когда мальчику было десять, отца, мать, младших сестру и брата отправили в ссылку на север. Вася остался с тетей, сельской учительницей. Через два года семье удалось воссоединиться.

К окончанию школы он прочитал почти всю мировую классику и снискал первую славу как поэт. Им заинтересовался Чуковский. Вскоре Василий познакомился с Корнеем Ивановичем в Ленинграде, куда его пригласило для переговоров одно из издательств. В мае 1941 года Кубанёв был в гостях у Николая Асеева – одного из самых известных в ту пору поэтов.

В 16 лет Василий приступил к написанию «социально-философского романа о судьбах крестьянства, о судьбах России». Его увлекала музыка (он не только прекрасно в ней разбирался, но и сам сочинял), педагогика (полгода он преподавал в сельской начальной школе), журналистика (заведовал отделом в районной газете), иностранные языки (читал французских и немецких классиков в подлиннике), а еще – философия, история искусства, кино, театр. Гигантская умственная работа не мешала ему оставаться нормальным мальчишкой – порывистым, дерзким, влюбчивым. Родные и друзья звали его Васильком.

Девочку, с которой Василёк дружил со школы, звали Тася Шатилова. Потом он влюбился в Верочку Кли-шину. Будем помнить этих чудных советских барышень: только благодаря им у нас есть представление о том, каким был Вася Кубанёв – они сохранили его письма. Основной архив Кубанёва погиб. И о том, что безвозвратно утрачено, можно теперь лишь догадываться по сохранившимся письмам. Ясно одно: Россия потеряла наследие одного из своих гениев.

Василий чувствовал, что жизнь его будет короткой. В 18 лет он написал «Завещательную записку»: «В случае моей смерти прошу все, что останется после меня, – мои рукописи, книги и документы – считать принадлежащими Вере Петровне Клишиной и передать их ей без промедления».

Среди дошедших до нас философских писем Василия Кубанёва есть особенно загадочные, например такое: «Я живу, чтобы узнать, что такое вечность…»

Из писем Василия Кубанёва Таисии Шатиловой и Вере Клишиной:

10 ноября 1937

Когда мне было лет шесть, Тасенька, бабушка читала мне вслух Евангелие, пела духовные стихи и рассказывала страшные истории о жизни великих грешников и великих мучеников. Два года тому назад бабушка приехала к нам и привезла мне в подарок Евангелие и молитву. Молитва эта будто бы спасает от смерти. Бабушка заставила меня положить ее в карман, но я вынул ее оттуда и не знаю, куда положил. А Евангелие читаю и поныне[13].

Мне во что бы то ни стало необходимо сблизиться с каким-нибудь священником. А ты знаешь, как это опасно: если об этом узнают в школе, то мне не миновать исключения.

20 ноября 1937

Вступить в борьбу против дурного, что есть в моей душе, – это не только возможно, но и нужно. Но изменить себя совершенно, изменить самые корни своего характера – это и невозможно, и ненужно… Надо найти те корни, которые несут соки горькие, отравляющие душу, – и удалить эти корни безжалостно!

28 декабря 1937

Я долгое время ломал голову над тем, как можно широко и глубоко изучить жизнь? Сейчас ответ на этот наивный вопрос я нашел: самый верный способ познать жизнь – жить. Не отъединяться, не «страдать», не корчить из себя отвергнутого и непонятого пророка и безвинного мученика, но жить – жить болями и радостями родины, мыслями и делами мира…

8 января 1938

г. Ленинград

Познакомили меня с Александром Прокофьевым и Корнеем Чуковским. Первому знакомству не особенно радуюсь, а второму не радоваться не могу. Чуковский оказался очень милым и добрым человеком…

То чрезмерное внимание ко мне, которое я узрел в издательстве и которое, мне кажется, я еще не заслужил, – это внимание убеждает меня в моей силе… Если в меня верят и меня любят люди, которых знает вся родина наша, то я не имею права сомневаться в смысле жизни.

11 апреля 1938

Сегодня вечером я позволил себе роскошь – читал песни Беранже. Что за прелесть! На русском языке они звучат обедненно и как-то сухо, искусственно – в общем, совсем не то, что в подлиннике. Песни эти я достал позавчера у одного нового своего знакомца – у него целая библиотека на французском. Я буду брать теперь у него каждый день по одной книге. Я так рад, Тая, так рад!

18 апреля 1938

Хочется писать обо всем, обо всем: и о выставленной раме, и о рукопашных боях в Испании, и о сидящих на скамеечке в парке молодых матерях, и о пасхальных булках, и о разгуливающей по крыше кошке – обо всем, обо всем. Сегодня весь день дождит, а я как-то не замечаю, потому что «духом светел». Поэтому же и пишу. Не сочиняю стихи, а пишу стихи. Никогда еще я так остро не чуял разницу между двумя этими словами…

5 мая 1938

Вечером вчера смотрел «Волга-Волга» и «Богатая невеста». «Волга-Волга» – дрянь ужасная. Пошлая и ненужная картина. Когда ее смотришь – это не замечается, а когда зажжется свет – становится как-то неловко… Если б не Орлова – эту картину можно было б вполне назвать халтурой.

13 июня 1938

Пусть даже я никогда не научусь писать хорошие книги – не беда! У меня остается жизнь, которая – как бы ни была она мала и как бы ни казалась бедна – всегда сильнее книг, потому что она – вечна и сверкающа, а книги – только слабые и краткие отблески ее.

21 ноября 1938

Для меня совершенно безразлично сейчас – доберусь ли я до высот славы. На черта она мне? Чтобы мучиться? Но мне отнюдь не безразлично, доберусь ли я до высот мастерства. Это – цель моей жизни.

11 января 1939

Сегодня узнал о том, что приказано изъять портреты и книги Михаила Кольцова, который – враг народа! Верочка, что же это творится. Косарев, Блюхер, Кольцов – это только три, самые крупные <фигуры>, за последнее время свалены. Не пойму, не пойму, что происходит.

18 января 1939

У Рабиндраната Тагора – величайшего индийского поэта – есть афоризм: «Нам снилось, что мы чужие. Мы проснулись и увидели, что дороги друг другу». Этот афоризм я написал по-французски на листочке бумаги и этот листочек бумаги ношу всегда с собой в грудном кармане пиджака. Веруня, ангел мой светлый…

21 января 1939

Я знаю, что для того, чтобы осуществить свои замыслы, я должен всю жизнь учиться – у жизни, у книг, у людей, у вещей, у себя, у мира, у врагов своих, у жуков и ящериц, у ручьев, у звезд, у солнца – у всего всему учиться.

24 января 1939

Вчера я был в кино, см отрел «Александр Невский». Картина потрясла меня и – возмутила! Возмутила ее претенциозность и ее лубочность, никак непростительная для такого замечательного режиссера, как Эйзенштейн. Вчера вечером я написал Эйзенштейну огромное письмо… В этом письме я писал ему всю правду о его фильме и о современном искусстве, а также развивал мысли об искусстве вообще. Но сегодня утром, прочтя еще раз это письмо, я вдруг ощутил, как жалок мой голос в реве похвал, который поднимается вокруг «Ал. Невского». Я понял, что Эйзенштейн все равно не поверит мне… Если б оно было хвалебное, он, конечно, бы поверил! Но хвалить эту картину нельзя… Это – лубок. Александр Невский – Черкасов – просто докладчик о международном положении, одетый в костюм Александра Невского. Патриотические картины нужны, ибо нашей стране все больше и больше грозит опасность, но разве такими должны быть патриотические картины?

2 февраля 1939

Кажется, что весь ты – сердце, одно лишь теплое сердце…

2 февраля 1939

И еще мы сегодня печатаем сообщение о награждении артистов кино. Кажется, и писателей многих наградили. Заслуженно награжден только Шолохов. Все остальные награждены лишь за неимением более достойных. Все эти козявки литературные будут забыты. О них забудут за год до их смерти, а через год после их смерти вспомнят о них, чтобы снова забыть – уже навсегда. Страшно подумать, сколько бумаги сейчас тратится на печатание никому не нужного литературного барахла! Когда же поймут это писатели? Когда совесть закричит в них?..

5 февраля 1939

Сейчас есть несколько хороших, настоящих поэтов: Пастернак, Джамбул (в лучшей своей части), Михаил Голодный, Михаил Светлов, Николай Асеев. Последние три – не очень хорошие, но гораздо лучше других. Настоящий же поэт – Пастернак. Когда-нибудь я тебя познакомлю с его стихами.

28 февраля 1939

Мне страшно иногда становится даже от того, как я к тебе привязался, привык, приблизился. Очень страшно. Страшно потому, что какой-то нутряной голос, сокровеннейший голос, который никогда меня не обманывал, говорит мне – даже не говорит, а смутно внушает, что все это кончится, оборвется, рухнет.

19 марта 1939

Я совершенно был ошарашен взятием Чехословакии. Французские болтуны нехорошую затеяли игру. Гитлер повесит их на тех самых тесемочках, в которых они делают ему подношения. Ну черт с ними. Слава Всевышнему что мы – не они.

Скрежетал зубами, когда умирала Испания. Но она жива! Этот народ не даст себя задушить и скомкать. Мир стоит перед величайшими событиями.

8 апреля 1939

Статью о Маяковском написал одну, уже сдали вчера в набор, а цензор опять придрался. Такое зло меня взяло! Не дали этой статьи, хотя уже набрана она была. Ребятам понравилась. Редактору тоже. Но цензор (женщина) наш – весьма строптивая скотина. Уперлась в свое! Глупая. Я тебе летом про нее расскажу. Всех считает врагами народа, кроме себя и членов правительства и ЦК партии…

30 апреля 1939

Я так тебя люблю, ангел мой, душа моя, сестра моя…

18 августа 1939

Человечество задыхается в грязи и мраке, тысячи людей умирают на бранных полях, страны – целые страны, изумительные страны – сносятся, стираются с карт; сироты дрожат в ночах беззащитными толпами; кучка собак арийского происхождения пытается особачить человечество, запоганить нашу страну, растоптать нашу культуру, изгрязнить нашу жизнь, навязать нам свои собачьи законы. Мир сошел с ума. И в такие дни, в такие дни, каких не знала еще история, ты можешь быть равнодушной к человечеству, к человеку, к себе?

3 сентября 1939

Итак, война. То, чего ждешь, совершается неожиданно. Фашизм показал самого себя. Укорить его нечем. Он делает то, что уже делал, и то, что должен делать по своей природе. Для того чтобы он так не делал, надо его бить, душить, а не заключать с ним мирные договора.

…Польшу терзают. Польшу! Ведь это же родной народ нам, русским.

30 сентября 1939

Вчера я был у Веры Леонидовны. Слушали по радио Пятую симфонию Шостаковича…

А потом я попросил листок бумажки и составил проект памятника намогильного себе, с надписями со всех четырех сторон:

1. Свет рождается тьмою.

2. Тьма – враг света.

3. Тьма есть свет.

4. Здесь беспокоится человек.

10 октября 1939

Осуждать можно только дела, но человека нельзя. В человека можно и должно лишь верить…

15 января 1940

Я ввел в редакции со вчерашнего дня новый прием приветствия: по-антифашистски поднимать к голове правую руку, сжатую в кулак, и говорить: «Рот-фронт!»

Я – антифашист.

18 января 1940

Получил военный билет. Зачислен в запас 2-й категории.

22 января 1940

Через Мурманск идет в Германию американский хлеб (до Мурманска – на пароходах, а из Мурманска – эшелонами по железной дороге).

21 июля 1940

Вчера узнал о смерти Троцкого. Его убили, конечно, по подкупу…

25 ноября 1941

Дорогая Вера! Ты в Казани? Срочно сообщи свой адрес. Пиши мне: г. Троицк Челябинской области, гл. почтамт, до востребования. В Уфе я проездом. Еду в Троицк, в часть. Пиши о себе. О наших ничего не знаю – папу видел месяц назад, а маму и Марусю – еще в июле.

До свидания, девочка.

Твой Вася

Стихотворения Василия Кубанёва[14]

* * *

Ты думаешь, мне каска не к лицу

И плотная шинель не по плечу?

Ты думаешь, что я в прямом строю

Сутуловатость покажу свою?

Тебе порой бывает невдомек,

Как от бумаги легкой я далек.

Ты думаешь, что я не запою

Отдельным голосом в густом строю?

На первый взгляд, затем ли надо жить,

Чтобы ружье, как греческий, зубрить?

Ты думаешь, в стреляющем строю

Я не сломлю застенчивость свою?

Тебе тревожно: все, чем сам я жил,

Распотрошит казарменный режим.

Ты думаешь, что в боевом строю

Я разверну несдержанность свою?

Ты думаешь, насильственный расчет

Мою раскидистость перетолчет?

Ты думаешь, в шагающем строю

Я позабуду выдумку свою?

Не беспокойся. Разве можно жить

И насовсем о будущем забыть?

Поверь, мой друг, в решительном строю

Я выявлю запальчивость свою.

Я вспомню то, что дома за столом

Кропал своим бесхитростным пером.

Мой друг, и ручку, и тетрадь свою

Держать с собою стану я в строю,

Чтоб помнить всюду, до какой строки

Дописаны заветные стихи,

Чтобы спокойным выстрелом в бою

Закончить песню новую свою.

1939

* * *

По полю прямому

В атаку идут войска,

Штыки холодеют,

Колотится кровь у виска.

Из дальнего леса,

Из темного леса – дымок.

Один покачнулся,

К земле прихильнулся и лег.

– Товарищ, прости нас,

Чуток полежи, погоди,

Придут санитары,

Они там идут позади.

– Я знаю. Спасибо.

Ребята, вот эту шинель

Потом отошлите

В деревню на память жене.

А кончится битва -

Солдат не судите чужих.

Прошу, передайте:

Я с ними боролся за них.

1940

1. Вася (справа) с тетей и другими детьми, 1931 г.

2. Василий (второй слева) с друзьями

3. Василий с одноклассницей Верой Клишиной, 1937 г.

4. Василий Кубанёв, 1930-е гг.

Из письма составителю книги

от Любови Велиевой (Антуфьевой) из Саратова:

Александр Подстаницкий учился в одном классе 22-й школы города Мурманска перед войной с моей мамой Ириной Павловной Суходоловой и отцом Дмитрием Дмитриевичем Антуфьевым.

В их классе училась и Ася Любина – девушка, в которую Александр был влюблен и которой посвящал свои стихи. Ася была двоюродной сестрой моей мамы, их семьи в голодные годы переехали из Саратовской области в Мурманск.

Детство Саши Подстаницкого прошло в селе Пулозеро, где его родители учительствовали в начальной школе. Потом они переехали в Мурманск. В семье было шестеро мальчиков. Саша, Олег и Слава погибли на войне.

Из класса, где учились Саша и мои родители, вернулось только двое ребят. Саша учился в Омской лет-ной школе. В начале войны его направили воздушным стрелком-радистом в авиацию дальнего действия. Погиб 28 июня 1942 года в воздушном бою под Орлом. Награжден он был орденом Красной Звезды и посмертно орденом Красного Знамени. В Мурманске есть улица Александра Подстаницкого. Мемориальная доска установлена в Доме печати (после окончания школы Саша был сотрудником газеты «Комсомолец Заполярья»; в командировках изъездил весь Кольский полуостров).

Я берегу теперь уже для внуков книжку его стихов «Недопетая песня», статью о Саше в газете «Комсомолец Заполярья» от 26 марта 1961 года, фотографию Аси Любиной…

Было известно, что почти все свои стихи Александр Подстаницкий посвятил Асе Любиной, но о самой девушке долгое время ничего не удавалось выяснить. И вот оказывается, что Ася после гибели Александра ушла добровольцем на фронт, была связисткой.

Из письма составителю книги

от Натальи Чичвариной из Саратова:

Знаю, что после войны Ася вернулась в Нарышкино, потом уехала в Мурмаши. Там встретила будущего мужа – Василия Андреевича Недобега. У них родились сын и дочь. После Мурмашей переехали на родину Василия – в Луганск. Они жили по адресу: ул. Тихоокеанская, 102. Я была у них в гостях, и они к нам в Саратов приезжали. В последние годы из-за известных событий связь прервалась. Ищу через Интернет, пока результатов нет. 15 августа Анастасии Петровне Недобега (Любиной) исполнится 93 года. Надеюсь, что она жива…

Стихотворения Александра Подстаницкого

После вылета

Знает каждый, как необходимо,

возвратясь с задания, опять

маленькую карточку любимой,

не стыдясь друзей, поцеловать.

Позабыть хотя бы на минуту

песню боя, что ревел мотор,

боль в плечах от лямок парашюта,

пулеметов быстрый разговор.

Хорошо, когда во сне приснится

дальних улиц шумная гроза,

смех веселый, черные ресницы,

озорные синие глаза.

Ширь полей и где-то над лесами

в синем небе самолета звук.

Чтоб проснуться по тревоге вдруг.

– Есть в полет! -

сказать блеснув глазами.

И опять над вражьими тропами

Опорожнить мощный бомболюк.

И вот так – портрет в руке сжимая,

широко и радостно вздохнуть,

теплый шлем и унты не снимая,

под тенистой плоскостью заснуть.

* * *

Рассказать тебе, как в небо синее

за Отчизну-Родину на бой

уходил на скоростной машине

парень, не целованный тобой.

Рассказать, как в утреннем тумане,

в предрассветной дымке голубой,

«мессершмитта» парень протаранил,

невредимым возвратясь домой.

Рассказать, как с виртуозным блеском

он колонны фрицев штурмовал.

Как седой заслуженный комэска

перед строем парня обнимал.

Впрочем, лучше все рассказы бросим.

Не шути любовью, не балуй, – ты его,

пожалуйста, мы просим, поцелуй,

покрепче поцелуй!

* * *

Когда уходит в бой твой друг крылатый,

на важное задание летит,

и ты ему помашешь из квадрата

и пожелаешь доброго пути, -

ты чувствуешь, как громко сердце бьется,

как глупая мыслишка промелькнет:

«Вернется ли?

Вернется ли?» Вернется!

Кричишь друзьям уверенно:

– Придет!

И все ж часами не спускаешь взора

с ночных небес. И ждешь сильней,

не слышен ли знакомый шум мотора,

не видно ли условленных огней?

– Летит! Летит! -

и больше слов не нужно,

все сказано и понято вполне.

Всех дружб дороже нам – такая дружба,

рожденная в боях, в дыму, в огне.

1. Александр Подстаницкий

2. Ася Любина, любимая девушка Саши. Февраль 1943 г.

3. Подпись на оборотной стороне фотографии

4. Ася Любина (справа) с подругами. Февраль 1943 г., Саранск

Павел Коган родился в Киеве. В своей неоконченной поэме он вспоминает, как в детском саду воспитательница давала малышам урок ненависти: сказала, что куклы – это буржуи, и раздала детям палки.

Сначала кукол били чинно

И тех не били, кто упал,

Но пафос бойни беспричинной

Уже под сердце подступал…

Павел бить кукол отказался, палку отбросил и заплакал. Воспитательница назвала его «лживым эгоистом», «испорченным ребенком» и «буржуазным гуманистом».

Павел четыре года учился в ИФЛИ, затем перевелся в Литинститут. Занимался в семинаре Ильи Сельвинского. Дружил с Сергеем Наровчатовым, Борисом Слуцким и Давидом Самойловым.

В ту пору, когда гуманистов превращали в лагерную пыль, гуманизм жил в сердцах мальчишек. Самойлов, вспоминая друзей, писал:

Перебирая наши даты,

Я обращаюсь к тем ребятам,

Что в сорок первом шли в солдаты

И в гуманисты в сорок пятом…

Для Павла Когана «романтики падучая звезда» упала задолго до 22 июня.

Войну Коган не поэтизировал. Он просто знал, что она будет, и ничего не мог поделать с этим тревожным… нет, даже не предчувствием, а именно знанием.

Я слушаю далекий грохот,

Подпочвенный, неясный гуд,

Так подымается эпоха,

И я патроны берегу.

Я крепко берегу их к бою…

Еще в 1938-м Павел писал и про сорок пятый год, и про мальчишек, чуть-чуть не дошедших до Берлина – павших на Шпрее.

Мальчишки в старых пиджаках,

Мальчишки в довоенных валенках,

Оглохшие от грома труб,

Восторженные, злые, маленькие,

Простуженные на ветру.

Когда-нибудь в пятидесятых

Художники от мук сопреют,

Пока они изобразят их,

Погибших возле речки Шпрее…

Откуда же за восемь лет до штурма Берлина Коган взял Шпрее? Надеялся, как и многие, что врага удастся быстро отбросить и вести войну на чужой территории? Вряд ли. Коган был не по годам дотошен во всем, в том числе и в изучении вероятного противника, прекрасно владел немецким.

Война застала Павла в Армении, где он работал в геологической экспедиции. В армию его не взяли из-за плохого зрения. Вернувшись в Москву, Коган поступил на ускоренные курсы военных переводчиков и, закончив их, в январе 1942 года ушел на фронт добровольцем. Он был направлен инструктором по работе среди войск противника, но сразу же попросил зачислить его в полковую разведку. Позднее он стал помощником начальника штаба стрелкового полка по разведке.

Из военного дневника Давида Самойлова:

«Красноуральск. 16 июня 1943. Лежание в госпитале начинает меня раздражать… Пишет Сергей [Наровчатов]: „Гибель Павла потеря непоправимая, но тем прочнее мы должны держаться вместе…“

Вспоминается Павка. Весь угловатый, худощавый. Темные прямые волосы свисают над умным лбом. Лицо узкое с резкими чертами. Роста он среднего. Фигура жилистая, когтистая, мальчишеская.

Не могу рассказать день за днем историю нашей дружбы. Мало помню подлинных Павкиных слов. Голос помню. Громкий, резковатый, срывающийся на высоких нотах; всегда спорящий, негодующий. Любил петь, но слуха был лишен. И когда пел, то казалось странным – так громко, энергично и убежденно он пел.

Это все – помню. А слова, поступки, разговоры – только отрывками. Потому что жили вместе.

Он первый часто угадывал трепетанье новых идей и новых чувств. Другие подхватывали. Формулировали для себя. Потом забывали, кто первый это придумал. Да это было не важно. Каждый вносил свое. Результат был общий, наш. Никто не настаивал на авторстве.

Поэтому, наверное, так мало запомнилось фраз, выражений. Но в том, чем мы теперь живем, очень много Павкиного.

Был он резкий, несговорчивый, упрямый, нетерпимый. В споре мог обидеть, рассориться. Потом, конечно, жалел. Но без спора жить не мог. Любил быть первым, вожаком, предводителем. И многие перед ним благоговели. Он мог создать себе кружок, где его чтили бы как бога. Он этого не сделал. Он предпочел дружбу равных.

Когда увлекался, никому не давал вставить слова. Рубил воздух рукой, как бы перешибая возражения.

Эта вечно движущаяся лавина ума создана была, чтобы сокрушать, а не колоть.

Против мелких колкостей, острот он был почти беспомощен… Но зато брал реванш в принципиальном споре.

Зимой 1940 года Павел писал мало. И все мы были чем-то в себе недовольны. Что-то новое вызревало и мучило.

Не помню, кто первый сказал: „Мы – поколение сорокового года“. Это было после Финской войны и с тех пор стало термином, обозначающим „нас“.

Мы искали ясности. Но грубость „морских волков“ считалась дурным тоном. Павел говорил: „Я не боюсь быть сентиментальным“. И был мил с друзьями. Мы целовались при встречах и расставаниях. Это было искренне, хотя Слуцкий морщился…»

Первая публикация стихов Павла – сборник «Гроза», вышедший в 1960 году. В 1963 году Сергей Наровчатов составил и выпустил сборник «Имена на поверке» со стихами своих погибших ровесников. Там публикуется десять стихотворений Когана. Открывает подборку «Лирическое отступление», начинающееся так:

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

Эти строчки сразу врезались всем в память и стали в глазах читателей визитной карточкой Павла Когана. В 1965 году в легендарном спектакле Театра на Таганке «Павшие и живые» именно это стихотворение читал Борис Хмельницкий.

Коган ни разу не печатался до войны. Не успел, как и многие его ровесники? Но Павел уже в шестнадцать лет был профессионалом в поэтическом ремесле. Написать «проходные» стихи для него не составляло труда. За семь лет, которые оставались до войны, он мог не только много раз напечататься в газетах и журналах, но и выпустить свою книгу. Его литинститутовский наставник Илья Сельвинский, ставивший Павла выше всех своих учеников, несомненно, помог бы ему в этом.

Но Коган и самые близкие его друзья выбрали другой путь. Вот как объяснял этот путь Эмиль Кардин: «М. Кульчицкий, П. Коган, Н. Майоров, высоко ценимые собратьями и руководителями поэтических семинаров Литинститута, не печатались и не пытались печататься. Каприз? Нет, позиция. Неприятие редакционных норм и принципов. Надежда на их изменение, горделивая уверенность: „Мы сумеем войти в литературу – и поэтами, а не халтурщиками“ (М. Кульчицкий)».

Стихов Когана, написанных во время войны, не сохранилось. Возможно, что их и не было. Просто уже было не до стихов.

Лейтенант Павел Коган погиб от пули снайпера 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском во время разведывательного рейда. Ему было 24 года. Похоронен в братской могиле на южном склоне горы Безымянной, у самого моря.

Из письма Павла Когана другу:

Июль 1942 года

3-го был бой, а 4-го – день моего рождения. Я шел и думал, что остаться живым в таком бою все равно, как еще раз родиться. Сегодня у меня вырвали несколько седых волос. Я посмотрел и подумал, что этот, наверно, за ту операцию, а этот вот за ту… Родной, если со мной что-нибудь случится, – напиши обо мне, о парне, который много хотел, порядочно мог и мало сделал.

Стихотворения Павла Когана

* * *

Ну, скажи мне ласковое что-нибудь,

Девушка хорошая моя.

Розовеют облака и по небу

Уплывают в дальние края.

Уплывают. Как я им завидую!

Милые смешные облака.

Подымусь. Пальто надену. Выйду я

Поглядеть, как небо сжег закат.

И пойду кривыми переулками,

Чуть покуривая и пыля.

Будет пахнуть дождиком и булками,

Зашуршат о чем-то тополя,

Ветер засвистит, и в тон ему

Чуть начну подсвистывать и я.

Ну, скажи мне ласковое что-нибудь,

Девушка хорошая моя.

1934

Монолог

Мы кончены. Мы отступили.

Пересчитаем раны и трофеи.

Мы пили водку, пили «ерофеич»,

Но настоящего вина не пили.

Авантюристы, мы искали подвиг,

Мечтатели, мы бредили боями,

А век велел – на выгребные ямы!

А век командовал: «В шеренгу по два!»

Мы отступили. И тогда кривая

Нас понесла наверх. И мы как надо

Приняли бой, лица не закрывая,

Лицом к лицу, и не прося пощады.

Мы отступали медленно, но честно.

Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.

Но камень бил, но резала осока,

Но злобою на нас несло из окон,

И горечью нас обжигала песня.

Мы кончены. Мы понимаем сами,

Потомки викингов, преемники пиратов:

Честнейшие – мы были подлецами,

Смелейшие – мы были ренегаты.

Я понимаю все. И я не спорю.

Высокий век идет высоким трактом.

Я говорю: «Да здравствует история!» -

И головою падаю под трактор.

5–6 мая 1936

Девушке

Мальчишкой я дарил на память рогатки,

Как мужество, мужскую честь и верность.

И друзья мои колотили окна,

И мне приходилось за них краснеть.

Но сердце, свое гордое сердце

Уличного забияки и атамана,

Я носил нетронутым и чистым,

Как флаг – романтическая бригантина!

Но прошли года,

И из моего сердца

Пытаются сделать милую пудреницу.

А мужество у меня забирают,

Как милиционер рогатку.

1936

* * *

Тебе опять совсем не надо

Ни слов, ни дружбы.

Ты одна.

Шесть сотен верст до Ленинграда

Заснежены, как тишина.

А я пишу стихи, которым

Увидеть свет не суждено.

И бьют косым крылом просторы

В мое обычное окно.

И, чуть прищурившись, я слышу,

Как каплет с крыш,

Я слышу, как,

Шурша, как шелк,

Спешат по крышам

Старинной выковки века,

Как на распахнутом рассвете

Ты слезы вытерла с лица.

Так мир устроен – дым и ветер,

Размах и ясность до конца.

1937

Гроза[15]

Косым стремительным углом

И ветром, режущим глаза,

Переломившейся ветлой

На землю падала гроза.

И, громом возвестив весну,

Она звенела по траве,

С размаху вышибая дверь

В стремительность и крутизну.

И вниз. К обрыву. Под уклон.

К воде. К беседке из надежд,

Где столько вымокло одежд,

Надежд и песен утекло.

Далеко, может быть, в края,

Где девушка живет моя.

Но, сосен мирные ряды

Высокой силой раскачав,

Вдруг задохнулась и в кусты

Упала выводком галчат,

И люди вышли из квартир,

Устало высохла трава.

И снова тишь,

И снова мир,

Как равнодушье, как овал.

Я с детства не любил овал!

Я с детства угол рисовал!

1936

* * *

Поэт, мечтатель, хиромант,

Я по ладоням нагадал

Ночных фиалок аромат

И эту нежность на года

В спокойном имени твоем.

Ты спишь. Ты подложила сон,

Как мальчик мамину ладонь.

Вот подойди, губами тронь -

И станет трудный «горизонт»

Таким понятным – «глазоём».

Так Даль сказал. И много тут

Спокойной мудрости.

Прости,

Что я бужу тебя. Плету

Такую чушь.

Сейчас цветут

На Украине вишни. Тишь.

Мне слово с словом не свести

В такую ночь.

Когда-нибудь

Я расскажу тебе, как жил.

Ты выслушай и позабудь.

Потом, через десяток лет,

Сама мне это расскажи.

Но поздно. Через час рассвет.

И ночь, созвездьями пыля,

Уйдет, строкой моей осев

На Елисейские поля

По Ленинградскому шоссе.

Июнь 1938

Бригантина[16]

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись нас…

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непохожих,

За презревших грошевой уют,

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристою,

Самою заветною мечтой,

Флибустьеры и авантюристы

По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе

Только чуточку прищурь глаза, -

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса.

Вьется по ветру веселый Роджер,

Люди Флинта песенку поют,

И, звеня бокалами, мы тоже

Запеваем песенку свою.

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса…

1937

Лирическое отступление

(Из романа в стихах)

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда звенела и дымилась,

На берег рухнувши, вода.

Они нас выдумают снова -

Сажень косая, твердый шаг -

И верную найдут основу

Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,

Как жили мы, как впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах.

Мы были всякими, любыми,

Не очень умными подчас.

Мы наших девушек любили,

Ревнуя, мучась, горячась.

Мы были всякими. Но, мучась,

Мы понимали: в наши дни

Нам выпала такая участь,

Что пусть завидуют они.

Они нас выдумают мудрых,

Мы будем строги и прямы,

Они прикрасят и припудрят,

И все-таки пробьемся мы!

Но людям Родины единой,

Едва ли им дано понять,

Какая иногда рутина

Вела нас жить и умирать.

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю,

Я – патриот Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках…

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох, как пес, от ностальгии

В любом кокосовом раю.

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя.

1940–1941

Из набросков

Разрыв-травой, травою-повиликой

Мы прорастем по горькой, по великой,

По нашей кровью политой земле…

1-3. Павел Коган, детство

4. Павел Коган в молодости

5. Колонна отправляется на Южный фронт

Имя Евгения Полякова я впервые узнал от писателя-фронтовика Андрея Михайловича Туркова.

Андрей и Евгений учились в Литинституте. Женя поступил в 1939 году и в 1941-м ушел добровольцем на фронт.

Андрея Туркова призвали в 1943-м. Незадолго до этого он увидел телеграмму висевшую в институтском коридоре, приколотую к стенгазете, и запомнил ее текст на всю жизнь: «МОСКВА ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ МОЙ МАЛЬЧИК ЕВГЕНИЙ ПОЛЯКОВ УБИТ МАМА».

И тут же, в стенгазете, строки стихов Жени:

Если я останусь в живых

и сохраню все, что намечал,

то я от капель дождевых

спать не буду по ночам.

Если я останусь здоров

и землю смогу отряхнуть с сапог,

то под каждой крышей -

мне отчий кров,

то под каждой крышей -

любимой порог.

Анна Андриановна, мать Жени, находилась тогда в эвакуации на Алтае в городе Камень-на-Оби.

В поисках сведений о Жене я зашел на сайт музея «Сталинградская битва». Там встретил вот этот рассказ:

«Мой дядя, Евгений Сергеевич Поляков, погиб в Сталинграде в октябре 1942 года. Я мало знаю о нем, хотя меня назвали Евгением в честь него по настоянию моей бабушки, его матери, Анны Андриановны Поляковой.

Крестившись уже взрослым, я взял себе святое имя Сергий, в честь моего деда, отца Евгения. Недавно, разбирая бумаги, я нашел часть семейного архива. Там были письма, фотографии, стихи, похоронка.

Моя бабушка всю жизнь отказывалась верить в гибель сына, уверяла всех и себя, что Женя пропал без вести.

Его жизнь была проста и коротка. Родился в Москве в 1920 году. Закончил школу, работал художником в ТЮЗе, одновременно учась на заочном отделении Лит-института.

Я провел детство там же, где жил Женя, – на 1-й Брестской, д. 36, в 7-й квартире на 2-м этаже, в маленькой комнатушке коммунальной квартиры. Каждое 9-е Мая обязательно захожу во дворик этого сохранившегося до сих пор дома.

Женя служил переводчиком в 39-й гвардейской стрелковой дивизии, потерявшей более половины состава под Сталинградом. Погиб 25 октября 1942 года. Ему был 21 год. Жениться не успел.

13 сентября 42-го Женя писал моему отцу: „Милый мой братишка, береги маму“.

Не беспокойся, Женя, я проживу твою жизнь за тебя. Я все исполню.

Евгений (Сергий) Поляков. 06.05.14, память св. Георгия Победоносца».

По моей просьбе сотрудники Центрального архива Министерства обороны подняли личное дело военного переводчика 112-го гвардейского стрелкового полка 39-й гвардейской стрелковой дивизии техника-интенданта 2-го ранга Е. С. Полякова. В нем нашлась автобиография Евгения, датированная 13 сентября 1941 года.

Автобиография

Родился в Москве. Отец работал в Мосгоркино киномехаником. Мать – домашняя хозяйка. Детство провел в Москве с родителями.

1929 год – поступление в школу. Ученические годы. Занятия по рисованию.

1937 год – окончание средней школы. Учеба в школе живописи. Поездка по Союзу. Выставки работ.

В этот же год были написаны первые серьезные стихи. Начинается изучение литературы.

Работа в театре помогла мне собраться.

В 1939 году поступаю в Литературный институт. Появляются стихи в печати. Читаю в рабочих клубах и аудиториях. Перевожу некоторых немецких поэтов (Германа Гессе, Бределя).

1940 год – работа в газетах и журналах как поэта и художника. Еще работа на заводе им. Авиахима – газетный работник.

1941 год – война.

Июнь, 26 – доброволец РККА.

Ныне нахожусь в истребительном батальоне.

Август – вступление в ВЛКСМ.

Женя достиг многого: участвовал в выставках, работал художником в Московском театре юного зрителя.

А вот стихи его были впервые опубликованы только в 1965 году. Подготовил публикацию и написал предисловие к ней Валентин Португалов – поэт и переводчик с трагической судьбой. Он поступил в Литинститут на четыре года раньше Евгения Полякова, но вскоре Валентина арестовали и на одиннадцать лет он был выброшен из жизни в колымские лагеря. Только в 1960 году ему удалось издать первую книгу. Вернувшись из Магадана в Москву, Валентин Валентинович Португалов стал преподавать на Высших литературных курсах, заведовал кафедрой литературного мастерства.

Тетрадь со стихами Евгения Полякова ему передал преподаватель Литературного института Василий Семенович Сидорин. Валентин Португалов в предисловии к стихам Жени пишет, что тетрадь была «тоненькой».

Сразу после войны Сидорин был ректором Литинститута. Василия Семеновича очень любили студенты. Многое говорит о нем и тот факт, что одновременно с работой в Литинституте Сидорин читал лекции в духовной семинарии. В общем, ничего случайного не было в том, что, уходя на фронт, Евгений Поляков передал тетрадь со стихами своему учителю.

После «Дня поэзии – 1965» можно было ожидать более полных публикаций стихов Евгения, но их не появилось. Возможно, потому, что в 1969 году умер Валентин Португалов.

Тонкая тетрадка Жени Полякова затерялась.

Из писем с фронта родным:

Маме Анне Андриановне 15 мая 1942

Милая моя мамка!

С большой сыновней радостью перечитывал твое коротенькое письмо. Я его читал товарищам и будто с тобой говорил, будто я своими ушами услышал твое напутственное материнское слово. Благодарю тебя за милые добрые строчки.

19 мая 1942

Мама, милая моя!

Я получил твое письмо – короткое и грустное. Мне было до боли тяжело его читать. Здесь все вместе: и смерть бабушки, и ваша тяжелая жизнь, и моя беспомощность чем-либо помочь вам. Ты пишешь, что вряд ли придется тебе увидеть нас. Но это чудовищно, мама. Ты пойми – ведь ты у меня самая близкая, самая любимая. Ты мне друг. Я не хочу ни о чем думать, я надеюсь на лучший исход. Самое главное – иметь сильный дух. Стойкость помогает бороться с трудностями. Ну это я все не то говорю. Надо что-то другое, но я не знаю что. Ты спрашиваешь, как отец? Я его видел. Он сейчас выглядит лучше. Служит он в Москве в аварийной бригаде. Он командир отделения, и ему неплохо.

Мама, я знаю, ты меня любишь. И я прошу тебя – это для меня, – перестань курить. Я прошу тебя. Напиши мне о своем решении. Сделала ли ты это для меня? Целую. Тебя и всех. Женя.

1942

Дорогая моя мама!

Я хорошо понимаю тебя – твои чувства. Тебе очень хочется приехать в Москву увидеть своего сына и находиться рядом с ним. В столицу я заехал проездом, находился всего три дня. Мамочка, я считаю, что пока там тебе будет лучше. На днях вышлю тебе денежный аттестат и буду с тобой поддерживать регулярную переписку. Сейчас я причислен к новой части. Люди здесь – герои. У них хорошие и добрые глаза. Командование ко мне относится прекрасно. Должность моя – военный переводчик. Всем сердечный привет. Целую тебя. Твой любящий сын Женя.

1942

В этом письме высылаю тебе аттестат на 500 руб лей. Больше не могу – полагается 75 %. При первой возможности отправлю причитающиеся фронтовые. По аттестату в районном военкомате будешь получать деньги до декабря, начиная с 1 марта.

Мне еще представился случай побывать в Москве. Опять знакомые, затемненные улицы родного города. Знакомых осталось мало. Комната наша одинокая, холодная, пустая.

…Отец ничего. Пока крепится. Мы с ним очень хорошо поговорили. Шли по улицам и беседовали. Так лучше. Он славный и добрый человек.

Я по вас здорово соскучился, мои любимые; но стараюсь себя убедить в том, что видел вас совсем недавно и что скоро опять свидимся. Все вы всегда близко около меня, и это радует и вселяет надежды.

1942

Мама, дорогая, моя маленькая мама!

Твои письма и ободряют меня, и наводят грусть. Я хорошо понимаю трудности вашей жизни. Но помочь, кроме тех денег, которые выслал, ничем не могу. Я вовсе не врунишка, как ты пишешь отцу, что вместо 600 – только 500. Считал не я. Я предполагал первую сумму. Ну ничего, – еще несколько дней, и мне пойдет новый счет (на фронте 25 % заработной платы). Постараюсь прислать. Новый же аттестат выслал.

1942

Мама, моя милая!

Инициатива опять в моих руках. Пишу опять я. От вас ни строчки.

Как-то на днях удалось мне еще раз посетить Москву мою. Это было для меня посещением тяжелым и горестным. Из последнего письма вашего узнал о трудностях жизни в районе, в котором проживаете, мои дорогие.

Главное – безденежье. Поэтому в первую очередь тревожит – аттестат. Получен он?

…Любимые мои люди, прошу вас, будьте стойкими. Впереди предстоит еще многое испытать.

Конечно, я скучаю по вам. Но ничего – наша разлука откупится торжественными днями предстоящих будней.

С болью и прискорбием сообщаю вам известие о безвременной кончине всеми нами горячо любимого Татки Жиганова. Мне тяжело писать. Это произошло по пути на фронт. Он честно выполнял порученную работу, хотя и чувствовал себя отвратно. Суровая простуда пробила легкие. Крупозное воспаление. И ужасная гибель.

Я совсем случайно мимоходом зашел к Жигановым. Холодная квартира. Тетя Валя сидела на постели сына. Она сидела в углу – маленькая, сгорбленная по-старушечьи, и глаза ее, воспаленные от слез, нервно прыгали. Ей стоило больших усилий, чтобы сдержать себя – не разрыдаться при виде меня. Я вошел и все понял. Она же вдруг спросила меня совершенно спокойным голосом и даже несколько насмешливым: «Как мама?» Говорить я не мог. И было тихо, и она разрыдалась. Плакала она с причетом: «единственный сын», «бедный мальчик», – и еще я разобрал: «Береги себя». Мне было очень тяжело, и я не мог сдержаться…

Мне не верилось, что в комнату, в которой еще свежи прикосновения хозяина, – недочерченные схемы, книги, рисунки… в комнату не войдет веселый очкарь Татон. Это был честный и искренний человек. Он был с золотистыми волосами и такой же золотистой душой. Последнее время Толя меня очень искал. В письмах он писал: где я, где я… и не нашел. Но я его никогда не потеряю – любимого.

Он умер стойким и добрым парнем – русским солдатом. Я сижу и курю его трубку. Ее мне передала мать в память о нем. Горечь табака и потери друга жжет горло…

18 июня 1942

Милая моя матушка!

Наконец получил извещение о получении тобой аттестата. Ваше положение и тяжелая жизнь очень удручают меня. Но я уже писал раньше, что более того, что предпринято мной, сделать не в состоянии. Я хотел послать вам небольшую посылку, но (это) оказалось невозможным (вышел новый приказ). Буду еще пытаться.

19 августа 1942

Милая мамка моя!

Прости меня, что давно тебе не присылал о себе никаких известий. Все это было связано с трудностями. Сейчас, улучив свободную минуту, засел за письмо. Право, не знаю даже, что и написать, ибо так много скопилось всего.

В суровой фронтовой обстановке забываешь обо всем, но я думаю о тебе, моя мамка.

Нашей дивизии присвоили звание гвардейской. И я, как гвардеец, вместе с моими славными товарищами бьюсь за Русскую землю.

…Ты не беспокойся, если письма от меня задержат ся некоторое время. Ты сама понимаешь обстановку.

Целую тебя крепко, крепко, мою драгоценную.

Всем огромный, необхватимый привет и мои поцелуи. Женя.

13 сентября 1942

Дорогая моя мамочка!

Я очень беспокоюсь – получили ли вы мои письма и деньги? …Обычно когда люди в разлуке, они живут воспоминаниями о близких. А я не вспоминаю о вас – я живу вами, вашими переживаниями, горестями и радостями. В суровые дни боев, в особенно тяжелые минуты меня всегда сопровождает твое материнское благословение. Я знаю, что на нашей земле будет конец фашистской нечисти, и знаю, что увижу вас здоровыми и невредимыми. … Сейчас я далеко от Москвы[17]. Наша часть гвардейская и действует успешно.

Младшему брату Леониду 13 сентября 1942

Милый мой братишка, что же это ты мне не пишешь? Как ты там живешь, учишься, проводишь свободное время. Я от тебя получил только одно письмо. Помнишь, в стихах ты написал? Ну и вот мне будет очень приятно, если ты мне еще напишешь большое, подробное письмище. Присылай стихи, если написал новые. Я слышал, ты помогаешь маме. Это очень хорошо, ибо ты там единственный мужчина, который в состоянии что-либо сделать. Ну, тебе говорить нечего, ты сам все хорошо понимаешь. А я вот пишу письмо тебе из блиндажа. Кругом рвутся мины и снаряды. Высоко в небе – воздушный бой. Сегодня он уже второй. Наши летчики здорово дерутся, они сбили три «мессершмитта» Скоро мы разобьем фашистов и тогда все съедемся в Москву. Я жду от тебя писем. Береги маму. Твой брат Женя.

Последнее письмо отцу

17 октября 1942

Дорогой мой батька!

Опять произошел большой перерыв – я тебе давно не писал. Ты, вероятно, беспокоишься. Дело в том, что мы опять потеряли на некоторое время связь. Сообщаю тебе, родной, что пока я жив, здоров и вообще бодр. Наша часть вела 3 жестоких больших боя. Я потерял много своих товарищей. За них мы будем мстить.

От мамы я не имею ни одного письма. Как они там обитают? На днях послал им еще 500 руб. Кстати, ты получил деньги? Напиши обстоятельно, как вы там живете, как бабушка и мои дядьки.

Если есть возможность переслать небольшие посылки, то пришли немного кофе. Я очень берег твой кофе – он вкусный.

Привет всем нашим. Целую. Женя.

Стихотворения Евгения Полякова

Крест-накрест

суета, уют

зачеркнуты в клетках окон,

и улицы одним намеком

повелевают,

и бойцы идут,

и у каждого жена молодая

смотрит в тьму,

и потому они

по фонарям гадают:

убьют, не убьют,

убьют, не убьют…

Кто жалуется на молодость свою?

Тихо.

На седьмом небе

с проклятьем самолет

теребит пространство.

Я с удовольствием сегодня б пьянствовал,

я в парке бы шатался налегке…

Кто жалуется на молодость свою?

Тихо.

Самолет пошел в пике.

Январь 1942

Людмиле

Я хочу, чтоб ты думала обо мне,

ночи думала обо мне,

ночи бредила во сне

и думала, думала обо мне.

Я тебя очень любил весной,

когда захлебывались занавески

и вечер, как густой настой,

до тошноты поил,

в глазах двоил,

а я стоял один

на площади на той,

на Пушкинской

(на бывшей на Страстной),

и говорить мне было

не с кем.

О! Ты в те года была горда.

О! Ты в те года не ведала войну.

И я теперь, любимая,

иду по городам,

любимая,

я именем твоим по городам

окрапливаю тишину.

Но только тишина

приходит очень редко

сквозь минометный гул

и самолетный гуд,

и даже в тишине

на самой тонкой ветке

нас меткие кукушки стерегут.

И, может, в этот час

я получу такую рану

что сердце остановится

в затянутом ремне,

и я к обеду

неожиданно нагряну,

когда подумаешь ты только

обо мне.

1942

О звездах

Как горький черный кофе,

я пил предчувствие ночи

и не знал, придется ли

встретить еще раз свет,

и если я был растрепан,

и если я был всклокочен,

то это я был случайно

последней звездой задет.

Она упала,

и мало рассыпалось блесток,

а те, что подмигивали мне

еще в Москве -

у Каменного моста,

померкли в синей трясине.

И небо раскинулось

в виде негра -

сплошная темень, -

хоть бы одно пятно,

и земля от траншей -

спина зебры,

и все это было – одно.

Только на горизонте

пара звезд

зоркость свою не утратили,

и как одна,

так и другая

смотрели долго, не мигая,

мудро,

как глаза

матери.

1942

Еще о звездах

Меня никто не провожал,

не согревал никто вагонного стекла,

когда луна, как лезвием ножа,

последний вздох мой

у горла пресекла.

И я остался не дыша -

один.

А может, нет.

Звезда еще одна, -

она заботлива, как мать,

и верить ли?

Кто мог сказать:

«Смотри, родной, не упади».

Я шапку снял

и встал на цыпочки,

чтоб видеть говорящую звезду,

а ветер взял и небо выпачкал,

и я не видел говорящую звезду.

А ветер взвыл

от непосильной тяжести

еще носить беду

в сорок втором году.

И на шапке

я нащупал, кажется,

ту самую Звезду.

Сталинград

1942

1. Женя Поляков с двоюродной сестрой

2-3. Автобиография, 1-й лист

4. Письмо матери с фронта

5. Похоронка

Под ногами была бесконечная осенняя грязь, смешанная с мокрым снегом. Густой туман лежал в балках сутками. Почти нулевая видимость. Фашисты вряд ли ждали ответного броска в такую пору. Но именно 19 ноября 1942 года в 7 часов 30 минут началось контрнаступление войск Юго-Западного фронта под Сталинградом.

Командир минометного взвода гвардии лейтенант Владислав Занадворов был одним из тех, кто в то утро поднялся в атаку. 510-й полк в составе 47-й гвардейской стрелковой дивизии должен был выбить противника из станицы Чернышевской. За три часа ожесточенного боя удалось лишь на километр-два приблизиться к станице. Немцы и румыны превратили ее в крепость.

Еще летом у Чернышевской шесть суток сражались десантники из ударного отряда 33-й гвардейской дивизии, отвлекая на себя огонь механизированных бригад противника. В это время основные силы дивизии успели подготовиться к обороне. В тех боях отличился командир роты связи гвардии младший лейтенант Григорий Чухрай, будущий кинорежиссер. Истоки его «Баллады о солдате» здесь, в степи у станицы Чернышевской. А в герое фильма – Алеше Скворцове – можно узнать черты Владислава Занадворова.

Сестра Татьяна вспоминала о брате: «С великой нежностью он относился к своей возлюбленной, а потом жене – Кате Хайдуковой. Его любимое обращение к ней – девочка, моя девочка… Ухаживая за Катей, он своеобразно преподносил ей цветы: засунет букет за ручку двери со стороны коридора и уйдет…»

Из письма Владислава Занадворова жене: «Дорогая моя любимая девочка! Завтра выезжаю на фронт. Ради Бога, не горюй. Когда-нибудь все это кончится, и мы снова будем вместе. За это время наш сынуля подрастет, станет совсем большим, мужественным парнем, а я снова сяду за книги и письменный стол. А пока мой адрес: 510-й стрелковый полк, огнеметная команда, младшему лейтенанту Занадворову…»

Из воспоминаний сестры Татьяны: «Когда в 1941 году ему предложили перейти работать на завод, где обеспечивалась бронь, он ответил: „Если все по заводам будем прятаться, кто воевать будет“. Вскоре брат был призван в армию…»

Владислав Занадворов родился в Перми 15 сентября 1914 года в семье инженера-строителя. Через несколько дней был крещен с именем Владислав, в честь святого короля Сербского, милосердного и доброго правителя.

Отца часто переводили со стройки на стройку, и семья вслед за ним кочевала по стране. Среднюю школу-восьмилетку Владислав окончил в Свердловске. Поступил в геологоразведочный техникум. Позже – в Пермский университет, который окончил с отличием. Подражая старшему брату Герману, писал стихи и рассказы. Талантливого юношу стали печатать в ленинградских и свердловских журналах.

С восемнадцати лет Владислав работал в геологических экспедициях в Казахстане, на Кольском полуострове, на Крайнем Севере, за Полярным кругом. Незадолго до войны в Перми вышла первая книга Занадворова – поэтический сборник «Простор», и одновременно у него родился сын.

Уже на фронте у Владислава созрел замысел романа. 18 октября 1942 года он писал другу: «Думается о большом настоящем романе, я над ним посижу несколько лет, конечно, если вернусь. Поэтическое время ушло безвозвратно, пора браться за спокойную прозу. Не знаю, как ты, а я за это время здорово постарел, – словно сердце остыло…»

…К исходу дня 23 ноября 1942 года, после четырех суток сражения, бойцам удалось взять станицу Чернышевскую и выйти к реке Чир. Из вечерней сводки Совинформбюро: «В течение 23 ноября наши войска продолжали вести успешное наступление с северо-запада и с юга г. Сталинграда на прежних направлениях. Наши войска заняли г. Чернышевская, г. Перелазовский, местечко Погодинский, г. Тундутово и г. Аксай…»

Фашисты подтянули резервы, и двинуться на этом участке фронта дальше нашим войскам не удавалось до начала декабря. Две недели боев у реки Чир обескровили 47-ю гвардейскую дивизию.

27 ноября у деревни Русаково принял последний бой лейтенант Владислав Занадворов.

От Владислава долго не было писем. Катя Занадворова, думая, что муж тяжело ранен и не может ответить ей, в отчаянии написала письмо командиру взвода Горохову и старшине Шаурову.

Пока она ждала от них ответа, пришла похоронка: «Уважаемая Екатерина Павловна! Ваш муж Занадворов Владислав Леонидович погиб в наступательном бою 27 ноября 1942 года. Он убит вражеской пулей в 10 часов вечера в деревне Русаково Чернышевского района Ростовской области. Верьте, что враг жестоко поплатился за смерть вашего мужа и нашего командира».

Вслед за похоронкой пришло письмо от сослуживцев Владислава. Его написали смертельно уставшие люди, прошедшие через ад и душой еще не вернувшиеся к жизни.

«28 января 1943 г.

Добрый день!

Здравствуйте, Екатерина Павловна! На днях получил ваше письмо и хочу вам написать ответ, который вас так сильно поразит. Я хочу вам написать о смерти вашего мужа.

Ваш муж Занадворов Владислав Леонидович погиб 27 ноября 1942 года в бою с немецкими захватчиками. Тов. Занадворов убит вражеской пулей в 10 часов вечера 27 ноября 1942 в деревне Русаково Чернышевского района Ростовской области. Когда мы получили ваше письмо и видим, что из штаба извещения не было, и я решил вам написать. Хотя это для вас будет нерадостная вещь.

Екатерина Павловна, пожелаю вам всего хорошего в вашей молодой жизни.

Командир взвода Горохов.

Старшина П. Шауров».

В «Донесении о безвозвратных потерях» дата гибели Занадворова – 28 ноября. Возможно, Владислав был тяжело ранен и умер на следующий день.

Из стихов, написанных Занадворовым еще в сентябре 1942 года:

В беспрестанных сраженьях

ребята мои повзрослели,

Стали строже и суше

скуластые лица бойцов…

…Вот сейчас предо мной

на помятой кровавой шинели

Непривычно спокойный

лежит лейтенант Кузнецов.

510-й полк с 19 по 28 ноября потерял 24 офицера. В одном горестном списке с Владиславом Занадворовым – двадцатилетние лейтенанты. Это о них писал Владислав: красноярец Сергей Крицкий, Иван Бокадоров с ростовского хутора Арпачен, Тембат Айдаров из осетинского села Чкалы, иркутянин Филипп Тимченко, рязанец Сергей Юдаев, Андрей Северов из ярославской деревни Ракульской, Константин Желандовский с сибирской станции Юрга, Петр Казаков из Мордовии, Василий Игнатов из тамбовского колхоза «20 лет Октября», Михаил Гусак из полтавской Решетиловки, Иван Заднипрянский из села Нижняя Марковка Воронежской области…

Здесь же – имена погибших политруков: Евгений Шванюк с Украины, Николай Соколов из Шадринска, Моисей Эберлин с башкирской станции Торбеево, Тимофей Ломовцев из мордовского поселка Ковылкино, Анатолий Зайцев из Пензы, омич Иван Разборов…

Погиб и начальник штаба полка старший лейтенант Ибраим Аманбаев, уроженец казахского села Кегень.

Владислав Занадворов и его сослуживцы похоронены в братских могилах у станицы Чернышевской. Таких могил в Чернышевском районе двадцать три.

Это стихотворение Владислав написал еще до войны:

Моих друзей не надо искать

На кладбищах городских,

В два метра длиной кровать

Кажется тесной для них.

По-братски обнявшись, они лежат,

Воинский выполнив долг.

Словно выспаться спешат,

Пока тревогой не поднят полк.

Но, заглушая метели плач,

Без отдыха, день за днем,

Над ними каменный трубач

Трубит, задыхаясь, подъем…

Из вечернего сообщения Советского информбюро:

В течение субботы 28 ноября наши войска в районе города Сталинград, преодолевая сопротивление противника, продолжали наступление на прежних направлениях…

Из писем Владислава Занадворова:

22 июля 1942

Часто вспоминаю то, что было: какой-нибудь занятный случай, чью-нибудь улыбку, невзначай сказанные слова, чей-нибудь голос, – тысячи мелочей, которые вдруг делают живым давно умершее.

21 августа 1942

Но иногда, моя любимая, нужно быть ко всему готовым. Я не верю в это, но если я не вернусь, помни, что я тебя любил всеми силами души моей – как только умел, и с каждым месяцем, с каждым годом привязывался все больше и больше к тебе. И сегодня, девочка, я не буду трусом, я могу наделать каких-нибудь глупостей, но только не по трусости.

И еще о нашем сыне. С какой бы радостью я бы сейчас подержал его на руках! Самое главное, мне бы хотелось, чтобы он был радостным – без той затаенной печали, какая есть у меня, да и у многих…

Катюшка моя, знаешь, как бы хорошо сейчас видеть тебя, даже просто смотреть – ничего не говорить. Пиши – чаще, чаще. Крепко и долго целую и обнимаю тебя и сынку. Владислав.

2 сентября 1942

Родная моя Катюшка!

Несколько дней назад получил твое письмо от 15 августа. Что-то ты стала писать совсем редко, моя хорошая. Я уже думал – не случилось ли чего-нибудь. Вот ты говоришь – писать нечего, а сама пишешь о Юрашке, о себе и не можешь представить себе, с какой радостью я читаю эти строки. Они даже заставили меня написать стишок, что со мной давно не бывало. Правда, стихотворение неважное – писано в блиндаже, когда осыпался песок от минометного обстрела, – к тому же – самое сырое. Если хочешь – вот оно:

Когда и в жилах стынет кровь,

Я грелся памятью одной.

Твоя незримая любовь

Всегда была со мной.

В сырой тоске окопных дней,

В палящем огненном аду,

Я клялся памятью моей,

Что я назад приду.

Хотя б на сломанных ногах,

Хоть на карачках – приползу

Я в окровавленных руках

Свою любовь несу.

Как бьется сердце горячо!

В который раз – идя на бой,

Я чувствовал твое плечо,

Как будто ты со мной.

Пусть труса празднует другой,

А я скажу в последний час,

Что в мире силы нет такой,

Чтоб разлучила нас!

Вот видишь, девочка, я остаюсь все таким же чудаком, – даже и здесь меня порой настигает лирика. Не могу я без этого – вот и все. А вообще-то – я отвык от настоящей человеческой жизни, от обычных житейских чувств и дел. Но верю – когда-нибудь для них придет время.

15 сентября 1942

Хорошая моя!

Сегодня – 15 сентября – Юрашке 2 года, а мне 28. Крепко, крепко потормоши за меня сынку, подурачься с ним, расцелуй его – до слез. Парень-то станет совсем большим, а наше время уходит. Вот я как-то и не заметил, каким образом дожил до этих солидных лет; времени, смотришь, прошло много, а ничего хорошего, настоящего сделать еще не сумел и сам мало видел хорошего, да и другим его мало давал. Помнишь, у Маяковского: «Так и жизнь пройдет, как мимо прошли Азорские острова». Грустно.

Пишу это письмо, сидя в блиндаже, у самодельного очага – углубления, вырытого в песчаной земле. Погода стоит холодная, ветреная, а у огня не только греем руки, но и душой как-то отогреваемся.

Знаешь, я часто ловлю себя на мысли: очень хорошо, что где-то далеко отсюда, за сотни дней и верст от нашей фронтовой жизни, у меня осталась ты, моя девочка, наш сынка… Подумаешь, и как-то делается не так одиноко. Это великая вещь, когда знаешь, что есть куда, есть к чему возвращаться.

И я должен вернуться, несмотря ни на что, несмотря на то, что мало кто отсюда вернется живым. Мне порой кажется: сейчас я сумею сказать такую правду о человеке, что у всех, кто узнает ее, дух захватит, что я и сам стану удивляться, как я сумел ее найти.

10 октября 1942

Родная моя девчурка!

Пишу эту открытку снова с фронта. Где-то в версте от нас – передовая. А я сижу в каменном сарае, приспособленном нами под жилье, правда, тесновато, но зато тепло – стоит железная печь, и устроены нары – можно спокойно спать. Это – фронтовой комфорт. Лучшего и желать нечего. А на передовой в окопах – весьма несладко. Стоят ясные, морозные дни, без снега; ветер свободно гуляет по степи, пронизывает насквозь. Несколько дней назад, когда мы шли сюда, получилось совсем паршиво, сперва шел дождь – люди промокли, а после, ночью, ударил ветер с крупой, плащ-палатки и шинели обледенели, встали колом.

27 октября 1942

Родная моя, любимая моя девочка!

…Сейчас сижу в горнице казачьего дома, – за окном степи, сухой ковыль, заросли репейника, а за низким пологим холмом, между крыльев мельницы, садится солнце, почти летнее, теплое солнце.

Через полчаса оно совсем зайдет, и тогда мы отправимся дальше – в путь. Сидим курим, разговариваем о чем попало – и смеемся. Это у нас вообще вошло в привычку, смеяться в любом случае, – так проще и лучше. Если ко всему относиться серьезно, будет слишком тяжело.

Подробней обо всем напишу через пару дней, а сейчас крепко, крепко целую тебя и сынку. Сейчас мне попали в руки его фотокарточки, – да так и потянуло повозиться с ним.

Еще раз – крепко целую,

твой Владислав.

16 ноября 1942

Родная моя девчурка!

Сегодня пришла почта, но от тебя опять ничего нет, – и вообще ни от кого. Последнее письмо твое датировано 15.10 – с тех пор от тебя ни строчки. Не знаю – то ли потерялись письма твои, то ли ты почему-то забываешь писать. Или случилось что-нибудь? Ради Бога, девочка, – пиши чаще. Здесь с огромным удовольствием читаешь о тебе, о Юрашке. Что сейчас поделывает наш парнишка? Стал разговорчивый или все так же молчит? Как ты чувствуешь себя? Наверное – живешь впроголодь? Здесь хочется знать все мелочи, они приобретают какой-то особый смысл, как-то приближают к тебе оставленную жизнь.

У меня пока что нет никаких изменений. По-прежнему живем в сарае, вблизи от передовой. День проходит за днем, от завтрака до ужина, от дневного сна до ночного. Никаких новостей. Сейчас на нашем участке тихо, но это затишье перед бурей. Она вот-вот разразится. Знаешь, что будет тяжело, что трудно уцелеть в ней, и все-таки ждешь ее…

Недавно получил кой-чего из зимнего обмундирования: теплые портянки, подшлемник, меховую безрукавку; рукавицы сшил для меня Леденев, мой ординарец.

Смотри, моя хорошая, сколько уже прошло времени, наступила зима. А сколько еще должно пройти его, прежде чем мы вернемся к мирским делам, – одному черту неизвестно. Мне иногда кажется, что и вообще это время не наступит. Впрочем, такие мысли меня посещают не часто. Я все же остаюсь оптимистом – того же и тебе желаю, моя родная. Крепко целую тебя и сынку. Твой Владислав.

Стихотворения Владислава Занадворова

Н. Букановой[18]

Еще друзьям в учебниках потрепанных

Спокойно плавать, словно карасям.

Я ухожу неторенными тропами,

С восходов на закаты колеся.

Иду в туман, и в дождь, и в гололедицу

Туда иду, где ночь и лопари,

Чтоб неожиданно с тобою встретиться,

Когда Нева качает фонари.

Рука при встрече дрогнет и опустится,

Перчатку в пальцах теребя.

Но пусть, Теперь хорошая, чужая спутница,

Которая знакома наизусть.

Которая потеряна. И нечего

Отныне дорого терять.

По-прежнему волнуется доверчиво

Волос твоих растрепанная прядь.

А город взбудоражен мостовыми торными,

Он в ночь упал, громоздок и тяжел.

Я ехал беспредельными просторами,

Но ласковой подруги не нашел.

От прошлого единственным осталось,

Еще не отгоревшим на ветру,

Как мутный дым нахлынувшей усталости,

Тобою скупо сказанное: – Друг!

И мне в ответ вязать беседы кружево,

Глуша безумный, неумерший бред…

Так мы идем, и так приходит мужество,

Сменяя бесшабашность юных лет.

1934

На другой день

На том гвозде, что в стенку вбит,

Вчера твое пальто висело…

Сейчас на нем всю ночь висит

Мужской пиджак осиротело.

А воздух, что мне сердце жжет,

Ко мне наполнен состраданьем, -

Еще как будто бережет

Твое последнее дыханье.

Еще во всем – в страницах книг,

В цветах, грустящих надо мною,

Я ощущаю в этот миг

Твое присутствие немое.

Я стану ждать, что ты войдешь,

Еще в теченье многих суток,

Хотя не верит в эту ложь

Привыкший к истине рассудок.

И мнится мне, что в силах я,

Над расставаньем торжествуя,

Тебя вернуть из небытья

В тот мир, где без тебя живу я.

29 июля 1939

* * *

Над моею кроватью

Все годы висит неизменно

Побуревший на солнце,

Потертый походный рюкзак.

В нем хранятся консервы,

Одежды запасная смена,

В боковом отделеньи -

Завернутый в кальку табак.

Может, завтрашней ночью

Прибудет приказ управленья,

И, с тобой не простившись,

Рюкзак я поспешно сниму…

От ночлега к ночлегу

Лишь только дорога оленья

Да в мерцании сполохов

Весь берег, бегущий во тьму.

Мы изведали в жизни

Так много бессрочных прощаний,

Что умеем разлуку

С улыбкой спокойной встречать,

Но ни разу тебе

Не писал я своих завещаний:

Да, по совести, что я

И мог бы тебе завещать?

Разве только, чтоб рукопись

Бережно спрятала в ящик

И прикрыла газетой

Неоконченный лист чертежа,

Да, меня вспоминая,

Склонялась над мальчиком спящим,

И отцом бы, и матерью

Сразу для сына служа.

Но я знаю тебя -

Ты и рукопись бережно спрячешь,

От людей посторонних

Прикроешь ревниво чертеж,

И, письма дожидаясь,

Украдкой над сыном поплачешь,

Раз по десять, босая,

Ты за ночь к нему подойдешь.

В беспрерывных походах

Нам легче шагать под метелью,

Коль на горных вершинах

Огни путевые видны.

А рюкзак для того

И висит у меня над постелью,

Чтобы сын в свое время

Забрал бы его со стены.

1940

Прифронтовая ночь

Костры погасли. Ночь прифронтовая.

Все громче шаг дневального в тиши.

Она пришла, любовно прикрывая

Поставленные наспех шалаши.

В них спят мои собратья по оружью,

Прикрыв рукой усталые глаза.

Вдали стоят начерченные тушью

На фоне зарев тихие леса.

И даже птицы смолкли до рассвета,

Чтобы спокойней воинам спалось.

Храня наш сон, мелькнет хвостом ракета,

Как будто небо пламенем зажглось.

И снова в темном небе потонули

Прожектора зеленые лучи.

И ястребки в воздушном карауле

Летят почти неслышные в ночи.

И где-то в чаще леса на мгновенье

Зажегся фонаря сигнальный глаз,

Как будто в эту ночь перед сраженьем

Вся мощь отчизны охраняет нас…

1942

Память

Когда и в жилах стынет кровь,

Я грелся памятью одной -

Твоя незримая любовь

Всегда была со мной.

В сырой тоске окопных дней,

В походе, в огненном аду,

Я клялся памятью моей,

Что я назад приду.

Хотя б на сломанных ногах,

На четвереньках приползу,

Я в окровавленных руках

Свою любовь несу.

Как бьется сердце горячо!

Летя стремительно на бой,

Я чувствовал твое плечо,

Как будто ты со мной.

Пусть труса празднует другой,

А я скажу в последний час,

Что в мире силы нет такой,

Чтоб разлучила нас!

1942

На высоте N

На развороченные доты

Легли прожектора лучи,

И эти темные высоты

Вдруг стали светлыми в ночи.

А мы в снегу, на склонах голых,

Лежали молча, как легли,

Не подымали век тяжелых -

Высот увидеть не могли.

Но, утверждая наше право,

За нами вслед на горы те

Всходила воинская слава

И нас искала в темноте.

1942

Холм

Холм пахали из орудий

Два томительных часа.

Он глядел разбитой грудью

На сожженные леса.

Мча в пике, как на ученье,

Самолеты всех сортов

Разбомбили холм в теченье

Двух томительных часов.

Все навыворот, казалось,

Что земля сошла с ума,

Лишь название осталось,

Будто не было холма.

Пусть убитые почили,

Все же вдоль и поперек

Пулеметы прострочили

Каждый камень и пенек.

Лишь тогда, на всякий случай

Малость лишнего хватив,

Двинулись эсэсы тучей

На решительный прорыв.

Но лишь кости на петлицах

Стали видимы для глаз -

Холм разбитый задымился,

Приподнялся мертвый, враз.

Злые, черные, как черти,

В пятнах крови и пыли,

В полный рост виденьем смерти

Наши встали из земли.

Встали, выросли без страха,

Словно тени мертвецов;

Иль сама земля из праха

Воскресила тех бойцов?

1942

Последнее письмо

Лишь губами одними,

бессвязно, все снова и снова

Я хотел бы твердить,

как ты мне дорога,

Но по правому флангу,

по славным бойцам Кузнецова,

Ураганный огонь

открывают орудья врага.

Но враги просчитались:

не наши – фашистские кости

Под косыми дождями

сгниют на ветру без следа,

И леса зашумят

на обугленном черном погосте,

И на пепле развалин

поднимутся в рост города.

Мы четвертые сутки в бою,

нам грозит окруженье:

Танки в тыл просочились,

и фланг у реки оголен,

Но тебе я признаюсь,

что принято мною решенье,

И назад не попятится

вверенный мне батальон.

…Ты прости, что письмо,

торопясь, отрываясь, небрежно

Я пишу, как мальчишка – дневник

и как штурман – журнал.

Вот опять начинается…

Слышишь, во мраке кромешном

С третьей скоростью мчится

огнем начиненный металл?

Но со связкой гранат,

с подожженной бутылкой бензина

Из окопов бойцы

выползают навстречу ему

Это смерть пробегает

по корпусу пламенем синим,

Как чудовища, рушатся

танки в огне и дыму.

Пятый раз в этот день

начинают они наступление,

Пятый раз в этот день

поднимаю бойцов я в штыки,

Пятый раз в этот день

лишь порывом одним вдохновения

Мы бросаем врага

на исходный рубеж у реки!

В беспрестанных сраженьях

ребята мои повзрослели,

Стали строже и суше

скуластые лица бойцов…

…Вот сейчас предо мной

на помятой кровавой шинели

Непривычно спокойный

лежит лейтенант Кузнецов.

Он останется в памяти -

юным, веселым, бесстрашным,

Что любил по старинке

врага принимать на картечь.

Нам сейчас не до слез -

Над товарищем нашим

Начинают орудья

надгробную гневную речь.

Но вот смолкло одно,

и второе уже замолчало,

С тылом прервана связь,

а снаряды приходят к концу.

Но мы зря не погибнем!

Сполна мы сочтемся сначала.

Мы откроем дорогу

гранате, штыку и свинцу!

Что за огненный шквал!

Все сметает…

Я ранен вторично…

Сколько времени прожито -

сутки, минута ли, час?

Но и левой рукой

я умею стрелять на отлично,

Но по-прежнему зорок

мой кровью залившийся глаз.

Снова лезут, как черти.

Но им не пройти, не пробиться.

Это вместе с живыми

стучатся убитых сердца,

Это значит, что детям

вовек не придется стыдиться,

Не придется вовек

и украдкой краснеть за отца!

Я теряю сознанье…

Прощай! Все кончается просто.

Но ты слышишь, родная,

как дрогнула разом гора? Это голос орудий

и танков железная поступь,

Это наша победа

кричит громовое «ура!».

1942

1. Слава Занадворов (на качелях) со старшим братом Германом, 1915 г.

2. Слава в школе (крайний справа в третьем ряду)

3. Владислав Занадворов в юности

4. Владислав с женой Екатериной Хайдуковой, 1940 г.

5. Автограф стихотворения, посвященного жене

6-7. Последнее письмо жене

8. Обложка книги стихов Владислава Занадворова, изданной в 1945 г.

Николай сочинял стихи с пяти лет. Сохранился альбом, подписанный самим Колей: «Стихотворения и воспоминания и сказки Н. Т. Копыльцова. Стихи. 1925 и 1926 год. Мои первые „произведения“, написанные в возрасте 7 лет». В 14 лет – первая публикация Николая, и сразу в столичном издании – в журнале «Пионер».

Стихи предваряло письмо Эдуарда Багрицкого:

«Дорогой Коля! Я прочел твои стихи. По-моему, это очень неплохо. Я не исправлял их, потому что считал самым важным – свободный ход твоей творческой мысли. Если ты серьезно займешься поэзией (а поэзия – это такая же наука, как математика, география и т. д.), ты сам увидишь недостатки. Желательно бы посмотреть другие твои стихи: о школе, о событиях, происходящих вокруг тебя, о себе. „Смерть Никиты Правдухина“ – хороша яркостью сюжета и стремительностью стиха. Ты не ищешь закостенелых форм, вычитанных из книг, ты стараешься даже историческую тему рассказать своим, сегодняшним языком. Это хорошо.

Больше внимания обрати на рифмы. Например, „конница“ и „станица“ не рифмуются. Если ты это сделал нарочно, это нехорошо, потому что не замыкает стихотворения. Старайся писать сжатей: где мысль и образ можно вложить в четыре строчки, не пиши десять. Вот и все. Посылай мне все, что напишешь».

Позже редактор «Пионера» Беньямин Ивантер вспоминал: «Летом 1933 года из Сибири, из города Бийска, редакция получила стихотворение четырнадцатилетнего Коли Копыльцова…»[21].

Так о юном поэте из Бийска еще в середине 1930-х годов узнали все, кому попал в руки альманах, посвященный Багрицкому.

К сожалению, остается неизвестной точная дата рождения Коли, известен лишь месяц и год – декабрь 1919-го. После школы Коля поступил в Омский педагогический институт, где оказался на одном курсе с другим молодым поэтом – Иосифом Ливертовским. Коля много совершенствовался в поэзии и искусстве перевода – писал венки сонетов, переводил Шекспира, Бодлера, Честертона. Выступал на литературных вечерах. Исследовал «Слово о полку Игореве».

Институт он окончил в 1940-м. Учительствовал на севере Томской области. Вскоре был призван в армию. Служил на Дальнем Востоке, в Читинской области. Там Николай заболел и в тяжелом состоянии был доставлен в военный госпиталь Улан-Удэ.

Из письма Коли от 10 апреля 1941 года:

«Здравствуйте, мама, папа, Женя, бабушка, Маруся!

<…> Сейчас живу при санчасти нашего полка. Читаю. Меня очень беспокоит твое здоровье, мама. Что это за наваждение – только я отхворал и заболела ты. Ну, будем надеяться, что все будет хорошо. Ты только лечись основательней. Правда, может, вам удастся перебраться на юг – для твоего здоровья это необходимо. Мне ведь после армии можно ехать работать куда угодно. На комиссии при госпитале меня из армии уволили со снятием с учета. Сейчас нужно только утверждение <…> округа Читы. Если утвердят, то в дальнейшем даже на летние сборы меня брать не будут. Здоровье у меня сейчас хорошее – брожу по сопкам, ем за троих. Правое легкое постепенно выправляется – а то оно почти совершенно не работало, и грудная клетка зачахла. Кроме того, на последнем рентгене обнаружили смещение сердца – оно ушло вправо за позвоночник. Но, видимо, все это поправится.

Главное теперь – это чтобы ты поправилась, мама. Привет Леониду Александровичу. Ждите. Скоро приеду…»

Вскоре после этого письма Коля был комиссован и вернулся в родной Бийск, где работал в школе № 4 учителем истории и литературы. Писал по большей части «в стол»[22].

Как Николай, подчистую комиссованный, снятый с воинского учета, через год оказался на фронте?! Вопрос, на который сейчас уже никто не ответит.

Осенью 1942 года в Бийск, в дом Копыльцовых на улице Форштадтской на имя Колиного отца Тихона Ивановича пришла похоронка.

Николай погиб во время ожесточенных боев за Синявинские высоты. Ему было 22 года.

Из письма Геннадию Шеварову от Николая Банникова, друга Николая Копыльцова (23 ноября 1964 года):

Он был годом младше меня, но как много я узнал от него, как много услышал впервые!

Было в нем что-то очень легкое, красивое и нежное; чудесный тембр голоса, синие глаза и незабываемая золотая белокурость сразу выделяли его среди сверстников и товарищей. И, увидев его в первый раз в саду у кинотеатра, перед сеансом, я мгновенно был захвачен всем его милым обликом, потянулся к нему и, преодолев застенчивость, подошел и познакомился с ним. А потом случилось так, что мы попали в одну школу, в один класс.

Он жил стихами, поэзией, постоянно размышлял о ней, постоянно сочинял.

Дома у него был шкаф, набитый книгами: там я увидел такие сборники стихов и такие фолианты по истории литературы, каких, по тем временам, мне, наверное, долго бы еще не привелось увидеть.

Имена поэтов, в школьных программах не упоминаемые, были ему как бы родными; не говоря уже о классиках, о Маяковском и Есенине, он звучным своим прекрасным голосом читал наизусть целые страницы Баратынского и Тютчева, Блока и Брюсова, Белого и Хлебникова, Ахматовой и Зенкевича. От него я услышал впервые имя поэта, скоро принесшего нам особую радость, – имя Эдуарда Багрицкого.

Даже потом, присылая мне письма в Москву из Омска, он делился своими открытиями: в Омске появился новый замечательный поэт «с внешностью скандинавского викинга» – Леонид Мартынов. («Ему очень нравится, как я читаю стихи».) О Мартынове москвичи в ту пору еще ничего не знали.

Когда Коля в каникулярное время, зимой или летом, приезжал студентом в Москву, то в чемодане у него почему-то оказывались главным образом книги, и ко дню отъезда из столицы число и вес их, конечно, изрядно возрастали.

Так вот – о Багрицком… Мы любили леса, шумевшие по левой заречной стороне нашего города Бийска, леса, идущие прямо к буйной Катуни. Нередко гуляли там. И однажды, хорошим летним днем 1933 года, когда мы взобрались на высокие сосны – он на одну, а я на другую, – Коля прогромыхал мне новую свою поэму – «Смерть Никиты Правдухина», о пугачевцах. Мне она так понравилась, что я тут же, не слезая с сосны, начал убеждать его направить поэму в печать, в Москву, в журнал «Пионер».

Коля так и сделал, переписав «Правдухина» химическим карандашом малоразборчивым мелким своим почерком.

О письме в «Пионер» мы скоро забыли и, собственно, ни на что не рассчитывали. Каково же было удивление и радость, когда осенью по школе разнесся слух, что в журнале «Пионер» появились стихи Коли Копыльцова – да еще с рисунками! Хватаем журнал – там, кроме рисунков Н. Берендгофа, оказалось нечто более важное и волнующее – письмо Эдуарда Багрицкого, адресованное Коле. «Дорогой Коля! Я прочел твои стихи. По-моему, это очень неплохо…»

«Крупнейший советский лирик!» – назидательно, но без тени бахвальства разъяснял нам тогда Коля значение Эдуарда Григорьевича в поэзии.

Как горько, что через год Багрицкий скончался, и ни Коля, ни я, когда мы попали в Москву, уже не могли с ним встретиться.

В сборнике воспоминаний о Багрицком редактор журнала «Пионер» писал, что стихи Коли Багрицкому понравились чрезвычайно и что поэт сознательно в своем письме дал им заниженную оценку, чтобы похвалы не вскружили голову юному стихотворцу. А стихотворцу было тогда действительно всего четырнадцать лет.

Он писал сонеты, поэмы, лирические стихотворения, литературоведческие эссе. Живая жизнь, природа, дивные наши реки Бия и Катунь, обметенные пухом весенние тополя, явления истории, искусства – все это потоком вливалось в сознание Коли и диктовало ему строки; они небрежно записывались в школьных тетрадках, в блокнотах, на случайных листках. Тогда мы не отдавали себе и отчета, как могуче воздействовал на наши души окружающий нас мир: снежные сугробы, по которым почти каждый день бежал я на лыжах к своему другу, вызывая его стуком палки в окно, звездное ночное небо, скрип санного полоза, свирепые и все же бодрящие сердце метели… А сколько хороших дней пронеслось у нас с Колей на чудесных бийских пляжах, на синей реке.

О печатании тогда вовсе не думалось, да и мало было, конечно, у Коли такого, что годилось бы для печати. Даже две маленькие статейки «на случай» – по поводу юбилея «Слова о полку Игореве» и выхода новой книжки стихов Ильи Мухачева, – которые мы написали вдвоем, лежа на дворе у Колиных родителей, на тогдашней Форштадтской, даже две эти статейки мы несли в редакцию бийской газеты с истинно мальчишеским трепетом. Правда, охочий и щедрый на шутку Коля, испытывая эту робость, тут же и смеялся, и хохотал над нею.

Он был весь еще в будущем, словно завязь плода. В какой-то мере ему, конечно, мешала, когда он стал старше, изолированность от профессиональной литературной среды, от редакций журналов и газет. Как и все мы, он хотел, прежде всего, получить образование, окончить вуз. Печатание, настоящая литературная работа должны были явиться потом, сами собою, почти непреложно.

Война и гибель Коли не дали осуществиться почти непреложному. «Жизнь пронесется метеором, мгновенным вспыхнув огоньком», – эти, очень теперь давние, строчки Коли невольно приходят на память.

Сейчас, когда я уже прожил немало лет и встречал много поэтов, в числе их очень крупных, я могу сказать, что у Коли было все для того, чтобы в будущем громко заявить о себе в поэзии. Был темперамент, было ощущение слова, особая поэтическая музыкальность. Была самоотреченная страсть, одержимость стихами и завидная легкость, быстрота в работе.

Его очень любили товарищи. Вокруг него всегда порхала шутка, он звонко хохотал; всем, как истый школяр, придумывал прозвища и «псевдонимы», и на них никто не обижался. И когда случалась у него беда или неприятность, однокашники – будь это Валентин Казаков, Георгий Тырышкин или кто другой – спешили помочь ему, зная в душе, что это парень необыкновенный.

С чувством обиды всегда я думал, что имя Николая Копыльцова, талантливого поэта, отдавшего жизнь за Родину, канет в лету, не останется в сознании людей. Но, видно, не быть этому. Дивный, озаренный светом поэзии, так много обещавший юноша станет известным тысячам читателей. А от тех, кто его знал, он, собственно, никуда и не уходил все эти годы.

Стихотворения Николая Копыльцова

Сонет № 18

Тебя ль сравню с любимым летним днем!

Скромнее и яснее ты – не скрою.

Бутоны в мае ветер отряхнет -

Все мимолетно летнею порою.

В твоих глазах сияет синева,

Но золотое небо гаснет вечно.

Погода летняя, что женская краса -

Все сменит мрак, природа быстротечна.

Но лето вечное не высохнет твое,

Красы своей не потеряет алой.

Пусть смерть не хвастает, что ты в тени,

Когда в строфах привычных расцветала.

Пока глаза людей не застилает тьма,

Те строфы будут жить, а в них и ты сама.

Перевод Н. Копыльцова

из Уильяма Шекспира.

Из блокнота «13 опусов»

Меня всегда волнует мысль одна -

Ей посвящаю я элегии и стансы -

Судьба поэта почему темна?

Изгнанники, бандиты, оборванцы -

Вийон, Камоэнс, мрачный Роллина,

Слепой Козлов – поэты и страдальцы.

Неведомы им радости весны,

Со счастьем не кружились в танце.

Печальна жизнь, печален эпилог.

Неотвратим поэта грозный рок,

Настанет смерть без славы и почета,

Вдали от родины, среди врагов,

Смерть в тишине и в бряцанье оков

Иль на костре горячем эшафота.

Бийск

Июль 1936

* * *

Почему не вижу света?

Разве светом не согреты,

Разве светом не пропеты

Сердца лучшие мечты?

Иль на свете места нету

Непокорному поэту?

Иль, не вспыхнув, угасает

Отдаленная звезда?

* * *

Река лиловая, закованная в кручи,

Ревет, как зверь, о валуны дробясь,

Колышется повсюду пены вязь.

Ревет Катунь. Тропа вздымает круче.

Ревет Катунь… Гремит ли гром могучий

И как мгновенье пролетает час, -

Я слушаю, над бездной наклоняясь,

Потоков горных дифирамб певучий.

Зачем меня так трепетно зовет

Сон голубой первичной колыбели,

Падение молочно-белых вод,

И этот край, где сердце воздух рвет,

Где хищные оскалились ущелья

И поползла змея косматой щелью?

* * *

Люблю огонь походного костра,

Сосновых веток яркое пыланье,

Июльской ночи теплое дыханье…

Лежать бы так до самого утра!

Грядою темною ступенчатых твердынь,

Оскалив острые зубцы мохнатых сосен,

Мерцают сопок синие откосы -

Там ждут охотника звериные следы.

Чуть свет забрезжит – мы бредем опять

По голубой тайге и каменистым тропам…

1935–1939

1-2. Коля Копыльцов в детстве, 1920-е гг.

3. Коля (слева) с семьей

4. Коля (справа) с товарищем

5. Коля с друзьями. Слева направо: неизвестный молодой человек, Николай Банников, Николай Копыльцов и Валентин Казаков. 1930-е гг.

6. Рукопись сонета

7. Почтовая карточка с фронта

8. Письмо Коли на оборотной стороне карточки

9. Титульный лист журнала «Аполлон» с автографом Николая Копыльцова (наверху)

Заходи в мое стихотворенье,

Запросто, как в дом родной входил.

Силой своего воображенья

Я хочу, чтоб ты на свете жил.

Песни пел, плечистый, крутолобый,

Обнимал девчонок на ветру,

В честь Победы с земляками чтобы

Пива выпил на честном пиру…

Ваня Малозёмов, Сережа Орлов и Леня Бурков вместе учились в десятом классе белозерской школы № 1. Рыбачили. Ходили в ночное. Влюблялись. Щелкали как орешки задачи – у Вани были выдающиеся математические способности.

Вместе носили стихи и заметки в редакцию газеты «Белозерский колхозник». Первым туда дорогу протоптал Леня – он родился в самом Белозерске, был посмелее. А Ваня с Сережей – деревенские и лишь подростками оказались в городе.

В поэзии первенствовал Серега – еще в восьмом классе его стихи про тыкву победили во всесоюзном конкурсе школьников на лучшее стихотворение. Сам Корней Чуковский радостно приветствовал юного поэта.

Ваня и Леня еще были в раздумьях, чему посвятить жизнь. Ваня склонялся то к поэзии, то к математике. Леню манила журналистика.

Последняя публикация стихов Вани Малозёмова в «Белозерском колхознике» была 18 июня 1940 года.

Ребят призвали в армию.

Леонид попал в стрелковую часть, Сергей и Ваня стали танкистами. Иван Малозёмов окончил Саратовское бронетанковое училище, Сергей Орлов – Челябинское.

Из представления к награде:

02.07.42 группа наших танков в составе 7 средних и 5 малых танков во главе с тов. Малозёмовым обороняла рубеж в районе с. Погремец Курской области. Район обороны подвергался непрерывной бомбардировке, в которой принимало участие до 35 бомбардировщиков. Противник бросил в атаку до 20 тяжелых и средних танков, полк мотопехоты при поддержке двух дивизионов тяжелой артиллерии. Несмотря на превосходящие силы противника, тов. Малозёмов принял бой. В результате боя противник потерял сгоревшими 6 танков, подбитыми – 12, уничтожено 5 тяжелых орудий, 12 автомашин с военными грузами и до 2 рот пехоты. Огнем противника машина тов. Малозёмова была подбита и загорелась. Тов. Малозёмов не бросил танк. Продолжая вести огонь по противнику, тов. Малозёмов организовал тушение танка…

В октябре 1942 года Иван был награжден орденом Отечественной войны I степени.

Из наградного листа:

Противник закрепился на рубеже в районе разъезда 74 Сталинградской области. Батальону была поставлена задача выбить противника с занятого им рубежа. В боях на разъезде 74 тов. Малозёмов сжег 4 танка, подбил 3 танка и уничтожил 2 тяжелых орудия противника…

И Ваня Малозёмов, и Сергей Орлов продолжали на фронте украдкой писать стихи. Фронтовые строки Ивана не сохранились. Сережины уцелели.

Руками, огрубевшими от стали,

Писать стихи, сжимая карандаш.

Солдаты спят – они за день устали,

Храпит прокуренный насквозь блиндаж.

Под потолком коптилка замирает,

Трещат в печурке мокрые дрова…

Когда-нибудь потомок прочитает

Корявые, но жаркие слова

И задохнется от густого дыма…

Как дымом пахнет все стихотворенье,

Как хочется перед атакой жить…

И он простит мне в рифме прегрешенье…

Он этого не сможет не простить.

31 января 1943 года в бою за Сталинград Иван Малозёмов получил смертельное ранение. Умер в госпитале. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1944-м Сергей Орлов пишет стихотворение, которое известно ныне даже тем, кто об их авторе ничего не знает: «Его зарыли в шар земной, // А был он лишь солдат…»

17 февраля 1944-го 22-летний командир танка КВ-1С старший лейтенант Сергей Орлов в бою у деревни Гора получил сразу три ранения: в руку ногу и грудь. Один осколок шел прямо в сердце, но спасла медаль «За оборону Ленинграда». Через несколько секунд танк загорелся. Солдаты вытащили обожженного и ослепшего командира на снег. Кожа свисала с его лица клочьями.

Из представления к награде:

В бою в районе Безымянной высоты проявил мужество и отвагу. Своим взводом атаковал сильно укрепленную высоту… Когда танк тов. Орлова был подбит и загорелся, тов. Орлов продолжал вести огонь из горящего танка…

Так под псковской деревней закончилась его война. Ожог 2–3 степени лица и обеих кистей рук.

Через полгода Сергея признали негодным к службе.

Медицинское заключение:

Стойкое рубцовое обезображивание лица с недостаточностью века на левом глазу, обширных рубцов обеих кис тей и пальцев при значительном нарушении их функции…

Орлов спал (если это можно назвать сном) с открытыми глазами. Ленинградские хирурги провели сложнейшую операцию, заново воссоздав танкисту левое глазное веко.

24-летний фронтовик вернулся в родной Белозерск. Мать и младший брат с трудом узнали его.

Вскоре вернулся с войны и Леонид Бурков (он станет журналистом, много лет проработает редактором районной газеты).

В 1969 году Сергей Орлов, побывав в Волгограде, записал в дневнике об Иване: «Не знаю, кем бы он стал, если бы не лег в землю на Мамаевом кургане, может, математика пересилила бы в нем поэзию…»

Мегра, родное село Сергея Орлова, село большое, с пристанью, школой и библиотекой, осталась на дне Волго-Балта.

Пестово, родную деревню Вани Малозёмова, где до войны жили почти сто человек, просто извели. Там, где она была, – лес да бурьян.

Моей деревни больше нету

Она жила без счета лет,

Как луг, как небо, бор и ветер, -

Теперь ее на свете нет.

Она дышала теплым хлебом,

Позванивая погромком,

К ней на рогах коровы небо

Несли неспешно людям в дом.

Плывут над ней, взрывая воды,

Не зная, что она была,

Белы, как солнце, теплоходы,

Планеты стали и стекла.

И дела нет на них, пожалуй,

Уж ни одной душе живой,

Что здесь жила, пахала, жала

Деревня русская век свой…

И я пройду по дну всю пойму,

Как под водой ни тяжело.

Я все потопленное помню.

Я слышу звон колоколов…

Сережина мама, Екатерина Яковлевна, сельская учительница русского языка и литературы, вскоре после войны подарила сыну часы «Победа», он носил их всю жизнь, вплоть до того дня, когда в 1977-м упал, как подкошенный, и часы разбились. Сергея с пятнадцати лет сердце беспокоило, еще в школе его в санаторий отправляли лечиться. Но вот ведь войну прошел с больным сердцем…

Когда это будет, не знаю,

В краю белоногих берез

Победу девятого мая

Отпразднуют люди без слез.

Поднимут старинные марши

Армейские трубы страны,

И выедет к армии маршал,

Не видевший этой войны…

Все так и произошло. И маршал, не видевший войны, выезжает на Красную площадь, и сводный военный оркестр играет старинные марши… Но в одном Сергей Орлов ошибся: мы встречаем Победу со слезами.

Стихотворения Ивана Малозёмова

Задремала в синий летний вечер

По кривым излучинам река,

Высоко подняв, как будто плечи,

Голые крутые берега.

Замер, затаился где-то ветер,

Верно, спать улегся в камыше.

Потушив костер, развесив сети,

Рыбаки затихли в шалаше.

Но в далеких заводях сосновых

Красные мелькают огоньки,

На плотах в рубахах кумачевых

Под гармонь поют плотовщики.

Никогда, пожалуй, не забуду

Как по дальним поймам и косам

Разбитная песенная удаль

В синие плескалась небеса.

«Белозерский колхозник»,

18 июня 1940

1. Сергей Орлов, Иван Малозёмов и Леонид Бурков, 1940 г.

2. Белозерск. Храм св. Петра и Павла. 1 мая 1929 г. Фотография из альбома: Белозерск. Вологда, «Древности Севера», 2015 г.

3. Стихи Ивана Малозёмова в газете «Белозерский колхозник»

4. Стихи Ивана Малозёмова в газете «Белозерский колхозник»

5. Танк Т-34 «Родина» на площади Павших борцов в Сталинграде. Фото Георгия Зельмы, 1943 г.

7. Наградной лист Ивана Малозёмова, 1-я страница

8. Наградной лист Ивана Малозёмова 2-я страница

Ефрем Маркон родился в январе 1919 года в Петрограде. В отрочестве он отбросил две первых буквы имени, звучавшие архаично, и для школьных друзей стал Рэмом. В конце 1920-х Рэмы и Ремы были чуть не в каждом дворе (революция, электрификация, механизация). Из самых известных Ремов – Рем Хохлов, легендарный физик, альпинист и ректор МГУ имени М. В. Ломоносова.

Стихи Рэм Маркон писал с детства, но никогда не печатался. Сохранилось лишь несколько юношеских стихотворений Рэма, написанных в 1936–1939 годы. В 1937 году он окончил ленинградскую школу № 34 и поступил на исторический факультет Ленинградского университета. Госэкзамены сдал в июне 1941-го, а 5 июля уже теснился с другими ребятами во дворе военкомата Фрунзенского района, где записывали в народное ополчение.

Рэм служил санинструктором в 1-й роте 276-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона. После ранения и обморожения был отправлен в госпиталь города Молотов (Пермь). После выздоровления окончил военно-фельдшерское училище.

К тому времени из Ленинграда до него уже дошли страшные вести о смерти родителей. Отец Илья Владимирович умер еще в декабре 1941-го, мать Софья Ефремовна – в апреле 1942 года.

Тетя Рэма, Ревекка Израилевна Городинская, получила горькое извещение, что Рэм пропал без вести на Сталинградском фронте. Только недавно (после публикации в 2019 году в «Российской газете» статьи о Рэме) участник поискового движения Юрий Смирнов установил, что в документах о потерях была допущена ошибка в фамилии: написано «Маркин» вместо «Маркон». Тогда же выяснилась точная дата гибели (18 февраля 1943 года) и то, что Рэм был, как сказано в донесении, «убит на поле боя». Это произошло при освобождении Донбасса во время тяжелейших боев войск Юго-Западного фронта с дивизиями СС, когда несколько наших частей попали в окружение.

Похоронен Рэм близ села Ново-Александровка.

Из писем Рэма Маркона:

Август 1941

Наплевать на квартиру. Зачем квартира во время войны? Пройдет война, будут и дома. Будем живы – будем в них жить… А господину Адольфу Гитлеру мне определенно хочется сломать шею.

Относительно университета. Боже мой! Гибель Помпеи мне кажется отдалена от нас меньшей дистанцией. Эти два месяца, как два года.

Ноябрь 1941

Хочется, чтобы война быстрее кончилась. И так уже довольно покалеченных и уничтоженных жизней, но надежда слабая, скорее всего, пред нами не «годик», а пара «годиков» бойни. Один командир в дороге говорил, что перед лицом истории безразлично, погибнет или нет наше поколение в этой войне. Перед лицом истории это, конечно, безразлично, но это не безразлично для нашего поколения, оно ведь тоже хочет жить, и это желание не столь эгоистично даже перед лицом истории. Интересно, сколько еще может выдержать немецкий тыл? Немцы – народ терпеливый! Хотелось бы пережить все это, увидеть, что будет дальше, хотелось бы много и хорошо работать, хотелось бы видеть всех вас – да мало ли, чего бы еще хотелось (например, воскресить мертвых).

Говорят, на всякое хотение есть терпение. Придется запастись им.

Вспоминается, когда началась война – слушали на улице речь Молотова, – лицо одной девушки, такое гордое, воодушевленное: как же, ведь на нас падает миссия быть освободителями Европы – это поддерживает, но и, как всякая абстракция (пока абстракция), поддерживает слабо. Задумал написать трилогию о нашем поколении. Сквозная тема – личное и народное: до войны – личное, война – народное, после войны синтез.

Декабрь 1941

Я твердо говорю – я хочу жить, чтобы пережить эту злосчастную войну, я хочу написать ее историю и рассматриваю это как задачу моей жизни, я хочу, чтобы голос нашего поколения звучал с ее страниц. Для этого еще нужно многое увидеть и многое выстрадать, но я думаю, что именно это дает мне силы перенести все.

1 февраля 1942. Госпиталь

Хотелось бы скорее попасть на фронт. Хотелось бы доказать на деле, что и я кое-что стою и могу принести пользу Родине большую, чем до сих пор. Недели бегут, летом, можно надеяться, мы доберемся до западных земель. Перспективы у нас самые широкие и отрадные, хочется верить, что они осуществятся – все дело в сроках. И все же так хочется увидеть вновь улицы Ленинграда, увидеть всех вас – такая иногда тоска смертная по нашей работе, по прежней жизни, главное – по работе… Воистину, когда чего-нибудь не хватает, то только тогда начинаешь понимать цену потерянного. За эти 7 месяцев я порядочно-таки постарел, но чувствую, что, когда все это кончится, бесполезным я уже не буду. Работать, работать так и тянет, черт возьми… Всего хорошего, до далекой встречи, до хорошей работы, до прежней дружбы, которая вернется, до доброй памяти о тех, которых нет. Еще будет день на святой Руси.

Февраль 1942

Хотел бы после госпиталя поступить в военно-техническое (артиллерийское или танковое) училище, но и пехотным лейтенантом быть неплохо, пока это все, конечно, мечты, а хорошо бы, и думаю, командир из меня получился бы неплохой, хотя вполне сознаю всю ответственность этого дела. Командир, как врач, ему должно не только обеспечить победу, но и сохранить жизнь бойцов.

Осень 1942

Я весь во власти воспоминаний и надежд на будущую встречу. Мы ведь не только частицы в огромной машине войны, но и сама война лишь частица наших биографий. Такой она, во всяком случае, является для меня, и я с нетерпением жду, когда же она кончится, как ждешь конца неприятного объяснения.

Стихотворения Рэма Маркона

* * *

Небо опрокинуло ночь корзинкою,

Рассыпало звезды большие и маленькие

Планеты – те апельсинками.

Месяц – откушенным мятным пряником,

Вышел и крикнул: «Эй вы, грабители!

Там на земле или где-нибудь далее,

А вы откушенную половинку видели?»

И кто-то ответил: «Нет, не видели».

Месяц зафыркал, плюнул презрительно:

«Что я, светить вам нанялся, что ли?»

Тучкой задернулся – только и видели,

Будто клоп заполз в Капитолий.

Небо сегодня пусто, как дырка,

Даже земля вращается тише,

Это бог почесывает затылком

Об отроги Аппенинских вышек.

Вышел, прогуливается, звезды считает.

Все же не все пропащие,

Некоторые, конечно, уже сгорели,

А эти – самые настоящие.

В эту бы ночь любить и надеяться,

Сердце бросать в кипящую серу,

Я бы хотел быть последним индейцем,

Чтобы любить в предпоследнем Перу.

Вы представьте: ночь, беседка,

Тонко обвил плющ ее.

Это всегда так: то, что редко,

Это самое настоящее.

А настоящее – вот оно, ижицей

Месяц опять выглянул вдруг,

Это жизнь в записную книжицу

Заносит мой минутный испуг.

* * *

Представьте, она выходит замуж,

И значит, выходит – ее нету.

И нет резона стреляться за даму,

К тому же нет пистолета.

Начинают знакомые охать и ахать,

«Как же!», «Неужели?..», «Такая молодая».

Я им отвечаю: прошу не лапать,

Потому что она святая.

И тут заплачу, и станут люди

Глазеть на небо: «Откуда слякоть?»

А я буду сидеть на воде и хлебе

И буду плакать, плакать, плакать.

* * *

На улице сырость все краски съела,

Что было светлым, то стало серым.

И небо, теплое и голубое,

Стоит холодное и дождевое.

На сердце скребутся серые мыши,

И даже писк их противный слышен.

И ходят люди, и хлопают двери,

А все скребутся проклятые звери.

И вечер приходит, и я простужен,

И спать ложусь, не съевши ужин.

* * *

Отбросьте прочь воспоминаний груз,

Внимайте рассказу о будущих днях,

Когда время с подъема пойдет на спуск,

В быстроходности споря с полетом яхт.

Будет ночи прощальной крут перелом,

Новый день откроет новый счет,

Как будто между ночью и днем

Незаметно встал кто-то еще.

Ласки милой шепнут мне: «Меня возьми!»

Завтра новый счет, это старый вздор.

И ответят навстречу глаза мои:

«Кто возьмет и уйдет, тот и трус, и вор».

Будет дружба тесней, будет злоба острей,

Будут вина пьяней, чем когда-нибудь,

Потому что назавтра новый день,

Потому что назавтра новый путь.

1937–1939

1. Донбасс, 1943 г. Из военной фотохроники

2. Донбасс, 12 февраля 1943 г. Из военной фотохроники

3. Имя Рэма Маркона в списке безвозвратных потерь

…А если немцы очень допекали,

Мы смертников условно отпускали -

Гранату в руки и – на фронт! вперед!

И санитарные автомобили

Нас вместе в медсанбаты отвозили,

И в общей,

В братской,

Во сырой могиле

Нас хоронил

Один и тот же

Взвод.

Дмитрий родился 9 сентября 1921 года в городе Усмани Воронежской области. Неполную среднюю школу окончил с двумя четверками (по алгебре и химии), все остальные – пятерки.

Мама его, Варвара Сергеевна Савенко, до революции училась на Высших женских курсах и преподавала в усманском педучилище.

Отец, Леонид Николаевич Завадовский, бывший политкаторжанин, работал в местной школе учителем рисования. С конца 1920-х годов Леонид Завадовский полностью посвятил себя литературе. Писательский билет ему подписал и вручил Горький. На Первом съезде советских писателей Завадовский представлял Воронежскую писательскую организацию. Его называли «гением русского рассказа».

В рассказе «День жизни» Леонид Николаевич описал своего четырехлетнего сына Диму.

Леонида Николаевича оклеветали, и 2 февраля 1938 года он был арестован, 21 февраля по приговору «тройки» Леонида Николаевича расстреляли за «распространение клеветнических измышлений о положении крестьян в СССР и клевету на Советскую власть».

Дмитрий в это время учился в Московском педагогическом институте имени В. И. Ленина на историко-филологическом отделении.

В августе 1939 года был принят закон о всеобщей воинской обязанности, и отсрочки от службы студентам отменили.

4 октября 1939 года Диму призвали в армию. В призывном списке Бауманского РВК Москвы против его фамилии пометка: «санкц. НКВД».

В 1942 году младшего сержанта Дмитрия Завадовского обвинили в самовольном оставлении части. По воспоминаниям родных, Дима и его товарищ были задержаны патрулем за неправильно оформленные увольнительные.

Дмитрия разжаловали и отправили рядовым в отдельную штрафную роту 136-го полка 331-й стрелковой дивизии.

25 февраля 1943 года Дима погиб в бою у деревни Ярыпино Сычевского района Смоленской области. Похоронен в братской могиле в г. Сычевка.

Письмо маме

25 октября 1941

Милая мама!

Получил деньги, а потом и твое письмо. Повеяло родным, близким. Отчетливо вспомнились Усмань, садик, дом. До боли захотелось хоть на минуту заглянуть к тебе. Постоять на мягкой кушетке у печки, поесть вкусной антоновки, напиться чаю с яблочным вареньем. Потом соснуть часок на медвежьей шкуре, послушать радио, почитать Джека Лондона и отправиться к приятелям. Впрочем, приятелей никого уже, наверное, нет. Сейчас все защищают Родину.

Да и мне сейчас нечего думать о доме. Вот прикончим немца, тогда и соберемся опять в родной городишко.

Характер моей переписки с Зиной довольно странный. Она не получает моих писем, а я ее. Не знаю, чем это объяснить. Да и твои письма доходят до меня только через 20 дней. Конечно, понятно, сейчас доставка корреспонденции отнюдь не стоит на переднем плане.

Ну вот пока все. Будь здорова. Твой сын Дима.

Стихотворения Дмитрия Завадовского

Теплые краски

Я вижу: осень навевает

Тебе неясную печаль.

Твоя душа покой теряет,

Тебе цветов увядших жаль.

Я вижу: сердцу очень больно

Смотреть на желтые леса,

И по щекам твоим невольно

Вот-вот покатится слеза.

И если лист засохший и обмытый

По ветви голой зашуршит,

Твой взгляд не всем, но мне понятный

О грусти скрытой говорит.

Я вижу дождик монотонный,

Стучащий дробно по окну,

Стучит он болью ровной

И в грудь твою несет тоску.

За стайкой ласточек высокой

Твой взгляд завистливо следит.

Они летят к стране далекой,

Где солнце пламенем горит.

1938 (?)

Вечер

Туманной дымкой подернутый вечер

Тушует последние лики зари.

Лениво скользит засыпающий ветер

По глади зеркальной притихшей реки,

Стекающей массой густой, молчаливой.

Лес близко придвинулся к самой реке.

И листья, спорхнувши с осинки пугливой,

Шуршали прощально, ложась в осоке.

На пахнущей свежестью мягкой муравушке

Под хрупкой и нежной ольхой я лежу.

Ласковый ветер трепещет в рубашке.

На розово-алый закат я гляжу.

1938 (?)

1. Запись о рождении

2. Дима с родителями, 1926 г.

3. Дима – школьник

4. Дима – выпускник школы

5. Дмитрий Завадовский с товарищем

Это строки из поэмы, которую Михаил Кульчицкий писал накануне войны. В нашем небе еще было спокойно. Кульчицкий думал о Париже, который уже топтали немцы. Вот откуда в стихах французская девушка.

Пройдет год-два, и французская девушка Элен Берр будет думать о русских парнях, которые вступили в бой с фашистами. Дневник Элен, переведенный на русский, сейчас на моем столе.

Элен, как и Михаил, жила поэзией. Изучала русскую литературу в Сорбонне. «Думаю о поэзии, о том, сколько радости это могло бы мне доставить и сколько я могла бы сделать…»

Элен отказалась уехать на юг Франции, в «свободную» зону где окопались коллаборационисты. Записалась волонтером в тайную организацию, которая помогала узникам лагерей и спасала от депортации маленьких детей.

Элен и ее друзьям удалось спасти от смерти около пятисот еврейских детей.

Из стихов Кульчицкого:

…И в темноте, проснувшись вдруг,

Всей грудью чувствовать вот тут

Затылка невесомый пух

И детских пальцев теплоту.

А утром – настежь окна в сад.

И слушать в гомоне ветвей

Не выдуманных мной детей -

Всамделишные голоса…

Элен была очень хрупкой и очень мужественной. Ее отец Реймон Берр, кавалер Военного креста и воинского ордена Почетного легиона, гордился дочкой.

Военным в молодости был и отец Михаила. Кавалер Георгиевского креста Валентин Михайлович Кульчицкий – автор знаменитой книги «Советы молодому офицеру», выдержавшей до революции шесть изданий. В 1943 году, когда офицерам вернули погоны и вновь появились гвардейские части, о заповедях Кульчицкого вспомнили. Их стали преподавать в советских военных училищах. Но автора «Советов молодому офицеру» к тому времени уже не было в живых: в декабре 1942-го бывшего ротмистра царской армии забили полицаи в оккупированном Харькове.

Так же, только в концлагере, погиб Реймон Берр. Его неизменно сияющая улыбка особенно бесила нацистов.

В 1941 году Михаил Кульчицкий поступил в соответствии с отцовскими принципами. Одно из них гласило: «Бойся нарушить свой долг – этим навсегда потеряешь доброе имя».

С началом войны Михаил записался в истребительный батальон. 24 августа он писал Николаю Глазкову в своем обычном разудалом стиле: «Мил-Коля! У нас с Генриетой усе у порядках. Дом наш цел. Фугас погас и ни фига-с. Ась? Как ты богатыришь?.. Пиши многовато разных письм. Настроение бодрое: тушим бомбы из собственной помпы. Мигуэль…»

В середине 1942-го Кульчицкий закончил пехотно-минометное училище в Хлебниково под Москвой.

Младший лейтенант, командир минометного взвода 1178-го стрелкового полка 350-й стрелковой дивизии 6-й армии Юго-Западного фронта погиб в бою под селом Трембачево Луганской области при наступлении от Сталинграда в район Харькова.

В его смерть друзья и близкие долго не могли поверить. Казалось бы, к смертям уже все привыкли, но в то, что не стало Кульчицкого, – в это невозможно было поверить. В январе 1944 года Михаил Луконин писал Николаю Глазкову: «О наших товарищах знаю мало. Где-то объявился Кульчицкий…»

Уже и война закончилась, но время от времени появлялись люди, которые видели Кульчицкого то в арестантском вагоне, то на Колыме, то в плену, а то даже в Европе. Вернувшись с войны, следы друга пытался найти Борис Слуцкий, просматривая списки попавших в плен и пропавших без вести. Слуцкий всю жизнь повторял: «Гибель Миши Кульчицкого – самая большая потеря советской поэзии на войне».

Общая тетрадь большого размера, куда Михаил Кульчицкий записывал свои стихи в 1940–1942 годах, до сих пор не найдена. Еще близкие вспоминали о чемодане с рукописями Кульчицкого. Перед отъездом на фронт он ходил по Москве, пытаясь пристроить его у знакомых девушек.

Элен писала в дневнике: «Я думаю об истории, о будущем. О времени, когда мы все умрем… Остается еще одно, огромное страдание – боль за других: за тех, кто рядом, тех, кого я не знаю, за всех людей на свете…»

Элен погибла в концлагере Берген-Бельзен весной 1945-го. Ей, как и Михаилу Кульчицкому, было 23 года.

Миша и Элен не успели узнать о существовании друг друга, но разве, когда я думаю о них вместе, они не рядом? Разве они не говорят сейчас на одном всепонятном языке?

И пусть тогда

на язык людей

всепонятный -

как слава,

всепонятый снова,

попадет

мое

русское до костей,

мое

советское до корней,

мое украинское тихое слово…

Михаил родился в Харькове, закончил там школу и написал первые стихи. Очень хорошо знал и любил украинскую мову Для Элен Берр Украина тоже не была чужой: ее родные жили в Житомире. Племянника Элен, родившегося в 1944 году, назвали Жито – в честь освобождения Житомира от фашистов.

В последнем письме из концлагеря Элен писала: «Люди рядом с нами вполне приличные. Есть кузены самой Нины…»

Условным именем «Нина» в семье Берр называли Россию. «Кузены Нины» – советские военнопленные.

Из писем Михаила Кульчицкого родным:

23 ноября 1939

Я думаю записать вам свой голос на пластинку и послать. После каждой пластинки надо менять иголку, зарубите это у Седьки на культяпке, заменяющей ей хвостик.

7 декабря 1939

Посылаю вам одежонку, купленную для Оли или мамы. Пусть это будет новогодний подарок. Если вам этот джемпер не понравится, подарите его Молошиным или Талинским. Сегодня я предпоследний, очевидно, день в общежитии. Все уже съехали. А как весело было! Один пыхтит, надувает резиновую подушку, другой натягивает сапоги, третий снимает ботинки, четвертый пишет поэму, пятый курит колечками, шестой рассуждает о судьбах мировой литературы, седьмой готовится к зачету, восьмой спит, девятый моет галоши, десятый пожирает витамины и т. д.

Как Оля сдала за 1 четверть? Лучше Вознесенского?..

Вот на этом месте, где я рисую такую штучку я думал о том, как бы прислать маме еще один примус. Или – баклажан. Целую. Мигуэль.

30 декабря 1939

Читали втроем стихи по кругу. Потом я объяснил им некоторые тезисы. Они со всем согласны и рады, что узнали. Пришли Львов и Цуркин с вином и колбасой… Выпили, чтоб смерть мимо прошла. Уезжает и Отрада, словом, человек 25. Меня Финляндия устраивает тихо, я – если пойду в эшелон, то только на Берлин или Париж.

8 января 1940

Ребята уже отправлены на фронт. Встретил Львова в столовке, он получил письмо от Отрады, для него и меня, но не захватил…

Деньги у меня есть, но на них нечего покупать. Очереди, ждут – привезут. В фруктовых магазинах – желудевое кофе. В обувном магазине – из обуви только лыжи.

13 февраля 1940

Сельвинский реорганизует семинары, привлекает проф. Шенгели и др. Был в Музее Маяковского, он там жил – блокнот со стихами Маяковского, его папиросы, его трость, книги и башмаки…

23 февраля 1940

Был на репетиции драмстудии Арбузова. Это новаторы, еще не имеющие театра. Читали стихи. Они хлопали и вызывали читать еще. Сын Багрицкого на меня впечатления не произвел. Его стихи в постановке студии вкраплены как песни. Был на вечере, где читали: Н. Прибой, Катаев, Уткин, Гусев, Симонов, говорил Кирпотин. Уткин похож на хризантему…

Сельвинский будет нам читать новую свою вещь. Семинар 10 марта он уделил моим стихам. В докладчики по моим стихам он назначил Слуцкого и Кронгауза.

14 марта 1940

Стихи шлю в этом письме с опаской, что бы выбрать? Выбрал наиболее тихонькое, «лирическое». Со дня приезда в Москву выпил лишь бокал коктейля – шоколадного; угощал нас критик Данин (из «Литгазеты»). Он взял мои стихи для «Знамени» (журнал), и я потом видел, как он их читал знакомым. Очень сочувствую вам, что приходится убивать столько времени на добычу еды. Действительно, даже Седьке легче добывать пищу…

Директор отказывается платить за углы (за март и др. месяцы). Ребята все… ушли на фронт, и я один не могу с директором совладать. Пойду завтра браниться в правление Союза писателей, к Фадееву…

Был на квартире Севы Багрицкого. Видел его книги, он хотел поступить в наш институт, но ленится сдать экзамены. Лекции я не пропускаю, так как мне в институте лучше, чем в углу. Но в углу тоже хорошо.

15 марта 1940

Здравствуйте, дорогие! Сегодня в институте траур. Убиты Отрада и Копштейн.

29 марта 1940

Здравствуйте, дорогие. У вернувшихся (с фронта) студентов лица дублены, как у чукчей. Во 2-м номере стенгазеты дискуссия продолжается. Статья проф. Добрынина; доказывает с цитатами из Ленина и Горького, что я… эстет. Слуцкий подбавил масла в огонь своим новым стихом. И я дал еще одно. На семинаре вчера Сельвинский сказал, что его советы пошли мне на пользу, рекомендовал мне почистить подчеркнутые строчки и отдать в какой-либо журнал. На семинар при Гослитиздате мне пойти не удалось, так как мы пошли читать свои стихи на вечер Дома художественного воспитания. Наш критик прочел доклад о Маяковском, читали стихи Яшин, Луконин (с Финского фронта), Кронгауз, Израилев и я. Меня хотели пустить первым. Но Кронгауз сказал, что после моего голоса его голос покажется слаб. Я согласился выступить вторым (стихи о Маяковском).

Мы курили в президиуме на зависть десятиклассникам. Но чая нам не дали, и мы удовлетворились аплодисментами. О, пропущенные мною пирожные в Гослитиздате!

25 апреля 1940

В Москве сейчас очереди, в комнате утром темно от ног очереди. Думаю: так и моя мама где-то стоит.

31 октября 1940

Все мужчины института проходят сейчас военную подготовку. Я попал в кавалерийскую школу им. Буденного. Там мы гоняем по манежу: глубокие опилки, как в цирке, но взрытые, как пахота. У меня жеребец Гай, он шоколадный, и его хочется лизнуть. Это конь умный, и когда я дергаю не тот повод, он меня не слушает и делает все правильно и как надо. Командир сердитый и ругается так, что в манеже стекла лопаются. Кто отстает, он арапником по коню, и тот подпрыгивает аки тигр. Самое такое – учебная рысь (без стремян). Никто из нас уже не падает, и скоро мы получим значки ворошиловских всадников. Ноги я потер шерстяными брюками и забинтовал, так как попал сразу на 8-й урок: но все чудно.

В Москве раза два был снег. Появились эстонские папиросы – буржуйские, слабые. Как теперь в Харькове? Жеребец Гай кланяется. М.

3 декабря 1940

Сейчас 12 часов ночи, вернулся из гостей. Я пришел к Брик в 8. О. М. Брик потом ушел, и за столом остались Катанян и Лиля Юрьевна Брик… Я читал, и мне сказали, что в этом доме от стихов в любом количестве не устают и просили еще и еще, и я уже не знал, чего читать, и прочел кусочек последний из поэмы, что на вечере тридцатого. Читал я и Слуцкого, Львовского, Кауфмана, которые тоже понравились, и все говорили, что я читаю лучше, чем Асеев, и ему меня не учить, и что Маяковский меня бы не отпускал от себя… Больше всех стихов понравился мой «Разговор о поэзии с т. Сталиным».

31 декабря 1940

С Новым годом!

Здравствуйте, милые. Сейчас подготавливаю свои мозговые извилины к экзаменам… Мне пришла в ум мысля, что не худо, что нас не печатали. Оттого, что стихи по дюжине раз читаются всем друзьям и поэтам, слова понемногу заменяются, и получаются такие крепковатые и гениальноватые строчки, что их не оторвешь – как палец за палец от руки. Кроме – старые стихи переделываются и приписываются, и из каждого получается поэма-две. Потом из каждой поэмы получаются две поэмы, и так они множатся до без конца. Если учесть, что пишутся еще новые поэмы, то выйдет, что мы сразу наводним все пересыхающие журналы и потопим всех теперешних бездарностей.

14 января 1941

Вчера вечер прошел очень хорошо. В зале было 800 человек, некоторые даже стояли в проходах. А театры сейчас пустуют. Наша «могучая кучка» (по выражению Сельвинского) заняла второе отделение. За кулисами мы пили чай с какими-то коржами, и при двух прожекторах нас сняли. Я в группе стоял меж Кирсановым и Асеевым. Мы имели успех больше, чем ожидали. Кирсанов и Асеев прочли по одному стихотворению. Я – лучше, чем всегда, – прочел поэму о России и на бис читал еще два стиха. Но уже устал и читал плохо…

…Кирсанов сообщил, что во 2-м номере будут мои стихи. Редактор еще спорит против некоторых моих новаторств, но сдается. В № 3 будет подборка из нас и статья! Я вам очень благодарен, что вы отрываете от себя мне монету, но будет время, когда мне легче будет жить на белом свете, и мы все будем вспоминать!

9 марта 1941

Поздравляю маму с жаворонками. У меня новостей лишь две штуки: я попал в бригаду на ламповый завод для писания стихов-лозунгов и работы в многотиражке. У Брик познакомился с художником Тышлером, видел его рисунки. Сейчас конкурс на памятник Маяковскому. Я читал стих про это.

14 апреля 1941. День гибели Маяковского

Здравствуйте, родители! Вчера с Аграновичем и Львовским читали стихи в одной из казарм одной из частей Красной армии. С воспоминаниями о поэте выступила сестра, Людмила Владимировна Маяковская. Курить в президиуме там нельзя, и мы выходили за кулисы. Политрук нас поблагодарил за руку, и мы под аплодисменты уехали на полковой машине. Людмила Владимировна ругала проекты памятников брату. Так я и познакомился с ней…

31 мая 1941

…Как на осаду, запасаюсь табаком на грозовую бурю экзаменов. Папа, прочти «50 лет в строю» Игнатьева – это о твоей молодости мемуары. В институте встретился с Кирсановым. На такси повез меня к себе, купил вина и мороженого. Заставил второй раз пообедать, но потом танцевали, и утряслося!.. Я читал два стиха: «Катехизис романтики» и «Вещь о вещах». Семен Исаакович читанул свою старину…

Были с Глазковым в Переделкино на даче Пастернака и читали ему стихи о разных вещах, и был спор.

22 июля 1941

…Письма мне пишите на арбатский адрес, так как во время отпуска я захожу иногда туда, чтобы сменить белье и т. д. Этой ночью немцы опять не дали спать, несколько самолетов прорвались, но их отогнали, и в Москве опять все в порядке. Крепко вас целую. Любящий вас сын.

…Ни о каком таком поэтическом творчестве не может быть пока речи, ибо мы зверски устаем от ночных нарядов. Но я теперь втянулся и уже не устаю, и настроение бодрое.

Пилотку надо носить набекрень, звездочка над носом, и мне это нравится, так как придает бравый вид. Ну, пока. Миша.

7октября 1941

Здравствуйте, милые! Сейчас студентов отозвали обратно в институт с тем, чтобы досрочно его закончить. Итак, я опять студент и сегодня уже был на лекциях вместе с товарищами. Как ваши дела? Я очень за вас беспокоюсь. Целую вас всех. К зиме, вернее, к концу зимы, я институт кончу. Михаил.

Стихотворения Михаила Кульчицкого

Прощание

Пропали сливы,

Перезрели звезды,

И врач прошамкал,

Что в больницу поздно.

Умрут ее залетные глаза,

До осени умрут! – так он сказал.

Мои глаза, как под гипнозом, никли

В его очков давно протертый никель.

А листьев не было на косяках ветвей,

И отлетели стаи журавлей.

Решетка никеля: очки, кровать -

И я не мог ее поцеловать.

Она поймет обман

По дрожи скул.

Зачем же ей

Еще мою тоску?

И я, стыдясь, – уже к другим влеком…

Тугим сукном обтянутые бедра,

На гнутом коромысле вровень ведра,

Смех вперемешку с финским говорком.

1938

Дорога

Так начинают

Юноши без роду.

Стыдясь немного

Драных брюк и пиджака,

Еще не чувствуя под сапогом дорогу.

Развалкой входят

В века!

Но если непонятен зов стихами

И пожелтеет в книгах

Их гроза,

Они уйдут,

Не сбросив с сердца камень,

А только чуть прищуривши глаза.

И вот тогда, в изнеможении

Когда от силы ты,

Когда держать ее в себе невмочь,

Крутясь ручьем,

Остановив мгновение.

Торжественно стихи приходят в ночь.

И разлететься сердцу,

Гул не выдержав,

И умершей звездой

Дрожать огнем,

И страшен мир – слепец.

Удары вытерший,

И страшен мир.

Как звездочеты днем.

Иди же, юноша.

Звени тревожной бронзой,

И не погибни кровью в подлеце.

Живи, как в первый день,

И знай, что будет солнце,

Но не растает Иней на лице.

1939

Хлебников в 1921 году (из цикла «Учителя»)

В глубине Украины,

На заброшенной станции,

Потерявшей название от немецкого снаряда,

Возле умершей матери – черной и длинной -

Окоченевала девочка

У колючей ограды.

В привокзальном сквере лежали трупы;

Она ела веточки и цветы,

И в глазах ее, тоненьких и глупых,

Возник бродяга из темноты.

В золу от костра,

Розовую, даже голубую,

Где сдваивались красные червячки,

Из серой тюремной наволочки

Он вытряхнул бумаг охапку тугую.

А когда девочка прижалась

К овалу

Теплого света

И начала спать,

Человек ушел – привычно-устало,

А огонь стихи начинал листать.

Но он, просвистанный, словно пулями роща,

Белыми посаженный в сумасшедший дом,

Сжигал

Свои

Марсианские

Очи,

Как сжег для ребенка свой лучший том.

Зрачки запавшие.

Так медведи

В берлогу вжимаются до поры,

Чтобы затравленными

Напоследок

Пойти на рогатины и топоры.

Как своего достоинства версию,

Смешок мещанский

Он взглядом ловил,

Одетый в мешок

С тремя отверстиями:

Для прозрачных рук и для головы.

Его лицо, как бы кубистом высеченное:

Углы косые скул,

Глаза насквозь,

Темь

Наполняла въямины

Под крышею волос,

И излучалась мысль в года двухтысячные.

Бездомная,

бесхлебная,

бесплодная

Судьба

(Поскольку рецензентам верить) -

Вот

Эти строчки,

Что обменяны на голод,

Бессонницу рассветов – и

На смерть:

(Следует любое стихотворение Хлебникова.)

Апрель 1940

* * *

Мечтатель, фантазер, лентяй, завистник!

Что? Пули в каску безопасней капель?

И всадники проносятся со свистом

вертящихся пропеллерами сабель.

Я раньше думал: лейтенант

звучит: «налейте нам!»

И, зная топографию,

он топает по гравию.

Война – совсем не фейерверк,

а просто – трудная работа,

когда,

черна от пота,

вверх

скользит по пахоте пехота.

Марш!

И глина в чавкающем топоте

до мозга костей промерзших ног

наворачивается на чеботы

весом хлеба в месячный паек.

На бойцах и пуговицы вроде

чешуи тяжелых орденов.

Не до ордена.

Была бы Родина

с ежедневными Бородино.

Хлебниково – Москва

26 декабря 1942

1. Семья Кульчицких. Конец 1920-х гг.

2. Михаил Кульчицкий

3. «Самое страшное в мире – это быть успокоенным…»

4. Элен Берр

5. Письмо Михаила поэту Николаю Глазкову из Москвы в Горький от 24 августа 1941 г.

6. Документ об исключении из списков

7. Афиша спектакля Театра на Таганке «Павшие и живые», 1965 г.

8. Владимир Высоцкий в роли Михаила Кульчицкого в спектакле «Павшие и живые»

Георгий Корешов родился 14 ноября 1913 года во Владивостоке. Его отец, кадровый офицер в чине капитана, воевал с немцами, был ранен и умер в госпитале весной 1917 года. Мать работала библиотекарем.

Георгий учился в школе № 9. С 15 лет работал – разносчиком краевой газеты, учеником корректора. В 1930 году устроился матросом на пароход «Вьюга», затем на «Томск». Несколько лет ходил на разных судах «Совторгфлота» и «Дальгосрыбтреста». Работал в газете «Красное знамя» и литсотрудником на краевом радио.

9 февраля 1943 года Георгий был тяжело ранен, в госпитале находился почти три месяца.

Из писем Георгия Корешова жене Александре Кирилловне Пустовой:

10 января 1942

Дорогая!

Я проснулся ночью внезапно. Давно уже был отбой, и все кругом спали. Мне снилась женщина. Хорошая, волнующая. Может быть – ты…

В последнее время так случается со мной часто. Срок разлуки с любимой женщиной дает себя знать. Я просыпаюсь и потом долго думаю о тебе, о том, что пора выполнить обещание, данное тебе в одном из писем (если ты его получила – то знаешь), и написать нечто потрясающее и замечательное. Я хочу написать поэму. Тысячи образов теснятся в моей голове, я ощущаю на языке вкус новых рифм, метафор и сравнений, изумительных и зрелых.

22 февраля 1942

Дорогая Шура!

Завтра – большой наш красноармейский праздник. Сегодня я, очевидно, буду читать свои оборонные стихи. Ты можешь при легкой фантазии представить себе эту картину: сельский клуб, масса людей в шинелях, а на сцене при неярком освещении фонаря «летучая мышь» читает стихи твой рыжий поэт. Романтика!

5 апреля 1942

Я еще не разучился размышлять, рассуждать. И очень это хорошо. Однако чувствую в себе кой-какие изменения, даже (что со мной никогда не случалось раньше) на писание стихов тянет все меньше и реже. Но нет, писать стихи не разучусь и не брошу. Песенный дар очень трудно выбить из сердца моего…

3 августа 1942

Дорогая Шурочка!

Позавчера получил твое письмо. Дико рад был. И количество строк, и содержание письма приятно поразили меня. Милая моя, ненаглядная, дорогая, хорошая! Так долго я ждал этого дня и наконец осчастливлен был твоим письмом. Я здоров и бодр, здоровья и бодрости желаю тебе, дочке и мамам. Рад, что мои стихи печатают и передают по радио.

Письмо Александры Кирилловны мужу, вернувшееся во Владивосток с пометкой «Адресат выбыл»

25 апреля 1943

Ну, вот и нашелся! Почти полгода ничего не знали о тебе, а наши письма, написанные еще в декабре, возвратившиеся назад с пометкой «выбыл из части», внесли в нашу семью тревогу. Нина Николаевна плакала, считала тебя погибшим. Я, как могла, старалась утешить и говорила, что возвращенные письма еще не говорят ни о чем. Я почему-то была уверена получить от тебя письмо. Накануне, 22.04 вечером, я рылась в твоем наследстве (это, откровенно признаться, я делаю очень часто, когда мне бывает немного грустно) и нашла такие стихи:

В тот день он записал в блокнот

Лишь три коротенькие строчки:

«Переходили речку вброд.

На ивах лопаются почки.

Жизнь пробуждается кругом…»

Всю мысль не вылив на бумагу,

Через минуту он с полком

Ушел в последнюю атаку…

И не выразить, Георгий, на бумаге грусть, охватившую как-то сразу всю! Какая-то теплая, нежная, ласковая не без надежды все-таки на то, что ты жив. Я долго не спала и решила все-таки ждать…

И вот 23 апреля получено от тебя письмишко. Очень рада, что так счастливо отделался. Пиши, как себя чувствуешь? Может, выслать тебе денег? Где находишься? В чем нуждаешься?..

…Поправляйся скорее. Я не смею и думать о худшем положении с твоим ранением. Может быть, и без ноги по колено. Это чепуха по сравнению с возможностью жить – жить, когда любишь жизнь, а ты ее любишь крепко. Это сказано…

* * *

На этом рукопись письма, написанного на листке от расчетно-платежной ведомости, обрывается…

26 мая 1943 года Георгий Корешов скончался от ран в госпитале под Ростовом.

Стихотворение Георгия Корешова

Тревога

Пыля по тропам и дорогам,

Я в сердце чувствовал одну

Мне непонятную тревогу,

Как будто шел я на войну.

Гул океанского прибоя

Воспринимать я был готов,

Как отзвуки морского боя,

Как песню пушечных стволов.

В тайге, от цепкого мороза

Зарывшись с головою в снег,

Я думал: так от бомбовоза

Таится, верно, человек.

Ночами я в своей квартире

Стихи пишу средь тишины,

И, думая о шумном мире,

Я слышу грозный шаг войны.

Когда по боевой тревоге

Придется взять винтовку мне,

Я знаю: вспомню на пороге,

Что в жизни был, как на войне.

Январь 1941

1. Обложка книги стихов Георгия Корешова «Океанский ветер»

2. Письмо Георгия Корешова с фронта от 23 апреля 1943 г.

3. Атака бойцов морской пехоты, февраль-март 1943 г. Из военной фотохроники

Моисей Рыбаков в 1936 году окончил школу с отличием и поступил на физико-математический факультет Иркутского госуниверситета. После окончания института его пригласили в Институт физики Академии наук СССР, но научной работе помешал призыв в армию.

Из письма составителю книги от Анны Садовской из Иркутска:

…В антологиях погибших на войне поэтов нет имени Моисея Рыбакова, выпускника нашей одиннадцатой школы. После поездки лучших учеников в Крым и на Кавказ он написал цикл стихов о Лермонтове. С 1936 по 1941 год учился в Иркутском университете. Подавал надежды как талантливый ученый-математик.

Вместо московской аспирантуры было военно-инженерное училище, эвакуированное в Иркутск. Рыбаков принимал участие в летнем наступлении 1942 года, в боях на подступах к Сталинграду, в наступательных боях на Южном фронте весной и летом 1943 года.

Моисей Рыбаков пал смертью храбрых 17 июля 1943 года при форсировании реки Миус в Ростовской области. Ему было 24 года. Похоронен в братской могиле у села Русское.

Его довоенные публикации единичны. А цикл «Фронтовые дороги», опубликованный по черновикам, – пример замечательной лирики, созвучной лирике Майорова, Кульчицкого, Когана. Рыбаков был из «лобастых мальчиков революции» – живым, подвижным, насмешливым. В его архиве[23] есть и эпиграммы.

Из писем Моисея Рыбакова маме и сестре:

27 октября 1941

Здравствуйте, мои дорогие! Помаленьку продвигаемся к западу. Сейчас пять часов утра, за окнами полутьма, проехали мост через Енисей. Вот остановились в Красноярске. Сегодня во сне видел вас всех – будто сижу дома, и пишу, пишу, пишу – исписываю горы бумаги, а вы их куда-то относите.

Ни скучно, ни весело. Больше все грустят, поют песни, а я читаю, тоже пою… Многие подпевают. Ведут характерно лейтенантскую жизнь.

В Челябинске будем тридцатого числа утром. Все время у меня одна мысль – о том, доведется ли с вами встретиться снова. Но об этом лучше пока не думать.

9 августа 1942

Добрый день, мои родные.

Подумать только – вчера в сводке бои севернее Котельникова и у Армавира, значит, очередь за Краснодаром, а это потеря хлеба и нефти. Какое чудо опрокинет сейчас гитлеровцев и отбросит их? Или наш народ и на этот раз найдет в себе силы? Или этим чудом будет второй фронт, открытый в самой Германии…

12 августа 1942

Опять попал в Сталинград. Сейчас здесь горячее место. Сталинградцы готовятся к обороне, но все идет по-обычному, по-будничному. Хороший город мужает и надеется победить.

Я живу сейчас скитальцем, почти не вылезаю из машины. Но скоро надеюсь выполнить интересное поручение, и тогда снова – в батальон.

14 февраля 1943

Сегодня у меня как раз некоторая перемена судьбы – получил новое назначение. Не знаю, к лучшему или наоборот.

Живем мы по-старому: пока на том же хуторе. От нечего делать, что ли, пошло у меня понемножку писание. Хочу написать книгу. И довольно много уже написал – почти всю…

15 апреля 1943

Здесь тоже весна, и почки набухли, и птицы резвятся промеж «мессеров». Все признаки уже на лицо. По вас скучаю сейчас, весною, особенно остро. Выйдешь вечером: в нашей стороне Полярная звезда светит, и так тебя в лирику и ударяет.

11 мая 1943

Мама, милая, здравствуй!

Ты все хочешь, чтобы я писал тебе побольше о себе – изволь, пишу. Я жив, здоров, крепок – внешне похудел и подтянулся против университетских времен вдвое, лысеть стал. Таков я сейчас. Жаль – сфотографироваться негде.

6 июля 1943

Сестренка, милая, привет!

У меня сегодня хороший день – выписали из госпиталя, пролежал там три недели и заскучал. А теперь дела поправились и снова можно танцевать. Ранен я был легко – осколками мины в левую ногу. В мягкие ткани – они быстро заросли и все полностью восстановились. В госпитале я даже поправился.

Июль 1943

Здравствуйте, мои дорогие!

Пишу опять с нового места. Вчера перебрались в село недалеко от Михайловки, всего 12 километров. Деревушка маленькая, на голой степи, с заколоченными окнами. Снова обосновались: разместили людей, разместились сами и с утра уже начали работу. Завертелась машина.

О стихах не может быть и речи…

Стихотворения Моисея Рыбакова

Два русских слова

Опять бои… И, двигаясь упрямо

По снежным селам, средь гремящей тьмы

В часы затишья с детским словом «мама»,

С таким родным не расстаемся мы.

И каждый вспомнит о своем, о дальнем,

О летнем зное, стуже ледяной,

О светлых днях, о детстве беспечальном,

О шумных играх и о ней, родной…

Стучит метель обледенелой рамой.

В чужом дому, за тридевять земель

Два русских слова: Родина и мама

К нам прилетают в холод и метель.

Как близнецы, они неотделимы,

Они – одно, и нам без них не жить.

Бесценный клад их в сердце сберегли мы

С тех пор, как научились говорить.

За каждой кочкой,

рытвиной

и ямой

Мы бьемся, стиснув зубы,

до конца…

Два русских слова – Родина и мама

Отвагой вдохновляют нам сердца.

1942

* * *

Честное слово, что горевать!

Жить – через все бои.

Губы соленые целовать,

Жаркие губы твои.

Даже не знал, как счастливо мы

Жили тогда, до войны.

Горести – мимо. Потоку тьмы

Нас не согнуть. Мы сильны.

У каждого что-то свое позади:

Горы, река, тайга,

Русые косы на крепкой груди,

Свет и тепло очага…

Честное слово – что горевать!

Жить – через все бои.

Яростней, злее с врагом воевать,

Чтобы вернуться и целовать

Нежные губы твои.

1942

* * *

Когда-нибудь, я верю, это будет, -

В спокойный час, у тихого огня

Познавшие иное счастье люди

Из уст твоих услышат про меня.

Охваченная радостным и новым,

Свободная, счастливая семья

Услышит и помянет добрым словом

Меня за то, как жил и умер я.

А как живу я, знаешь ты, неплохо:

Из боя в бой – солдатское житье.

Но до последнего готов я вздоха

Сражаться за грядущее твое.

С годами, может, сыну или внуку

Ты, бабушка седая или мать,

Расскажешь про нелегкую науку

Сражаться, ненавидеть, побеждать.

1943

1. Школьная фотография, 1933 г. Моисей – четвертый справа в верхнем ряду

2. Моисей во втором ряду, второй справа

3. Выпускная фотография, 1936 г. Моисей в верхнем ряду, четвертый слева

4. Переправа. Из военной фотохроники

Из письма составителю книги от Ольги Бахаревой, сотрудницы Центральной городской библиотеки имени В. В. Верещагина в Череповце:

О поэте Владимире Калачёве я узнала от моего отца, городского краеведа. Уже работая в центральной городской библиотеке Череповца, я провела поиск литературных источников о Владимире Калачёве. Его племянница Людмила Григорьевна Яцкевич (филолог, профессор Вологодского педуниверситета) собрала все материалы о поэте в книге «Владимир Калачёв. Стихи Письма. Воспоминания».

Выборочный опрос, проведенный мной в Череповце и Вологде, показал, что, к сожалению, имя поэта Владимира Калачёва сегодня известно немногим…

Село Квасюнино на берегу Шексны. Голодные годы сразу после коллективизации. Смерть обошла, кажется, все дворы. Кому здесь может быть дело до высокой словесности? Однако село было просвещенное и грамотное, с уникальной музыкальной и поэтической культурой. В 1920-е годы в Квасюнино можно было насчитать до десяти поэтов-самородков. В семье Калачёвых росли пятеро детей, и все они со школьных лет пробовали себя в литературном творчестве. Тринадцатилетний Володя Калачёв читал Есенина и Маяковского. Вместе с двоюродными братьями он «издавал» рукописный поэтический журнал. В школе Володя выпускал стенгазету «Юный поэт». Сохранились адресованные Владимиру Калачёву письма Николая Асеева, Павла Антокольского и Александра Прокофьева.

Калачёв рано ощутил свою принадлежность к крестьянскому древу русской поэзии, ощущая себя продолжателем Кольцова, Никитина, Есенина, Ганина и Клычкова. Особенной его привязанностью была поэзия Николая Клюева. В 1937 году, ничего не зная о судьбе любимого поэта, находившегося в Томске в тюрьме, Володя написал стихи памяти Клюева, которые завершались словами:

Увядающей, стихнувшей славы

Золотой догорает киот.

Не шумите леса и дубравы -

Новый с поля поэт придет.

После насильственной коллективизации семья Калачёвых была вынуждена переехать из деревни в Череповец, Володя поступил в педучилище. Младшая сестра вспоминала: «Мать работала уборщицей в общежитии педучилища, и мы жили всей семьей в одной комнате этого общежития. Помню, как мы радовались, после колхозной голодовки, что теперь у нас в тумбочке не переводится хлеб и сахарный песок. В это время Володя много работал по ночам. Раньше 3 часов ночи никогда не ложился спать, а перед сном прикреплял над своей кроватью записку для матери с есенинской строчкой: „Разбуди меня завтра рано“».

Перед войной Владимир служил в армии в Москве, писал младшей сестре в феврале 1941 года: «О себе особо писать нечего. Хожу в Ленинскую библиотеку, в другие, в кино, на лекции, в театр. В военную школу не пойду, так как чувствую себя невоенным человеком. Теперь передо мной стоит один вопрос: где работать после армии?!!»

В начале войны Владимир стал адъютантом генерала Петра Ивановича Кокарева. Все время просился на передовую. Однако с ним, как с хорошим адъютантом, генерал не хотел расставаться.

В апреле 1943 года в «Красной звезде» появилась статья Н. Кружкова «Командир и адъютант». Эта большая «установочная» статья должна была помочь офицерам сформировать правильное представление о роли адъютантов в Красной армии. После сравнительного анализа двух типов адъютантов (боевого офицера князя Андрея Болконского и честолюбивого карьериста князя Бориса Друбецкого) автор приводит пример современного Андрея Болконского: «Старший лейтенант Калачёв служит адъютантом у начальника штаба. Штабная работа – дело сложное. Начальник штаба соединяет в своей работе холодный ум математика и творческое вдохновение, строгий расчет и боевой риск, его землянка нередко напоминает кабинет ученого, где истина постигается путем сложных анализов. Адъютант начальника штаба – это его память, его глаза. Адъютант старший лейтенант Калачёв хорошо усвоил штабную службу, великолепно знает карту местности, где действует его армия. Он часто бывает на передовых позициях, знает все, что делается в полках и дивизиях…»

С июля 1943 года родные перестали получать письма от Владимира, и осенью отец Володи обратился за помощью в розыске сына к генералу П. И. Кокареву Первый ответ обнадеживал: ранен, в госпитале. Второй ответ (от 22.12.1943) был по сути похоронкой: «Уважаемый т. Калачёв С. М. По наведенным мною справкам известно, что Ваш сын Владимир 25 июля сего года, будучи тяжело ранен в бою, умер от ран и похоронен на поле боя. Должен Вам сообщить, что Владимир, будучи со мною вместе на службе, был образцовым, храбрым и примерным офицером нашей доблестной Красной армии. После перевода его на другую работу он и там показал себя отличным воином нашей Красной армии и геройски погиб в бою с ненавистными фашистскими полчищами за нашу прекрасную Родину…»

Владимир Калачёв погиб во время ожесточенных боев на Синявинских высотах. Один из немногих уцелевших однополчан Володи вспоминал: «Жара, болотные испарения и постоянно тлеющий от пожаров торф, вызывает рвоту. За неделю тлеют и расползаются гимнастерки…»

Родители не могли поверить в гибель Володи и не оставляли попыток узнать о его судьбе. 25 июля 1944 года им написала девушка, с которой дружил Володя: «22 числа приехал с фронта мой брат, который хорошо знал Володю. Он мне говорил, что из разговора начальника штаба армии слышал о смерти его. Этот начальник штаба очень любил Володю, и поэтому он о его судьбе осведомлен лучше, чем кто-либо, и ему можно верить. Вы не сердитесь на меня за то, что я так прямо и, может быть, грубо рву в Вас последние надежды, но мне кажется, так лучше для Вас. Весьма возможно, что скоро после того, как я опущу письмо, я буду жалеть об этом. Но сегодня я пишу это, побуждаемая самыми искренними чувствами к Вам…»

И даже это письмо не заставило Надежду Феофановну и Степана Митрофановича Калачёвых поверить в гибель Володи. Многие годы они не оформляли положенную им за погибшего сына пенсию.

Из письма Владимира Калачёва Софии Стубедо:

Май 1942

…Сейчас тихий весенний вечер. Так же тихо в моей палатке и в большом приладожском лесу… Недавно я был в одной из своих поездок. С группой товарищей я попал в переделку. Получилась схватка с немцами. Один товарищ и я оказались отрезанными от нашей группы…

Каждый день такой, что в один из них твоего Вовки не станет. Ну и ничего особенного. Я не думаю об этом. Только помни, что я честно умру, не буду трусом. Есть гордость в сознании каждого нашего человека, что его смерть будет небольшой частицей в победе над врагом. Все это я сказал потому, что недавно ранило в голову моего товарища, а через два дня он в госпитале умер. И ты знаешь, как он волновался перед смертью. Он знал, чувствовал, что умрет, и ему было тяжело оттого, что у него на родине осталась любимая девушка, которую он любил настоящей любовью и от которой он получал письма. Последние часы он только о ней и говорил. Пока он был в сознании, то говорил, что он не увидит ее, что она далеко, и он не может с ней попрощаться, потом на глазах показались слезы, попросил показать фото любимой. Потом потерял сознание, бредил, звал ее и тихо-тихо сказал: «До встречи». Еще тише вздохнул и затих.

Во время боя как-то не замечаешь того, что товарищи падают мертвыми, а когда вот умирает близкий человек, то сердце щемит от боли. О тех, кто падет в борьбе, следует написать хорошую книгу, чтобы тот, кто утерял близкого человека, мог найти в этой книге ответ на мучивший его вопрос. Это дело будущего…

Стихотворения Владимира Калачёва

* * *

Я кормил коня из рук травою,

Вороного быстрого коня…

Он кивал красивой головою,

Ржаньем звучным нежно звал меня.

Бил он в землю тонкою ногою,

И в глазах горел лихой огонь.

Удила кусал и под дугою

Рвал аркан мой быстроходный конь.

Я кормлю коня, пою и холю

Крепь и прыть и силы берегу.

На коне помчусь я завтра в поле.

На заре. Цветами на лугу.

Буду видеть я и буду слышать -

Ноздри тонкие коня дрожат,

Конь мой трепетно и ровно дышит,

В удилах упрямо рот зажат.

Не пади, не выдай, конь мой милый!

Доскачи до цели, быстрый конь.

У меня в крови бушуют силы,

У меня в крови горит огонь.

1937

* * *

Собери котомку, мама,

Положи мне в узелок

Две рубашки полотняных,

Полотенце да платок.

Да еще вот захвачу я

Томик Блока, чтоб в пути,

Вспомнив девушку родную,

Строчки нежные найти.

Где-нибудь в горячем бое

Кровь польется ручейком,

Рану жесткую закрою

Твоим беленьким платком.

Собери бельишко, мама.

Утром раньше разбуди.

Не печаль меня глазами -

Путь далекий впереди.

1938

* * *

Милое тихое лето

Мчит мне конец роковой.

В медленных шорохах где-то

Рано теряет покой.

Рано мне свищет синица

Горечь разлуки опять.

Нет, не могу примириться -

Чтобы тебя утерять…

Где ты, знакомка, родная?

Где твоей юности дым?

Юность свою вспоминая,

Ты и меня вспомяни.

Вспомни последнюю встречу,

Синего августа грусть…

Мне остывающий вечер

Шепчет, что я не вернусь…

И за исхоженным парком

Над обмелевшей рекой

Лето в сиянии ярком

Рано теряет покой.

1939

Твое письмо

Конверт в пыли,

И почтальон в пыли.

И счастью этому еще не верю,

Как будто жизнь вторую принесли

С твоим письмом

На нашу батарею…

1941

* * *

Зола да пыль на пепелище,

И жизни, думаешь, конец,

Но как светло, когда засвищет

На старой яблоне скворец.

Здесь был народ, здесь жизнь кипела,

Сейчас – равнина и покой,

Сгорело все, лишь уцелела

Скворешня с яблоней сухой…

1942

Перед атакой

Песок сыпучий под ногами

И верный автомат в руке.

За опаленными кустами

Темнеет дзот невдалеке.

Пятнадцать ставим на прицеле…

И ждем… Прошелестел снаряд…

И снова ждем…

(Мы ждать умели.)

Тогда все враз заговорят.

1942

Кукушка

Я на лодке, никем не замечен,

По реке задремавшей плыву.

Хорошо в этот медленный вечер

На прибрежную глянуть траву.

Приближается грань горизонта,

И на грани заката – пожар,

И глаза отвести неохота,

И чего-то становится жаль.

Тишина. Неоконченность линий.

И не трогаю даже весло.

По зеркальности заводи синей

Без движенья меня понесло.

Покачнулась звезда золотая

Над водой, но не тонет до дна.

Закричала кукушка – считаю,

Сколько раз прокукует она.

1943

1. Володя Калачёв

2. Володя (в центре) с друзьями

3. Владимир ведет занятия в школе для взрослых

4. Владимир Калачёв

5. «Вспомнив девушку родную…»

6. Владимир Калачёв на фронте

7. Бои за Синявинские высоты

Родился Иосиф в Херсонской губернии. В трехлетнем возрасте он был привезен родителями в Сибирь. В школе Иосиф начал учиться сразу со второго класса, а в третьем уже пытался писать стихи, печатался в газете «Ленинские внучата». В 1935 году поступил в Ленинградский институт водного транспорта, но, несмотря на выбор профессии, стихов писать не бросил. Проучившись меньше года, Ливертовский оставил институт и в 1936 году поступил в Омский педагогический институт на факультет литературы и языка.

После призыва в армию Иосиф Ливертовский служил в Новосибирске, где окончил полковую артиллерийскую школу. В мае 1943 года его направили на фронт. Ливертовский командовал артиллерийским расчетом, потом стрелковым отделением и при этом не переставал писать стихи.

В 2010 году в Омске на бульваре Мартынова был установлен мемориальный камень в память о погибших поэтах-омичах Борисе Богаткове, Сергее и Владимире Добронравовых, Николае Копыльцове, Иосифе Ливертовском и Георгии Суворове. Документы и фотографии Иосифа Ливертовского хранятся в архиве «Омские поэты, погибшие на фронтах Великой Отечественной войны» в Омском государственном литературном музее имени Ф. М. Достоевского.

Из письма составителю книги от дальней родственницы Иосифа Марины Цаплиной:

Иосиф Ливертовский был двоюродным дедом моего мужа. Мы ездили в Омск, где Иосиф учился, и на Курскую дугу, где он погиб. Его имени не было на братской могиле. Мы долго занимались тем, чтобы оно появилось. Теперь на мемориальной стеле в поселке Успенском Дмитровского района Орловской области есть имя Иосифа.

А вот фотографии Иосифа у нас нет. Есть только снимки его сестер Беллы и Эсфирь и фото отца, который был против того, чтобы Иосиф курил, но, провожая сына на фронт, подарил пачку папирос…

Из писем Иосифа Ливертовского:

Иосиф – сестре

27 февраля 1936

Здравствуй, Бэллочка. Ты просишь уже напечатанных стихов, но, к сожалению, литературная страница еще не вышла и выйдет неизвестно когда… Ничего с неба не падает. Мне не нужно ни от кого титула, мне не нужно никакого звания, мне нужно овладеть языком – понимаешь? – русским языком. И я добьюсь этого. Это вошло в мою страсть, во все мое существо. Стихотворение может заставить меня смеяться, плакать, страдать, блаженствовать… Я окончательно решил работать над каждой строчкой – чеканить стих. До сих пор я писал быстро и бессознательно. Учиться, конечно, я продолжаю. Руковожу литературным кружком в институте. Готовлю доклад для группы – зависимость формы стиха от содержания. Играю много в шахматы.

Август 1941

Здравствуй, дорогая сестричка!.. Хочется скорее в бой. Сейчас мне присвоено звание младшего сержанта и отдано в распоряжение отделение. Несколько раз пытались отправить меня в артиллерийскую школу, но все возвращали. На днях, кажется, куда-то отправят. Недавно спрашивали о том, какой институт я окончил, адрес, кто из родных судим, сколько и за что имел взысканий и каких, какой знаю иностранный язык. То, что мне знаком немецкий, очевидно, вполне удовлетворило требованиям, так как еще и другие в этот список попали, знающие немецкий язык. Куда меня думают послать – угадать невозможно… Фашизм будет разбит, я не сомневаюсь. Я совершенно тверд, спокоен и готов ко всяким неожиданностям. Только о родителях с грустью думаю, жаль стариков.

Пиши мне чаще. Да, прошу совета: думаю вступить в партию. Ты меня хорошо знаешь. Что скажешь?

Что сейчас делаю? Занимаюсь, читаю и ежедневно издаю стенную газету. Твой брат Юзик.

Иосиф – однокурснице Марине Миловой

Осень 1941

…Недавно был такой случай в полку. В Ленинской комнате читал стихи Сталинградский поэт Владимир Брагин (рядовой боец). Это молодой хороший (как выяснилось впоследствии) парень. Он печатает в окружной газете ура-патриотические стихи на тему – «раньше было плохо, теперь – хорошо». Знает сам, что стихи плохие, но находит возможным получать за это хорошие деньги и авторитет. Я разругал его на этом выступлении, как полагается. Меня шумно поддержали красноармейцы, повторяя за мной, что в стихах Брагина нет лица красноармейца, нет подлинной жизни, настоящих переживаний. Есть только газетный трафарет. О моем выступлении говорил весь полк. Все были довольны, потому что Брагин несколько заносчив. Но тут произошло неожиданное. Брагин нашел меня, и мы подружились…

Мне вот пишет Иван Коровкин, чтобы я дневник вел. Но это он по наивности. Если бы кто-нибудь увидел мои записки – пропащее дело.

С какой стати я, неряха и совершеннейший в медицине невежда, должен стать блюстителем чистоты, опрятности и здоровья?[24] Правда, к слову сказать, я уже посидел за нарушение простейших правил санитарии и гигиены и за неуважение к начальству… Начальник санслужбы, между прочим, замечательный человек: культурный, вежливый. Мы часто беседуем вечерами, он любит стихи, уважает меня.

Стихотворения Иосифа Ливертовского

Молоко

От меня уходит далеко

Вместе с детством и зарей багровой

Дымное парное молоко,

Пахнущее степью и коровой.

Подымалось солнце – знамя дня;

Шло к подушке, рдело надо мною,

Заставляя жмуриться меня,

Закрываться от него рукою.

А в сарае млела полутьма

Под простой соломенною кровлей -

Прелое дыхание назьма,

Слабое дыхание коровье.

На заре приятно и легко

(Сон еще плывет над головою)

Пить из белой кружки молоко,

Ароматное и молодое.

Выйти степью свежею дышать,

Чтобы сила жизни не ослабла,

На коне чубаром выезжать

В синеву полей на конных граблях.

Много было нас, и часто зной

Заставлял бродить тропой лесною.

Этот лес казался мне сплошной

Блещущей горячею листвою.

В нем была рябая полумгла

От просветов солнечных и пятен,

Там костянка крупная могла

Прятаться за каждым стеблем смятым.

Там она цвела и, может быть,

Зреет под далеким небосклоном…

Снова бы с мальчишками бродил

По лесам и зарослям зеленым.

От меня уходит далеко

Вместе с детством и зарей багровой

Дымное парное молоко,

Пахнущее степью и коровой.

1939

В поезде

Окно и зелено, и мутно,

В нем горизонта полоса;

Ее скрывают поминутно

Мимо летящие леса.

Стреляет темень фонарями,

А звезды с ними заодно

Стремятся низко над полями

И режут наискось окно.

Их быстрота неимоверна,

Они подобны беглецу;

Они сбегаются, наверно,

Обратно к старому крыльцу.

И хочется бежать полями,

Бежать, подобно беглецу,

За звездами и фонарями

Обратно к старому крыльцу.

Запутанной лесной тропою

Достиг бы я того звонка,

Когда б не знал, что не откроет

Дверей мне милая рука,

Когда б не знал, что по откосам

Другой состав стремится вдаль,

Что у тебя в глазах печаль,

А думы мчатся вслед колесам.

1940

Папиросы

Я сижу с извечной папиросой,

Над бумагой голову склоня,

А отец вздохнет, посмотрит косо -

Мой отец боится за меня.

Седенький и невысокий ростом,

Он ко мне любовью был таков,

Что убрал бы, спрятал папиросы

Магазинов всех и всех ларьков.

Тут же, рядом, прямо во дворе,

Он бы сжег их на большом костре.

Но, меня обидеть не желая,

Он не прятал их, не убирал…

Ворвалась война, война большая.

Я на фронт, на запад уезжал.

Мне отец пожал впервые руку.

Он не плакал в длинный миг разлуки.

Может быть, отцовскую тревогу

Заглушил свистками паровоз.

Этого не знаю. Он в дорогу

Подарил мне пачку папирос.

1942

Гвардейское знамя

Алый шелк широко развернули,

Стали строже удары сердец.

На почетном стоит карауле

У заветного стяга боец.

Боевое гвардейское знамя,

Я тобой, как победой, горжусь,

Я к тебе припадаю губами,

Я целую тебя и клянусь:

Если, споря с бедой грозовою,

Ты костром зашумишь надо мною,

Только в сердце раненье сквозное

Не позволит идти за тобою.

Лучше пусть упаду без сознанья

По-гвардейски – лицом к врагу,

Только б реяло красное знамя

На удержанном берегу.

Знаю я – кто, сражаясь, умер,

Навсегда остался в живых

В этом сдержанном шелковом шуме,

В переливах твоих огневых.

1 мая 1943

1. Иосиф Ливертовский (слева) с другом, 1930-е гг. Омск

2. Бэлла – сестра Иосифа

3. Эсфирь – сестра Иосифа

4. Литературная конференция в Омске, 1940 г. Стоят: Николай Копыльцов (третий слева), Иосиф Ливертовский (пятый слева)

5. Извещение о пропавшем без вести Иосифе Ливертовском

Захар родился 12 декабря 1923 года в Самаре.

Учился в школе № 21, затем в школе № 15 имени Н. К. Крупской. Учился превосходно. Писал стихи, занимался в филологической школе при Дворце пионеров и школьников под руководством талантливого педагога Василия Финкельштейна. Переводил стихи Гёте. Мечтал стать театральным режиссером.

Из школьной характеристики: «Учился только на отличные оценки при отличной дисциплине. Окончил школу отличником. Вел в школе общественную работу. Хорошо развитый, политически выдержанный, стойкий комсомолец».

Захар получил школьный аттестат 17 июня 1941 года. Чтобы поскорее попасть на фронт, прибавил себе год.

Первый раз Захар был ранен в феврале 1942 года.

1 июля 1943-го получил контузию, но остался в строю до конца боя, за что удостоен медали «За отвагу».

Из представления к награде:

Во время наступления противника силою до 120 чел. в ночь на 30 июня 1943 года на новый район обороны 2-й стрелковой роты, высота 240,0, тов. ГОРОДИССКИЙ проявил мужество, стойкость и организаторские способности по приведению отделения в боевую готовность для отражения наступающего противника и своим личным примером, выдвинувшись вперед и ведя огонь из автомата, показал своим подчиненным, как надо бить врага. Будучи раненым, продолжал выполнять боевую задачу…

11 июля 1943 года в бою под Прохоровкой на Орловско-Курской дуге Захар был вновь ранен.

3 августа 1943 года он написал письмо из госпиталя. Не желая волновать родных, Захар рассказывал о пережитом так, как рассказывают мальчишки о своих приключениях: «Артподготовка началась 12-го в 5.00. Это был такой огонек, что фрицам было не очень приятно. Сказать только, что на одном километре стояло четыреста орудий всех калибров. Через сорок минут двинулись танки. Развернул я взвод в цепь и повел вперед. Фашисты из пулеметов застрочили. Ну, орлы мои маленько струсили, стали ложиться, ползти. А тут самое главное – быстрый бросок. Бегаю я с автоматом, подталкивая кое-кого. В общем, атака захлебнулась… Пошли второй раз. Командир роты приказал мне собрать остатки роты под свое командование, потому что другие комвзводы уже были ранены. Собрал я всех, посадил на танки, и поехали мы в атаку. На этот раз танки прорвались. Соскочили мы с них и побежали вперед. Тут меня чиркнуло по ноге. Лег я и стал смотреть, в чем дело. В это время меня в другую ногу шарахнуло: перебило ее. Ползти я не мог. Меня подобрали санитары и понесли в санчасть. Ну а дальше – известное дело: стали возить по госпиталям, пока не очутился вот здесь. Повторяю, чувствую себя очень хорошо…»

За этот бой (в реальности – чудовищный по накалу, продолжительности и жертвам) Захар был награжден второй медалью «За отвагу».

Из наградного листа:

При прорыве обороны противника в районе высоты 248,0 11.07.43 года проявил мужество и отвагу. Первым ворвался в траншеи противника, уничтожая живую силу и технику противника, и продолжал продвигаться вперед…

Врачи не смогли спасти юношу: 12 августа он скончался от ран в госпитале № 3656 в Зеленодольске (Республика Татарстан). Каково было родным получить похоронку, когда за несколько дней до этого они получили письмо со словами: «Чувствую себя очень хорошо…»

Стихотворения Захара Городисского

Милая моя

Мы с тобою у реки,

Только ты да я.

Собираем васильки,

Милая моя.

В волосах твоих цветы…

Только ты да я…

Весело смеешься ты,

Милая моя.

Никого – кругом лишь лес,

Только ты да я…

Слышен речки тихий плеск,

Милая моя.

Солнце путь свой совершит…

Только ты да я…

Отдохнем в лесной тиши,

Милая моя.

Отдохнем – пойдем домой…

Только ты да я…

Мы счастливые с тобой,

Милая моя!

11 марта 1940

* * *

Здесь все по-прежнему:

Смеющиеся лица…

Жара и пыль… Красавцы тополя,

А где-то там,

На западной границе,

Перемешались небо и земля…

1941

* * *

Серый пепел выжженных полей,

Камни разоренных деревень…

Пни и угли – вместо тополей,

Вместо солнца – сумрачная тень…

Здесь забыли отдых и покой,

Здесь все время в воздухе висит

Черный дым разрывов над рекой,

Над густыми ветками ракит.

Здесь не знают, что такое сон.

Вверх взлетает рыхлая земля.

Здесь огонь и смерть со всех сторон

И травой заросшие поля…

Ночью от ракет светло, как днем,

Днем темно от дымовых завес.

Люди под губительным огнем

Роют блиндажи, таскают лес.

Зорко смотрит часового глаз,

Спорит с пулеметом пулемет.

Все готовы к бою, каждый час

Ждут приказа двинуться вперед!

12 апреля 1943

Вспомним

Володе Воронину

…Как жили в землянках,

как рыли окопы,

как били фашистов с тобой.

Как честно сражались за счастье Европы

на нашей земле дорогой…

Эх, Вовка Воронин, товарищ мой старый,

Как радостно мы заживем!

Ты помнишь «Гитару»?

Так эту «Гитару»

С тобою еще мы споем!

«Прекрасная дама» нам выйдет навстречу,

Придут «Незнакомки» толпой,

И вечер хороший,

таинственный вечер закутает нас полутьмой.

Август 1943

* * *

Если мне смерть повстречается близко

И уложит с собою спать,

Ты скажешь друзьям, что Захар Городисский

В боях не привык отступать.

Что он, нахлебавшись смертельного ветра,

Упал не назад, а вперед,

Чтоб лишних сто семьдесят два сантиметра

Вошли в завоеванный счет.

9 августа 1943

1. Учетная карточка поступившего в госпиталь бойца

2. Курская дуга, 1943 г. Из военной фотохроники

Ананий Размыслов родился в деревне Сотчем на берегу реки Вычегды. Его отец работал счетоводом и был самодеятельным поэтом и музыкантом. Ананий учился в Усть-Вымской школе, где начал писать стихи. В 1931 году, в шестнадцать лет, он поступил на литературные курсы в Сыктывкаре, тогда же опубликовал первое стихотворение. В 1933–1937 годах Ананий учился в автодорожном техникуме в Вологде. Вместе с поэтом Василием Елькиным (он тоже ушел на фронт и погиб в 1942 году) работал в газете «Коми комсомолец» (Сыктывкар). Занимался переводами Пушкина на коми язык.

Память о погибшем офицере с далекого Русского Севера вот уже более 70 лет свято сохраняется в Кременчуге и в украинском селе Большая Кохновка, на улицах которого сражалась с врагом рота Анания Размыслова. Вот уже полвека семью Размысловых и учителей школы № 24 Кременчуга связывает переписка. Письма с Украины полны не только тепла и дружества, но и той душевной близости, которая бывает только между родными людьми.

Из письма составителю книги от Зинаиды Прокопьевны Левич (Размысловой), сестры Анания Размыслова:

…В нашей семье было десять детей. Наш отец Про-копий Михайлович пел под гитару и сочинял стихи. Это были скромные вирши, но очевидно, что интерес к литературе Ананий воспринял от отца.

Первая книжка у Анания вышла в свет в июне 1941 года. Она называлась «Первая любовь». Только получив из типографии книжку, Ананий пошел в военкомат и записался добровольцем. На войну из нашей семьи ушли четырнадцать мужчин. Шестеро не вернулись.

Ананий успел подарить сборник «Первая любовь» своему другу Серафиму Попову, и тот всю войну носил ее в кармане гимнастерки. Капитан Попов вернулся домой и всегда говорил, что от пули его спасла эта 84-страничная книжка.

Ананий был ранен при форсировании Дона. После госпиталя попал на Курскую дугу С весны 1943-го воевал на Украине. Он был мало похож на лихого офицера – скромный, застенчивый, мечтательный, близорукий, но в 26 лет стал заместителем командира саперного батальона, а потом командиром роты десантников.

Погиб 30 сентября 1943 года при взятии села Большая Кохновка под Кременчугом в саду местной жительницы Прасковьи Прокопьевны Коба. Здесь же, под молоденькой яблоней, его и похоронили. Об этом мы узнали только в 1966 году, когда следопыты-шестиклассники г. Кременчуга нашли могилу брата – к тому времени ее перенесли в братское захоронение.

Тридцать лет мы переписывались с учительницей истории школы № 24 Натальей Васильевной Перетокиной. Пионерский отряд этой школы стал носить имя Анания Размыслова. Школьники с нашей родины, из села Пале-вицы, приезжали в гости в Кременчуг, чтобы поклониться могиле Анания. А мы, родные поэта, каждый юбилей Победы встречали в Кременчуге, пользуясь гостеприимством Натальи Васильевны.

В 1975 году мы шли в колонне с ветеранами войны по дороге, усыпанной живыми цветами. Я сказала брату Михаилу: «Запомни этот день! Это благодаря Ананию нам такая честь!» А в 1985 году на улице имени Размыслова в Кременчуге пионеры провели отрядный сбор и рассказали жителям этой улицы об Анании. Люди пришли со своими табуретками, принесли пироги, блины, варенье. Жители послушали стихи Анания и решили: «Оказывается, наша улица носит имя такого славного парня! Давайте поставим ему памятник общими силами…»

Но времена изменились. Вскоре умерла Наталья Васильевна Перетокина, и с тех пор мы переписываемся с учительницей Ольгой Афанасьевной Сидоренко. Шлю вам несколько писем из этой переписки.

Письма учительницы Натальи Перетокиной семье Размысловых: 5 апреля 1995

Дорогие мои! Поздравляю вас всех с праздниками. 50 лет Победы. Не верится, что столько времени прошло, а ведь прошло. Всем народам близка и родна эта Победа. Как ни стараются разделить народы, а они близки друг другу – этого никто не отнимет. Ребята в этом году – 25 лет, как окончили школу – соберутся возле братской могилы 9 мая. Думаю, что кто-то меня подвезет. Я-то себя плохо чувствую, теперь все надежды на ребят.

21 мая 1995

Дорогие мои, здравствуйте!

Праздники отшумели, остались воспоминания. 9 мая прошло хорошо, море цветов, людей… Я всю ночь готовилась, пила болеутоляющие лекарства, чтобы выдержать на ногах встречу. Саша нанял машину, привез меня к памятнику. Я вышла из машины, взглянула и не могла сдвинуться с места. Все витаю в памяти: 1965 год, дети, 5 класс, 47 человек, шумные, маленькие, пустырь и как они сажали деревья… А они уже собрались у входа и ждут меня. Видят, что я так стою и так смотрю – и подошли ко мне. Все об-целовали меня, и такие же шумные, как и были… Водитель все подгонял, и я толком ни с кем и не поговорила. Спасибо Оле – теперь она переняла эстафету. Целую вас всех крепко-крепко. Я люблю вас, не забывайте!

26 марта 1996

Дорогие наши незабываемые друзья, что стали по-настоящему родные! Здравствуйте! Ваше письмо прочитала нашим хорошим, таким родным ученикам-следопытам. Скоро праздник Победы, и они все как цыплята, будут на митинге. Очень дружные. Им уже за 40, а я их вижу все в 5 классе и на работе возле братской могилы… Всех вас поздравляю и желаю быть оптимистами, все боли и негоразды дружно пережить и победить.

Из писем Ольги Сидоренко, заслуженного учителя Украины, семье Размысловых:

Январь 2012

…В мае я была на братской могиле. Был большой митинг, море цветов. Но такой работы, которую проводила Наталья Васильевна Перетокина, давно уже никто не ведет. Приоритеты поменялись, мораль упала, традиции забылись. В общем, духовность не в моде. Горе не только для родителей, но и для страны в целом.

Май 2013

Примите наилучшие пожелания от нас, украинских друзей!

9 мая был митинг в Кохновке. Многолюдный. Были и первые следопыты, которые привели сюда уже своих внуков. А вот учителей школы № 24, которых вы знали, уже не было, сильно болеют…

Из письма Анания Размыслова другу Федору Щербакову:

…Какая-то горечь на сердце, что мы в мирное время недостаточно дружили и любили… Мы должны беззаветно сражаться, чтобы в будущем мы или наши братья и сестры могли провозгласить еще более крепкую дружбу и любовь. Я буду еще сильнее бороться за право на жизнь нежных стихов и песен.

Стихотворения Анания Размыслова

Темный лес

Древний лес, где пределы твоей

В полумрак уходящей чащи?

Сколько птиц ты вскормил и зверей,

Сколько вырастил дичи бродячей?

Напеваешь, в себя погружен,

Жгучий ветер тебе подпевает.

И зимою, и летом твой сон

Мне и радость, и грусть навевает.

Ты мне осенью люб и весной,

И зимою мне дорог, и летом,

Лес, охваченный странной игрой

И пронизанный сказочным светом.

Разгадал я загадку твою,

Темный лес без конца и без края,

Как сопесенник твой, я пою,

Грусть и радость твою принимая.

Перевод с коми языка А. Тарковского

1932

Отрывок из поэмы «Первая любовь»

Все мы молоды когда-то были,

А какая боль у молодца?

У берез мы с девушками стыли,

И сводя, и разводя сердца.

Девушки не проходили мимо,

Каждая по-своему мила,

Только не было такой любимой,

Как любима первая была.

Нам былое возвращать не надо,

Пусть напевы песен льются вновь,

Пусть желаньям новым сердце радо,

Все ж дороже первая любовь.

Перевод с коми языка Ф. Щербакова

Ноябрь 1938

Брату[25]

С Запада, из дальней стороны,

Шлю большой привет тебе, братишка.

Этим летом ты меня не жди,

Но не надо убиваться слишком.

Дремлет летним вечером село.

Вычегда устало катит воды.

Все уж спят. Но не пришла еще

Наша мать, наверно, с огорода.

А вернется – знаю, перед сном

Всех детей своих она вспомянет:

Где они теперь,

В краю каком

И в какую даль судьба их манит?

Девять братьев и сестер, росли

Все мы вместе, под одною крышей…

Много троп во всех концах земли,

Свою дорогу каждый ищет.

Вырастешь – и все поймешь ты сам,

Сам найдешь свое большое счастье…

Только помни: трудно старикам

Разрывать свою семью на части.

А пока играй и веселись

Нашим милым старикам на радость.

Бегай, пой, ершей в реке лови -

Вешать, братец, голову не надо!

Отгони свою пустую грусть.

Я скажу, братишка, откровенно:

Этим летом, может, не вернусь,

Но вернусь домой я непременно.

Перевод с коми языка Г. Луцкого

1942

1. Ананий Размыслов

2. Сестры Анания Зина и Валентина. Фото Анания Размыслова, 1941 г.

3. Фрагмент статьи 1941 г. с разгромной критикой стихов Анания Размыслова

4. Направление на прохождение службы

5. Фронтовой снимок Анания Размыслова

Илья Лапшин родился в Москве в семье потомственного врача. Его отец рано умер, и Илья воспитывался в доме деда Александра Ивановича Лапшина – создателя Московского противотуберкулезного института. Учился в одном классе с Борисом Смоленским. Дружил с Михаилом Кульчицким, Борисом Слуцким и Давидом Самойловым. При жизни не печатался. После призыва в армию служил на Дальнем Востоке в редакции бригадной многотиражки, где познакомился с Вячеславом Кондратьевым, будущим писателем, автором повести «Сашка». По словам Кондратьева, Лапшин «дезертировал на фронт» – то есть самовольно оставил службу в дальневосточной многотиражке, чтобы отправиться на передовую вместе с друзьями.

Илья Лапшин служил в роте связи переводчиком и не раз ходил с разведчиками за линию фронта. Знал язык врага, как родной. В детстве у него была нянька-немка, а учился он в немецкой школе имени Карла Либкнехта.

За четыре года армейской службы Илья так и не смог огрубеть, и за это его любили и солдаты, и офицеры. Большой, рыжеватый и добродушный, он по-детски довольно сильно заикался, но стоило ему перейти на немецкий, как заикание исчезало.

И вот – командировка. Счастливый билет! Целью командировки командир назначил приобретение «культурного инвентаря». Возможно, имелся в виду баян или другой музыкальный инструмент. На руки Илье дали четыре тысячи рублей. По-довоенному – приличная сумма. А в 1943-м уже не так и много – килограмм картошки на базаре стоил почти сто рублей.

И вот Илья в Москве. Как во сне он добрался до флигеля на Новой Божедомке[26]. Во дворе после дождя залиты тропинки, липовый цвет осыпается. Ящик с песком – чтобы тушить зажигалки – так и стоит с лета 1941-го.

Первый этаж. Родная дверь. Под звонком – дедова табличка «Профессор А. И. Лапшин». Открыла мама. Долго стояли, обнявшись.

Бросив вещмешок, Илья прошел в свою комнату. Там все ждало его: старые часы, книги, папки с рукописями, портреты Пушкина, Блока, Бальмонта и Есенина. В солнечных лучах клубились поднятые по тревоге пылинки. Илья подошел к окну, щелкнул шпингалетом и распахнул створки…

– Мама, сколько же я спал? – спросил он на другое утро.

– Почти сутки. Сегодня уже понедельник.

– Что же ты меня не будишь?..

Мать только улыбнулась:

– Мне пора на дежурство в госпиталь. Не забудь пообедать. А поужинаем вместе. Если меня отпустят. Но я скажу: сын приехал. Отпустят…

– А я, мам, в институт съезжу. Может, кого застану.

Они вместе вышли из дома. Илья проводил мать до ворот госпиталя, а сам запрыгнул на подножку набитого трамвая.

Народ, заметив солдата, чуть расступился, пропуская его на площадку. Илье вдруг захотелось, чтобы его кто-то узнал. А еще лучше – чтобы одна из девушек узнала его. «Это ты?..» – растерянно и восхищенно прошептала бы она. «Как видишь…»

С боков его теснили двое – симпатичный дядька в стареньком пиджаке и чернявый подросток. Наверное, отец и сын. Дядька по-свойски вглядывался в высокого Илью снизу вверх.

– Вижу – наш брат, фронтовик. А меня, брат, списали под чистую после госпиталя. Кую, так сказать, победу в тылу. Как там – драпает немец?..

Илья пожал плечами. Он вспомнил серую деревню на взгорке, которую весной они не могли взять почти полтора месяца. Окопы, в которые стекала талая вода. Изрытое черными пятнами снежное поле между окопами и деревней.

– Ну, бывай, сержант. Бей там извергов по-нашему, по-гвардейски.

Скоро Илья уже шел к институту, который желтел за старыми липами. На вахте сидела незнакомая женщина.

– Ты куда? – остановила она Илью.

– Я здесь учусь… учился. До войны.

– Документы покажи.

Илья привычно прижал руку к нагрудному карману гимнастерки – тот был пуст.

Он лихорадочно расстегнул гимнастерку и проверил внутренний карман. Пусто. Ни документов, ни денег.

Илья развернулся кругом и пошел наугад, все еще ощупывая себя. Ему стало… нет, не страшно. Это было что-то хуже страха. Какое-то липкое, унизительное чувство все плотнее охватывало его. Он даже брезгливо тряхнул головой, словно это был сон, наваждение. Его – фронтовика, разведчика! – обчистили средь бела дня в родном городе. Ограбили те, кого он и его ребята прикрывают там, в окопах.

Лапшин шел по летней Москве со сжатыми добела кулаками, ничего и никого не замечая. Нечаянно уперся в стенд с газетой: «От СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО. Утреннее сообщение. В течение ночи на 3 июля на фронте ничего существенного не произошло…»

В Центральном архиве Министерства обороны хранится учетная карточка Московского военно-пересыльного пункта, с рапортом, написанным Ильей Лапшиным 5 июля 1943 года в 14.00:

Рапорт

Приехал в командировку в Москву, при проезде в трамвае украли все документы, свидетельствующие о моем пребывании в командировке.

Явился к к<омендан>ту г. Москвы, был направлен на МВПТ.

Дополнительно докладываю.

Прибыл в командировку из 76 учебного полка автоматчиков. Назначение командировки – приобретение <нрзб> для офицерского клуба. Срок командировки с 3 июля 43 г. по 15 июля 43 г. Документы утеряны. Из части получено <…> рублей, с собой 590 р. <…> утащили, остальные дома на квартире в Москве…

На другой день Илья уехал в свою часть.

Он погиб 30 сентября 1943 года – в один день с поэтом Ананием Размысловым. И в тех же местах – в битве за Днепр.

Илья Лапшин похоронен около моста в двух километрах западнее деревни Окунево Чернобыльского района Киевской области.

Имя Ильи Лапшина увековечено на мемориальной доске в Литературном институте им. А. М. Горького.

Автобиография Ильи Лапшина, написанная им в 1939 году при поступлении в Литературный институт:

Я родился 19 февраля 1920 года в Москве, в семье врача. Отец мой умер от тифа в 1921 году, и я остался на попечении матери (фельдшерицы в тубдиспансере) и деда (врача-профессора Лапшина).

В 1928 году я поступил в первый класс немецкой школы им. Карла Либкнехта в Москве, желая в совершенстве усвоить немецкий язык, которому я научился дома у своей дальней родственницы.

В этой школе я пробыл до 1938 года, до ее расформирования, после которого я немедленно перешел в 189 школу. Эту школу я кончил в 1939 году.

В 8 классе немецкой школы я пробыл два года ввиду перенесенного мною тяжелого заболевания дифтеритом. Под влиянием деда, занимавшегося исследованиями по русской литературе и имевшего обширную библиотеку, у меня появился определенный интерес к литературе, в особенности к поэзии.

Уже года три, как я пишу стихи, но только в этом году у меня появился долг писать о времени.

Сейчас я считаю важнейшей проблемой в поэзии – проблему новой родины и нового человека.

В этом году зимой я вступил в ряды ВЛКСМ. Во всех школах, в которых я учился, я бывал редактором стенгазет.

Поступаю в Институт, чтобы сделать из себя настоящего, крепкого советского поэта.

Стихотворения Ильи Лапшина

Ты не ходил еще, товарищ, по дорогам,

По которым прошла война,

По которой в молчании строгом

Трое суток идем мы без сна…

Ты не знаешь, как в пургу метельную

На привалах валишься в снег

И какую тоску беспредельную

На войну несет человек…

Но даже на этой дороге

Нету время тебе отдохнуть…

1941

* * *

Пройдет война, и зарастут воронки

Зеленой идиллической травой,

И защебечет жаворонок звонко

Над полосой, когда-то фронтовой…

Расскажем детям мы, как шли когда-то

Солдатами в разведку на заре,

И прошлое припомнится как дата

В оборванном давно календаре.

А может быть, мы, ветераны, будем

Дремать на солнце где-нибудь в Крыму,

О тех годах, растаявших в дыму…

Быть может, мы возьмем и позабудем

Но – так не будет. Слишком многим были

Для нас года и бедствия войны,

Окрепли в них мальчишеские были,

Сгорели в них мальчишеские сны.

И если жить – так жить до исступленья

И быть всегда подобранным и злым,

Но разве может наше поколенье,

Войну прошедшее, когда-то стать иным?

И будет нам необходимо, надо

По-пехотински сутками шагать,

Пойдем мы стариками к Сталинграду,

Чтобы у Волги юность вспоминать.

И защебечет жаворонок звонко

Над полосой, когда-то фронтовой…

И посидим мы молча над воронкой,

Заросшей идиллической травой…

1943

Песня о гармонисте

От самой Старой Руссы,

Сквозь бури и огонь

Парнишка светло-русый

Пронес свою гармонь.

Рассыпчатые трели,

Задорные басы

Сердца ребятам грели

В недобрые часы.

Бывало, на привале

У речки, у воды,

Лишь только оживали

Послушные лады, -

Под ивою тенистой

В момент смыкался круг

С улыбкой к гармонисту:

А ну, поддай-ка, друг!

И ноша им не в ношу,

И путь для них – не путь.

Подсыпь, подсыпь,

Алеша, Еще чего-нибудь.

Давай, давай, усердствуй!..

– А он и рад – несет!

И так в груди у сердца -

Ну, мочи нет – сосет!

И вечер будто мглистей,

И враз исчез уют.

О чем-то грустно листья

По-своему поют.

На трепетных березках,

На сумрачных дубах…

Дымятся папироски

В обветренных губах…

Эх, где оно, окошко,

Зазывный тот огонь?

Да что ж ты, друг Алешка,

Ну, распояшь гармонь!..

Сквозь черные руины

В огне, в дыму, в пыли

Степями Украины

Полки на Запад шли.

Рассыпчатые трели,

Задорные басы…

Ах, как они нас грели

В ненастные часы!

1943

1. Илья Лапшин, 1937 г.

2. Илья Лапшин в своей комнате в доме на Новой Божедомке, 1939 г.

3. «Пойдем мы стариками к Сталинграду, чтобы у Волги юность вспоминать…», 1940 г.

4-5. Автобиография Ильи Лапшина

6. Извещение-похоронка

В 1941 году Виктор, только поступив в МАИ, уехал на фронт к отцу, комиссару саперной бригады. Там ему присвоили звание младшего сержанта. Он водил полуторку. После этого у него был выбор – вернуться в МАИ или поступить в пехотное училище. Виктор выбрал училище. Перед этим он был на короткой побывке дома. Проходя мимо зеркала, не узнавал себя. Неужели всего несколько недель на передовой могут так изменить человека? Никакой юношеской романтики в глазах.

Решив привести в порядок свои рукописи – дневники, стихи, рассказы и повести – перелистывал драгоценные тетрадки. И вот тут что-то оборвалось в его душе. Бог знает, что произошло тогда с ним. В каком-то беспамятстве он сжег все свои бумаги, словно хотел испытать, проверить – горят ли рукописи. Очевидно, по-мальчишески плакал потом, сокрушаясь о своем поступке и понимая, что вот погибни он на фронте, и ничего от него не останется…

После ускоренного выпуска из училища ему, как одному из лучших курсантов, предложили остаться преподавать. Он выбрал фронт.

Лейтенант Виктор Рачков погиб, спасая товарища, при форсировании Днепра 28 сентября 1943 года. Ему было 20 лет.

…И столбом поставил воду

Вдруг снаряд. Понтоны – в ряд.

Густо было там народу -

Наших стриженых ребят…

И увиделось впервые,

Не забудется оно:

Люди теплые, живые

Шли на дно, на дно, на дно…[28]

Из воспоминаний Анри Рачкова о брате:

Мы были совсем не похожи друг на друга. Он – темно-рыжий. Виквас Оранжевый – так звали его в классе школьные друзья. А я – смуглый брюнет. Он был храбр, вспыльчив и трогательно отходчив, а я хоть тоже вспыльчив, но, скорее, робок.

Как-то стояли мы с ним во дворе среди мальчишек, подходит ко мне паренек и, указывая на брата, спрашивает:

– Вы ведь родные братья, да?

– Да, – удивился я, – но ведь мы не похожи…

– Еще как похожи, – заверил он.

До сих пор удивляюсь, чего он нашел похожего?

* * *

Виктор был старше меня на три года (он 1923 года, а я – 1926-го). Однажды какие-то хулиганистые пацаны, которым я показался, наверно, маменькиным сыночком, сговорились сбить меня с ног на катке на Чистых прудах, налетели, однако я, как крепкий пенек, устоял на ногах. Мало того, раззадоренный, сам погнался вслед, догнал одного, с разбега ткнул его в спину, он упал, разбил нос. Собралась целая куча мальчишек, которая стала угрожающе приближаться. Меня спас Виктор.

«Беги домой!» – крикнул он, а я прямо на коньках через булыжную мостовую метнулся на другую сторону дороги к Покровке. На углу тротуара остановился посмотреть, успеет ли и брат скрыться от хулиганов. Он был не такой худенький, как я, пошире и крепче. Но их же – целая банда! Что будет? – волновался я. Я недооценивал брата. Он и не думал убегать. Замелькали кулаки, и он один против всех так успешно отбивался, что те, понеся потери в виде синяков и разбитых носов, позорно отступили.

Я был в восторге от его подвига. И эта яркая, четкая картинка застряла в мозгу.

* * *

Он был большой фантазер. Еще в раннем детстве сооружал из стола, стульев, полок и другой мебели какую-то невиданную машину, сажал в нее и меня, и мы вместе путешествовали по разным африкам и америкам, по всему миру. Я тогда и слов-то таких не знал, и о странах не ведал, а он знал и мечтал о них. Мне, любившему математику и физику и не мечтавшему о путешествиях, довелось поездить по разным странам, в том числе странам Восточной Африки. Получается, что я осуществил его заветную мечту. В школе он любил географию, литературу. И быть бы ему писателем, путешественником, а мне, может быть, физиком. Если бы не война, которая все перемешала, перепутала.

* * *

В своем классе Виктор выпускал знаменитую на всю школу стенную газету. А еще он вел дневник. Уже после войны и его гибели в одной из оставленных им тетрадей я прочитал удивительную запись, в которой он предсказал Великую Отечественную.

«Оканчиваю школу, – писал он еще в 1939 году, в 8-м классе, – начинается война. На войне нас окружают, попадаю в плен. Бегу к партизанам. После победы оказываюсь за границей, путешествую по всему миру…»

Впрочем, предвидеть, что скоро грянет война, мог в то время, наверное, любой думающий человек. Виктор просто мечтал о путешествиях. О странствиях в те времена можно было только фантазировать, поэтому мировую войну мальчишка воспринимал как возможность для путешествий. Вот откуда в его последней записке, казалось бы, совершенно неуместное упоминание об Африке.

* * *

О том, что происходило в битве на Днепре осенью 1943 года, со всеми подробностями рассказал ее участник – замечательный писатель Виктор Астафьев в книге «Прокляты и убиты». Вместе с братом в той мясорубке погибли еще десятки тысяч молодых воинов Красной армии…

Похоронку первым прочитал отец. Он показал ее мне. Мир раздвоился в моем сознании. Я долго не мог поверить, что Виктора больше нет на свете. Рассказал о похоронке другу, а сам стал смеяться: «Ну как это может быть, что у меня никогда больше не будет брата? Что за чушь…» – «Ты что, больной?» – спросил приятель. Я с трудом подавил идиотский смех. Рухнула опора. Начиналась новая жизнь – без брата.

А ведь Виктор мог избежать своей судьбы. Во время войны мама, не уехавшая в эвакуацию, была назначена секретарем парткома филиала Большого театра, дружила со знаменитой певицей Валерией Барсовой. Дома было голодно и холодно, и я много времени проводил в ее кабинете на площади Свердлова, на втором этаже, как раз за входом в метро.

С отцом мы решили: похоронку маме не показывать. Я спрятал ее в один из пятидесяти томов Большой советской энциклопедии. Потом не один раз, пытаясь ее найти, перетряхивал том за томом, но так больше и не смог обнаружить ее. Затерялась в толстых книгах. Потому я не могу сдать букинистам или отдать кому-нибудь эти пятьдесят старых томов, ведь лежит где-то в них похоронка на брата.

* * *

Через пару недель после похоронного извещения к нам пришло письмо самого командира полка. Он писал: «Ваш сын Рачков Виктор Васильевич, служивший во вверенной мне части, 28 сентября 1943 г. при форсировании реки Днепр погиб. Это произошло при таких обстоятельствах: когда Ваш сын на лодке отчалил от берега с 3 бойцами, противник открыл по переправлявшимся минометный огонь, прямым попаданием мины в лодку лодка была разбита, находившиеся в ней лейтенант Рачков В. В. и 3 бойца были убиты. Ввиду срочности выполнения частью боевого задания разыскать труп лейтенанта Рачкова В. В. не удалось, его скрыли воды Днепра.

Командир войсковой части 01933/с подполковник Коврига…»

Вскоре я получил письмо от командира роты лейтенанта Шварева: «В боях за Советскую родину Ваш брат геройски погиб. Первым переправился на ту сторону реки, что обеспечило нашим частям классически форсировать реку. Вечная слава герою Рачкову Виктору Васильевичу…»

А вот еще одно письмо, на этот раз от боевых товарищей брата – А. Г. Егорова и А. З. Циперовича на имя мамы Марии Николаевны Бобровниковой: «С большим прискорбием сообщаем, что при форсировании реки Днепр пропал без вести Виктор, но предполагаем, что он был убит вражеской пулей. Разделяем Ваше горе…»

Буквально через несколько дней пришло письмо от другого его товарища, старшего лейтенанта. «Если Вы получили извещение, что Виктор погиб или пропал без вести, то не верьте этому. Мы с ним при форсировании Днепра не могли удержать плацдарма и вынуждены были уйти к своим ребятам…»

Мы поняли: к партизанам. Прямо как и предсказывал брат…

Если первые три письма чуть не убили мать, то четвертое вселило надежду. Мы все поверили ему и ждали возвращения брата. Долго ждали. Еще и долго после войны. Не дождались.

После неоднократных запросов родителям наконец удалось получить адрес старшего лейтенанта, который прислал нам животворную весточку о Вите. И они отправились навестить его куда-то на Урал. Встретились, но он ничего больше нового так и не сообщил. Этот довольно пожилой уже мужчина, намного старше Виктора, повторил только то, что уже было в том письме. Виктор переправил его на наш берег в конце сентября 1943 года и возвратился на западную сторону.

А ведь сказанное им, как мы могли заключить, трезво оценив все обстоятельства, нисколько не противоречило тому, о чем рассказал в своем письме командир части и что сообщалось в похоронке о гибели брата 28 сентября 1943 года. Как видно, именно в тот день, когда он возвращался к своим бойцам, роковая мина «прямым попаданием» попала в лодку. Становилось понятно, почему командир части, который не каждому павшему бойцу собственноручно отправлял письмо домой, подчеркивал: погиб «геройски» – переправил раненого товарища и поспешил к своим, закрепившимся на том берегу. Комполка был, наверное, лучше информирован, чем лежавший в госпитале воин, сообщивший или присочинивший тогда радостную для нас весть.

Но мама до конца верила все-таки словам товарища, а не командира полка. Верила, что Виктор вместе с бойцами ушел в партизаны, и ждала всю жизнь. Зная несчастную судьбу многих возвратившихся бойцов, побывавших в плену или даже воевавших в партизанах, думала, надеялась: может быть, он рано или поздно все-таки вернется.

У нас оставалась бутылка дефицитного в те времена портвейна «три семерки», которую мама купила в закрытом распределителе: «Вот Витюша вернется, тогда и разопьем…»

* * *

После смерти родителей портвейн достался в наследство мне. Бутылка лежала на дне книжного шкафа, и я долго не знал, что с ней делать. Как-то в компании познакомился с одной молодой дамой. «Не осталось ли у вас случайно что-нибудь из военного времени?» – спросила она. Дама оказалась сотрудницей одного исторического музея. Вот я и решился передать ей фронтовые письма отца и брата. Заодно отдал и заветную бутылочку.

Ответ из музея пришел не скоро, наверное, через год: прислали благодарность и неряшливые копии писем. «А что стало с портвейном?» – запросил я. Ответа не было.

Как-то встретил ту случайную знакомую и задал ей тот же вопрос. Она застенчиво улыбнулась: «А пробка стала протекать, и мы его выпили в отделе. Боялись еще, не испортился ли…» – «Ну и как, не отравились?» – «Оказался очень вкусным». – «Жаль», – сказал я.

Письмо Виктора брату Анри в день его рождения

Четырнадцатилетний!

Ты теперь не тринадцатилетний – это во-первых. Дальше… Эти две пичуги, что лукаво смотрят на тебя, обладают некоторыми (почти человеческими) свойствами: щегол – красивый, но забияка и любит «чесать» язык; реполов – просто одет, да зато внимателен и осторожен; щегол – резов, быстр и большой умник; реполов – скромен, щегол – горд. А в общем обе – веселые и симпатичные создания. Они приветствуют тебя четырнадцатилетним утром, желают в этот день тебе успеха в делах спорта и, между прочим, предлагают тебе внимательно всмотреться в их птичьи характеры и выбрать лучшие свойства. Впрочем, ты обладаешь ими, только отбрось лишнее. Желают тебе многого… и жмут своими мужественными лапками твои отроческие руки.

Виктор.

Москва, 1940 г., 8 сентября

Последняя запись в дневнике Виктора Рачкова, 1942 г.

Мой май девятнадцатый в грозном году сражений сорок второго года встретил… дома. Но скоро еду. Куда? Увидим. На фронт. В Африку… Ух, интересно!

А тебе мое завещание… Слушай, мой спутник вечный. Ты со мной всегда, везде. Давно не говорили с тобой.

Уеду… Когда приеду? И как не хочется (ужасно!) – мои собственные, не разделенные, затаенные, выношенные только во мне мысли и робкие мечты кому-нибудь достанутся! Нет! Не хочу… не могу!

Самое драгоценное сожгу. Иду свершать. Теперь легче стало. И как тяжело, грустно. Сколько я собирал, сколько приберегал, прятал от людей, от другов и недругов.

И все, все самое главное, самое близкое, перестало существовать. И так быстро! Так быстро исчезло… Остались одни пометки, только то, что помогло бы мне вспоминать о многом. Вроде пушкинской последней главы «Онегина».

Всего несколько тетрадей, не самых сокровенных…

Вместо стихотворных строк

Начальнику управления кадров НКО СССР генерал-полковнику тов. Голикову

Я обращаюсь к вам за содействием в выяснении вопроса: где мой сын и что с ним? С мая м-ца 1944 года мы не имеем никаких сведений о сыне.

Мой сын – лейтенант Рачков Виктор Васильевич, 1924 года рождения, член ВЛКСМ, после окончания 2-го Московского пехотного училища в июле 1943 г. был направлен для прохождения службы в действующую армию и, насколько мне известно, был в одной из орловских дивизий в должности командира взвода автоматчиков. Адрес части ПП № 01933 «с».

В октябре 1943 г. из части, а затем и от Райвоенкомата Красногвардейского района г. Москвы мы получили извещение, что сын пропал без вести во время сентябрьских боев при форсировании Днепра.

Но в мае 1944 г. нами было получено от одного его однополчанина СКОРОДУМОВА Геннадия С. письмо (лейтенант или ст. л-нт), который с адреса ПП № 47006 писал нам следующее: «Если Вы получили извещение, что Виктор погиб или пропал без вести, то не верьте этому. Мы с ним при форсировании Днепра не могли удержать плацдарма и вынуждены были уйти к своим ребятам». Далее из письма Скородумова следовало, что они действовали в тылу у немцев с партизанами, и Скородумов писал: «Я был ранен и 22 февраля 1944 г. меня Виктор проводил через линию фронта, здесь мы расстались, и с тех пор я его не видел и не знаю, что с ним. По моим предположениям, он находится где-нибудь в районе Дрогобыча». Так писал Скородумов в мае-июне 1944 года.

Теперь, когда война окончена и есть возможность разобраться в судьбе отдельного офицера, я прошу Вас помочь мне выяснить судьбу моего сына.

Нач. кафедры социально-экономических дисциплин Высшего училища военных капельмейстеров Красной армии подполковник Рачков В. П.

11 января 1946 г. Москва

1. Виктор и Анри с отцом, 12 марта 1939 г.

2. Виктор Рачков и его лучший друг Володя Егоров, 1940 г.

3. Виктор и Анри с родителями, апрель 1940 г.

4. Виктор в районе станции Жижица (Белорусская ж/д), 1940 г.

5. Старшина Виктор Рачков. Надпись на оборотной стороне снимка: «Родным, близким мамочке и папочке от сына в юнкерское время. 1943, апрель».

6. «Доброволец с должности студента». Фрагмент учетно-послужной карточки

7. Письмо отца Виктора генералу Голикову

За стихи, прошу особо,

Очень строго не ругать:

Это все лишь только проба,

Лишь учебная тетрадь…

Там были стихи, посвященные учителям, друзьям, любимой девушке, поэма «Осенний вечер». А была еще тетрадь с госпитальными стихами. Елена Сергеевна умерла, успев передать в музей много документов о своих предках-музыкантах, но тетрадей, фронтовых блокнотов и писем Ариана там нет. Где их теперь искать?

Родился Ариан 28 января 1923 года в Саратове, где его отец Валерий Иосифович, служивший инспектором лесов, встретил свою любовь – девушку из семьи поволжских немцев. Она была моложе его на семнадцать лет.

Когда у Валерия и Эрны родился сын Ариан, Валерий Иосифович добился назначения на родной Урал и перевез молодую жену с ребенком в Свердловск. В одноэтажном деревянном доме номер 26 по улице Солдатской (после революции ставшей Красноармейской) Тихачеки жили с середины XIX века[29].

Вот что рассказывала одноклассница Ариана по 56-й школе в Екатеринбурге Людмила Тубина: «Он был очень привязан к дому и не стеснялся об этом говорить. Обожал свою няню и всегда звал ее на наши чаепития. На веранде у Тихачеков стояли продавленный диван и старые соломенные кресла. В теплые дни на этой веранде наш класс встречался почти каждый вечер. В большом саду росли два дуба, липы, каштан, кусты жасмина и французской розы, сирень, ручеек с кувшинками и лопухи у забора. Отец Ариана устроил бильярд, турник. Я когда ходила за водой с Белинского на Красноармейскую, то всегда в калитку в сад к Тихачекам забегала…»

Прадед Ариана – блистательный чешский музыкант Ян Тихачек – был приглашен капельмейстером в Екатеринбургское благородное собрание. Иосиф Тихачек, дед Ариана, играл на скрипке в оркестре городского театра, а когда здоровье его расстроилось, стал учителем музыки в екатеринбургской мужской гимназии. Отец Валерий Иосифович – ученый-лесовод и музыкант-любитель. Бабушка Татьяна Михайловна глубоко знала литературу и философию. Одна тетушка Ариана была художницей, другая – оперной певицей.

И в самые гиблые времена дом Тихачеков оставался в Свердловске островком интеллигентности, человеческого тепла и участия.

В ночь с 14 на 15 января 1931 года семью Тихачеков разбудил грубый стук в дверь. На пороге стояли сотрудники ОГПУ и понятые. До утра шел обыск. Следственное дело заняло 358 страниц: «Экономическим управлением П. П. ОГПУ по Уралу раскрыта контрреволюционная вредительская и диверсионная организация инженеров… Организация поддерживала непосредственную связь с находящимися за границей эмигрировавшими собственниками уральских заводов…»

Валериан Иосифович несколько месяцев провел в одиночной камере, ничего не признал и не подписал. Через год его освободили. Разлука сделала отца и сына особенно близкими людьми.

До сих пор неизвестно, что случилось с мамой Ариана – Эрной Оскаровной. Умерла ли она, оставила семью или была репрессирована – об этом остается только гадать. Очевидно лишь то, что для Ариана тема матери была крайне болезненной и неприкосновенной – ни в его письмах, ни в стихах нет ни одного упоминания о ней.

Из воспоминаний Людмилы Тубиной: «Иногда на уроках Ариан передвигал ко мне листок со стихами, а потом спрашивал: „Ну как?“ Стихи были больше юморного склада, очень смешные. Ариан даже сочинения в стихах писал. Многое читал в подлинниках. У него на все было свое мнение. Мог спорить с учителем литературы о Шекспире, о Пушкине, о Достоевском. Редактировал журнал, который мы выпускали в классе – успели издать три номера. Ариан был атлетического сложения, спортсмен, но военным, как другие наши мальчики, он стать не мечтал. Хотел поступать на филфак в университет…»

Арест отца в 1931 году, потрясение, пережитое тогда семилетним Арианом, не забылось. В отличие от большинства своих сверстников, он слишком многое понимал. Хорошо зная поэзию Серебряного века, на советскую поэзию смотрел несколько иронически. Про Маяковского, кумира своих сверстников, говорил: «Маяковского я любить не обязан, но обязан знать».

Он мог написать и вполне плакатные стихи для стенгазеты, и шуточные эпиграммы, и сатирические куплеты, но то, что он писал всерьез, для души, перекликалось с поэзией, в ту пору совершенно отвергнутой: со стихами Голенищева-Кутузова и Анненского, Бунина и Ходасевича…

В комсомол Ариан в школе не вступил. Во время войны написал отцу из пехотного училища: «Получил благодарность. Придется на днях вступить в комсомол…»

21 июня 1941 года. Выпускной вечер после школы продолжился на веранде у Тихачеков. Патефон. Заезженная старая пластинка с вальсом «Оборванные струны» и новые – с «Рио-Ритой» и «Брызгами шампанского». Через два года в госпитале он вспоминал эти пластинки: «Сейчас как раз завели „Брызги шампанского“. Как напоминает эта музыка наши школьные вечера! Прямо хоть на одной ноге с костылями танцуй…»

А танцевал он замечательно.

Людмила Тубина вспоминала: «Девочки испекли угощенье, поставили чай, конфеты. Танцевали. А потом с ночевой поехали на озеро Песчаное. Ариан взял с собой гитару. Вернулись и узнали, что война. Ребята побежали в военкомат. Даже сфотографироваться классом не успели… Семнадцатого сентября сорок первого года проводили на фронт пять первых наших ребят. Пятнадцать мальчиков было в классе, вернулись трое…» У Ариана с детства был поврежден глаз, но он выучил всю таблицу для проверки зрения наизусть, так ему удалось обмануть медкомиссию и уйти на фронт.

У Юрия Петухова, одного из трех вернувшихся с войны одноклассников, хранился школьный альбом, где было много стихов Ариана, но следы Юрия затерялись в Москве. Хорошо, что сохранились рукописные копии некоторых писем и стихов Ариана – их переписала в свой блокнот журналист Зоряна Леонидовна Рымаренко, которая в 1980-х годах подготовила серию передач о семье Тиха-чек на Свердловском телевидении (она же записала воспоминания Людмилы Тубиной).

Военкомат направил Ариана Тихачека в Камышлов, в военно-пехотное училище. В августе 1942-го, окончив ускоренный курс, лейтенант Тихачек отбыл в распоряжение командира 1047-го стрелкового полка 284-й стрелковой дивизии. Эта образцовая во всех отношениях дивизия (впоследствии четырежды орденоносная, гвардейская) находилась тогда в резерве, в Красноуфимске, где ее пополнили уральцы и сибиряки, а также три тысячи матросов с Тихого океана, Балтики и Черного моря. Командовал дивизией легендарный Николай Батюк.

21 сентября 1942 года полки дивизии переправились на правый берег Волги, а 22-го уже вступили в бой на улицах Сталинграда. Маршал Василий Чуйков, в состав армии которого вошла 284-я стрелковая, сказал потом об этой дивизии: она «вросла в Мамаев курган, в его отроги и сражалась на нем до конца…»

Военные историки говорят, что рядовой боец до своей гибели воевал в центре Сталинграда сутки, командир взвода – три дня, командир роты – семь дней. Ариан Тихачек, командир роты 1047-го стрелкового полка, провоевал в Сталинграде шестьдесят два дня. 22 ноября 1942 года осколком мины ему раздробило ногу.

Из медсанбата его отправили в госпиталь в Саратов, где хирурги спасли ногу. На лечение перевезли в Свердловск. По дороге, в санитарном поезде, Ариан написал множество стихов и среди них – «Песню о Вике», посвященную сандружиннице Виктории Губановой.

Из воспоминаний Людмилы Тубиной: «В госпитале он писал на клочках. Это было глубоко и серьезно. Говорил, что после войны обязательно будет поступать в университет. Мы навещали его два раза в неделю. Ничего вкусного принести не могли, сами голодные. В госпитальном халате он иногда умудрялся провожать нас до дома…»

Медсестра Валя написала ему в блокнот: «Я верю, славный Ариан, в будущность твоих стихов».

После серьезного ранения и пяти месяцев госпиталей Ариана могли бы, очевидно, комиссовать или, во всяком случае, направить для продолжения службы в тыловые части. К примеру, в ведомство отца: во время войны Валерий Иосифович Тихачек был главным инженером Военно-строительного управления Уральского военного округа (оставаясь при этом беспартийным).

Но ни сын, ни отец не рассматривали таких вариантов.

В конце мая 1943 года лейтенант Ариан Тихачек, еще хромая, с палочкой, покинул госпиталь и отправился на фронт. Его назначили командиром роты 1310-го стрелкового полка 19-й стрелковой дивизии, а вскоре – помощником начальника штаба полка.

В начале октября 1943 года дивизия вышла к Днепру.

Из «Отчета о боевых действиях гвардейского стрелкового корпуса по форсированию р. Днепр и захвату плацдарма на правом берегу в период с 20 сентября по 20 октября 1943 года»: «Правый берег по выходе из Бородаевка резко повышается и представляет из себя гряду высот, весьма выгодных в тактическом отношении, позволявших противнику организовать хорошую оборону с обзором и обстрелом левого берега и самой реки на этом участке. Близость к реке центральной и восточной частей Бородаевка позволили противнику организовать оборону непосредственно по северной окраине Бородаевка, с приспособлением строений под оборонительные сооружения и организацией плотного огня над поверхностью воды и по берегам…»

Дивизия с огромными потерями форсировала реку и захватила плацдарм вблизи Бородаевки. Село было частью созданного немцами «неприступного вала», его опоясывал противотанковый ров. Каждый метр продвижения вперед стоил здесь десятков, а то и сотен жизней.

Никаких свидетельств о последних часах жизни Ариана Тихачека нет. Очевидно, что многие, кто воевал рядом с ним, погибли.

Можно предположить, что 9 октября помощник нач-штаба лейтенант Тихачек был среди тех офицеров, что сопровождали командира полка генерала Федора Зиновьева в передвижении по передовой. В тот момент, когда генерал прибыл на КП одного из батальонов севернее Бородаевских хуторов, немецкие танки прорвали линию фронта, и батальон оказался в окружении. Двое суток бойцы отбивали танковые атаки. Генерал был тяжело ранен. Погибли почти все офицеры штаба. Возможно, именно поэтому Ариан не был представлен к посмертной награде или это представление затерялось.

А вот похоронка не затерялась.

Тихачек Валерию Иосифовичу. Красноармейская, дом 26, кв.1. Извещение

Ваш сын помощник начальника штаба лейтенант Тихачек Ариан Валерьевич в бою за населенный пункт Бородаевка Днепропетровской области 9 октября 1943 года был убит. Похоронен в могиле дер. Бородаевка Днепропетровской области…

Из сводки Информбюро за 9 октября 1943 года:

В полосе среднего течения Днепра наши войска продолжали вести бои по расширению плацдармов на правом берегу реки в прежних районах и на отдельных участках улучшили свои позиции…

Валерий Иосифович пережил сына на четыре года. В 1947 году он скоропостижно скончался.

В 1955 году прах Ариана и его погибших товарищей был перенесен из Бородаевки в село Правобережное, что стоит на трассе Днепропетровск – Киев.

Из фронтовых писем Ариана Тихачека:

3.10.1942. Из Сталинграда в Свердловск

Здравствуйте, родные мои! Писать времени нет. Я, как видите, жив и здоров, бью немецких фашистов, как полагается. Видов видал много, пережил тоже много, но на то и фронт, унывать не унываю и веселого своего характера не теряю. Надеюсь увидеться еще с вами и пожить прежней желанной уютной жизнью. Перескажу уж всяких случаев из своей жизни, когда буду дома, после нашей победы. Ждите меня с победой. Берегите свои силы.

1691 ППС 1047 СП 2-й батальон, 5-я рота, л-ту Тихачек.

1.11.1942. Из Сталинграда в Свердловск

Здравствуйте, дорогие мои! Пишу вам 7-е письмо с фронта. Уже больше месяца я на фронте. За это время перевидал такое, что не пришлось бы увидеть и за всю жизнь. Конечно, изменился, закалился, возмужал и здорово закалил нервы… Вчера меня немного царапнуло по голове, сущие пустяки, перевязали, и я остался в строю. Письма от вас получал, адресованные еще в Красноуфимск. Огромную они доставляют радость: в окопе под свист пуль и визг мин переносишься в нашу мирную, тихую жизнь. Сижу сейчас в блиндаже. Утро. Рядом кипит самовар, который мы достали, и вы, наверное, не поверите – играет патефон, также случайно найденный. Странно здесь воспринимается старая знакомая музыка… Ждите с победой! Берегите все свое здоровье и бодрость духа, это главное. Будет это – будет и прежнее счастье, жизнь.

2.11.1942

…Скоро уже полтора месяца, как я на фронте. Бью гитлеровцев на берегу матушки-Волги, отстаивая героический Сталинград. Как ни лезут немцы – им не удается сломить нашу стойкость, наш дух. Город стоит и будет стоять, как недосягаемая крепость для врага, как знамя нашей победы для всего советского народа. Я занимаю ответственную должность – командир роты. Много накопилось разных впечатлений, но рассказывать придется потом, в уютной домашней обстановке за самоварчиком. Ну дорогие мои, бесценные, пока до свидания. Ждите меня с победой.

P. S. Отец дорогой! Береги себя, не утомляйся и главное – будь спокоен за меня.

6.11.1942

Здравствуйте, мои дорогие!

Шлю вам праздничное письмо. В необычной обстановке встречаем мы великий праздник. Здесь, так же как и раньше, с треском рвутся мины и снаряды, свистят пули, гудят самолеты. Только еще крепче бьет наша артиллерия и минометы, еще зорче смотрят бойцы. Еще сильнее забота о нас, фронтовиках: мы получили многочисленные подарки. Я жив и здоров. Как и в какой обстановке, интересно, встретите вы праздник? Конечно, вспомните обо мне, как я вспоминаю о вас. Здесь все еще стоит совершенно теплая погода, даже дождей нет. Письма от тебя, отец, и от Кати получил. Огромное удовольствие читать. Рад, что у вас улучшилось положение с питанием. Берегите, дорогие мои, себя. Об этом я прошу вас в каждом письме. Обо мне не беспокойтесь. Отец, выпей на праздник рюмочку за мое здоровье, и ты, Сережа, тоже. Я тоже выпью 100 гр. за твое, дорогой мой, здоровье, за благополучное настоящее и за светлое, счастливое будущее, которое мы завоюем в упорных и жестоких боях. С праздником, дорогие мои! Верю, что следующий праздник мы встретим все вместе в нашем доме.

29.11.1942

…Вот все же и меня поганые фрицы ранили в ногу. Ранение несерьезное, но полежать придется. Нога в гипсе, лежу на спине, не двигаясь. Но это не беда. Как это случилось, описывать не буду. Расскажу обо всем подробно, когда домой вернусь.

14.12.1942

Уже неделю лежу в госпитале в Саратове. Теперь я пишу стихи (на фронте совсем не писал). Но писать о фронтовой жизни прямо органически не могу, тяжело вспоминать. И я ударился в эпиграммы, сатирические стишки и отвлеченную лирику. Посылаю стишок, который я написал в альбом одной девушке. Она учится в 10-м классе, который шефствует над нашим госпиталем. Стихов у меня уйма, всех не перепишешь.

В предыдущем письме я обещал вам описать, как меня ранило. Но лучше не буду. Так и быть, расскажу обо всем подробно, когда домой вернусь. Елене специально перед сном буду рассказывать. Она ведь любит слушать перед сном страшные вещи…

Напишите, что знаете о ребятах… Если увидите кого из девчонок, дайте мой адрес.

24.12.1942

…Пользуюсь большим успехом как поэт. Выполняю заказы на эпиграммы, любовные признания и т. д. Это все, конечно, от нечего делать. Но сам чувствую, что в поэзии я сильно окреп. Фронт заставил меня по-настоящему понять и оценить жизнь. Я так скажу: чтоб понять жизнь, надо видеть в глаза смерть. По-моему, это я правильно загнул.

Познакомился близко с библиотекаршей. Она воспылала ко мне симпатией и приносит все интересные книги, которые только может достать. Она возымела ко мне большую симпатию. Вы заинтересовались? Увы, она всего лишь симпатичная старушка.

31.12.1942

Здравствуйте, дорогие мои! Не выполнил я все же обещания написать всем к Новому году стихотворения. А пока предлагаю вашему вниманию одно стихотворение, написанное ночью. Ночью я сочинил и запомнил, а утром, по своему обыкновению, записал. Песня ли это, романс ли или просто стихотворная элегия – это уж вы сами решайте.

Часто ночью мне не спится,

Вспоминаю о былом,

Вспоминаю ваши лица,

И мечта летит как птица

В наш состарившийся дом.

Даже горе и печали,

Пережитые тогда,

Счастьем мне казаться стали.

Нам все то, что потеряли,

Лучшим кажется всегда.

Сердце ждет желанной встречи,

Все мечты мои у вас.

Я мечтаю, как под вечер,

У горящей сидя печи,

Я начну вам свой рассказ.

Про войну рассказов много

Привезу я вам с собой.

Нелегка была дорога,

Смерть в глаза смотрела строго,

Не один был жаркий бой.

Понял жизнь я по-иному.

Юность! Ты уж за спиной.

Не вернуться вновь былому.

Скучно! Сердце рвется к дому.

И тоска везде со мной.

Прошу прощения за такую панихидную вещь, но ведь иногда бывает и грустно. Тут папа может и музыку присочинить. Живу по-старому. Похаживаю на костылях. Вчера ползал на 4-й этаж на концерт. Достали мы патефон и много хороших пластинок. Сейчас как раз завели «Брызги шампанского». Как напоминает эта музыка наши школьные вечера! Прямо хоть на одной ноге с костылями танцуй. Ха-ха. Прочитал только что Лескова «Обреченные». Я его еще ничего не читал. Хорошо пишет. Ну дорогие мои, с будущим счастьем!

17.01.1943

…Я фактически зимы еще не видел: на фронте меня до снега ранили, а вот теперь не выхожу. Как сердце радуется нашим успехам на фронте. Здорово бьют гадов. Жаль, мне не удалось в этом наступлении участвовать, но еще успею.

Меня удивило, отец, почему у тебя сердце болит, когда я лежу раненый. По-моему, этому можно только радоваться, т. к. на фронте все равно долго не пробудешь: или убьют, или ранят. Вот и выбирай, которое из двух лучше. По-моему, все же второе.

3.02.1943

Как радуется сердце за успехи на фронте. Как приятно слушать ночью «В последний час». Ремонт моего двигательного аппарата под действием врачей приближается к концу. Передвигаюсь уже без помощи костылей, с палочкой.

Курю я тут уже всласть: и легкий, и махорку. Очень много курю! Жаль, что Саратов не Свердловск.

Ранены только мышцы, и врачи говорят, что выздоровею и нога будет как была. Два раза доставали осколки…

Стихотворения Ариана Тихачека

Сирень

В саду, полном вдумчивой лени,

На фоне густой синевы

Раскинулись ветви сирени

В кайме потемневшей листвы.

А рядом в таинственной сени,

Пугливо привстав на забор,

Срывает букеты сирени

Какой-то неопытный вор.

Я крался, изранив колени,

От злобы стучало в висках…

Увидел же – ветки сирени

У девушки стройной в руках.

И гнева уж не было тени,

Я понял: не зря говорят,

Что в чудной лиловой сирени

Таится любви аромат.

18 июня 1941

Ночь в санбате

Глухая ночь. Горит в углу коптилка.

У печки дремлет девушка-сестра.

Соломы на полу набросана подстилка.

Я, лежа на спине, бесцельно жду утра.

Трещат дрова, железная печурка

Сквозь дверцу на стену бросает слабый свет.

Я закурил. Дым вьется от окурка.

А рана все болит. Всю ночь покоя нет.

Начнешь стонать – не легче: боль все та же.

Начнешь мечтать – боль гонит и мечты,

Как будто бы всю ночь стоит на страже,

Чтоб мучить и томить под кровом темноты.

Ноябрь 1942

Романс

Вечер землю укрыл тишиною,

Замигали далеко огни.

Только я не найду все покоя,

Мы тоскуем с гитарой одни.

Если брови сойдутся угрюмо,

Если ляжет на сердце печаль,

Пусть твоя одинокая дума

Прилетит ко мне в синюю даль.

Я скажу тебе нежное слово,

Напою себя взглядом твоим,

И короткое счастье былого

Мы с тобою опять повторим.

Но один я. С любимой в разлуке.

Помогай мне, гитара, грустить.

Тихо плавают в сумраке звуки,

Только в них мне тоску не излить.

Она всюду: в словах и во взоре,

Мало места в груди ей давно.

Улети, погуляй на просторе,

Для тебя распахнул я окно.

12 апреля 1943

Вечер зимний

Отцу

С верной трубкой, усталый с работы,

Ты присядь отдохнуть у огня.

Пусть тебя не тревожат заботы,

Милый друг, в этот час за меня.

Не грусти, а мечтай в эту пору,

На веселое пламя смотря.

Пусть в мечтаньях представится взору

Нашей жизни счастливой заря.

Скоро вечер тоскливый и длинный,

Закурив перед ярким огнем,

Снова в комнате нашей старинной

Коротать с тобой будем вдвоем.

Будет вместо томительной скуки

Только тихая радость у нас.

И друг другу про годы разлуки

Мы начнем с тобой долгий рассказ.

9 января 1943

«Фронтовая душа»

С одним противным типом

Знаком я с давних пор.

Он вечно болен гриппом,

Но первый паникер.

«Меня, – кричит, – не троньте -

Я слаб и болен весь!

Душа моя на фронте,

И только тело здесь».

На службе он беседу

Одну ведет всегда:

«Скажите, что к обеду?

Все тот же суп-вода?»

Когда ему знакомый

Тихонько намекнет,

Что, дескать, хватит дома,

На фронт, мол, твой черед,

Кричит он: «Вы не троньте,

Я тоже знаю честь:

Душа моя на фронте,

И только тело здесь».

Когда, что город взяли,

В последний слышно час,

Он скажет: «Фу! Как мало!

Вот десять бы зараз.

Нас только мучить знают,

Трудись, не ешь, не спи.

Они там наступают,

А тут за них терпи.

Но вы меня не троньте,

Без нас вояки есть.

Душа моя на фронте,

И только тело здесь».

1943

* * *

Проходит ночь. Давно дремлю на стуле

Я в тесной комнате для раненых бойцов.

Одни мечты: скорей бы промелькнули

Часы пути, чтоб дома был я вновь…

Я думаю о том, как двери я открою,

Как целый дождь вопросов потечет.

И даже думаю, что вы мне, как «герою»,

Хоть чем-нибудь окажете почет.

Пусть эта ночь и долго будет длиться,

Пусть надо много мук перенести,

Я знаю – ваши радостные лица

Оплатят мне за муки на пути.

Челябинск

28 февраля 1943

1. Ариан Тихачек с сестрой Еленой и отцом Валерием Иосифовичем

2. Прадед Ариана – чешский музыкант Ян Тихачек

3. Тетя Ариана – Маргарита Тихачек, художница

4. Вид сада во дворе дома Тихачеков. Рис. Маргариты Тихачек

5-6. Письма Ариана родным с фронта

7. Свердловск, июль 1941 г. Из военной фотохроники

Мурат родился 18 ноября 1924 года в селе Христиановском. В 1941 году закончил школу и поступил на литературный факультет Северо-Осетинского педагогического института. Одновременно 16-летний (!) Мурат руководил русской секцией Союза писателей Северной Осетии. Пробовал себя в драматургии. В 1941 году три стихотворения Мурата вышли в одном сборнике со стихами мэтров: С. Маршака, М. Исаковского, Н. Асеева, М. Алигер…

Характер и темперамент Мурата можно представить по одному из его писем. Вот что писал юноша руководителю местного издательства: «Я хочу сказать Вам по поводу моего стихотворения. Оно, как я вижу, некоторым не нравится. Но я решил его не переделывать на старый лад. Г. и К. склонны уважать фальшивый ура-патриотизм. Но в стихах это настолько избито и изъезжено, что надоело до невозможности. В данном стихотворении я славлю два слова „Жизнь“ и „Человек“, и здесь ни при чем патриотизм. О патриотизме я могу написать в другом стихотворении. А в этом я не буду подделываться под всяких Г. и К., даже если они его не напечатают».

Уже на второй день войны Мурат подал заявление об отправке на фронт. Стал артиллеристом, номерным расчета орудия батареи 45-мм пушек 162-го гвардейского стрелкового полка 55-й гвардейской стрелковой дивизии. В мае 1942 года награжден медалью «За отвагу». Участвовал в освобождении Северного Кавказа и Крыма.

Незадолго до своей гибели Мурат писал родителям: «Иду на штурм Крыма в числе штурмовой группы…»

5 ноября 1943 года гвардии старший сержант Мурат Елекоев был тяжело ранен в голову. 7 ноября, не приходя в сознание, скончался в госпитале.

Из представления к награждению орденом Отечественной войны II степени:

Тов. Еликоев в боях на Керченском полуострове действовал в составе орудийного расчета 45 мм пушек. По убытию из строя командира расчета тов. Еликоев принял его обязанности на себя. В бою 5.11.43 при отражении контратаки противника (танков и пехоты) тов. Еликоев подбил из своего орудия один танк, и в последующий разгар боя подавил три огневых точки противника, в том числе вывел из строя вражескую пушку вместе с прислугой. Будучи оглушен разрывами вражеских снарядов, тов. Еликоев не покидал своего орудия и на протяжении целого дня участвовал в отражении ожесточенных контратак противника. И только тяжелое ранение вывело из строя храброго воина…

Узнав о гибели сына, отец Георгий Саввич и мать Елена Ивановна стали собираться в дорогу – они решили забрать тело сына на родину. Для этого им надо было каким-то образом попасть в расположение 162-го стрелкового полка, в зону продолжавшихся тяжелых боев.

Георгий Саввич Елекоев, отец Мурата, работал в Северо-Осетинском мединституте. Вот текст удостоверения, которое выдал ему в дорогу директор института: «Дано настоящее тов. Елекоеву Г. С. В том, что он действительно едет в Краснодарский край за останками своего сына Елекоева Мурата, геройски погибшего в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Дирекция и парторганизация института просят все партийные, советские и военные организации оказывать тов. Елекоеву Г. С. свою практическую помощь и содействие».

12 февраля 1944 года Георгий Саввич добился от НКВД пропуска, где сказано, что ему разрешается «проследовать до станции Темрюк за телом погибшего сына».

Сохранилась фотография: Георгий Саввич и Елена Ивановна стоят у той самой «сорокопятки», в расчете которой воевал Мурат.

На памятнике сыну Георгий Саввич попросил выбить такую надпись: «Поэт-воин Мурат Георгиевич Елекоев, отдавший свою жизнь за Советскую Родину».

Из книги[30]стихотворений Мурата Елекоева:

Расстрел

Мороз.

Река.

Заброшенная мельница.

Костром зари багрянились снега…

Свинцовым взглядом

Мерил красноармейца

Рукой костлявой

Поднятый наган.

– Я жду! – кричал ефрейтор. -

Уж сказал бы,

Ведь все равно теперь не увильнуть!

Но тот молчал…

И только перед залпом

Рванул рубаху,

Оголивши грудь.

И дал ответ:

– Легко убить… солдаты,

Вас научили этому,

Но я

Не задрожу у ваших автоматов,

Умру,

И жизнь и Родину

Любя.

Мороз.

Река.

Заброшенная мельница…

Степную даль зализывает синь.

Как караул, застыв над красноармейцем,

Склонились ветви

Кленов и осин.

1942

1. Мурат Елекоев в детстве

2. Рукописи Мурата Елекоева

3. Письмо к девушке. Автограф стихотворения

4. Письмо Мурата с фронта, 1943 г.

5. Письмо Мурата отцу с фронта, 1943 г.

6. Отец и мать Мурата приехали за телом сына

7. Пропуск, выданный отцу Мурата, для проезда в зону боевых действий

8. Удостоверение Георгия Елекоева

9. Справка о наградах Мурата Елекоева

10. Обложка книги стихов Мурата Елекоева

Георгий родился в селе Абаканском Енисейской губернии. Родители рано умерли, и мальчик воспитывался в детдоме. Поступил в Абаканское педучилище. Доучиться не дала бедность, надо было помогать младшей сестре Тамаре. Стал работать учителем начальных классов в деревенской школе. Ребята любили высокого белокурого парня, который не изображал из себя строгого педагога, а был им старшим товарищем. Они вместе читали, играли и даже сочиняли эпиграммы на других учителей, что выглядело уже чистым хулиганством.

В 1939 году Георгий поступил в Красноярский педагогический институт на факультет русского языка и литературы. Доучиться опять не дали обстоятельства: пришла повестка из военкомата. Срочную служил в Омске. А вскоре – война.

Первые месяцы войны Георгий воевал химинструктором. 5 ноября 1941 года он был ранен, а после госпиталя направлен в Тулу, в школу младших командиров.

После второго ранения в госпитале Георгий познакомился с Галей Плетневой. Возникла взаимная симпатия, но вскоре молодые люди потеряли друг друга. Георгий писал сестре 12 сентября 1942 года: «С Галей Плетневой я не переписываюсь. Их госпиталь эвакуировался. Меня тоже почти в эти же дни направили в неизвестном направлении. И вот мы потеряли друг друга. Найдем ли? Это сказать очень трудно. Во всяком случае, я очень горячо вспоминаю о ней. Война разрывает сердца…» После госпиталя Георгий работал в дивизионной газете «За Родину», неоднократно читал свои стихи по радио.

Кроме сестры у Георгия не было родных, и поэтому часто получалось, что именно ему приходилось утешать и поддерживать своих товарищей, оторванных от семьи, от жен и детей. Знаками такой дружеской поддержки были стихи Георгия, посвященные однополчанам. Вот лишь те посвящения, которые вошли в его книгу «Соколиная песня», вышедшую в 1972 году: майору Ленскому, командиру разведчиков лейтенанту Андрееву, полковнику Под-луцкому, А. Смирнову, Ф. Ларину, М. Стетюхе (этот солдат имел Георгиевский крест еще за Первую мировую), дивизионному комиссару Георгию Дивдариани, майору П. Зайченко, полковому комиссару Журбе, капитану Павлову, пулеметчице Кате Браун, рядовому Романенко, капитану Бритикову, старшему сержанту Парамонову, капитану Строилову, рядовым Ященко, Ипполитову и Емцу, пулеметчику Н. Шалагаеву, военному газетчику Н. Маслину, пулеметчику Магдали, полковнику Путилову, медсестре М. Романовой, другу Давиду Лондону[32]…

Сознательно или невольно Суворов продолжал традицию Гумилева, который во время Первой мировой войны посвящал стихи и своим командирам, и своим сослуживцам, и сестрам милосердия в госпитале.

Осенью 1943 года Георгий Суворов был награжден медалью «За отвагу».

Из письма Олега Корниенко сестре поэта Тамаре Суворовой (Серебряковой):

«Здравствуйте, Тамара!

Извините меня, что я так долго Вам не сообщал о Гоше. Я не мог это сделать, пока не был сам точно убежден в правдивости случившегося несчастья. До этого времени я не имел возможности узнать, а слухам, которые ходили, не верил. Вчера я был в том медсанбате, в который Гоша попал по ранению. Там точно узнал, что Гоша умер от ран. Ранен он был 13 февраля 1944 г. на переправе через р. Нарву. Умер 14 февраля 1944 г. Похоронили его около деревни Криуши (на правом берегу Нарвы)…»

Последнее письмо Георгия Суворова сестре Тамаре 10 февраля 1944

«Милая сестренка!

Письмо твое получил. Сердечно рад. Мы быстро продвигаемся вперед, гоним немца с нашей земли. Все кругом сожжено и уничтожено фашистами, многие советские люди угнаны в Германию.

Чувствую себя отлично. Командую бронебойщиками. Это очень интересно. От Ленинграда ушли очень далеко. Собственно говоря, мы у эстонской земли. Остаюсь жив, здоров и целую тебя. Твой брат Георгий».

Стихотворения Георгия Суворова

* * *

Нине Емельяновой В ночах, неуютно-бездонных,

Пусть скажут мне очи твои,

Что, сталью терзая влюбленных,

Враги не убили любви.

Что в мире смертельной тревоги,

На трудном, на грозном пути,

Где лица приподнято-строги

И слово «люблю», как «прости», -

Пускай, как веселое солнце

Над этой ненастною мглой,

Сверкнув, в тишине пронесется

Твой трепетный голос живой:

– Победа! Люблю! И – победа!..

И вновь я поверю в мечту,

Что, тропы к победе разведав,

Я встречу твою красоту.

Что, жизнью своею рискуя,

Тебя, дорогой человек,

Назвать, возвратившись, смогу я

Возлюбленною навек…

* * *

Давиду Лондону

Пусть прошлый год злых непогод

Нам обжигает грудь, -

Я пью за новый буйный год,

За пройденный наш путь.

Пью за бродячую мою

Солдатскую метель.

За самых светлых в мире пью, -

Затянутых в шинель.

За то, что месяц словно медь,

И вся земля в снегу,

Что я тоскую, но не петь -

Не петь я не могу!

1 января 1943

Первый снег[33]

Веет, веет и кружится,

Словно пух лебедей,

Вяжет белое кружево

Над воронкой моей.

Улетает и молнией

Освещает, слепит…

Может, милая вспомнила,

Может, тоже не спит.

Может, смотрит сквозь кружево

На равнину полей,

Где летает и кружится

Белый пух лебедей.

1943

* * *

Мы тоскуем и скорбим,

Слезы льем от боли…

Черный ворон, черный дым,

Выжженное поле.

А за гарью, словно снег,

Ландыши без края.

Рухнул наземь человек -

Приняла родная.

Беспокойная мечта -

Не сдержать живую…

Землю милую уста

Мертвые целуют.

И уходит тишина…

Ветер бьет крылатый.

Белых ландышей волна

Плещет над солдатом.

1944

* * *

Пришел и рухнул, словно камень,

Без сновидений и без слов,

Пока багряными лучами

Не вспыхнули зубцы лесов,

Покамест новая тревога

Не прогремела надо мной.

Дорога, дымная дорога,

Из боя в бой, из боя в бой…

1944

* * *

Михаилу Дудину

Еще утрами черный дым клубится[34]

Над развороченным твоим жильем.

И падает обугленная птица,

Настигнутая бешеным огнем.

Еще ночами белыми нам снятся,

Как вестники потерянной любви,

Живые горы голубых акаций

И в них восторженные соловьи.

Еще война. Но мы упрямо верим,

Что будет день – мы выпьем боль до дна.

Широкий мир нам вновь раскроет двери,

С рассветом новым встанет тишина.

Последний враг. Последний меткий выстрел.

И первый проблеск утра, как стекло.

Мой милый друг, а все-таки как быстро,

Как быстро наше время протекло.

В воспоминаньях мы тужить не будем,

Зачем туманить грустью ясность дней, -

Свой добрый век мы прожили как люди -

И для людей.

1944

1. Георгий Суворов (в центре в верхнем ряду) с друзьями по литературному кружку, Абакан, 1935 г.

2. Молодой учитель русского языка Георгий Суворов, 1937 г.

3. Георгий Суворов в военной форме, 1940 г.

4. Нарвская наступательная операция, 1944 г. Фото Всеволода Тарасевича

5. Плита на братской могиле в г. Сланцы. Фото Валерия Боровика

6. Первая книга стихов Георгия Суворова, изданная посмертно

Пятеро юношей, уходящих на фронт. Худые, в слишком широких шинелях, с допотопными винтовками. Совсем еще мальчики.

Ни один памятник в Москве, посвященный погибшим на войне, не берет за душу так, как этот, поставленный в 1971 году в Столовом переулке у 110-й школы (сейчас ее номер 2123).

Поначалу, в 1970-х годах, памятник стоял во дворе школы. В 1990-х годах памятник стал подвергаться надругательствам и был перенесен на консоль здания, на высоту двух с лишним метров от земли.

Авторы памятника, архитектор Борис Маркус и скульптор Даниэль Митлянский, – выпускники 110-й школы. Даниэль прошел войну. Он учился в одном классе с теми ребятами, которых увековечил. Крайний слева – Юра Дивильковский.

Родился в Москве. В детстве жил с родителями во Франции, где в 1935 году в автомобильной катастрофе погиб отец, а у Юры был поврежден позвоночник. Учился в 110-й школе им. Ф. Нансена. Писал стихи с детства и к 9 классу получил первое признание как поэт. Был редактором классной стенной газеты. В десятом классе написал исследование «Пути развития современной поэзии».

2 марта 1942 года, за несколько месяцев до ухода в армию, Юра написал стихотворение «Эпитафия», а также завещание, обращенное к девушкам-ровесницам и младшим друзьям, которые в силу возраста не успеют на войну, а потому останутся жить.

Юра был призван Краснопресненским РВК 27 июля 1942 года и направлен на учебу в Высший военный гидрометеорологический институт в городе Ленинабаде Узбекской ССР, а вскоре – в минометное училище, располагавшееся в том же городе. По причине ограниченной подвижности позвоночника и близорукости был отчислен из училища и направлен рядовым в одну из строевых частей, дислоцированных в Средней Азии. Переболел малярией. С диагнозом дистрофии второй степени был отправлен в отпуск. Около месяца лечился дома в Москве и ушел на фронт.

Его младший брат Сергей Дивильковский сохранил письма, стихи и дневник Юрия.

Из дневника Юры Дивильковского:

22 июня 1941 г. Воскресенье. Первый день войны. Теперь войны не объявляются, а начинаются – я даже не помню, чьи это слова, но они приобретают сейчас новый, грозный и строгий смысл, потому что война началась.

Первую половину дня Москва живет как обычно. В то время как пограничники своими телами преграждают путь германским армиям и ценою многих и многих жизней останавливают ее первый страшный, должно быть, наступательный порыв, мы по случаю воскресного дня дольше обычного лежим в постелях, завтракаем, болтаем, читаем газеты, в которых нет намека на события.

В одиннадцать часов маму под благовидным предлогом вызывают на работу. Около двух она звонит по телефону:

– Слушали радио?

«Должно быть, за границей опять какие-нибудь события», – думаю я.

– Нет, а что?

– Говорил Молотов.

– …С кем? – Подразумевая: «с кем война?»

И угаданный в какую-то долю секунды ответ:

– С Германией.

Несколько минут сижу за столом, стараясь подавить волнение. Слегка дрожат руки.

Первая мысль – позвонить Купцову Но телефон занят. Лишь через полчаса узнаю, что он ушел – или в школу, или в райком комсомола, вероятно.

Непрерывно работает радио – передают речь Молотова, военные марши, приказы по противовоздушной обороне.

Звонит Олег – предлагает поехать в Потылиху. Но в этот день не удается – поедем завтра.

Потом в школе. Затем дома – таскаем на чердаки песок и воду.

Вечером передают указы о мобилизации, о введении военного положения.

Чувство, которое было весь день преобладающим – что это такая война, какой нашему государству еще не приходилось переживать, – еще раз подтверждается.

Трудно заснуть, когда с минуты на минуту ждешь воздушной тревоги. Задремал около часа или половины второго.

«Мы пошли в бой, зная, что погибнем…»

Завещание 17-летнего Юрия Дивильковского

Находясь в здравом уме и твердой памяти, составляю этот документ, имеющий силу завещания. Единственное, чем я безраздельно и бесспорно владею – это мое «я», моя человеческая сущность. Его я завещаю моим друзьям, ибо я хочу, чтобы оно продолжало жить, независимо от моей судьбы…

Мы принадлежим к дезориентированному поколению. Нашими предшественниками были люди начала века и люди великой Революции. В этом качестве нашего поколения была наша сила. Оно могло стать созидателем огромных интеллектуальных и художественных ценностей. В своей среде мы уже видели мыслителей, поэтов, которые должны были положить начало культуре будущего, культуре коммунизма.

Но жизнь внесла свои коррективы. Грянула война. И мы поняли, что было нашей исторической задачей. Мы пошли в бой, зная, что погибнем, утверждая тем самым ту красоту, то будущее, которое не успели создать. В этом для нас оказался наилучший выход.

Но не всех ждет смерть. Останутся в живых те, кому посчастливится в этой лотерее войны, останетесь вы, наши девушки, наши подруги. Прекрасна ваша задача! Между поколением прошлого и поколением настоящего, которое вырастет в результате войны из наших младших братьев и сестер, вы будете немногими представителями людей будущего. Вам предстоит гигантская работа, которую не успели сделать мы все. Выполните ее!

И вспоминайте изредка обо мне, который был человеком грядущего.

Настоящий гражданин грядущего – кто свободен от предрассудков и условностей, кто не боится себя и не боится, что кто-нибудь не поймет его; кто выше всего в жизни ставит чудесное чувство любви и радость свободного творчества.

Я умер за то, чтобы таким было человечество.

2 марта 1942 г. Ю. Дивильковский.

Стихотворения Юрия Дивильковского

Эпитафия

Он был поэтом неблестящим

И, не найдя стихам конца,

Погиб в сраженьи настоящей,

Почетной смертью для бойца.

Весь мир измерил он шагами

И умер просто – как и жил:

Быть может, окружен врагами,

В разрыв гранат мечту вложил;

Быть может, в небо над страною

Свой истребитель завинтив,

В последний штопор в вихрях боя

Под пулевой ушел мотив;

Быть может, и в рывке атаки

Упал меж проволочных стрел…

Пускай прожить сумеет всякий

Так, как погибнуть он сумел.

* * *

Если б мир, пылающий пожарами,

Залитый морями крови,

Вдруг узнал,

Что бы сделали для жизни молодые,

Погибающие на полях сражений,

Он бы содрогнулся, увидав,

Что убил грядущее свое.

1. Юра Дивильковский в детстве

2. Юра с отцом на ступеньках посольства СССР во Франции. 1935 г.

3. Елена Васильевна Голубева, мама Юры

4. 9 «Б» класс 110-й школы г. Москвы 1940/41 учебный год. В верхнем ряду первый слева – Юра Дивильковский

5. Памятник работы скульптора Д. Ю. Митлянского, посвященный одноклассникам – ученикам 110-й школы Москвы, павшим в боях в 1941–1945 гг. Первый слева в вечном строю – Юра Дивильковский

6. Письма Юрия с фронта

Из письма составителю книги от Мары Кибизовой из Владикавказа:

У нас в семейном альбоме бережно хранится фотография красивого молодого человека – Мухарбека Кочисова. Эту фотографию он подарил в далеком мае 1936 года моей маме Марии Дзантемировне Салбиевой, своей однокурснице по Осетинскому педагогическому техникуму. На обратной стороне написано: «На добрую и вечную память сестре Муре Салбиевой от брата Мухарбека Кочисова. Храни, Мура, до смерти».

Мама всегда с грустью и теплотой вспоминала о Мухарбеке, рассказывала, каким добрым, внимательным другом он был, интеллигентным, талантливым и скромным. К маме Мухарбек относился очень тепло и нежно, всегда оберегал ее, так как мама была сиротой. Ее отец, офицер царской армии, погиб молодым в 1916 году (незадолго до рождения мамы), проявив подвиг мужества и героизма, за что был награжден орденом Святого Георгия посмертно. В его честь в родном селе Эльхотове сельчане сложили о нем героическую песню и повелели установить в память о нем надгробный камень.

Все как-то взаимосвязано. Именно у Эльхотовских ворот в октябре 1942 года бойцы Красной армии остановили полчища фашистов, рвавшихся к бакинской нефти. Моя мама вышла замуж за морского летчика, участника Великой Отечественной войны, комиссара Новороссийской гвардейской авиадивизии Георгия Николаевича Кибизова. С его портретом я участвовала в торжественном шествии Бессмертного полка у нас во Владикавказе.

Мухарбек Кочисов родился 1 мая 1920 года в селении Ольгинском Северной Осетии. После семилетки поступил в Осетинское педучилище. Окончив его с отличием, был зачислен в пединститут на литературный факультет.

Мухарбек уже оканчивал институт, когда началась война. Он сразу же ушел на фронт. Офицер Красной армии Мухарбек Кочисов воевал в рядах Третьего Украинского фронта. Был награжден орденом Красной Звезды, медалью «За отвагу».

Из представления к награде:

В бою за город Пятигорск 10 января 1943 года, возглавляя стрелковые отделения, личным примером мужества и геройства увлек за собой вперед бойцов, захватил огневую точку противника и тем самым дал возможность продвижения в город своего взвода. При занятии города взял в плен мотоциклиста-обер-ефрейтора, а также захватил мотоцикл…

За год до войны Мухарбек Кочисов успел выпустить поэтический сборник «Мы любим».

Стихотворения Мухарбека Кочисова

Письмо к матери

Пора бы спать, но снова мне не спится,

Вновь до рассвета не сомкнуть мне глаз.

И вот опять, страницу за страницей,

Пишу письмо я на родной Кавказ.

Землянка. Ночь. Который час – не знаю.

Огонь в печи. Коптилки слабый свет.

Как ты живешь? Здорова ли, родная?

Я с Украины шлю тебе привет.

Пусть греет он тебя в ночи бессонной.

Знай: тот, кого растила ты, любя,

Среди войны, среди степи сожженной

Ни на минуту не забыл тебя.

Да разве мог бы я забыть хоть малость

Наш старый дом и улицы села,

Где детство беззаботное промчалось

Под теплой сенью твоего крыла.

Глаза закрою я – и вижу снова

Лицо твое в распахнутом окне.

Ты смотришь вдаль: «А вдруг мой сын бедовый

Из тяжких странствий явится ко мне…»

Я знаю, мама, все твои тревоги,

Твою печаль и дум тяжелых груз.

Не плачь напрасно: к отчему порогу

Я все равно когда-нибудь вернусь.

Не плачь напрасно. Ты не одинока,

Ты верь, что наша встреча впереди,

И не тревожься: ведь в бою жестоком,

В бою святом я тоже не один.

И смерть свою – недолго ждать осталось -

Под праведным мечом враги найдут.

Мы пот и кровь сотрем с лица устало.

И кончится война. И я приду.

Перевод Т. Саламова

1943

* * *

Коль пасть в атаке мне придется,

Фашистам мстя,

Коль вдруг нежданно оборвется

Моя стезя,

Коль захлебнусь свинцом горячим

Навек в бою

И песню, что счастливо начал,

Недопою,

Коль догорит со мною в поле

Мечта моя, -

Последнюю исполнить волю

Прошу, друзья:

Когда войны уймется пламя,

Остынет пал,

Скажите безутешной маме:

Я – с честью пал.

И передайте мой Кавказу

Поклон земной,

Ведь осрамлен ничем ни разу

Он не был мной.

Перевод С. Поликарпова

11 января 1942

Хутор Слепихино

Ростовской области

1. Мухарбек Кочисов

2. Оборотная сторона снимка

Довоенная Москва.

В поселке Соломенная Сторожка близ Тимирязевской академии стоит бревенчатый дом, дача № 17. По вечерам в окне светится синий абажур.

В доме – трое мальчишек: Дима, Рубен и Глеб. Три брата. Не важно, что двоюродных. Они неразлучны с детства.

Все трое – потомки классика русской литературы Д. Н. Мамина-Сибиряка[35], которого в семье вспоминали просто как «дядю Митю».

Множеством нитей семья Удинцевых связана с Русской Церковью (прадеды мальчиков были священниками), с отечественной культурой и наукой. При этом Удинцевы всегда жили в тени – глубоко погруженные в свои труды, в свой сокровенный мир. В полку, где служил лейтенант Дмитрий Удинцев, никто и не знал, что Дима – потомок классика русской литературы.

Можно только гадать о том, кем бы стал Дима, вернувшись с войны. Но совершенно ясно: в 1944-м мы потеряли человека, которого до сих пор ждет наша культура. В нем была редкая гармония душевной глубины и жизненного опыта, книжной культуры и духовной трезвости, строгого суда над собой и милосердия к людям. В нем соединились самые сильные черты русского интеллигентного человека, которые вырабатывались веками.

Дима не знал отца и рано потерял мать, родителей ему заменили дядя Борис Дмитриевич Удинцев, тетя Катя (его жена) и две родные тетушки: Наташа и Аня. Тетя Наташа замуж так и не вышла и всю свою любовь и ласку отдала Диме. После гибели племянника Наталия Дмитриевна с материнской бережностью хранила его архив. Каждая его строчка, каждый листок, каждое письмо были датированы. На рукописи каждого стихотворения – пометка о том, в каком возрасте написал его юный автор. Некоторые листочки прошиты в углу черными нитками. Свято веря в то, что обязательно наступит время, когда судьба и творчество Димы будут востребованы русской культурой, Наталия Дмитриевна составила «Хронику жизни Димы».

Сохранился в семье Удинцевых и «Альбом для стихов», который тетя Наташа подарила Диме в 1931 году. Тогда мальчику исполнилось двенадцать, а стихи он сочинял с раннего детства.

При первом прочтении отроческих опытов может показаться, что это стихи подростка пушкинского времени, а не школьника эпохи тракторов, ОСОАВИАХИМа и Днепрогэса. В стихах Димы Удинцева нет никаких внешних примет времени, но, вчитываясь в них, нельзя не ощутить затаенную тревогу, недетскую печаль. Вот строчки из стихов про зимний лес:

Все тихо происходит тут,

Свободней можно тут вздохнуть,

Не опасаясь ничего,

Тут видишь Бога одного.

Как раз в ту пору, когда начал заполняться этот альбом, был арестован и выслан в Сибирь дядя Боря. Дима остался в доме старшим мужчиной. Двоюродные братья – Глеб и Рубен – были чуть младше.

В конце альбома – стихи, посвященные Диме священником Германом Полянским. Молодой, обаятельный и бесстрашный архимандрит Герман был духовником и старшим другом Димы. В сентябре 1936 года Дима, размышляя о выборе специальности, пишет в дневнике: «Если был бы о. Герман, то, пожалуй, с ним бы я охотнее поговорил об этом». Священника арестовали в январе 1933 года по делу «кружка христианской молодежи» и отправили в Сиблаг. 4 ноября 1937 года отца Германа расстреляли. Дима был тогда в десятом классе. В дневнике он записал тогда строки Есенина: «Много в России троп. Что ни тропа, то гроб…»

Происходящее в стране 17-летний Дима встречал с открытым сердцем, не прячась в иллюзии. Он выстраивал свою жизнь так, чтобы максимально подготовить себя к физическим и нравственным испытаниям. «По поводу моей работы над собой спешу записать одну мысль. Когда сам стараешься повлиять на себя, то становится понятна огромность и трудность той работы, которую проводили над собой отцы церкви, монахи, философы… Буду стараться вставать пораньше и молиться утром и вечером. Хорошо бы быть поспокойнее и менее нервно откликаться на внешние события…»

Он загружал себя так, чтобы не оставалось времени на уныние и пустые мечтания: школа, французский язык, парусный спорт, работа над краеведческими статьями и автобиографическим романом, по два часа в день – занятия музыкой.

Из дневника Димы, осень 1937 года: «Есть много магических сил. Человеческий голос, пение, музыка. Ленин боялся, говорят, музыки. Это очень характерно (он понимал силу ее). Не всегда ум контролирует сердце…»

Из «Хроники жизни Димы»

1936. XII. Начал серьезно заниматься музыкой.

1937. VII. Окончил школу с отличием.

31. VII. С Глебом и Борисом Дмитриевичем уехал в экспедицию на Онежское озеро.

1938.VII. В экспедиции по некрасовским местам.

18. VII. Уезжает с Рубеном в Тбилиси.

В сентябре начинает учиться в Гос. пед. институте им. Ленина.

1940.VII. Поездка в Ленинград…

В июне 1941-го Диме был 21 год, 20 лет Рубену, а Глебу только исполнилось 18. Призвание каждого четко определилось к тому времени. Рубен собирался стать художником, Глеб – ученым-исследователем и путешественником[36], а Дима – литератором: «Я хочу быть поэтом и бродягой, подражая мудрецам Востока…»

Первым в армии оказался Рубен – его призвали еще до войны, сразу после школы. В 1942 году он окончил артиллерийское училище.

Глеб был первокурсником географического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. В первый же день войны признался домашним, что идет записываться в добровольцы, но прежде хочет услышать мнение отца. Борис Дмитриевич, переживший арест, тюрьму и ссылку, сказал: «Плохая Родина или хорошая – но это Родина. И потому не сомневайся – Родину надо защищать. Ступай с Богом!»

Глеб записался с однокурсниками в ополчение. А вскоре его направили в Челябинское авиационное училище. После выпуска из училища в ноябре 1943 года штурман Глеб Удинцев воевал в составе 3-го гвардейского полка авиации дальнего действия.

Дима в июле-августе 1941 года вместе с однокурсниками был на строительстве оборонительных сооружений. Когда вернулся и ускоренно защитил диплом, ему дали распределение в Челябинскую область. Юноша мог бы с чистой совестью согласиться, ведь у него была сильная близорукость, родные вспоминали, что «у Димы в очках были толстенные линзы». Среди старых бумаг в Дими-ном чемодане Ольга Глебовна нашла медсправку: зрение -8. Что же видел Дима без очков?.. Он мог пройти медкомиссию, только выучив таблицу проверки зрения наизусть. Справка спасла бы ему жизнь, он знал об этом, но не воспользовался ей.

В конце ноября 1941 года Дима добился повестки из военкомата.

Дом на Соломенке опустел.

А дальше была война.

Из «Хроники жизни Димы»

1941. 28 ноября. Дима идет на войну.

1942. 8 января. Открытка от Димы с Новым годом.

1943. 26 марта. Д. шлет нам 2100 р.

10. IV Д. шлет 1000 р.

23. IV. Звание млад. лейтен.

9. VII. Медаль «За отвагу».

В представлении к медали «За отвагу» говорилось:

«В боях 26–29 мая 1943 г. мл. лейтенант Удинцев находился на поле боя с наступающими подразделениями батальона. Под сильным огнем противника, не считаясь с опасностями для жизни, оказывал помощь командирам в руководстве боем. Осуществлял информацию командования о положении наступающих, что давало возможность принимать срочные меры к устранению причин, мешающих продвижению вперед. Там же организовал вынос раненых и сбор оружия…» <…>

6. XI. Орден Красной Звезды.

В наградном листе говорилось: «Лейтенант Удинцев Дмитрий Павлович за время наступательных боев с фашистскими захватчиками с 25-го сентября 1943 г. по 15 октября 1943 г. проявил себя как храбрый, решительный командир. Под шквалом пуль и артиллерийских снарядов т. Удинцев проникал на передний край к наступающим подразделениям и на месте как представитель штаба оказывал реальную помощь командирам рот и взводов. Весь период наступательных боев тов. Удинцев проводил вместе с командирами рот. Ходатайствую о представлении Удинцева Дмитрия Павловича к правительственной награде: ордену „Красная Звезда“».

Братья переписывались и с домашними, и друг с другом. Благодаря этим письмам мы можем сейчас понять, какими они были в 1941-м. О чем думали, как переносили невзгоды. Как не только родственно, но и духовно были связаны между собой. Умудрялись даже книги читать одни и те же: «Евгения Онегина» и «Войну и мир», повести Тургенева, рассказы Лескова. Мечтали прочитать «Гамлета» в переводе Пастернака и «Фиесту» Хемингуэя. Обменивались впечатлениями от новых произведений Паустовского, Алексея Толстого, Пришвина, Эренбурга, Симонова.

Сегодня мальчиков 1941 года часто представляют наивными романтиками, слепыми котятами. Наивными и слепыми они не были.

Впрочем, не стоит комментировать их письма. Каждый читатель увидит в них что-то свое, особенно ему близкое.

Из переписки Дмитрия Удинцева с родными:

Рубен – Диме, 23 февраля 1941. Из Ленинграда в Москву

Дорогой Димка!

Прости меня, что так долго не писал тебе. <…> Нам просто не повезло, что мы родились в этот страшный период, когда людям стало тесно на земле и им приходится уничтожать друг друга. Ужасное время, когда искусству приходится пробиваться через горы трупов, через разгул животных нравов и вместо великой цели облагораживания чувств человеческих бессильно тащиться за ними, воспевая неслыханную жестокость, варварство и тупость уродов, уродство которых никто и не замечает – настолько оно, это нравственное уродство, впиталось к нам в кровь, настолько оно исказило наши чувства[37].

Будущее поколение, наверное, будет очень бедно писателями (настоящими!), музыкантами и художниками, его покалечат с самого появления на свет, предлагая соску «аэростат-заградитель», наполняя музыкой маршей и песен, воспевающих, славословящих войну. О, они не будут страдать «эстетизмом» <…>, их не придется крыть на собраниях за «мягкотелость» и «мелкобуржуазный романтизм». <…>

Пиши, дорогой брат, не обращая внимания на меня, чаще и длиннее, у тебя гораздо больше тем для писания писем.

Целую крепко, крепко.

Рубен.

Дима – тете Наташе.

Записка, написанная 1 июля 1941

Москва.

Новое шоссе-33, дача 17.

Удинцевой Наталии Дмитриевне.

Москва. 1/VII.41. 18 ч.15 м.

Нахожусь на Киевском вокзале. Вероятно, отправят на полевые работы на Украину или в Белоруссию. Народу много. Настроение хорошее. Дядя Боря! Муж Сони Шамуриной (Борис Лещинский) со мной находится, он просил передать, где он находится, Вере Васильевне (в палате у вас). Привет всем соломенцам и якиманцам.

Писем скоро не ждите!

Дима.

Дима – Рубену, 3 сентября 1941. С трудового фронта под Смоленском – в Ленинград

Дорогой Рубен!

Здорово недостает тебя. Если бы ты был здесь, то было бы великолепно. Как ни говори, а друзей настоящих не так легко найти, да и не так легко сойтись ближе определенных границ.

Вероятно, теперь нам троим удастся встретиться только после войны. У меня с отъездом в Москву ничего не известно. Когда и будем ли учиться – ничего не известно. Многие наши профессора и доценты сейчас в ополчении. Занимаются в институте большей частью девчата.

<…> В окнах темнеет. Сейчас вернутся мои ребята. Темно писать, кончаю. Напиши о себе. Я тут за тебя любовался необыкновенно красивым закатом. Было это на прогулке с весьма прозаическими целями – в погоне за гусями. Места здесь красивые. Как раз для тебя бы.

Ну, всего, братишка.

Целую.

Дима.

Дима – Глебу. Из Москвы в Челябинск 23 октября 1941

Москва, Соломенка.

Дорогой Глебка!

…Очень меня трогает твоя забота о нас. Получили от тебя 90 р. и на днях еще 60. Больше, смотри, не посылай, а покупай себе чего-нибудь в городе. О деньгах на твое обучение не беспокойся. Я к тому времени буду работать вовсю и думаю заделаться капиталистом. Так что тебе работать не придется, и не думай об этом. Поздравь меня. Сегодня получил диплом об окончании института. В дипломе сем написано, что мне «присвоена квалификация преподавателя русского языка и литературы и звание учителя средней школы»…

О нас с Наташей не беспокойся. У нас все в порядке. От Рубена было письмо. Находится он в линии обороны города… Глебка, прислал бы ты свою карточку. Очень хочется увидеть тебя в военной форме. А я пришлю тебе свою… Это хорошо, что тебе нравится летать, я тоже не прочь бы – может быть, потом покатаешь? А? Если попаду все-таки учителем в Челябинскую область (на озера в Касли!), то, конечно, к тебе заеду. Вот бы хорошо увидеться. Но об этом ничего сейчас не знаю <…> Я тоже мечтаю о том времени, когда и ты, и Рубен кончите институты и тогда мы заживем – уверен, что это будет здорово!

Ну, пока, дорогой.

Твой Димка.

Дима – Глебу. 8 ноября 1941

Соломенная Сторожка.

Дорогой Глебка!

<…> Сегодня мои именины. Сидели с Наташей, пили чай, вспоминали о тебе и вообще обо всех домашних и о том, какие торты ели раньше в этот день… Вечер, сижу один за письменным столом у яркой лампы. Наташа спит.

Не беспокойся. Деньги у нас есть. Запасли овощей. Есть 2 кило муки ржаной и 2,5 кило отрубей пшеничных. Это на всякий случай. Так что запасы солидные.

Я занимаюсь понемногу английским языком. Читаю. Перечел «Войну и мир». Читаю сейчас Тургенева. На работу еще не устроился. На днях возьмусь за это дело всерьез. А пока есть еще разные хозяйственные дела – распилить березы, постараюсь достать дров. А то можно будет спилить кое-что из сухих деревьев. Можно яблони сухие срубить.

В нашем соломенносторожском домике жизнь идет тихо и спокойно. Много времени проводим за чайным столом.

Сейчас спокойно здесь. Уже несколько дней не беспокоят. Ночью спим крепко.

Зима. На улице все бело. Скоро, наверное, придется разгребать снег вокруг нашей берлоги, а то не пройдешь домой.

Сейчас попались мне твои школьные дневники – совсем недавно ты был еще маленьким.

Васька изредка проявляет агрессивные тенденции – сегодня спер соленого судака, но решительной контратакой Наташи судак был отбит. В сенях пытался совершить налет на корзину с колбасой, повешенную на лыжу (у потолка). В качестве аэродрома он использовал полку наверху, но был сбит зенитной артиллерией.

<…> Возобновляю просьбу о карточке. Очень хочется иметь. Ну, до свидания. Счастливых снов. Good night!

P. S. Англо-русский словарь постараемся прислать.

Дима.

Дима – Глебу, после 26 ноября 1941

Дорогой Глебка. Пишу тебе из деревни Речица Раменского района Московской области. 22-го был на переосвидетельствовании, а 23-го к 8 часам утра явился в военкомат с вещами. 26-го вышел из Москвы. Пешком шел только первый день (15 км), вчера ехал в обозе на первой лошади. По хорошей дороге погонял ее рысью. <…> Через 45 километров прибудем в Егорьевск. Напиши мне на всякий случай в Муром на Главпочтамт до востребования… Наверное, ты получил уже перевод баллады о сэре Джоне Франклине Бокере[38], который я начал делать специально для тебя. Не успел закончить. Я попросил Наташу переслать это начало тебе. <…> Нас некоторых будут обучать, а некоторых пошлют на производство или другую работу в тыл.

Взял с собой английские книжки. Читаю, когда нечего делать. Путешествовать мне, по-видимому, придется еще много. <…> Будет здорово торжественный момент, когда мы все трое встретимся после войны; наверное, не узнаем друг друга. Тогда уж устроим пир! Стол с белой скатертью будет сервирован со всем возможным великолепием. В бокалах шампанское. На столе вина и фрукты. Затем будут произноситься многочисленные тосты. В общем, повеселимся тогда вовсю.

<…> Как только получишь мой адрес, напиши. Тебе осталось еще много учиться. Может быть, случайно попаду к тебе в Челябинск. Тогда уж обязательно разыщу тебя.

Ну, будь здоров.

Твой Димка.

Дима – тете Кате в Чкалов (в эвакуацию, где она была вместе с дядей Борей) 3.12.1942[39]

Дорогая тетя Катя! Поздравляю Вас, хотя и с опозданием, с днем Вашего праздника. День этот всегда был днем нашего общего семейного торжества. Еще с утра чувствовалась праздничность и в уборке комнат, и в белой скатерти на столе в столовой, и в весело горящих в комнате и кухне печках, из которых вкусно пахло пирогами. Несомненно, в этот день все мы, вся наша семья, мыслями будем вместе – а это значит, что семья не распалась, что она существует, что все ее члены по-прежнему держатся и всегда будут держаться друг за друга. В письмах Глебки и в моих письмах к нему часто встречаются планы на будущее – в них мы мечтаем, как опять будем жить все вместе в нашем отечестве на Соломенке. Вместе жить, помогать друг другу и вместе радоваться – одним словом, Тургенев и Аксаков!..

У меня сейчас положение таково: приказ о присвоении нам званий среднего комсостава подписан будет на днях. <…> Всем нам будет присвоено звание младшего лейтенанта… Значит, прицепят кубик, и всей веселой нашей компанией поедем, куда глаза глядят – кто знает, может быть, через Москву. <…> Позавчера выдали нам всем сапоги, замечательные зеленые суконные гимнастерки, шинели, шапки, варежки, теплые байковые портянки, сумки младшего комсостава, ремни, по паре белья. На днях дадут суконные брюки, зачитают приказ, споем в последний раз все наши песни, попрощаемся и разъедемся. <…> Пожелайте мне успеха. Ведь все-таки это важный шаг в моей жизни – переход из массы «рядового состава» в разряд «офицерского сословия». Много будет нового – и хорошего, и радостного, и трудного. Постараюсь поработать как надо. А у вас прошу по этому поводу «родительского благословения», потому что вы с тетей Катей[40], Наташа, тетя Аня и дядя Ваня были мне настоящими родителями (вместо двух – пять). Ну, будьте здоровы, приезжайте скорее в Москву.

Целую крепко.

Ваш Дима.

8.2.1943

Дорогие дядя Боря и тетя Катя!

Вот наконец я и офицер. Русский офицер.

Только еще без погон, которые здесь, вероятно, введут позже, чем в тылу. 3-го уехал, 6-го вечером был здесь (два дня по ж. д., полдня пешком). В этих местах, южнее только, был, помните, в позапрошлом году на рытье окопов. Но тогда мы отступали, а теперь бьем немцев. Это что-нибудь да значит. Живу хорошо.

Ну, буду надеяться, что у вас все в порядке. Ведь и вы, и Наташа всегда отличались твердостью и выдержкой во всех испытаниях.

Целую вас крепко-крепко.

Привет Глебке большой.

Напишу ему после обеда.

До свидания.

Дима.

5.10.1943

Дорогие дядя Боря и тетя Катя!

Живу хорошо!.. Сейчас солнечный осенний октябрьский день. Лежу на торфяной кочке у палатки с радиостанцией. Пользуюсь вынужденным бездельем, чтобы написать вам.

Вчера пришел новый командир вместо раненого несколько дней назад. Хороший парень, как, впрочем, и большинство людей здесь на фронте. У нас ведь все проще, чем в тылу. Простота нравов и первобытная красота на торфяных кочках нехоженой земли. И название у деревеньки самое мирное – Овечки. Только эти овечки проклятый Ганс превратил в одно название. Но и жить ему там осталось недолго.

Тишина. Ползет муравей по моей полевой сумке, да разговаривает наша артиллерия. Задушевный разговор, запах от мха и елового молодняка пьяный, пьяный. Солнце праздничное, и настроение у меня чудесное. Потому и сел вам писать. Надеюсь, что скоро вы будете в Москве.

Ну будьте бодры и здоровы.

Целую.

Дима.

8.1.1944

Дорогой дядя Боря!

Вот и опять я на новом месте. Сейчас отдыхаю и живу в деревне…

Вчера встречал Рождество… От нечего делать читаю хрестоматию по русской литературе для 6 класса и мечтаю о Мопассане, Чехове или Ромен Роллане…

Сейчас семь часов. Ночи светлые. Вчера ночью было как днем. Вспомнились мне описания крещенских вечеров у наших поэтов и гаданья. Здесь тоже гадают. И все, как полагается. Но не могу я жить в деревне – или фронт или город. Сейчас бы в большой белый Консерваторский зал, или на чтения Яхонтова, или на собрание соломенносторожское, где такие интересные люди.

Пришлю я Вам в этом письме или следующем то, что успел написать в стихах о своих военных годах. Правда, у меня получается, как у того Вашего квартиранта-композитора, который сдал в печать тридцать гимнов и ни одного не приняли. Непризнанный поэт – фигура довольно печальная. Правда, сейчас я в первую очередь не литератор и не поэт, а просто поручик-пехотинец, попавший неожиданно с фронта в резерв. Может быть, завтра же выеду в часть, чего и желаю.

Привет всем – домочадцам, и дому, и абажуру над столом в столовой, и книжным полкам в моей бывшей комнате.

До свидания. Целую.

Дима

28.2.1944

Дорогие соломенносторожцы!

Никогда не беспокойтесь обо мне, потому что я абсолютно уверен, что никогда и ничего со мной не случится. Благополучно возвращусь на Соломенку А письма действительно часто некогда писать. Бывает так, что получишь так долго ожидаемое письмо и вынужден бываешь положить его в карман до свободной минуты. Поток захватывает и часто по целым дням не выпускает из круговорота. Мы сейчас не хозяева своего времени. Время подчинено только войне и ничему больше. А от вас все-таки всегда жду большие и интересные письма. С меня пример не берите.

Что продали пианино – хорошо.

Записку Сенько перешлите ему по почте. Все адреса у меня разбомбило.

Из «Хроники жизни Димы»

1944, 10 марта. Дима ранен.

19 марта. Д. в госпитале в Пав. Посаде.

14 апреля. Д. приехал в Москву на 2 дня.

17. V Дима уехал на фронт…

21. VI. Получили от Д. 1000 р.

23. VI. Началось наступление на Витеб. фронте…

2 марта 1944

Дорогие соломенносторожцы!

Пишу левой рукой и поэтому таким диким почерком. Позавчера фриц прострелил мне правое плечо, и я сейчас нахожусь в эвакопункте по дороге в госпиталь в Смоленск. Вспоминаю Глебкины каракули. Так что обо мне не беспокойтесь. Все в порядке. Рука работает. Пуля попала в орден Красной Звезды, а оттуда рикошетом в правое плечо. На Украине дела идут, а значит, все в порядке. Как только будет постоянный адрес, напишу.

Жив курилка.

Целую крепко.

Дима.

23 июня 1944 года[41]

Дорогие Наташа, тетя Катя, тетя Аня, дядя Боря!

Получил два письма от дяди Бори, одно – от Наташи и открытку тети Ани. Спасибо за вести о себе. У меня все отлично. В штабе подобралась хорошая публика. Разведчик-капитан – одессит. Окончил институт иностранных языков, отделение балканских языков. Начальник тыла – симпатичный простой дядя. Мы зовем его «Полтора Ивана» – за его большой рост и солидное телосложение. Он зовет меня Митей и всячески заботится обо мне. Шифровальщик – человек большого жизненного опыта, честный и работоспособный. Переводчик Паловинчик – типа того наивного и симпатичного юноши из «Дней Турбиных»[42], имя которого я забыл.

Продолжаю в другой землянке. Два часа ночи. Самое время для писем и поэтических творений (для которых у меня совершенно нет времени). Сегодня днем была прямо-таки итальянская жара, ходил по траншеям и вспоминал горячий и влажный воздух Батуми. Этот город почему-то мне очень понравился. У меня все в порядке. Жду только писем и последних известий.

Целую.

Дима.

О товарищах Дмитрия

Леня Паловинчик был одним из тех двенадцати разведчиков, которые ранним утром 24 июня вместе со своим командиром Дмитрием Удинцевым ушли за линию фронта. Накануне по всему Прибалтийскому фронту был отдан приказ о разведке боем. Немцы приняли небольшие группы смельчаков за авангард большого наступления и ввели в сражение все свои резервы. Наши генералы этого и добивались: чтобы немцы открылись, выложили козыри. В ту ночь вызвали огонь на себя и погибли десятки, а скорее всего, сотни разведчиков. Из разведгруппы Дмитрия Удинцева никто не вернулся. Эти двенадцать ребят были для Димы самыми близкими друзьями, родными людьми. Еще в 1943 году он посвятил им стихотворение, которое так и назвал – «Разведчики». В этих стихах упоминается Виктор. Возможно, это тот самый одессит и полиглот, о котором Дима пишет в своем последнем письме. Капитан Виктор Карташкин погиб на следующий день после гибели Димы – 26 июня 1944-го. В пылу грандиозного наступления никто не представил разведчиков к посмертным наградам. Да что там награды! – похоронки семьи получили только осенью. А пока они не пришли, родные продолжали ждать, надеяться и писать письма. Вскоре все эти письма вернулись с пометкой «Доставить невозможно».

14/VII 1944 г.

Милый Дима!

С 23-го июня от тебя ничего нет, и я при этом сильном наступлении волнуюсь. Конечно, тебе, верно, не до писем, но при первой возможности хоть строчку напиши. У нас все по-старому… Я только одно скажу: я устала и хочется тишины. Появились надежды об окончании войны. Скорее бы! Продолжаю через несколько дней, не помню, когда начала письмо, сегодня 14/VII, а от тебя все нет… Вчера мы лазили вечером на лестницу наверх, т. к. Вильна (Вильнюс) была взята, а фейерверка не видно от нас. Мне почему-то кажется, что ты где-то там. Кончаю, чтобы послать. Храни тебя Бог! Целую тебя! Твоя Н. Удинцева.

16/VII 1944 г.

Дорогой мой Димка!

Я давно не получал твоих писем, а хотелось бы получить. Сам, конечно, недостаточно часто пишу тебе – виноват… Где ты сейчас? Что делаешь? Как настроение? У меня все сравнительно хорошо. Дневную <практику> я уже отлетал, начал ночную. Правда, в эти дни я гуляю – у моего аэроплана что-то там сломалось. Остается мне тридцать летных ночей. Мне ужасно хочется успеть побывать на фронте. Откровенно говоря, кроме долга, меня влечет к этому то, что – я как-то вдолбил это себе в голову – от этого будет зависеть мое дальнейшее будущее. Жизнь у нас только начинается.

Последнее время, дорогой, я таким мечтателем стал, что даже боюсь – как бы это плохо не кончилось. Напился бы – если б деньги уже не были пропиты – или влюбился бы, если бы было в кого. Я уже не маленький, скоро, наверное, стареть начну – наш брат быстро старится, говорят.

На английском почитываю Киплинга «Маугли». Но редко – некогда.

Ну, кончаю. Крепко жму твою руку. Желаю тебе всего лучшего. Будь здоров и бодр, братишка.

Глеб.

17/VII 44 г.

Милый Дима!

Опять прошло воскресенье, а от тебя ничего. Очень беспокоюсь. Коля видел тебя во сне плохо, и я вижу. Знаю, что тебе не до писем, да и все может быть, а потому при первой возможности напиши… Целую. Храни тебя Бог!..

22/VII 44 г.

Милый Дима!

Все жду от тебя вестей, но, очевидно, транспорт виной неполучения. Я, конечно, очень волнуюсь. Мне кажется, что на днях я получу от тебя весточку.

Вчера были в Литературном музее на открытии Чеховской выставки. Читали Качалов, Москвин, Журавлев, играла Юдина Чайковского, Мусоргского, Бородина. Было очень интересно. Целую тебя. Храни тебя Бог!..

29/VII 44 г.

т. Командир!

Очень прошу Вас сообщить, если Вас это не затруднит, о судьбе моего воспитанника-племянника ст. лейтенанта Удинцева Дмитрия Павловича. Последнее письмо от него было от 23 июня этого года, а все мои письма и всех родных приходят обратно. Прошу извинить за беспокойство, но беспокойство вынуждает обратиться к Вам.

С глубоким уважением

Н. Удинцева.

Письмо жителя деревни Якуши К. Павлова Наталии Дмитриевне Удинцевой 11.09.44

Уважаемый товарищ!

Получил ваше письмо, в котором вы просите, чтобы вам сообщили о вашем сыне Дмитрии Удинцеве, ст. лейтенанте.

Мне пришлось хоронить наших братьев, павших за освобождение нашей Белоруссии. Ваш сын был убит около д. Якуши с южной стороны в 400 метрах от деревни со стороны шоссе. Похоронен в братской могиле на этом же месте. Ваш сын был награжден орденом Красной Звезды. Документов при нем никаких не было, окрамя письма, из которого я узнал, откуда он. Орден остался при нем в могиле…

Из письма Глеба Удинцева 6 января 1945:

Я вспоминал вас и думал, как вы встречаете этот день. Снег лежит на полях Белоруссии, и сугробы, наверно, занесли Димину могилу. Но ни снега, ни годы не заметают память о Диме в моей душе. В этот час он рядом со мной. Небо закрыто туманом, и звезды угасли во мгле. Сырая морось ложится на лицо, когда я выхожу на улицу. Мрак окутал холмы. Тают огни соседних хат в тумане. Туман закрыл все. Так тина забвения затягивает от нас прошлое, но ветер холодный и резкий порой, ветер рвет туман на клочья, и дивные звезды снова сияют над моей головой. Я помню, помню всех, кого не вижу сейчас, и они рядом со мной. Тишина. Тикают часы. С неслышным грохотом мчится время войны…

Рассказывает Ольга Глебовна Удинцева:

В 1960-е годы отец вместе с Рубеном поехал разыскивать могилу Димы. Меня они взяли с собой. Мне было лет четырнадцать. Мы знали только, что он погиб в селе Якуши под Витебском. Приехали туда на машине, у местных порасспросили, где могила братская. Они рассказали, что, когда прокладывали шоссе Витебск – Лепель – Минск, могила оказалась на обочине дороги, и ее перенесли куда-то в другую могилу. А куда – неизвестно. Мы нигде ничего узнать не могли.

И вот прошло почти полвека, у меня уже трое внуков, и мы с дочкой Катей поехали в Белоруссию покупать им школьную форму. Там для мальчиков очень добротно шьют и подешевле. Нам надо было ехать через Витебск, и мы заблудились, там очень запутанные дороги, а карты у меня нет. И тут мне звонит отец: «Ольга, ты где?» – «Папа, я в Белоруссии». – «Так там же село Якуши где-то рядом, поспрашивай про Димину могилу…» Я про себя думаю с раздражением: «Ну вот, не хватало мне еще Якуши искать, я и так заблудилась». А папе говорю: «Ладно, пап, попробую…»

Ну и мы тупо едем, куда глаза глядят, выехали из Витебска, я за рулем, и вдруг передо мной указатель «Якуши». Я говорю дочке: «Катя, смотри, это же Якуши…» Мы съехали с трассы, видим, что у колодца какие-то женщины стоят. Я подошла к ним: «Извините, разыскиваю могилу своего дяди, погибшего здесь в 1944…» Одна говорит: «Мне мама рассказывала, что здесь жуткий бой был, мясорубка, и все вот это поле было устлано телами погибших. Когда их хоронили, то укладывали в яму пластами и перекладывали одеялами. А в шестидесятые годы могилу снесли. Все косточки собрали и куда-то перевезли, а куда – не знаю…»

И вот с тех пор мы, бывая в Беларуси, объезжали соседние с Якуши деревни, там везде братские могилы, плиты с именами, но нашей фамилии нигде нет. Поищем-поищем и в Москву возвращаемся.

И вот за год до папиной смерти мы собираемся ехать в Литву через Беларусь, и я перед отъездом сижу за компьютером, судорожно перебираю витебские сайты и все думаю: ну как мне найти Димину могилу? И вдруг я о ком-то читаю: «…погиб 25 июня 1944 года, похоронен у деревни Якуши в братской могиле №…, перезахоронен в братской могиле №…» Так по номеру могилы я нашла, где она находится. Стала смотреть список захороненных в этой могиле и нахожу Удинцева. Это оказалось два километра от Витебска, надо по грунтовке в сторону от шоссе ехать, и в глубине села – кладбище. Штук 10–12 бетонных плит. И на каждой плите – список. Но Димы там не было. Но рядом я увидела самодельные таблички. Очевидно, люди находили, как и я, в списках фамилии своих родных и уже сами устанавливали таблички.

Я поехала в Москву, заказала табличку, и в сентябре мы поехали снова и прикрепили табличку «Дмитрий Удинцев». Сфотографировала и привезла папе: «Вот, папочка, я нашла Диму. Теперь он не в безымянной могиле лежит». Папа был уже при смерти, но кивнул мне.

Стихотворения Дмитрия Удинцева

Из детского альбома и отроческих стихов

* * *

Как загадочно все на земле,

Все покрыто пеленой туманов.

И плутают, как во сне,

Люди в темном сумраке обманов.

Как страшно на этой земле

И как много всего злого.

И лишь ясно тому во тьме,

Кто поверил в истинного Бога.

Рождественский сочельник,

1931 (автору 11 лет)

Посвящается тете Кате и дяде Боре

На пустынном отлогом речном берегу

Ива ветви к воде наклонила.

Так стояла она, и текли ее дни,

А река свои воды катила.

Много дней пронеслось, ива высохла вся

И сильнее к воде пригибалась,

А река все текла, так же воды несла,

Так же солнце в воде отражалось.

Надвигалась гроза, небо стало темнеть,

И сильнее вода забурлила,

Разразилась она, и над бурной рекой

Иву молнией сразу сразило.

А когда пронеслась роковая гроза,

Когда небо совсем прояснилось,

То все так же река свои воды несла

И все дальше и дальше катилась.

19/VI 1934 г.

* * *

На чистом фоне неба голубого,

Где облака плывут, как корабли,

Я думаю: есть много дорогого

И милого для странников земли.

И, глядя в бездну, полную мечтаний,

В тот край, где ветры горе унесли,

Рождается все больше упований,

Уходишь как-то дальше от земли.

12 ноября 1934 г.

* * *

Я хочу идти при луне

По залитой светом земле,

Рядом с феей этого дня,

Что дороже всего для меня.

Я хочу ее всю целовать,

Страстно, нежно и грустно обнять,

Не спускать с нее взора очей,

Слышать слов ее тихий ручей.

Так ходили бы мы при луне

По залитой светом земле.

31 августа 1935 г.

Москва, Соломенная Сторожка

Посвящаю тете Наташе в день ее ангела

Проезжая по глади озер,

Проходя по лесам, по дорогам,

Я увидел широкий простор.

Все в природе там было мне ново,

Все ласкало, лелеяло взор.

И теперь, вспоминая Урал,

Его горы, спокойные воды,

Я сегодня бы Вам пожелал

Ту же тихую радость природы,

О которой впервые узнал.

8 сентября 1936 г.

Фронтовые стихи

Из поэмы «Три года» (глава о 1942-м)

Январь, февраль. На Волге пустыри.

Визгливые запевы до зари.

В нависшем небе – «рамы», «костыли»,

Проклятые немецкие затеи.

И даже в марте не было весны,

И нашу кровь не волновали сны,

Окопною водой унесены

В далекий угол фронтовой траншеи.

И мы в мечтах гнилой картофель ели.

Следы приличий стерлись и слетели,

Когда завистливо на котелок глядели

Голодные солдаты у костра.

Мы смотрим прямо в завтра и в вчера.

Немногие в чумные вечера

Держались твердо. Черная пора

Согнула остальных и в грязь свалила.

Я был солдат и сам тогда упал,

И не жил я, а лишь существовал.

Больной и вялый, нехотя жевал

И о мечтах былых не вспоминал,

А выбраться на свет не стало силы.

И все-таки я должен был брести.

Все мины и снаряды на пути

Я звал на голову свою. Нести

Мне надоело котелок дырявый.

О подвигах военной громкой славы

Не вспоминал я. Просто до поры

Хотел убраться из плохой игры,

Устав карабкаться на склон горы

И на идущих равнодушно глядя.

Я не хотел участвовать в параде,

И сам не знаю, как тогда я встал -

Должно быть, руку мне мой друг подал…

Я пробудился и уже не спал.

Декабрь 1943

Разведчики

«Спой, Виктор!» Тишина, насторожились

И слушают. Знакомые слова:

«Куда, куда вы удалились, Весны моей…»

И вспомнилась Москва, Большой театр,

Онегин, юный Ленский.

Такой же юный, как моя страна,

Огни в витринах и на лицах женских,

Бурливая московская весна.

Но здесь не праздник. На другое дело

Их собрался в землянке целый взвод.

Разведчики – веселый и умелый,

Отважный и решительный народ.

«Выходим через час. От третьей роты

Идем лужайкой к самой немчуре.

Налево мины. Цель правее – дзоты.

Захватываем немцев в их норе.

Работа будет трудная, не скрою:

Атаковать с гранатой вражий дзот,

Но, если вас и выведут из строя,

На помощь целый батальон придет.

Вы помните, идти вчера собрались,

Не знаю, как про все узнал комбат,

И здорово же мне тогда досталось,

Что, не спросившись, я повел ребят.

Теперь не то. Поддержит вся пехота

И артиллерия. Дадут огня!

Теперь винтовки, пушки, минометы,

А не одни гранаты у меня!..

Ну, все! Пошли! А ты оставь гармошку!

Вернемся после дела отдыхать.

Тогда не грех и погулять немножко,

И спеть, и обязательно сплясать».

1943

Бинокль

Имя и фамилия знакомы.

Мы еще недавно вместе были,

По безлюдным улицам бродили

И мечтали, как нас встретят дома.

После жили где-то близко, рядом,

Но забот войны поток бегучий

Разделил нас темной сизой тучей,

Что бывает от больших снарядов.

А теперь на крышке от бинокля

Встретил снова букв знакомый росчерк.

Значит, путь владельца укорочен,

Значит, кровью друга буквы взмокли.

В эти стекла он глядел на фрица,

Разгадать умел уловки вражьи,

Бил врага умело и отважно,

Есть чему у друга поучиться!

Черный ремешок, что лег на плечи,

Мне в бою напомнит образ друга,

Не уйти из рокового круга

Тем, кто убивает и калечит!

Многие из нас сейчас уходят.

Но страна не потеряет силы.

Если пуля воина скосила,

Все оружье другу переходит.

20 июня 1943

1. Рубен, Глеб и Дима – три брата, 1927 г.

2. Наталия Дмитриевна, Дима, Глеб и Борис Дмитриевич Удинцевы. Надпись на обороте: «Милой и дорогой Ольге Францевне Маминой-Сибиряк от племянника, племянницы и внуков. 15 мая 1927 г.»

3. Фрагмент программы Рождественского домашнего концерта, 1931 г.

4. Дима Удинцев, 12 лет

5. Автограф Димы, 1935 г.

6. Альбом для стихов Димы Удинцева

7. Дмитрий Удинцев на яхте М-20, 1938 г.

8. Записка родным, 1937 г.

9. Дмитрий с тетей Катей и дядей Борисом. Соломенная Сторожка, 1938 г. Фотографировал Глеб Удинцев

10. Дмитрий Удинцев, 1940 г.

11. Дмитрий в госпитале Павловского Посада в верхнем ряду 4-й слева, апрель 1944 г.

12. Письмо тети Наташи командиру Дмитрия

Мирза Гедеонович Геловани родился 2 марта 1917 года в селе Накалакари у подножия Тианетских гор. Его первые стихи, появившиеся в печати, когда автору было 18 лет, привлекли внимание великого Галактиона Табидзе. Мирза окончил Тианетский педагогический техникум, работал в школе, а потом корректором в тбилисском издательстве «Сабчота Мцерали».

Был призван в армию в октябре 1939 года. Окончил танковое училище. Дослужился до комбата. И на фронте продолжал писать стихи. Сохранилось 37 его военных стихотворений.

Мирза погиб на третий день операции «Багратион» 26 июня 1944 года при форсировании Западной Двины. Похоронен он был в лесу у села Нижнее Кривино, позднее прах героя был перенесен в братскую могилу на кладбище близ села Санники Бешенковичского района Витебской области в Белоруссии.

Из писем Мирзы Геловани матери:

Сентябрь 1940

Не знаю почему, но я очень боюсь за себя. Боюсь оказаться забытым всеми. Я много хотел и много могу сделать, но не знаю как. Вдруг моя судьба здесь продлится. Меня устанут ждать в Грузии, и я сам устану ждать. Вот и 24 уже исполняется. Это достаточно большой возраст, а я еще ничего не успел сделать.

Июнь 1941

Прежде всего хочу попросить у вас прощения за все те огорчения, которые вам доставил. За все те ошибки, которые так часто совершал. Война началась. Я давно знал, что она начнется. Чувствовал. И вы, очевидно, также – только разница в том, что вы боитесь меня потерять. Мы же не боимся ничего, только вы не переживайте и не печальтесь. Я хочу, чтобы вы смотрели на эту войну моими глазами: бесстрашно, без горечи.

Верьте, мои дорогие, если в этой войне моя жизнь прервется, если мне суждено умереть, моя жизнь очень дорого обойдется врагу. И вам не придется стыдиться, потому что я плоть от плоти и кровь от крови ваш сын… Вы можете с гордостью сказать, что я защищаю свою Родину для того, чтобы грядущие поколения были здоровы, счастливы, сильны.

Мама, как я благодарен вам за то, что вы привили мне любовь к оружию с детства. Любовь к оружию, правде и мужеству.

Грузинские матери всегда без слез провожали сыновей на верную смерть, потому что смерть за Родину не нуждается в слезах.

Через несколько часов ухожу. Сотни тысяч юношей уже успели погибнуть, и их кровь зовет меня в бой.

Верю: я рожден быть участником величайших сдвигов и с этой войны, из этого урагана вернусь вместе с победившей армией. Пройду через все бури и вернусь. Я молод и полон надежд. Нет пули, которая сразит меня, ибо корни мои в той стране, которую убивали и которая всегда возрождалась и не умирала. Ибо я полон надежд, а надежда побеждает смерть.

31 августа 1941

Прекрасный народ русские! Иду на фронт или возвращаюсь с фронта – всегда встречают с удивительным радушием. Молоко, мед и горячий чай у нас всегда есть. Я уже познакомился с Россией и рад, что она так хороша. В маленьких прифронтовых деревушках у меня уже есть хорошие знакомые. Встречая и провожая меня, они говорят: «Да хранит тебя Бог, сынок!» Осенив меня крестом, просят не забывать их.

2 апреля 1942

Видите, мама, как затянулась наша разлука. Годы идут. И будущее очень неясно, хотя я верю, что вернусь вместе с победившей армией и вновь почувствую себя около вас маленьким мальчиком. Все же кто знает, когда все это произойдет!

31 октября 1943

Дорогие родители! Часто вспоминаю вас. Сегодня говорил с товарищами о доме, о том, что пришлось оставить и что уже никогда не повторится.

Я не люблю говорить о будущем. Прежде я любил лишь думать о нем…

Да, я живу по-солдатски. В лесу, в землянке. Все прошлые привычки остались там, наверху. В землянке родились новые, быть может, странные привычки, непонятные вам, как и всем тем, кто не знает, что значит быть на фронте.

Порой приходят детские чувства, вернее, воспоминания о пережитом в детстве, и утешают меня. Перед глазами встают знакомые пейзажи и картины детства, властно вошедшие в сердце, заполнившие его и оставшиеся там навсегда. Но это случается иногда… Мне трудно писать вам письма, потому что они беспокоят меня и пробуждают множество воспоминаний. Сегодня вечером в душе было неспокойно. Какое-то странное чувство тревожно завладело мной этим вечером.

30 апреля 1944

У меня была возможность остаться в Москве, но я почему-то не захотел – и вот я снова на фронте. Трудно представить, но, оказывается, привыкаешь к фронту и к трудностям: кончится война, и сердце, быть может, заскучает в мирной жизни.

Белорусские леса и болота пробуждаются. Пришла весна и будоражит землю. До чего хорош этот последний день апреля! Стоит солнечный апрельский день, и душа моя полна добра, радости. Радость переполняет меня, и я так свободен и беспечен, словно ко мне вернулось детство.

Сегодня, в этот час, когда я получил твое письмо, я – двадцатисемилетний ребенок – решил немедленно ответить тебе…

Сегодня точно такой день, как и тогда. В природе многое повторяется. И дни, оказывается, повторяются в природе, и облачко так же застыло в северном небе, как и тогда, в небе над Тбилиси. Солнце, выбросив золотые кисти, легкое, как прозрачный и трепещущий мыльный шарик, плывет высоко, совсем высоко, и я жду: лопнет в прозрачной сини солнце, и упадут на землю золотые капли чудесным видением…

Двадцатисемилетний мальчик! Передо мной сейчас встают все мои прошлые годы – с болью, которую причинили, с обманом, мне предназначенным.

Лето 1944

Почему не напечатали моих стихов, неужели они недостаточно искренни?.. Сегодня дождливый день. Обычный белорусский дождливый день. Дождь моросит беспрерывно, и мне кажется, что он идет нарочно, чтобы разозлить людей. Так происходит иногда и в душах людских, начнется непрерывный дождь, моросит, моросит, моросит…

В моем сердце нет дождя. Только боль в моем сердце от того, что в Грузии забыли меня именно те, на кого я надеялся и в кого верил. Доброго им пути!

19 июня 1944

Устану, ослабеют сильные руки, перетрудится сердце, но достаточно задуматься – перейти черту обыденного, встретиться с поэзией и красотой, как исчезает усталость.

Стихотворения Мирзы Геловани

* * *

Ты помнишь,

Мины рвались то и дело

И вся земля вокруг была черна?

Ты помнишь, пуля мимо пролетела,

Но сердце друга встретила она?

Лежал он у ограды церкви бывшей

В шинели непомерной ширины,

Еще не знавший счастья,

Не любивший,

Неделю не доживший до весны.

Взрывной волною сплющен был и погнут

Его видавший виды автомат…

И ты сказал, что главное -

Не дрогнуть

От скорби, испытаний и утрат.

Идем с боями…

Медленные метры!

В глазах убитых – злых пожарищ медь…

Ничто и нас не оградит от смерти,

Коль не сумеем смерть мы одолеть.

Перевод Ю. Полухина

1942

Не пиши

Ты не пиши мне, что расцвел миндаль,

Что над Мтацминдой небо, как атлас,

Что Грузии приветливая даль

Согрета солнцем ласковым сейчас.

Что Ортачала, как и ты, с утра

Надела платье из степных цветов

И что вздыхает гордая Кура,

Когда Метехи видит средь садов.

С огнем я этой ночью воевал,

И все казалось мне в дыму атак,

Что за спиной Тбилиси мой стоял

И так смотрел!

И улыбался так!

А в Ортачала расцветал миндаль,

Диск солнца плыл по черепицам крыш,

И ты пришла. И только было жаль,

Что вдалеке, любимая, стоишь.

Ты не пиши… Ведь знаю я и сам,

Что весь в цветах лежит проспект Шота

И кто-то ходит ночью по полям,

Их одевая в летние цвета.

И знаю,

Знаю, что сиянье дня

Хранишь ты в сердце трепетном своем,

И если пуля обойдет меня,

И если весны встретим мы вдвоем,

Тогда скажу я то, о чем молчал:

Что я навек пришел к глазам твоим,

А тот, кто солнце в битве отстоял,

Имеет право

Любоваться им.

Перевод Ю. Полухина

1943

* * *

Меня умчала тряская теплушка,

А вы вдали остались на заре…

Но помню я печальную улыбку

И волосы, что листья в сентябре.

Я обещал, что возвращусь,

Что с фронта

Меня вернет к вам

Глаз печальных власть,

Но эти дни осенние,

Как воры,

Клятву собираются украсть.

И если сердце встретит пулю вражью

И упаду вперед я, как бежал,

Уж вы меня простите,

Да, простите,

Что не пришел и слова не сдержал.

Перевод Ю. Полухина

1942

Жди меня

К тебе вернусь я поздно или рано,

Развею и туманы и дожди,

Своей улыбкой залечу все раны,

Ты только жди меня, родная, жди.

Я соберу друзей легко и скоро,

Их выстрелы с ветвей стряхнут росу.

Сниму я небо, раскачаю горы

И в дар тебе, родная, принесу.

И ты услышишь медленные песни

Своих подружек, названых сестер,

О юности, что скрылась в поднебесье,

О витязе, к тебе пришедшем с гор.

Зурна начнет твою улыбку славить,

Ей басом отзовется барабан,

И каждый, кто придет тебя поздравить,

От знойного маджари будет пьян.

…На скатерти небес я справлю свадьбу.

Но чтоб ее не омрачила ложь,

Мне лишь одно вдали хотелось знать бы,

Что ты меня, не уставая, ждешь.

Перевод Ю. Полухина

1942

* * *

Фашист зарылся в темноту. А в наши лица бьет пурга,

И превращается в мечту желание убить врага.

Какая мокрая метель на неприкаянной земле!

И верная моя шинель отказывает мне в тепле.

Сырой неумолимый снег – как будто серая стена.

И я не закрываю век, но явь не заслоняет сна…

…Я вижу снег, но он иной, и щепки яркие на нем.

Соседский мальчик озорной готовит санки под окном.

Мой брат в заснеженном саду шагнет то вправо, то левей,

Освобождая на ходу от снега черточки ветвей…

Камин вздыхает, как всегда, когда душа его в огне…

С воробышком стряслась беда – он так пищит… И обо мне

Горюет мать. И мой отец, добряк, умелец и шутник,

Замучен думами вконец, над верстаком своим поник…

Хочу вернуться… так хочу! Промерзший на чужом ветру

К камину, как больной к врачу, я кинусь, кинусь; и замру.

И счастья непочатый край откроется передо мной.

И можно все: и слушать зов собаки старенькой цепной,

И по-мальчишески мечтать, и строить домик воробью,

И у окошка наблюдать, как тают хлопья…

Но стою,

Как все. Кругом война. Пурга. И обе кончиться должны. Метет…

Не кану ли в снега такой пурги, такой войны?..

И что-то не к добру болит сегодня сердце у меня.

Так наша Джавтия скулит, там, дома, на закате дня…

Перевод Ю. Полухина

1943

1. Мирза Геловани с мамой

2-3. Старый Тбилиси

4. Фронтовой снимок Мирзы Геловани

Часы в руке у генерала.

Ждут у орудий номера.

За стрелками следя устало,

Он тихо говорит: «Пора».

Качнулось небо в редких звездах,

И, ветви елей шевеля,

Разорванный метнулся воздух,

И тяжко дрогнула земля.

За муки Родины любимой,

За слезы русских матерей

Рванулся в ночь неумолимый

Огонь тяжелых батарей.

Читая эти строки Леонида, нельзя не вспомнить «Марш артиллеристов», написанный в 1943 году поэтом Виктором Гусевым и композитором Тихоном Хренниковым. В 1944-м он был уже известен всем и на фронте, и в тылу:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из сотен тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу Родину – огонь! Огонь!..

Но в стихах двадцатилетнего лейтенанта Леонида Розенберга – лишь дальний отзвук марша. Про Сталина – ни слова. Есть только Родина и мама. И жесткая конкретика боя, о которой может рассказать только артиллерист-фронтовик: раскалившиеся орудия, полуголые от жары расчеты…

Можно предположить, кто был этот генерал с часами, который, вместо того чтобы рявкнуть «Огонь!..» (как в «Марше артиллеристов»), тихо говорил: «Пора…» Скорее всего, это командующий 54-й армией генерал-майор Сергей Васильевич Рогинский.

А быть может, Леонид в порыве вдохновения назвал в стихах генералом своего непосредственного командира – подполковника Федора Васильевича Сиротина, командира 190-го гвардейского артиллерийского полка 65-й гвардейской стрелковой дивизии.

Сорокалетний Федор Васильевич годился в отцы своему адъютанту лейтенанту Розенбергу. И относился к Лене по-отечески. А чем мог отблагодарить Леня? Только стихами. Вот он и произвел своего «батю» из подполковников сразу в генералы. К тому же «генерал» куда лучше звучит в стихах, чем «подполковник».

Федор Васильевич был уроженцем вологодской деревни Дарки, его ждали дома жена и дети.

Леонид Розенберг родился 6 мая 1924 года в Одессе. В начале войны он с мамой Марией Михайловной эвакуировался в Новосибирск, откуда и был призван на фронт в 1942 году.

Летом 1944 года 54-я армия пошла на прорыв оборонительного рубежа «Валга», что был построен фашистами на территории Латвии. 1 августа у города Карсава в Прибалтике смертью храбрых погибли гвардии подполковник Федор Васильевич Сиротин и гвардии лейтенант Леонид Осипович Розенберг. Командир полка и его адъютант пали в одном бою.

Они похоронены на воинском кладбище латвийского поселка Тылжа.

В июле 1944 года Леонид был представлен к ордену Красной Звезды.

Из представления к ордену:

Работая адъютантом командира 190 Гв. СП – тов. Розенберг 19.07.44 года в р-не д. Малиновка Красногорского района Калининской обл., выполняя приказ командира полка, выдвинулся вперед боевых порядков нашей пехоты и корректировал огонь батарей по уничтожению вражеских огневых точек. В результате правильной корректировки огня батареи уничтожено: 7 пулеметных точек и до 2-х рот пехоты противника, кроме того, подавлен огонь 2-х вражеских батарей, благодаря этого наша пехота продвинулась вперед и заняла следующий огневой рубеж. За проявленное мужество и знание артиллерийского дела в боях с немецкими оккупантами тов. Розенберг достоин правительственной награды орденом «КРАСНАЯ ЗВЕЗДА».

Наградной лист был подписан командиром полка и командующим артиллерией армии, но по каким-то причинам Леонид получил не орден Красной Звезды, а медаль «За отвагу».

В августе 1944 года Леонид Розенберг был награжден орденом Отечественной войны II степени, посмертно.

Из представления к ордену:

1 августа 1944 года противник подтянул свежие силы, контратаковал наши части, занявшие деревню Мадерныэки Гульбинеского р-на Латвийской ССР. Гвардии лейтенант Розенберг находился вместе с командиром полка на наблюдательном пункте и для наиболее эффективной работы артиллерии он выдвинулся вперед, корректируя огонь дивизионов, нанося противнику большие потери. Когда действующий там 225 ГВ.СП, обойденный с флангов превосходящими силами противника, стал отходить, гвардии лейтенант Розенберг командовал группой артиллеристов, организованных командиром полка, сдерживая натиск врага. Несмотря на серьезную опасность, тов. Розенберг хладнокровно выполнял приказания командира полка, сдерживая натиск врага, и вместе с ним отходил последним. В самую критическую минуту, когда враг обошел отряд артиллеристов, Розенберг не покинул своего командира, мужественно сражаясь вместе с ним, и вместе с ним погиб от прямого попадания артиллерийского снаряда.

Из письма составителю книги от Владимира Дерюженкова из Московской области:

Я – внук подполковника Федора Васильевича Сиротина, командовавшего 190-м гвардейским артиллерийским полком 65-й гвардейской стрелковой дивизии.

Хотелось бы немножко рассказать о своем деде.

Дед воевал у озера Хасан в должности начальника разведки, а у реки Халхин-Гол – помощником начальника штаба. С июля 1942 года служил в Омской добровольческой 75-й бригаде, которая во всех приказах называлась «Сталинская».

В книге «Омичи в боях за Родину» написано: «Артиллерийский полк и лично Сиротин Ф. В. пользовались вполне заслуженным уважением и боевой славой не только в дивизии, но и у всей 10-й гвардейской армии… В августе 1944 года Сиротин участвовал в освобождении Латвии, где со средствами управления переправился на плацдарм, лично корректируя и направляя огонь. Под вечер противник превосходящими силами предпринял несколько контратак. Стало ясно, что плацдарм не удержать, и командир дивизии приказал отойти. Сам же Сиротин не ушел. И, оставаясь на плацдарме, руководил прикрытием отхода наших подразделений. В этом бою также погиб и его адъютант – Леня Розенберг».

До Лени у деда был другой адъютант – Михаил Френкель. По-моему, после ранения он был комиссован. Помню, мой дядя Юра и я с ним встречались. Он был директором ПТУ, связанного с телефонией на Таганке. Ходил в темных очках. Я так понял, что после ранения он частично потерял зрение.

В советское время Тилжская средняя школа носила имя Федора Сиротина.

Моя мама Тамара Федоровна часто ездила в Латвию на могилу деда, когда были юбилейные даты Победы, но после распада СССР ее туда не приглашали. Я там ни разу не был, хотя мы собирались с матерью махнуть туда на машине.

Стихотворения Леонида Розенберга[43]

* * *

Проходит неделя, проходит другая,

И третьей место дают, умчась…

Пишу письмо тебе, дорогая,

Сегодня в свободный час.

Сумерки подкрались за порошею,

Темнеет за окнами улица снежная.

Я хочу сказать тебе самое хорошее,

Самое ласковое и нежное.

Я знаю, одна в этот вечер,

Не зажигая огня,

Опустив усталые плечи,

Ты грустишь, вспоминая меня.

Вспомнишь детство мое, годы школы,

Юность начатую мою.

Вспомнишь, сердцем грустя невеселым,

Нашу маленькую семью.

Снег и вечер тебе напомнят

То, что было словно вчера,

В тишине наших маленьких комнат

Те далекие вечера.

А потом бомбежки, тревоги.

Вспомнишь – тень пройдет у лица.

А там дороги, дороги

Без края и без конца.

Куда нас с тобой ни бросало,

Лишь голову только нагни,

И вспомнятся рельсы, вокзалов

Мелькающие огни.

В дороге случалось нам туго,

Но легче в невзгоде вдвоем,

Как два закадычных друга,

Мы делились последним куском.

И так же на равные части

Мы часто в невзгоде любой

Горе свое и счастье

Делили между собой.

Пока ощущали мы рядом

Материнской заботы тепло,

Нам казалось, что так и надо

И иначе быть не могло.

Лишь когда повернет жизнь иначе,

Начинаем мы понимать,

Как это много значит,

Когда рядом с тобою мать.

Когда горесть узнаешь разлуки

И с тоскою смотришь назад,

Снятся нам материнские руки,

Материнские снятся глаза.

В мороз, в непогоду, в ненастье,

Возвращаясь усталый с пути,

Какое большое счастье

Письмо из дому найти.

И тотчас же с первых строчек,

При коптилке, в мерцанье свечи,

С детства милый, знакомый почерк

Взглядом радостным различить.

И я в бою неустанном,

В беде и невзгоде любой

Пронесу своим талисманом

Святую твою любовь.

Я вернусь. С добытой победой,

Сквозь невзгоды и смерти промчась,

Я к тебе невредимый приеду

В долгожданный заветный час.

Я возьму тебя в свои руки

Так, как могут лишь обнимать

Сыновья после долгой разлуки

Наконец обретенную мать.

И счастливая и молодая,

Все печали оставя в былом,

Ты сядешь со мною, родная,

За праздничным нашим столом.

Так будет – я верю и, веря,

Все пройду и перетерплю.

Уж скоро на горле зверя

Мы смертельную стянем петлю.

А пока пусть и темен твой вечер.

Бродит ветер, огни шатая…

До свиданья, родная, до встречи,

Единственная моя.

8 марта 1943

Артподготовка

Часы в руке у генерала.

Ждут у орудий номера.

За стрелками следя устало,

Он тихо говорит: «Пора».

Качнулось небо в редких звездах,

И, ветви елей шевеля,

Разорванный метнулся воздух,

И тяжко дрогнула земля.

За муки Родины любимой,

За слезы русских матерей

Рванулся в ночь неумолимый

Огонь тяжелых батарей.

Он темноту ночную выжег,

Но снова залп и вновь другой…

Зарницы орудийных вспышек

Дым заволок пороховой.

У раскалившихся орудий

Горячая работа шла.

Оглохшие от гула люди

Разделись чуть не догола.

Во имя праведного мщенья

В расположении врага

Бушует смерч уничтоженья,

Огня и стали ураган.

В залог успешного похода

Огонь преграды все прорвет.

На штурм поднимется пехота,

И ринутся полки вперед.

1944

Действующая армия

* * *

На отвоеванном вчера лишь полустанке,

Решив отметить дело наших рук,

В накуренной, натопленной землянке

Мы у огня уселись в тесный круг.

Трофейного вина достали мы к обеду

(Поскольку утром выпили свое)

И выпили по стопке за победу

И за друзей, погибших за нее.

Потом решили: каждый пусть из нас

Поднимет тост заветный самый свой,

А пить всем вместе каждый раз.

Так порешили мы между собой.

В землянке не подняться в полный рост,

Но все ж, когда за друга, пригубя,

Я в свой черед сказать быть должен тост,

Я встал и поднял чарку за тебя.

Кругом на много верст легли снега,

Метели все дороги замели,

Где мы с боями шли, гоня врага,

С родной своей измученной земли.

А там, началом всех земных дорог,

Началом нашего победного пути,

Лежит Москва, которую не мог

Я в этом тосте словом обойти.

Люблю его я, город наш большой,

И улицу, где маленький наш дом,

К которому привязан я душой

За то хотя бы, что живешь ты в нем.

С работы, знаю, вечером идешь

И посмотреть торопишься скорей -

Найдешь мое письмо иль нет

В почтовом ящике, что у твоих дверей.

Я знаю, что тревожит твой покой, -

Боишься ты всем существом своим

Застать письмо с моею почтой полевой,

Но писанное почерком чужим.

Опасен и суров солдатский путь,

И матери солдата тяжело.

Умей надеяться и мужественной будь.

Пройдет беда, как многое прошло.

Должна счастливой быть судьба у нас с тобой.

Я верю в жизнь, и ты со мной поверь.

Пройдут бои, пройдет последний бой -

Я неожиданно твою открою дверь.

Пропахнув порохом, и дымом от костров,

И пылью всех исхоженных дорог

И запахом всех четырех ветров,

Я отчий свой переступлю порог.

За этот час, заветный этот час,

Когда обнимет каждый мать свою,

В огонь и в воду мы идем сейчас,

И не страшна нам смерть в бою.

Руками волосы мне теребя,

Заглядывая ласково в глаза,

Ты скажешь, что сегодня для тебя

Такой же я, как много дней назад.

За праздничным столом в счастливый этот вечер,

От счастья своего хмельной слегка,

Я за тебя, за нашу встречу

Свой первый подниму бокал.

И сразу вспомнится, как в маленькой землянке,

В которой не подняться в полный рост,

На отвоеванном у немцев полустанке

Я поднял за тебя когда-то тост.

Кругом на много верст легли снега.

Под ними пепел сел, изрытые поля.

А там, на западе, в неволе у врага

Лежит и ждет родимая земля.

И нам пора вперед. Не затихая,

Идет упорный, беспощадный бой.

Далекая моя, родная,

Со мной иди и будь моей судьбой.

29 марта 1944

Действующая армия

1. Леонид Розенберг

2. Из наградного листа

3. Федор Сиротин

4. Леля, жена Федора Сиротина

5. Федор Сиротин с детьми Юрой и Тамарой

Учетно-послужная карточка Владимира Булаенко[44]

Младш. л-нт. Б/п <беспартийный>. Холост. Мать Булаенко Анна Константиновна. Школа мл. л-нтов в 1940 г. В КА с 1941 г. Наград нет. Находился в плену и окружении с 9.08.42 г. по 3.03.44 г. Выпускник Ейской школы мл. л-тов Закавказского фронта. МВО № 0989 от 29.07.44 г. зачислен в 15-й отдельный штурмовой батальон.

Дума солдатская

Вспомнил я не раз свой домик

На далекой стороне:

На столе – поэта томик,

Олеандры на окне,

Зарисовки Левитана,

Нечадящий яркий свет,

Репродуктор у дивана…

Было это или нет?..

Но пройдут лихие годы,

Будет радости черед,

И лишенья, и невзгоды

Вновь забудет наш народ.

Лишь когда-нибудь далеко,

Где гармоники поют,

И солдату ненароком

Думы давние придут.

Вспомнит он с друзьями встречи

У походного костра,

Весь в ракетах зимний вечер

И обстрелы до утра…

Вдруг захочется сначала,

Как и много лет назад,

У днепровского причала

Повстречать своих ребят.

Вспомнить ловкие атаки,

Беспощадные бои

За гулянье в летнем парке

И за домики свои.

И дороже дома станут,

Позабытые в тиши,

Реки, рощицы, курганы,

Фронтовые шалаши.

Май 1944 года

Стихотворение это было последней весточкой от Жени. На обратной стороне газетной вырезки – заметка старшины Каплунова «Победа берется с боя». «Красная армия вышла к нашим государственным границам с Румынией и Чехословакией… Полная победа над коварным врагом близка, но эту победу надо завоевать…» Ниже – заметка «Сильнее удары». «Товарищ Сталин требует от Красной армии и народа больших усилий и новых подвигов…»

Евгений родился 1 марта 1921 года в Москве. Его отец, командир Красной армии, погиб в 1922 году. Женя учился в школе № 15, занимался в литературном кружке у Анны Порфирьевны Тодоровой, учительницы русского языка и литературы.

После ареста отчима и смерти матери младшую сестру Галю забрали в детдом. Анна Порфирьевна стала для Жени самым родным и близким человеком.

Она сберегла письма Жени и его первые школьные поэтические опыты. Одно из детских стихотворений, без даты, называется «Зимняя природа».

…Люблю я зайца след пробежный

И отыщу его всегда,

Какой бы ни был белоснежный,

Косой не скроется тогда.

А вот дорога, что знакома

Мне с самых ранних детских лет…

В 1939-м его забрали в армию. И держали там год, два, три… Как вспоминал драматург Александр Володин, попавший в тот же призыв: «Нас берегли для предстоящей войны. Эта армия была обречена на предстоящую войну, когда бы та ни случилась…»

Сохранилась автобиография Евгения, написанная им для поступления в Академию химической защиты 15 апреля 1942 года.

Автобиография

В 1939 году окончил среднюю школу, одновременно в порядке экстерна сдал зачеты за второй курс химического факультета Московского университета.

Работал в редакции газеты «Комсомольская правда». Был призван в ряды РККА. Служил в 796-м стрелковом полку сп, затем – в 253 сп 45 сд, работа в качестве инструктора-литератора дивизионной газеты, имея военное звание «заместитель политрука». С 22 июня 1941-го принимал участие в Отечественной войне против немецких оккупантов. 17 сентября дивизия попала в окружение в районе г. Чернигов – г. Пирятин. Выбираясь из окружения, я лишился комсомольского билета при форсировании реки Сулы. Первичной ком. организацией и политотделом я был восстановлен в комсомоле.

После выхода из окружения служил в 29-м запасном стрелковом, потом – в 46-й саперной роте, сначала, не будучи восстановлен в комсомоле, рядовым, затем – в качестве заместителя политрука и хим-инструктора.

Пребывание на фронте в течение трех месяцев сильно отразилось на моем здоровье, испортилось сердце, нередки приступы и головокружения. Боюсь, что это будет иметь большое значение для учебы в Академии…

Рассказывает сын Анны Порфирьевны, доктор педагогических наук Лев Всеволодович Тодоров:

В начале войны мне было десять лет. В моей детской памяти Женя остался очень светлым мальчиком. С некоторых пор, очевидно, после ареста родителей, он жил один, а сестру увезли в детский дом. Ему предлагали приют родственники, но он в свои четырнадцать-пятнадцать лет считал себя взрослым человеком и от опеки отказывался. Мама любила его, как родного сына. Так же тепло к нему относились писатели Константин Паустовский и Рувим Фраерман. Мальчик из «Дикой собаки Динго» во многом списан с Жени.

Паустовский в нем души не чаял и считал Женю не просто талантом, а надеждой русской литературы. Если бы он успел поступить в ИФЛИ, как мечтал, или после войны – в Литинститут, то его имя было бы в учебниках литературы рядом с именами Константина Воробьева, Вячеслава Кондратьева, Юрия Бондарева…

Но в 1939 году всех мальчишек-выпускников по приказу маршала Тимошенко забрали в армию. Помню, однажды он приехал с фронта и сразу пришел к нам, долго говорил с мамой. Проводив его, она не могла успокоиться, плакала. Очевидно, он рассказал ей о своей обманутой любви. После этого мама, кажется, нашла эту девушку, беседовала с ней… Моя мама была бестужевкой, окончила до революции знаменитые Бестужевские курсы. Ходила в школу всегда с портфелем, в него входило до ста тетрадей. Этот портфель и на фотографии видно. Бывало, проснусь ночью, а лампа с зеленым абажуром все горит, мама сидит над тетрадками. Мы со старшей сестрой Олей очень любили, когда к нам приходили мамины ученики. Моя бабушка всегда готовила обед в расчете на то, что зайдут мамины ученики. Помню, как Женя с Олей спорили о Достоевском. Женя совсем не принимал «Преступление и наказание» и говорил: «Ольга, ну как ты можешь восхищаться этой жестокой вещью?» Жене был очень близок Блок…

Евгений был дважды тяжело ранен – 13 августа 1941 года и 19 сентября 1944 года. Второе ранение оказалось смертельным.

23 апреля 1944 года он был представлен к ордену Красной Звезды.

Из представления к ордену:

17.4.1944 г. в бою за деревню Петрув, в трудные минуты боя, когда противник несколько раз переходил в контратаки, когда из строя выбыли командиры рот, тов. РАЗИКОВ, находясь в боевых порядках рот, организовал бойцов на отражение контратак противника. В Турбовском лесу тов. РАЗИКОВ лично убил немецкого офицера.

Тогда Евгения наградили орденом Отечественной войны II степени.

Из представления к ордену Красной Звезды от 15 сентября 1944 года:

Тов. РАЗИКОВ в Красной армии с 1939 года, на фронтах с первых дней Отечественной войны, участник многих боев с немецкими захватчиками, где проявил себя смелым и решительным. В период боевых операций полка тов. РАЗИКОВ наряду с выполнением своих непосредственных обязанностей выполнял ряд отдельных боевых заданий командования. В бою за деревню Волосушка он руководил разведкой с группой автоматчиков и отделением ПТР, в результате чего было уточнено положение и расположение противника. Руководил группой автоматчиков, разведчиков и саперов, штурмовавшей опорный пункт противника на западном берегу реки Гнила Липа в селе Бжуховице. В селе Рейхенбах, когда выбыл из строя командир 2-го стрелкового батальона, тов. РАЗИКОВ повел батальон по маршруту на сближение с противником. В момент сложной обстановки под деревней Сусидовичи получил приказ командира корпуса (через командира полка) разыскать части 316-й СД и передать им боевую задачу наступать на местечко Фельштин. Приказ выполнен в срок, чем обеспечено выполнение боевой задачи. В бою 12 сентября 1944 года тов. РАЗИКОВ, развернув боевое охранение батальона, взял в плен двух немцев и в этом же бою, находясь непосредственно в боевых порядках, лично три раза поднимал в атаку бойцов 2-го стрелкового батальона. За образцовое выполнение заданий командования и проявленные при этом смелость и отвагу тов. РАЗИКОВ достоин правительственной награды ордена «Красная Звезда».

Подпись: «Командир 318-го стрелкового Львовского полка Герой Советского Союза подполковник Ермолаев».

Старший лейтенант Евгений Федорович Разиков, командир роты 318-го стрелкового полка 241-й стрелковой дивизии умер от ран в медсанбате 25 сентября 1944 года. Похоронен в селе Гловенка Кросненского воеводства, Польша. Похоронка была отправлена в Москву Любови Сергеевне Мухановой (жене дяди).

Писем от Жени, очевидно, было много, но в 1960-1970-е годы к Анне Порфирьевне не раз приходили ребята из школьных музеев, просили «что-нибудь военное», и постепенно она раздала все весточки от своего любимого ученика. Поэтому в трех сохранившихся письмах – вся короткая жизнь светлого мальчика-поэта, чье имя в словаре русских писателей XX века стояло бы между именами Эдварда Радзинского и Валентина Распутина. Ведь Константин Георгиевич Паустовский еще до войны называл московского школьника Женю Разикова надеждой русской литературы.

Письма пожелтели, но карандашные и чернильные строки, написанные красивым прямым почерком, легко читаются.

Письма Евгения Разикова Анне Порфирьевне

13. 07. 41 г. Юго-Западн. фронт

Дорогая Анна Порфирьевна!

Пишу Вам из лесов, пропитанных запахом пороха, обожженных снарядами, поломанных бомбами. То и дело рвутся снаряды совсем близко. Сегодня получил адрес и спешу написать Вам письмо.

Живу я по-новому, не зная сна, не зная тишины, как поется в песне («Любимый город». – Д. Ш.). Работаю в редакции. Нередко для организации материала приходится бывать на огневой позиции. Несколько раз был в окружении, несколько раз мысленно прощался с Вами, но должен признаться, что ни разу не сдрейфил, не испугался. Однажды чуть не остался в плену, попав с одним старшим политруком в руки немецкого разъезда, состоявшего из 14 всадников. Только чудом я уцелел и спасся. А теперь я, кажется, обжегся и закалился войной. Каждое мгновение не уверен, будешь ли жив в следующую минуту. Но я почему-то уверен, что для меня еще не сделали пули.

Имел разговорную практику с пленными. С их слов написал несколько статей. Солдаты, в основном, очень развитые и культурные люди.

Самое страшное – самолеты. Они сбрасывают бомбы, стреляют из пулеметов, а до них не достанешь. Мне навсегда запомнился крестьянин, который, смотря на самолет из-под ладони, сказал:

– Хиба же це вийна? Ранийше була не вийна, а играшка. Допирулыхо! Ел чуты, та не бачимо. А хоть и побачимо, вин лытыть, що поробить? Це убийство!

Убийство! Ну и пусть, а меня все-таки не убьют, хотя сейчас уже нет в живых многих моих друзей-таращанцев.

Ну, пока все, моя дорогая мама. Подробности расскажу потом.

В Ковеле погибли три моих рассказа, посвященных Горькому, и несколько стихотворений. Я их никому не показывал, а восстановить невозможно.

Пишите, Анна Порфирьевна, по адресу: Действующая Красная армия. Полевая почтовая база литер М. Полевая почт. 604. Штаб соединения. Мне.

Будьте здоровы. Привет Ольге, Анне Георгиевне и Леве.

Крепко Вас целую, Ваш Женя.

8 июня 1943

Милая, родная Анна Порфирьевна!!

Хочется петь, смеяться – шумно выражать свой восторг: сегодня я получил десять писем и среди них – Ваше и Азочи[45]. Значит, я не забыт, значит, еще любим. Как это хорошо, моя дорогая мама! Ваше письмо, как всегда, придало мне новые силы и уверенность в будущем, уверенность в том, что я не только солдат…

Азоченька прислала письма из Баку и Джульфы. Из Ирана еще нет, но от Юли я узнал, что к ним уже пришло несколько писем с места, а в конце мая мамашу навестил молодой человек с поручениями от Азочки. Она прислала Юле много различных вещиц. По всем данным, Азоча живет в чудесной обстановке, заботясь лишь о нарядах и развлечениях. Боюсь, что все это поможет ей забыть меня. Ведь там это так просто…

Получил письма от Константина Георгиевича, Валерии Владимировны и Сережи Паустовских. Милая мама, какие они чудесные люди! Хочется быть лучше, не делать ничего плохого, чтобы походить на честных, благородных людей. Сережа сейчас в медицинском училище в Ашхабаде, Константин Георгиевич и Валерия Владимировна – в Рязанской области.

Нашелся Борис Подкопаев. Помните его, Анна Порфирьевна? Замечательный художник, прекрасный человек. Он учился в архитектурном техникуме. Пишет, что теперешняя его специальность (конечно, военная) противоположна гражданской: «все уничтожаю». Награжден медалью и орденом. Лейтенант.

Пришло несколько писем с Урала, из Средней Азии, с Дальнего Востока. Дело в том, что однажды нам на часть прислали посылки работники радиокомитета. Я ответил им от имени всех воинов, поблагодарив за внимание. Письмо передали по радио и сообщили мой адрес. И теперь, вероятно, у меня появятся десятки новых знакомых.

Вчера получил два письма от воспитательницы Галчонка[46]. Пишет, что она лучший ребенок в детском доме по рукоделию, рисункам, скромная, умная девочка. Она уже умеет читать и писать.

Эти вести, конечно, очень отрадны для меня.

Милая Анна Порфирьевна, когда я был в Москве, забыл поговорить о Коле Теник. Мы расстались в сложной боевой обстановке, и я очень боялся, что Николай погиб. Теперь я узнал, что он работает в одной армейской газете, здоров и бодр.

Я все еще живу в мирной обстановке, наслаждаюсь, когда выпадает время, ароматом тургеневских мест. Вот сейчас уже вечер. Сижу в палатке. Из нее виден край голубого неба. Палатку обступили цветущие калины, наполняющие воздух простым ароматом лета. У ног распустились ландыши и незабудки. Неугомонный бесстрашный соловушко уселся на ближней калине и затянул на всю ночь свою невыразимую песню. Каждую ночь поет он здесь, напоминая, что на свете есть чудесная, красивая жизнь. Как много чувствуешь, как мало можешь передать словами! Хочется жить, быть хорошим, хорошим и любить, всех без исключения любить!..

Часто навещает тоска. Стараюсь гнать ее всеми силами, но она настойчива и нахальна.

Мама, если можно, пришлите «Войну и мир», только в дешевом издании, чтобы не жалко было трепать[47]. И обязательно пришлите свою фотокарточку. Пишите мне чаще, моя родная, милая мама. Крепко Вас целую. Ваш любящий Женя. Привет Ольге и Левушке.

Фронт. 22 августа 1943

Милая дорогая Анна Порфирьевна!

Не знаю, дойдет ли это письмо, но пишу. Сейчас мне очень трудно уцелеть, и только какая-то необъяснимая внутренняя уверенность убеждает меня, что я еще буду жить. Бои носят ожесточенный характер. Нахожусь примерно в тех местах, где произошла моя сентябрьская трагедия. Много опасностей, но я сам часто иду на риск, чтобы забыть все свои печали и невзгоды и лишний раз испытать судьбу. Служу в прежней должности, но выполняю самые разнообразные задачи. Недавно поймал немца-обер-ефрейтора Пауля Кине. Он мой ровесник, старый вояка. Мне с ним уже приходилось однажды встречаться. Он был и под Москвой, рассматривал в бинокль башни нашего родного города. Я смотрел на него и думал: «Это он хотел загубить меня. Это он хотел обесчестить Азоль. Это он лишил меня счастья». Я не убил его. Какая-то брезгливость заставила меня отправить его в плен, хотя стоило сказать лишь одно слово, чтобы его жизнь оборвалась.

Суровы и жестоки дни. Смерть и удары, раны и кровь – моя нынешняя картина. Бессонные, тревожные ночи проходят медленно и тоскливо. И на фоне жестокой войны еще все-таки вырисовывается мое личное, родное, близкое…

Милая моя, родная мама! Простите мне откровенность и жалобы. Вы пишете, чтобы я поделился своими радостями и печалями. Даже по стилю письма, мама, Вы можете судить, как я расстроен и несчастен…

От Галюшки давно ничего нет. Дядя Вася, наверное, уже умер. Люба прислала мне на днях письмо и сообщила о его безнадежном положении. Если так, я остаюсь почти совсем один, а вернее, абсолютно один. Азоча, по-видимому, вышла замуж. Пишет ли она Вам? Я уже очень давно не получаю писем. Я даже уверен, что она уже замужем: это я прочел между строк письма ее родных. Азочу не интересует какой-то военный, пусть даже старый знакомый. Он был слишком робким и любящим, и о нем не стоит помнить…

Милая мама, я сейчас ничто. Военная карьера меня не манит. Я боюсь, что из меня вообще ничего не выйдет. Но буду стараться, приложу все силы, чтобы заставить Азочу заговорить обо мне. Пусть мои рассуждения по-мальчишески глупы, насыщены романтикой. Лишь бы хватило способностей, и я заставлю ее жалеть о совершившемся. Она живет среди роскоши и сразу забыла того, кто не сегодня-завтра умрет, того, кто ничем не обидел ее и любил больше всего на свете. Как это обидно и горько, моя родная, хорошая мама!

Поддерживают меня письма Паустовских. Какие они чудесные, замечательные люди! Милая Анна Порфирьевна, пишите скорее. Крепко, крепко целую Вас. Ваш любящий Женя. Привет Ольге и Левушке. Жду письмо! Простите, что плохо написал. Сейчас бы я уже шел на пятый курс!

Письма Евгения Разикова с фронта домой

Фронт. 10 сентября 1943 года

Милая Люба и Верусенька! Поздравляю вас с большим вашим днем и желаю всего наилучшего в жизни. Не убивайтесь, мои родные, как-нибудь переживем. Будьте здоровы и стойки.

Люба, если придет кто-либо из Железкиных, ничего обо мне не говори. Скажи, что я перешел в другую часть и писем давно не шлю. Я на всем поставил крест, пусть и они забудут меня.

Ну, дорогая Люба, пиши чаще.

Крепко целую тебя и Верусеньку

Ваш Женя.

Фронт. 29.09.1943 года

Милая Люба!

Где-то в моих книгах есть книга (помнится, в темно-зеленом переплете) Тимофеева под названием «Стих и проза». Постарайся, пожалуйста, найти ее и выслать мне.

Пиши чаще и больше о себе или Веруське.

Крепко целую тебя и Верочку.

Ваш Женя.

Фронт. 31 октября 1943 года

Милая Люба и Верусенька!

Как вы живете? Давно не получал весточки от вас. Пишите скорее и обо всем.

Я воюю по-прежнему.

Люба, если придут письма от кого-либо обо мне, не отвечай, а перешли их мне. Если спросят Железкины, скажи, что очень давно ничего не пишу. Очень хочется повидать вас, мои дорогие.

Люба, ты получше береги себя, ведь ничем теперь не поможешь. Видно, наша такая сиротская судьба. В будущем я помогу Верусеньке всем, чем смогу. А сейчас главное – держитесь крепче.

Крепко-крепко вас целую, мои милые.

Ваш любящий Женя.

Фронт. 06.11.1943 года

Милая Люба, Леня и Верочка!

Получил вашу секретку. Люба, ты должна беречь себя. Видно, такова судьба, что приходится выносить все новые и новые удары.

Верусенька, милая, учись хорошенько. Будь умницей. Галя тоже уже сама пишет, только печатными буквами, учится в первом классе. Напиши мне письмо.

Люба, если будет нетрудно, пришли мне еще что-нибудь из моих книг, кроме Тимофеева.

Будь здорова, береги себя.

Крепко вас целую.

Ваш Женя.

1. Литературный кружок 7-х классов 15-й школы. Женя Разиков – третий слева в верхнем ряду. В центре на скамейке – Анна Порфирьевна Тодорова. Москва, 1935 г.

2. Автограф школьного стихотворения Жени

3. Василий Муханов, дядя Жени

4. Тетя Люба Муханова в магазине во время войны

5. Вера Муханова в школе

6. Галя, сестра Жени

7. Старший лейтенант Евгений Разиков

8. Том стихов Майкова – подарок Евгения Вере

9. Письмо тете Любе с фронта

10. Письмо Евгения Разикова учительнице Анне Порфирьевне Тодоровой

Всеволод родился в Киеве. Отец преподавал русский язык и литературу, мать была выпускницей консерватории и выступала как оперная певица. Семья жила на улице Павловской в доме номер 10.

В школьные годы печатался в «Пионерской правде». После окончания средней школы поехал покорять Москву. Для начала поступил в фабрично-заводское училище. Работал на Мытищинском вагоностроительном заводе, редактируя многотиражку «Кузница».

В 1935 году поступил в Литературный институт им. А. М. Горького. Был редактором на радио, сотрудничал в журналах «Литературная учеба» и «Костер», публиковался в шахматно-шашечном издании «64».

Осенью 1941 года добровольцем ушел на фронт. Был пулеметчиком, топографом, разведчиком, сверхштатным сотрудником дивизионной газеты. Воевал под Ленинградом, Старой Руссой, Великими Луками.

Осенью 1943 года участвовал в тяжелейших боях с дивизией СС «Мертвая голова» на реке Ловать и был награжден медалью «За боевые заслуги» № 1092299

Из наградного листа:

За то, что, работая в штабе полка и помогая разведке в оформлении боевой документации по разведке, обеспечивает своевременное и точное исполнение заданий, способствуя этим успешному ведению боевой операции в борьбе против немецких захватчиков.

Когда в 1966 году вышел в свет сборник Всеволода Лободы, то название – «От рядового с берега Ловати» – ему дали по строчке из стихотворения, которое Сева написал в октябре 1943 года и посвятил своему дедушке:

…По мостовым, шуршащим листопадом,

Придет освобожденье. Скоро. Верь…

Впервые за два года не прикладом,

Без окрика, негромко стукнут в дверь.

Мой хворый дед поднимется с кровати.

Войдет веселый первый почтальон.

От рядового с берега Ловати

Привет вручит заждавшемуся он.

Старик откроет окна. В шумном мире

– Осенний день, похожий на весну.

И солнце поселится в той квартире,

Где я родился в прошлую войну.

Предсказание поэта сбылось – его родной Киев освободили осенью, 6 ноября 1944-го. Сева не дожил до этой радостной вести всего несколько дней.

Незадолго до гибели военного корреспондента Всеволода Лободу перевели из редакции дивизионной газеты в артполк. Командование ссылалось на то, что он был сверхштатным сотрудником.

Всеволод получил тяжелое ранение при освобождении Латвии на плацдарме у реки Айвиексте.

Из воспоминаний поэта Василия Субботина, однополчанина Севы Лободы: «Повсюду валялись противогазные сумки, клочки бумаг, чьи-то блокноты и записные книжки. Только на поле боя бывает разбросано так много бумаги!.. Меня окликнули. Ко мне подошла девушка. Она указала на палатку.

Она сказала, что он – там.

Я влез в палатку и споткнулся о его ноги. Палатка была маленькая. Свет плохо проходил через брезент.

Он лежал на земле, ничком. В гимнастерке. Опустившись на колени, я осторожно его перевернул. Он, его губы.

Опухшее лицо. Голова забинтована, но кровь проступала. Голова была забинтована, но кровь проступала. Я положил руку ему на плечо и позвал его. Он не отвечал. Он только тихо, чуть слышно не то стонал, не то что-то шептал.

…Я вышел из этого укрытия, где он лежал, вскочил на крыло проходившего грузовика. Я был потрясен и потому помню все хорошо. Мы проехали поле и по брошенным мосткам перевалили траншеи. На дне их лежали полузасыпанные немецкие солдаты, накрытые нашим огнем.

Помнится: немцы – убитые – лежали в траншеях, наши – на открытом поле…

Мы пошли дальше. Здесь нельзя было задерживаться. Все должны были идти вперед.

Он похоронен в Добеле. Там, где был госпиталь.

Говорят, он не умер в тот день. Его даже успели довезти до госпиталя, хотя в медсанбате считали, что он безнадежен, что не имеет смысла его везти…

Его рукописи, записные книжки и стихи были в его вещевом мешке. Вещмешок пропал. Ничего уже не нашли…»

Стихотворения Всеволода Лободы

* * *

Рвется в темень белая беда -

предок мой Григорий Лобода.

Скачет гетман.

Все его добро -

стремени да чуба серебро.

Ночь наполнив цокотом коня,

скачет, скачет прямо на меня.

Я проснусь, я встану, побреду.

Переулки мечутся в бреду

и шуршат у вашей конуры

люди, по профессии – воры.

И шуршат сугробы. И с ума

сводит вьюгой скользкая зима,

ляжет на исхоженном пути

так, что ни проехать, ни пройти.

Лед или глухая лебеда

там, где скачет, скачет в никуда

запорожский гетман Лобода.

А в Москве – летая, тает снег,

переулки мечутся во сне,

переулки тянутся к весне.

Что ж! Я по распутице пройду.

Я в тебя, Москва моя, иду,

песни зажигая на ходу.

Я иду. Мечтаю о Москве,

птицей в клетке – жилка на виске.

Я иду. Так времени топор

разрубает с прадедами спор.

1930-е

* * *

В тундре, воя, рыщет вьюга

по ярангам, по снегам.

В тундре вьюга вяжет туго

по рукам и по ногам.

В нерпу вкутавшись по брови,

прыть упряжек удержав,

мне б дурман оленьей крови

с чукчей пить на брудершафт.

И опять – ныряя в нарты,

под глухой собачий гам

мчать на край полярной карты -

к ледовитым берегам.

Дальше!.. Умереть и выжить,

как промерзшая река,

чтобы с белой бурей к рыжим

звездам ехать по векам.

И тогда порывом броским

сесть на золото травы

у платформы Маленковской

близко города Москвы…

1936

Долг

Невесел в дыме канонады

сугубо штатский человек.

Дрожи.

Повелевает век

запомнить -

как звенят снаряды,

как завывает самолет,

огнем одаривая землю,

как пьют удушливое зелье,

как рвутся в панике вперед.

Век не под стать страстям квартирным

и пенью птичьему.

А ты

писал стихи,

вдыхал цветы

под небом розовым и мирным.

Теперь положено черстветь

рукам,

сжимающим винтовку,

и смерть берет на изготовку,

хотя ты прожил только треть.

Ну что ж, погодки молодые,

посуровеем -

и не жаль:

ведь нам видения седые -

как полю град на урожай.

Заголосят витые трубы,

и ты -

во мраке и в крови, -

забыв о нервах,

стиснув зубы,

как ветер,

тучу изорви.

Не под луной прогулка -

встретить

на расстояньи локтя бой.

Еще не мы,

но наши дети

задышат радостью одной.

Чтоб им легко в беседы птичьи

вникалось,

ты

имей в виду

гадюку, жившую в саду,

змеиной жизни двуязычье,

под зданье дней твоих подкоп,

любовь, несущую проказу.

Пристрастным пришлых меряй глазом

на стыках дел, ночей и троп.

Коль не зияют сзади бреши,

растает скоро бранный дым.

Умрешь

иль выйдешь постаревшим,

но сильным,

светлым

и большим.

Умрешь иль нет,

тебе по праву -

поэта первая строка,

непререкаемая слава,

сплошное солнце на века.

1942

Партизан уходит в разведку

Неприятель прорвался к Дону.

Сталью вытоптаны поля,

заскрипели возы бездомных,

по дорогам степным пыля.

Над гремящей землей томится

темнота. Ни луны, ни звезд.

Как пылает твоя станица,

ночью видно за много верст.

Уходя с боевым отрядом

за реку, где ярится враг,

на пожарище долгим взглядом,

сжав поводья, глядит казак.

Где вчера еще цвел пригорок -

яма круглая, смерти след.

Дым сражения сер и горек,

но другого исхода нет.

Ветер голосом человека

тихо стонет в ветвях ракит.

Задыхаясь, как после бега,

командиру казак твердит:

– Я стреляю довольно метко,

и отточен, востер клинок…

Отпустите меня в разведку…

За беду посчитаться срок…

Командир отвечает:

– С Богом,

поезжай.

Погоди немного,

мы добьемся погожих дней, -

утро вечера мудреней!

В трудном деле станичник весел:

на плечо автомат повесил,

снарядился в опасный путь

ради завтрашних легких песен,

чтобы ровно дышала грудь.

…Громыхнула зенитка где-то.

Пронеслась на восток ракета,

завиляла хвостом летучим

и упала, шипя, в залив,

на мгновенье донскую тучу

смертным, синим огнем залив.

1942

* * *

Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли

И, отступая, видели во сне

Хмельницкого на взмыленном коне, -

Он звал к победе, встав из древней были.

И вот сбылось неслыханное счастье.

Встречай нас, Киев! Шляхом боевым

К Днепру пришли разгневанные части

Чтоб окреститься именем твоим.

1944

1. Обложка единственной книги стихов Всеволода Лободы

2. Титульный лист книги

3. Фронтовой друг Всеволода поэт Василий Субботин. Берлин, 1945 г.

4. Имя Всеволода Лободы в списках безвозвратных потерь

В армии с 3 июля 1941 года. Младший сержант, разведчик 48-го гвардейского минометного полка. Младший политрук. Командир взвода отдельного артполка. Воевал на Брянском, Сталинградском, Донском, Южном и Украинском фронтах.

15 февраля 1943 года был тяжело ранен.