Margaret Peterson Haddix

AMONG THE BETRAYED

«Тебе на роду написано просыпаться от кошмаров», – съёжившись на бетонном полу камеры, говорила себе Нина.

Всю жизнь её преследовали страшные сны о том, как её хватает демографическая полиция. То они сгребали её на улице лопатами, будто мусор, то толкали прикладами автоматов в спину или целились в лоб.

Но прежде чем спускали курок, она просыпалась.

Однажды даже приснилось, что пришедший за ней полицейский переоделся в кружевную ночную сорочку в мелкую складочку и ночной чепчик тёти Ценки. После этого сна Нина долго, несколько месяцев, отказывалась целовать тётю Ценку на ночь, и никто не понимал почему. Сама Нина никому бы ни за что не призналась, ведь тогда над ней стали бы смеяться. А какой тут смех.

Нина не зря боялась демографической полиции.

Эти люди были страшилищем, серым волком и злой ведьмой, ужасным чудовищем и другими, вместе взятыми, негодяями, о которых она слыхала.

Но, как и страшилище, серый волк, злая ведьма и ужасное чудовище, демографическая полиция жила в рассказах и кошмарах, а не в настоящей жизни.

Сейчас Нина ударилась головой о бетонную стену.

– Проснись! – отчаянно приказала она себе. – Проснись!

От удара голова заболела, только ведь во сне такого не бывает, правда же? Во сне ничего не болит. Даже если тебя порют до крови, ничего не чувствуешь. А свяжут по ногам, чтобы не сбежала, верёвки не жгут кожу.

Запястья и лодыжки истёрлись до крови под кандалами, что приковали её к стене. Кожа на спине была содрана, и малейшее прикосновение рубашки к позвоночнику отдавалось невыносимой болью во всём теле. Один глаз заплыл и распух от ударов.

Всё тело саднило.

«Это просто страшный сон, – упрямо твердила она себе, – меня не арестовали по-настоящему».

Она смаковала неясные воспоминания, словно арест был чем-то приятным, а не самым страшным событием её жизни. Она даже не помнила, как демографическая полиция вошла в столовую или назвала её имя. «Видишь? Видишь? Разве это не доказывает, что на самом деле ничего не произошло?» Она просто завтракала, радуясь трём изюминкам, попавшим в овсянку. И вдруг в комнате наступила мёртвая тишина, и все посмотрели на Нину. Она почувствовала эти взгляды, уронила ложку. Овсянка попала на девочку, сидевшую рядом, но Лизл не жаловалась, просто смотрела на неё, как и все остальные. Именно эти взгляды, а не звук её имени, заставили подняться и пройти вперёд, протягивая руки для наручников.

«Какое имя они выкрикнули? – вспоминала она. – Нина или… или…»

Нет, она даже думать об этом не станет. Иногда во сне демографическая полиция читала мысли.

Нина вернулась к воспоминаниям: она шла по бесконечному проходу между столиками, а другие девочки сидели, как куклы на полке. Знакомая столовая вдруг превратилась в ущелье, в котором из темноты сверкают бесчисленные глаза. Нина не оглядывалась по сторонам, но чувствовала, как все эти глаза молча её провожают. Глаза были кукольные, пустые, как камешки.

«Почему никто меня не защитил? – удивлялась Нина. – Никто не говорил, не упрашивал, не умолял, не отказывался меня отпустить?»

Она и так знала. Будь это просто кошмар… – «Это ведь кошмар?» – все до смерти перепугаются и не пикнут. Она и сама с перепугу не скажет ни слова, словно кто-то другой изумлённо идёт к полицейскому с медалями на груди. Будто арестовывают кого-то другого. «Почему её? Как они её нашли? Почему узнали только о ней? Прекрати, – оборвала она себя. – Кошмары всегда бессмысленны».

Она вспомнила, с каким трудом переставляла ноги: поднять, опустить, правую, левую, ближе, ближе… Протестовать или защищаться не было сил.

Стоит только чуть приоткрыть рот и всхлипнуть, и потока слёз не остановить.

«Не убивайте меня, пожалуйста! Я всего лишь ребёнок. Я не хотела нарушать законы. Я не виновата. И, пожалуйста, не трогайте Джейсона…»

Теперь, в тюремной камере, Нина стиснула зубы, боясь проронить те слова. Нельзя. Её камеру, вероятно, прослушивают. Ещё услышат его имя.

Как бы то ни было, Джейсона нужно защитить. Джейсона, бабушку и тётушек. Да и родителей, само собой. О других она промолчит. Ей хотелось взывать к Джейсону, кричать ему:

«Джейсон, знаешь, где я? Ты не встревожился, когда я не пришла в лес на место встречи? Ты такой храбрый. Можешь… меня спасти?»

Вот глупая. Это всего лишь сон. Скоро пробьют утренние колокола, и она откроет глаза на верхнем ярусе расшатанной кровати в Харлоу, в школе для девочек. Почистит зубы, умоется, сменит одежду и, может быть, просто за завтраком найдёт в овсянке четыре изюминки…

Она снова вспомнила свой арест, как подошла к дожидавшемуся её у двери в столовую полицейскому. За мгновение до того, как тот защёлкнул на её запястьях наручники, она заметила стоявшего позади него мужчину, так же внимательно рассматривавшего Нину, как её одноклассники. Только те смотрели остекленевшими от ужаса глазами, пустыми, как у кукол. Тёмные глаза мужчины выражали целую палитру чувств.

Он был в ярости. Ненавидел её. Хотел, чтобы она умерла.

Нина вздохнула. Притворяться дальше было бессмысленно. Слишком многое она помнила. Тот взгляд не мог присниться, привидеться, его невозможно выдумать. Он был настоящим, как и всё, что с ней произошло. На ней настоящие наручники, на спине настоящие шрамы, её переполняет настоящий ужас.

– Меня убьют, – прошептала Нина и почти с облегчением наконец оставила все надежды.

– Почему?

Слово прогрохотало в ушах Нины, и она очнулась. Потом отпрянула. Лицо кричащего на неё человека было совсем рядом, в нескольких дюймах.

– Почему ты предала свою страну? – спросил человек.

Нина моргнула. Она обречена на смерть в любом случае… Почему бы не возразить? «Предала страну? – фыркнет она. – Что это за страна, если для некоторых предательством считается просто появление на свет? Мне что, из преданности нужно было покончить жизнь самоубийством? Из чувства патриотизма? Разве я виновата в том, что у родителей до меня было двое детей?»

Только что бы она ни сказала, выдаст маму, бабушку и тётушек – тех, кто её прятал, кто сохранил ей жизнь.

Она молчала.

Мужчина сел на корточки. В камере Нины было темно, сейчас, наверное, за полночь. Его силуэт казался смутной тенью. «Он призрак, как и я», – подумала она. В её затуманенной голове эта мысль показалась даже забавной.

Потом он отвернулся на мгновение и проговорил:

– Включайте!

И камеру тут же затопило резким, очень ярким светом от одной лампочки над головой. Нина зажмурилась.

– Я знаю, ты в сознании, – тихо сказал человек. – От меня не спрячешься.

От этих слов она похолодела. «Спрячешься». Он знает. Ну конечно, знает.

Разве была другая причина для её ареста? Она думала, что смирилась со смертью, но неожиданно её охватила паника. Уже? Этот человек сейчас её убьёт? Или поведёт её умирать куда-то ещё? Как демографическая полиция убивает незаконных детей?

Нина приоткрыла глаза, уж лучше видеть убийцу, чем съёжиться и ждать выстрела. Она приоткрыла глаза… и вздрогнула всем телом. Она узнала этого человека. Это он полными ненависти глазами смотрел, как на неё надевали наручники…

Нина обессиленно прикрыла глаза. Всё это неважно. Его образ отпечатался у неё в голове. Высокий, мускулистый, богато одет, как кто-нибудь с телевидения. Тёмные волосы вьются над высоким лбом. Властный… Джейсон тоже всегда выглядел властно. Только никогда не смотрел на неё с такой ненавистью.

Бабушка Нины всегда говорила: «Если бы взгляды убивали…» «Взглядом можно убить, ба, – хотелось сказать Нине. – Тот взгляд меня убьёт».

Мужчина засмеялся.

– Мне всё равно, заговоришь ты или нет, – заметил он. – Твой сообщник уже рассказал нам всё. Раскололся как орех. Я просто думал, ты захочешь дать свою версию. Может, твой дружок немного приврал, спасая свою шкуру. Выгородил себя, а тебя очернил. Свалил на тебя вину. Понимаешь?

Мужчина практически нашёптывал Нине на ухо, приблизившись так, что она ощущала на щеке его дыхание. Нина почти ничего не соображала. О чём это он?

С минуту она даже не понимала его слова… «сообщник»? Что это? Потом вспомнила детективные романы, которые дома читала вслух тётя Листра, когда не работал телевизор. В тех книгах сыщики обвиняли людей, называя «преступной группой». «Сообщники» – это помощники, напарники. Неужели он говорил про бабушку и тётушек, которые её прятали?

Нина чуть не ахнула.

«Нет! – хотелось кричать. – Вы их не поймали. Не может быть!»

Слёзы ручейками потекли по лицу. Она молчала.

Но он не сказал «сообщники», «они». Один «сообщник», «он».

Нина знала только одного «его».

«Нет, – отчаянно поправила себя она. – Я знаю мальчишек из школы Хендрикса. И пусть мы не слишком близко знакомы, они вполне могли выдать. На самом деле, даже вероятнее, что они меня выдадут».

Нина представила себе мальчишек, с которыми она и её подружки встречались ночью в лесу: трусливые и робкие, как зайцы. Таким не хватит храбрости обратиться к демографической полиции. Все они такие. Кроме одного.

«Нет!» – прогремел в голове протест. Может, она даже закричала вслух.

Даже если забыть, что Джейсон её любит, что он целовал её тайно, при луне… он такой же третий ребёнок, тоже вне закона. Как и все они, дети, что встречались в лесу. Даже если им хотелось выслужиться, предавать её было слишком рискованно.

«Может, это отец? – горько подумала Нина. – Может, бабушка ошиблась, и он знает, что я родилась, что существую. Наверное, хотел выдать и получить награду».

Нина открыла глаза. Разозлившись, она, не моргая, смотрела на ненавистного мужчину.

Он улыбался.

– Да, Скотт… или нужно говорить Джейсон… рассказал нам много интересного, – весело сообщил мужчина. – Оказывается, ты ушлая девица.

Нина закричала. Звук отразился эхом от бетонированных стен камеры, длинным бессловесным воем ярости и боли.

Когда она перестала кричать, мужчины не было.

Если утро и наступило, узнать это у Нины возможности не было. Она сидела часами, оцепеневшая, страдая от боли, с разбитым сердцем, скорчившись под ярким светом единственной лампочки.

«Говорят, самое худшее, что с тобой может случиться, это смерть, – размышляла она. – Нет, неправда».

Жаль, что тот человек не убил её. И всё бы закончилось. Она бы умерла… ну не счастливо, но по крайней мере было бы за что уцепиться, во что верить:

«Джейсон меня любит. О, Джейсон, любимый, прощай!»

Через некоторое время после ареста она поняла, что воображает себя и Джейсона трагедийными несчастными влюблёнными из любимых книжек и телесериалов тёти Ценки.

Бабушка и другие тётушки всегда потешались над тётей Ценкой за любовь к таким книжкам и сериалам.

– Ой, держите меня! – вспоминала Нина причитания тёти Листры, когда однажды вечером тётя Ценка читала вслух при свете свечи. – Почему бы этой красавице, жизнерадостной героине просто не сказать Жаку: «Эй, у тебя неизлечимая чахотка. Жизнь слишком коротка, чтобы наблюдать, как ты загнёшься. Чао!»

– Они любят друг друга! – возразила тётя Ценка. – А любовь…

– Это куча мусора, – заканчивала за неё тётя Листра.

Тётя Листра работала в Санитарном департаменте города. Она всегда всё сравнивала с мусором.

Нина жалела бедную сентиментальную тётю Ценку, у которой с первой секунды сериала, с первого предложения в книжке на глаза наворачивались слёзы. Но, наверное, тётя Листра была права. Тётя Листра сказала бы, что Нина была круглой дурой, поверив Джейсону.

«Он хороший, – защищалась она. – Такой сильный и красивый и столько знает…»

Тут Нина впервые задумалась. А откуда он всё знал? Знал, что в лесу встречаться безопасно. Знал про школу Харлоу для девочек. Знал точное время дня, чтобы подсунуть записку под парадную дверь школы, когда девочки идут на уроки. Так, чтобы записку нашла девочка, а не учительница.

Той девочкой оказалась Нина. На неё нахлынули воспоминания.

Два месяца назад в коридоре в школе Харлоу Нина подобрала сложенный листок, мимо которого другие девчонки просто проходили. Она долго держала кремовую плотную бумагу в руке, размышляя, что бы это могло быть. Возможно, в нём не было ничего интересного, ничего, что касалось бы её, может, это извещение о тарифе на электроэнергию или правительственный указ о размере ложек в школьной кухне. Но пока она не открыла листок, у неё была возможность вообразить, что это нечто захватывающее, как приглашение Золушке на бал к принцу. А так как подняла его именно она…

Любопытство пересилило. Нина скользнула пальцем между краями листка, раскрыв заклеенный край, осторожно развернула и прочитала:

Всем девочкам в школе Харлоу,

интересующимся “призраками”.

Присоединяйтесь к ученикам с такими же интересами из школы мальчиков Хендрикса.

Встреча состоится 16 апреля, в восемь вечера в лесу на полпути между нашими школами.

Нина никогда не слышала о школе Хендрикса. Она никогда не была в лесу, ни в одном. Кроме того дня, когда приехала в школу, она вообще не выходила наружу. Её немного обеспокоило слово «призраки». Правильно ли она поняла, что оно значило? В этом слове таилась опасность.

Ей почему-то было всё равно. Она мгновенно поняла, что пойдёт на ту встречу. Она пошла бы, даже если бы в записке было написано: «Всем девочкам в школе Харлоу, кто интересуется молотками» или «плодовыми мушками». Или «карандашами». Или «строительством каналов и акведуков древними цивилизациями»… темой, которую она пропустила мимо ушей на последнем уроке. Будто она все тринадцать лет только и ждала этого приглашения.

Убедить подружек было труднее.

– Нам нельзя выходить наружу, – робко сказала Салли, когда после выключения света Нина шёпотом сообщила тайну.

– Никто такого не говорил, – возразила Нина, стараясь не показывать собственного страха.

Если подружки откажутся, хватит ли ей смелости пойти одной?

– Никто не говорит: «Не чистите зубы водой из унитаза, но это не значит, что я буду так делать», – возразила другая соседка по комнате, Боннер.

Миниатюрная Салли с золотистыми волосами была полной противоположностью высокой темноволосой толстушке Боннер.

Поскольку сама Нина была среднего роста и комплекции, а волосы у неё отливали каштановым цветом, она чувствовала себя связующим звеном между подружками. Когда они втроём гуляли по коридору, Нина шла посередине.

Когда две другие ссорились, Нина предлагала компромисс. Так что услышав, что обе девочки ополчились против неё, Нина пришла в отчаяние.

– Слушайте, они хотят поговорить о «призраках», – сообщила Нина.

Даже в темноте она почувствовала, как обе подружки замерли при одном только упоминании этого слова. Школа Харлоу была полна тайн, которые все знали, но почти никогда не обсуждали. В начале школьного года, когда Нина ужасно тосковала по дому, она развлекалась, представляя себе, как тётя Рода, самая практичная из тётушек, появляется в столовой за завтраком, обедом и ужином, проходит к первому ряду столов, встаёт так, чтобы видеть всю столовую, и оборачивается к девочкам, чтобы выложить всю правду:

– Факт первый: каждая из вас, девочки, – «ребёнок-призрак», третий, четвёртый и, может, даже пятый ребёнок, который родился незаконным из-за того, что правительство не разрешает семьям иметь более двух детей. Факт второй: все вы здесь с фальшивыми удостоверениями личности, подтверждающими, что вы – это не вы, а кто-то другой, имеющий, по мнению правительства, право на существование. Факт третий: любой, у кого есть хоть капля мозгов, заметит, что вы притворяетесь. Похожая на шведку блондинка через раз забывает откликнуться на своё имя, Утант Могадишу. И она не одинока. Все вы съёживаетесь при упоминании правительства. Дрожите, когда открывается дверь. Вывод: почему бы не отбросить глупое притворство и не обсудить этот вопрос открыто? Поведать друг другу настоящие имена? Поговорить о настоящих семьях, а не о данных вам братьях, сёстрах и родителях, которых вы никогда, может, и не видели. Сравнить, как вам все эти годы удавалось прятаться, пока не достали фальшивые документы. Помогать друг другу преодолевать трудности, связанные с выходом из подполья, а не лежать каждую ночь в кровати и тихонько всхлипывать, притворяясь, что не слышите плача соседок.

Но тётя Рода была далеко отсюда, а Нине не хватало смелости встать и самой произнести такую речь. В тёмной комнате по ночам она бросала кое-какие намёки Салли и Боннер, и они отвечали тем же. В течение года они словно шли по следу из хлебных крошек, как в сказке. Нине не удавалось много узнать за раз, однако к весне выяснилось, что у Салли две старшие сестры, дом на побережье и родители работают на подпольную организацию, которая пытается свергнуть правительство.

У Боннер были брат и сестра, и куча родственников, тётей и дядей, все они жили в одном многоквартирном доме и по очереди присматривали за Боннер.

– О «призраках» им захотелось поговорить, – повторила Боннер. – Ага. Демографической полиции тоже. Что, если это ловушка?

– А если нет? – прошипела Нина. – Вдруг это наш единственный шанс?

Она тут же взмолилась, чтобы девчонки не уточнили, какой шанс… объяснить она бы не смогла. Может, прячась в четырёх стенах, где хотелось выть, Салли и Боннер никогда не понимали, в чём смысл. Может быть, они не читали и не перечитывали сказки, где принцесс освобождали от магического заклятия и злых чар. Вряд ли они задумывались даже в Харлоу: «Ой, это же не вся жизнь, она должна быть гораздо интереснее. Жизнь не может быть такой».

– Послушайте, возьмите с собой в лес удостоверения личности, – подсказала Нина. – Если документы при себе, демографический надзор ничего вам не сделает. Можем даже не разговаривать с теми мальчишками. Спрячемся за деревьями и понаблюдаем. Просто пойдёмте со мной. Пожалуйста!

– Ну хорошо, – мрачно ответила Боннер.

– А ты, Салли? – спросила Нина.

– Ладно, – едва слышно согласилась Салли.

Будь в комнате хоть какой-то свет, Нина бы увидела страх в глазах Салли. Так что темнота оказалась как нельзя кстати.

Итак, они отправились в лес, сжимая, будто спасательный круг, фальшивые удостоверения. Но не спрятались и наблюдали, а познакомились с Джейсоном и его друзьями. Джейсон рассказал им чудесную историю о девочке, Джен Толбот, примерно их возраста, которая организовала митинг с требованиями прав для третьих детей, как они. Джен смело заявила правительству, что третьи дети не должны прятаться. Она погибла за свои убеждения, но, слушая, как проникновенно Джейсон хвалит Джен, Нина хотела стать на неё похожей.

А теперь Нину арестовали, и, кажется, Салли и Боннер были правы. Лес оказался опасным. Не нужно им было покидать здание школы. Лучше бы Нине никогда не встречаться с Джейсоном, не целоваться, не влюбляться.

– Нет! – она обнаружила, что снова кричит. – Нет, нет, нет, нет…

Ненавистный человек вернулся. Нина высоко подняла голову и неприязненно прищурила глаза.

– Вы врёте, – заявила она. – Почему я должна вам верить? Говорите что угодно, но Джейсон меня бы не выдал.

Ненавистный человек на неё не смотрел. Он оглядел камеру.

– Почему ты ничего не ела? – спросил он.

Нина впервые заметила у ног поднос с едой. На тарелке рядом с маленьким червивым яблоком лежали два толстых куска чёрного хлеба, намазанные искусственным маслом. Еда была не хуже, чем в школе Харлоу или дома.

– Не хотелось, – вызывающе ответила она, впрочем, чистую правду.

Но когда она посмотрела на еду, желудок заурчал.

– Ну да, – недоверчиво хмыкнул человек. – Какой смысл объявлять голодовку, если приговорён к смерти?

Он сказал это так небрежно, что Нина едва удержалась, чтобы не ахнуть. Значит, правда. Её убьют. Прекрасно. Но никто не заставит её ненавидеть Джейсона.

Человек, качнувшись на каблуках и прищурившись, разглядывал Нину, как естествоиспытатель интересного жука. Правительство одно время развернуло на телевидении целую кампанию с передачами о жуках, пропагандируя, что всем нужно есть насекомых. Насекомых Нине почему-то было не жалко.

– Итак, Нина И́ди – это твоё настоящее имя?

«Нет!» – хотелось закричать Нине.

Как хорошо бы сейчас, в самом конце, сказать правду… Нине всегда нравилось её настоящее имя, Элоди. Элоди Луриа. Когда она была совсем маленькой, тётя Ценка придумала про её имя песенку:

Хлеб Нина всё же съела. Она ненавидела саму себя за то, что подобрала всё до единой крошки и схрупала червивое яблоко до самых семечек.

Ей бы оплакивать Джейсона, бесконечно всхлипывая, как какой-нибудь отвергнутой героине из книжек тёти Ценки. Но она уже не была убита горем, она разозлилась. Еда только добавила сил для ярости.

– Вот идиотка-то, – бормотала она себе под нос. – И с именем не ошиблись.

Как он мог? Как Джейсон мог стоять ночь за ночью в свете луны, с такой любовью смотреть ей в глаза, потом отвернуться – и вот вам, пожалуйста?

Неужели он ещё месяц назад планировал её предать, когда впервые прошептал на ухо:

– Почему бы не отправить остальных назад? Побудем несколько минут вдвоём?

Он взял её за руку, ткнулся носом в шею, и у Нины подкосились ноги. Даже сейчас она все ещё ощущала его руку на своей, прижатые к её губам губы. Сколько раз она вновь переживала каждый поцелуй, каждое прикосновение. В памяти всё ещё звучал его голос:

– Я тебя люблю.

Но он её не любил. Рассказал демографической полиции, что она задумала что-то ужасное, и теперь её за это убьют.

Нина с такой силой выплюнула семечко от яблока, что оно запрыгало по полу.

С Джейсоном она выставила себя полной дурой. Она вспоминала встречи в лесу, когда с обожанием смотрела на него и несла полную чушь. Флиртовала. Вспомнила встречу, когда в компании появился новый мальчик, Ли Грант. Джейсон рассказывал Ли о митинге за права третьих детей, который устроила Джен Толбот. А Нина ничего не внесла в разговор, кроме повторения слов Джейсона: «Митинг…» Она вообще не могла сказать ничего умного, ведь и разговора толком не слышала, просто смотрела на отблески тусклого света на лице Джейсона, любуясь его строгим профилем. Изучая идеально точёный нос.

Вот дура!

Даже до этого, до их первого с Джейсоном поцелуя, она флиртовала, но по-другому, с важным видом подсмеиваясь над мальчишками.

– Ну это же мальчик! – сотни раз повторяла она с глупой жеманной улыбкой.

Она будто играла в одном из телесериалов тёти Ценки. Не хватало только бального платья и одного из тех изящных маленьких складных вееров, каким обмахивают лицо, говоря что-нибудь особенно вычурно.

Нелепо. Вот как она выглядела на самом деле – выставила себя на посмешище. Как это она забыла? Она была нескладной тринадцатилетней девчонкой с тонкими, обрамляющими лицо косичками. Будь у неё даже бальное платье и складной веер в руках, вид от них стал бы только глупее.

Чего ж удивляться, что Джейсон её предал! И что Салли с Боннер в лесу всегда держались поодаль, будто не хотели, чтобы их с ней видели.

Нине хотелось заплакать, но слёз не было. Сердце в груди словно окаменело.

Всё вокруг было холодным, застывшим и безжалостным: бетонные стены, цементный пол, железная решётка двери. Она-то надеялась, что завернётся в воспоминания, как её любят Джейсон, друзья в Харлоу, бабушка, тётушки. Но любовь Джейсона оказалась фальшивкой, друзья за неё не вступились, а бабушка и тётушки остались далеко в прошлом, и, казалось, они любили другую маленькую девочку. Некую Элоди, которую Нина едва помнила.

Нина заснула, с сухими глазами и тяжёлым сердцем, просто ещё одна ледышка в тюрьме, такая же, как всё вокруг.

– Дело вот в чём, – сказал мужчина.

«Наверное, сейчас за полночь», – глупо моргая и пытаясь проснуться, подумала Нина.

Лампочка над головой слепила глаза. Голова кружилась от недоедания. Две корки хлеба и одно маленькое яблоко за сколько? Полтора дня? Маловато, чтобы утолить голод.

– Мы считаем, что ты можешь принести пользу, – ровным голосом заметил мужчина и протянул руку.

Нина несколько раз моргнула и пошире открыла глаза. Следователь протягивал ей нечто совершенно невероятное – бутерброд. Не просто привычный чёрный хлеб и заплесневелый сыр, а пышную булочку, толстую, золотисто-коричневую с бледно-розовыми завитками – что это, ветчина? – со свисающей по бокам ветчиной. Такое Нина видела только по телевизору, на запрещённых каналах, показывавших жизнь до времён голода.

– Вот. Возьми, – предложил мужчина, беззаботно помахав перед её глазами бутербродом.

Нина затолкала полбутерброда в рот прежде, чем поняла, что его схватила.

– Видимо, манерам тебя никто не обучил, – с отвращением заявил мужчина.

Нина не обратила на него внимания. Божественный бутерброд! Булочка пышная, воздушная таила в себе наряду с ветчиной ломтик пикантного сыра. Там ощущались и другие ароматы, и ей на ум пришла старая реклама: «Салат, томат, пикули, лук…» Неизвестно, это ли она вкушала, но бутерброд был чудесный, не придерёшься. Она стала жевать медленнее, чтобы насладиться подольше каждой крошкой.

– Так-то лучше, – высокомерно заметил мужчина.

Нина почти забыла о его присутствии.

Он вручил ей бутылку, чтобы запить бутерброд, напиток тоже был очень хорош, сладкий с лимонным привкусом. Она жадно пила, не думая ни о чём, кроме жажды. Доев бутерброд и опустошив бутылку, Нина оглянулась на мужчину.

– Полезна? – нерешительно спросила она.

– По закону тебя казнили бы в день ареста, – пояснил мужчина. – Но иногда даже демографическая полиция может извлечь пользу, игнорируя некоторые правила.

Нина замерла в ожидании.

– Нет, мы ничего не нарушаем, – объяснил мужчина. – Принимая во внимание важность нашей цели, мы находим лазейки, написанные будто специально для нас. Скажем, перед нами преступник, которого можно при необходимости использовать. Какой смысл его уничтожать?

– Чего вы от меня хотите? – стиснув зубы, спросила Нина.

Мужчина пожал плечами.

– Ничего нового. То же, что ты с Джейсоном якобы делала.

– Джейсон будет мне помогать?

Эти слова непроизвольно сорвались у неё с языка.

– Джейсон, увы, не показался таким полезным, как ты, – ещё небрежнее заметил мужчина.

– Значит, он…

– Мёртв? Конечно, – ответил мужчина. – Наш девиз – быстрое действенное правосудие.

Нина почувствовала, как внутри неё всё рушится. У неё задрожали губы.

– Да ладно, – заявил мужчина. – Обойдёмся без фальшивого горя. Он тебя предал, не забыла? Ни секунды не колеблясь, всадил нож в спину, когда решил, что таким образом спасёт свою шкуру. Естественно, ничего не вышло. Но тот, кто предал родину, девчонку сдаст без малейших колебаний, нечего и говорить.

Нина не хотела слушать, но деваться некуда – Джейсон её предал. Она вспомнила запись: голос на плёнке был расчётлив и холоден. Её вновь охватила ярость, и она облегчённо вздохнула – теперь было за что зацепиться.

– Почему вы решили, что полезна буду я, а не он? – спросила она, изо всех сил стараясь говорить ровным, спокойным голосом.

– Кто его знает? Может, не могу представить закоренелой преступницей маленькую девочку с косичками, – небрежно сказал мужчина. – Может, те, кого тебе придётся обмануть, скорее поверят девчонке. А может, Джейсон мне просто не понравился.

Нине очень хотелось защитить Джейсона, завизжать и закричать на этого человека, как он посмел сказать, что Джейсон ему не нравится. Но защищать Джейсона было невозможно. Он наверняка знал, что его предательство приведёт её к смерти. Почему он это сделал? Почему пытался обмануть демографическую полицию?

У неё не было времени заниматься такими вопросами. Мужчина снова заговорил, объясняя задание.

– Мы арестовали группу нелегалов, – сообщил он. – «Детей-теней» с поддельными документами…

– А как же… Вы же говорили, что это невозможно. «Дети-тени» не могут достать фальшивые удостоверения личности, – перебила его Нина.

– Ну, эти документы невысокого качества. Не из тех, что одурачат власти, – сказал мужчина. – Потому дети и попались. Не удивлюсь, если они сами их сделали. Только дети молчат. У меня задание: выяснить, кто подделал удостоверения, кто ещё вовлечён в это чёрное дело. И нужно узнать, кто все годы укрывал детей. Нашли их на улице, и они отказываются открыть имена или адреса родителей. Вот такая проблема. Если немедленно уничтожить детей – других преступников, их укрывавших, подделавших документы, никогда не поймать. Мы посадим тебя к ним в камеру, ты их расположишь к себе, узнаешь правду и сообщишь мне, так мы избавимся от всех преступников сразу и сослужим хорошую службу обществу. Поняла?

Ещё бы не поняла! Прекрасно поняла! Аж затряслась от страха. Даже косички тряслись.

– А если откажусь? – спросила она.

Голос тоже дрожал.

Мужчина поднял брови.

– Как ты осмелилась даже подумать о таком? – пророкотал он. – Откажешься, – соединишься со своим чудесным дружком Джейсоном. Ум- рёшь.

Бутерброд, казавшийся таким вкусным всего несколько минут назад, забурлил у Нины в желудке.

Как можно согласиться на такой приказ?

А не согласишься – убьют.

Джейсон её предал. Друзья за неё не вступились. В этом мире все думали только о себе.

– Между прочим, с чего эти «дети-призраки» будут мне доверять? – спросила Нина.

– Они примут тебя за экснета. Ты ведь сыграешь эту роль?

«Да, конечно. Это я умею, – думала Нина. – Только как потом жить, если дети мне доверятся, а я их предам?»

Мужчина уже встал и сметал с брюк крошки.

– Значит, решено, – отметил он, будто разговор окончен и Нина согласилась помочь. – Утром мы переведём тебя в их камеру.

Он развернулся и медленно пошёл к выходу. Он, казалось, минут пять искал ключ, вставлял его в замочную скважину, поворачивал и открывал дверь. Нина твердила себе: «Крикни… Погодите! Я не буду это делать! Скорее умру, чем стану работать на демографическую полицию! Я экснет! Меня зовут Элоди, я горжусь этим…»

Но рот не открылся, язык не шевельнулся.

А потом мужчина вышел. Он щёлкнул выключателем, и камера погрузилась в темноту. Его шаги эхом отдавались по коридору, одиноким звуком в холодной тюрьме. «Здесь моё место, – подумала Нина. – Я предательница. Я зло».

К утру Нина думала о сказке. На этот раз не о прекрасной принцессе, влюбившейся в красавца принца. Это была сказка о Румпельштильцхене.

«Я, будто дочка мельника, – сказала себе Нина. – Король приказал ей спрясть из соломы золотую нить, иначе смертная казнь. С таким выбором она не могла возразить: «Простите, у меня не получится. Убейте меня». Так и я». Только дочка мельника никому не вредила. Ей нужно было сделать невозможное, а не зло.

А от Нины ожидали предательства.

«Может, те дети ужасные и противные, тогда я их с радостью выдам, – думала она. – Может, так им и надо?»

Но что-то не верилось.

Она сидела настороже в темноте. Вдруг дверь камеры со скрежетом открылась.

Вошёл охранник и схватил её за руку.

– Давай, пошли, – прорычал он.

– Кандалы… Я прикована. Прикована к стене, – возразила она.

Охранник выругался и пнул её в живот. Нина согнулась от боли. Это так демографическая полиция обращается с теми, кто на них работает?

Охранник вышел из камеры и через несколько секунд вернулся с ключами. Он открыл кандалы, потом поставил Нину на ноги. Нина два дня не вставала на ноги, они были ватными и не слушались.

– Пошли! – скомандовал охранник и потянул её за руку.

Нина, спотыкаясь, тащилась за ним. Они спускались по лестницам и шли по длинным коридорам мимо десятков зарешёченных дверей. В некоторые Нине хотелось заглянуть, но в темноте всё равно ничего не увидишь, да и охранник тащил её слишком быстро. Они спустились по последней лестнице, и воздух стал влажным и холодным. Споткнувшись, Нина упала, и, прежде чем встала, её голое колено коснулось воды. Она ощупала пальцами каменную стену, та тоже отсырела.

Они были в подвале. Может, даже в пещере. Дойдя ещё до одной двери, на этот раз из цельной древесины, охранник сильнее сжал руку. Он открыл свободной рукой дверь и толкнул Нину вперёд.

– А будешь ещё бузить, найдётся место и похуже! – заорал он и отпустил её руку. Нина полетела вперёд и рухнула на пол. Дверь захлопнулась.

– Привет! – нерешительно сказала она.

Она вглядывалась в окружающую её темноту, но ничего не могла разглядеть. Стены могли быть рядом с её носом или на огромном расстоянии.

– Привет, – снова позвала она. – Есть тут кто-нибудь?

Справа послышался шорох. «Наверное, мыши или крысы, только этого не хватало», – подумала она. Но вдруг в темноте загорелась спичка, и кто-то прошептал:

– Нет, она у меня…

Потом загорелась свеча. В сумрачном свете Нина различила два… нет, три лица. И это дети, которых она должна предать?

– Хоть кому-нибудь из вас исполнилось пять лет? – в ужасе воскликнула она.

На Нину уставились три пары недовольных глаз. Она ещё никогда в жизни не видела таких грязных, оборванных детей. После двух дней в тюрьме её платье порвалось и пропиталось кровью, лицо было испачкано слезами и грязью, ленты в косичках потерялись – что ж, её внешность была далека от обложек модных журналов. Но эти дети выглядели… и пахли, только подумайте… словно родились на одной из драгоценных свалок тёти Листры. Грязь слоями налипла у них на щеках. Их залатанная, мешковатая одежда вся была в непонятных пятнах.

Спутанные волосы рваными комьями нависали над глазами. Девочки или мальчики? Не различить. Окажись они ни теми, ни другими, а странными, доселе невиданными человекоподобными животными, и Нина нисколько бы не удивилась.

Потом они заговорили.

– Мы все старше, – сказал один из них. – Только ростом не вышли.

Самый маленький решительно кивнул.

– Маттиасу десять, Перси девять, а мне шесть.

– А тебя как зовут? – осторожно спросила Нина.

– Алия, – ответил ребёнок.

«Алия. Значит, самая маленькая – девочка. Как можно предать малышку?» – спросила себя Нина.

Когда Нине исполнилось шесть, тётушки по очереди сажали её на колени, учили читать. Бабушка отвечала за уроки математики, а тётя Рода учила правописанию. Нина до сих пор помнила, как уютно усаживалась с книжкой на тётушкиных коленях в большом кресле. И неважно, что в квартире было холодно. Нине в шестилетнем возрасте всегда было тепло.

А эта шестилетка свернулась калачиком в сырой камере в ожидании смерти.

– Если не возражаешь, – заявил старший… Маттиас? – Свечку мы сейчас погасим. Она у нас одна. Просто хотелось тебя получше разглядеть.

– Ой, да пожалуйста, – согласилась Нина, хотя ей очень недоставало света.

Два дня в темноте казались вечностью.

– Моя очередь! – весело сказала Алия, наклонилась и дунула.

Пламя погасло. Нине так хотелось, чтобы оно загорелось вновь.

«В темноте мне легче их провести. Им не удастся прочитать по лицу, когда я совру».

Будет ли она им врать? Она ещё не решила.

– Ну вот, и кто ты? – спросил в темноте незнакомый голос, наверное, Перси.

Нина растерялась. Какое назвать имя? Какими именами назвались они… настоящими или фальшивыми? Трудно представить, что кто-то назвал бы ребёнка Перси. Наверное, они сообщили имена, значившиеся в фальшивых удостоверениях.

– Зовите меня Ниной, – осторожно сказала она. – Моё настоящее имя…

– Нет! Не говори! – закричала Алия.

– Боимся, что подслушивают, – шёпотом объяснил Маттиас.

– И что? – неосторожно сказала Нина. – Всё равно убьют.

Ответом ей было потрясённое молчание с другой стороны камеры.

Даже в темноте она представляла себе три мрачных, застывших от ужаса лица.

– Нет, – возразила Алия. – Выяснят, что мы ни в чём не виноваты, и сразу отпустят.

Она сказала это бодрым голосом с надеждой, спокойствием и уверенностью. Неужели она действительно верит в то, что говорит? Неужели она такая глупышка? Из того, как трое держались вместе в те короткие мгновения, когда зажгли свечу, Нина поняла, что Маттиас и Перси осторожно присматривают за девочкой.

Может, мальчишки, не желая слушать истерик шестилетки, забили ей голову лживыми обещаниями: «Всё будет хорошо. Нас не тронут. Мы скоро отсюда выберемся».

Или Алия притворяется для полицейских, которые могут подслушать?

Может, мальчишки дали ей такое задание: «Веди себя так, словно ни в чём не виновата, глядишь, поверят». Но неужели маленькая девочка может так убедительно притворяться?

Интересно, почему они считали, что демографическая полиция их подслушивает? (Или нет… откуда им знать, что так и есть – ведь если Нина расскажет обо всём демографической полиции, то окажется, что детей подслушивали через неё?)

Нина потёрла лоб. В голове была полная неразбериха. Как добиться, чтобы дети ей поверили и их выдать? Наверное, лучше не знать их тайн.

«Можно всё выяснить и не сообщать полиции», – сказала она себе.

– Давно вы здесь? – спросила она как можно небрежнее, будто ей было всё равно, просто от скуки.

Никто сразу не ответил. Нина решила, что они перешёптывались, совещались.

– Да мы толком и не знаем. Тут не отличишь дня от ночи, – заговорил Перси.

– Еду приносили всего три раза, – подсказала Алия.

– Как же вас арестовали?

И опять ответили ей не сразу. Нине ужасно хотелось видеть их лица.

– Мы стояли в очереди за капустой. Втроём, – наконец сообщил Маттиас. – Демографическая полиция устроила проверку, у всех смотрели документы. Сказали, что наши – поддельные. И забрали…

– Но они не поддельные, – перебила Алия. – Они настоящие, демографический надзор должен знать. СЛЫШИТЕ МЕНЯ?

Крик Алии предназначался не для Нины, а для двери. Её слова так громко отдавались эхом, что Нина едва слышала, как мальчишки её увещевают.

Нина притворилась, что ничего не замечает.

– Почему за вами не пришли родители, не забрали отсюда? – спросила она.

– Нет никаких родителей, – ответила Алия.

Нина про себя отметила, как это было сказано: «Нет никаких», а не «Родители умерли» или «Мы живем с бабушкой и дедушкой», или «Ты говоришь о тёте?»

– Кто же о вас заботится? – осторожно спросила Нина.

– Мы сами по себе, сами и заботимся, – запальчиво ответила Алия.

На этот раз мальчишки наверняка шептали Алие, чтобы она больше ничего не говорила.

У Нины подкатил к горлу ком. Как бы там ни было, эти грязные ребятишки были не одиноки. Они помогали друг другу.

Нине тоже нужна была опора. Был бы здесь Джейсон… Нет, не Джейсон. Он мёртв, но всё равно он же её предал. Как это она забыла?

От воспоминаний о его объятиях по коже ползли мурашки. Вспомнив его поцелуи, она пожалела, что отвечала на них, а не врезала ему по носу.

Почему она его тогда не спросила: «Ты всё время говоришь о том, что нужно что-то сделать, как известный митинг Джен Толбот, как-то бороться за права третьих детей. Почему же мы ничего не предпринимаем?» Она ещё тогда могла его изобличить. Стала бы героиней, как Джен.

А вместо этого ей суждено стать предательницей.

Нина забылась печальным сном, это был единственный способ вырваться из действительности. Пусть эта троица шепчет всё, что им хочется.

Проснулась она от слепящего света, кто-то светил фонариком из-за двери ей прямо в лицо.

– Нина И́ди, – вызвал скучный голос.

Нина, спотыкаясь, поднялась на ноги. Оглядевшись, она увидела, что трое детишек тоже спят кучкой, уткнувшись друг в друга. Алия прикорнула головой на коленке у Маттиаса, чья голова лежала на плече у Перси. Свет их не разбудил. Алия повернулась лицом к ноге Маттиаса вместо руки, но её глаза были закрыты.

Нина прищурилась, снова глядя на свет. Охранник опустил фонарик к полу, и без слепящего в глаза света она стала лучше видеть.

– Пошли же, – раздражённо сказал он.

Наверное, охранник был тот же, что и раньше, но различить их было трудно. Все стражи в тёмной униформе выглядели и говорили одинаково беспощадно. Нина шагнула к двери, её цепи звякнули о каменный пол.

Оглянувшись, она увидела, что дети полностью проснулись.

Они смотрели на неё круглыми перепуганными глазами. Как она ненавидела этот взгляд!

– Тебя вызывают на допрос, – сказал охранник.

Нина шагнула вперёд, заметив, как дети переглянулись.

«Сейчас уйду, – горько подумала она. – И Маттиас скажет Алие: “Видишь, ей нельзя ничего рассказывать. Вообще нельзя доверять”».

Хорошо бы, хоть один из них пожелал ей удачи одними губами или взглянул бы с жалостью. Но они словно окаменели, сидели молча, как изваяния.

Охранник схватил её за руку и вытащил из камеры в коридор. Как только дверь за ними закрылась и они прошли немного по коридору, охранник наклонился и снял с её ног кандалы, потом выпрямился и снял наручники.

– Вы что, меня отпускаете? – недоверчиво спросила Нина.

– Ты чокнулась? – фыркнул тот.

Однако разрешил ей идти самой с ним рядом по коридору и подниматься по лестнице. На верхней площадке лестницы он свернул налево и открыл металлическую дверь. По другую сторону двери в комнате с кремовыми стенами и мягким освещением на полу лежал ковёр. В отличие от остальной тюрьмы здесь был другой мир. Совершенно другой мир, непохожий ни на одно место, где она бывала раньше. В Харлоу, в школе для девочек, было хорошо, особенно по сравнению с бабушкиной квартирой. Но и там в оштукатуренных стенах виднелись трещины, на мозаичном полу – царапины. Здесь Нина не заметила никаких недостатков, разве что ковровое покрытие местами утратило идеальный вид.

Охранник, наверное, заметил её поражённый вид, потому что снова фыркнул.

– Офицерские апартаменты, – объяснил он. – Начальству всё самое лучшее!

Он провёл её в комнату с длинным деревянным столом, украшенным резьбой – были здесь и виноградные лозы, и яблоки, и другие фрукты, названия которых Нина не знала. Она села в шикарное кресло, в каких, наверное, сидит сам Президент.

– Следователь скоро придёт, – сообщил охранник и вышел.

Нина, восхищённо моргая, оглядывалась. На стенах в изящных золочёных рамах висели портреты. А впереди, словно огромные глаза, смотрели на Нину два окна.

Про окна она почти ничего не знала. В школе по какой-то странной причине окон не было. В бабушкиной квартире приходилось всё время задёргивать шторы из страха, что кто-нибудь снаружи увидит Нину и донесёт в демографическую полицию.

«Поверь мне, мы ничего не теряем, – уверяла её тётя Ценка. – За окнами переулок и мусорные баки. Ты, можно сказать, оказываешь нам неоценимую услугу. Насколько лучше смотреть на занавески и притворяться, что за ними прекрасные виды – реки, горы, сады роз и высокие леса. Я так себе представляю».

Теперь Нина не боялась, что её увидят. Демографическая полиция уже её поймала. Что может быть хуже? Она дерзко встала и прошла к окну. С той стороны окно обрамляли кусты. В лицо бил яркий дневной свет, нечто невиданное Ниной раньше, поскольку в день приезда в Харлоу и в день отъезда лил дождь.

Небо сейчас было прекрасного ярко-голубого цвета, от которого защемило в груди. Высоко над головой плыли белые перистые облака. За рядом кустов к озеру сбегала зелёная лужайка, а на горизонте виднелся лесок.

Такой пейзаж могла представить себе только тётя Ценка.

– Нравится вид? – раздался голос за спиной Нины.

Нина ахнула и повернулась – ненавистный человек. Она отступила от окна.

Но мужчина не сердился. Он подошёл к окну и посмотрел наружу.

– Рядом с тюрьмой обычно такого не ожидают, да? – задумчиво сказал он.

Казалось, мужчина разговаривает сам с собой.

– Когда думаешь о тюрьме, представляешь высокий забор с колючей проволокой, охранников с оружием… И это так, в той части, где находятся арестанты. Но, что касается этой части здания, нам, офицерам, нравится иногда смотреть на красоту. Наша работа в основном жестокая и неприглядная. Понимаешь?

Нина не знала, отвечать или нет. Через мгновение ненавистный человек уже отошёл от окна.

– Благодарю вас, – кивнул он через плечо и повернулся к Нине:

– Пообедаем?

Пока она смотрела в окно, охранник молча поставил на стол поднос – там было всё для пира: жареная курица, тарелки с картошкой и горошком, корзинка с воздушными булочками…

Мужчина отодвинул для Нины стул. Она неожиданно вспомнила, какая она грязная, таким вряд ли предлагают стул, и машинально откинула со лба волосы.

– Ну-ну, – заметил он. – Понимаю твоё страстное желание принять горячий душ, однако нужно быть в образе.

Нина села. Словно во сне, она достала булочку, съела курицу, положенную им на её тарелку, отправила вилкой в рот горошек, проглотила вкусное молоко.

– Это лучший обед моей жизни, – услышала она свой голос.

– Ну, в сотрудничестве с демографической полицией есть свои преимущества, – со смехом ответил мужчина.

Нина перестала есть.

– Сыта? – спросил мужчина.

– Да, типа того, – ответила Нина, хотя это было не так. Она могла бы съесть ещё столько же.

– Минуточку, – сказал мужчина.

Он встал, подошёл к двери и, казалось, что-то обсуждал с охранником. Нина уставилась на стоявшую перед ней корзинку с булочками.

Перед глазами плыл образ худого, голодного лица Алии. Она вспомнила, как девочка храбро сказала: «Нас кормили только три раза». Мужчина не смотрел. Что будет, если она утащит булочку для Алии? Могла бы взять и три, по одной на каждого, спрятать их в рукаве платья.

Никто не заметит.

Нина вспомнила, как смотрели на неё дети, когда за ней пришёл охранник. Они не сказали ни единого слова, ни успокаивая, ни подбадривая. Вспомнила… и не взяла булочку.

Вскоре охранник вернулся и убрал еду. Ненавистный человек уселся в кресло напротив Нины. Он откинулся на спинку и положил ноги на стол.

– Что ж, – небрежно заметил он, – я понимаю, что ты не приобрела друзей и ни на кого не повлияла. Держу пари, тебе совсем нечего мне сказать.

– Вы подслушивали! – обвинила его Нина.

Мужчина весело фыркнул.

– Ну-ну, подозрительность зашкаливает? Нет, мы не подслушиваем. Для этого есть ты. Я просто считываю язык жестов. Мак… это охранник. Вас не знакомили? Мак рассказывает, что, когда он за тобой пришёл, ты спала на одной стороне камеры, а трое других, свернувшись вместе, лежали далеко от тебя. Так что не похоже, что вы подружились.

– Они друзья, все трое, – возразила Нина. – Знали друг друга ещё до ареста. Я для них чужая.

– Ну, так стань родной, – сказал мужчина. – Жить разве не хочешь?

Нина вздохнула.

– Они голодные, замерзшие и напуганные. Это не располагает к разговору, – возразила Нина. Даже самой себе она казалась хнычущим ребёнком. – И они считают, что вы подслушиваете. Дети не станут ни о чём рассказывать, потому что думают: демографическая полиция всё слышит. Дело совершенно безнадёжное!

Мужчина неодобрительно цокнул языком.

– Я считал, ты умнее, – покачал он головой. – Заставь их говорить. Ты работаешь на демографическую полицию. Тебе и карты в руки!

Нина вернулась в камеру и увидела, что трое детей сгрудились вокруг горящей свечи.

– Алия перепугалась, – объяснил Маттиас. – Решила, что тебя… ну сама понимаешь.

Нина обернулась, боясь, что охранник заметит свечу и отберёт. Но тот уже захлопнул дверь и гремел ключами. В камеру он даже не заглянул.

– Вы… обо мне беспокоились? – спросила Нина.

Маттиас пожал плечами, но Алия кивнула, сверкнув огромными серьёзными глазами на худеньком лице. Нина мгновенно пожалела, что не утащила для детей булочек.

– Чего они хотели? – спросил Перси.

– Просто спросили кое о чём.

– Когда мы сюда попали, нас тоже вызывали, – сообщила Алия. – Выводили отсюда по одному. Никто из нас ничего лишнего не сказал. Са… То есть мы всё время были начеку.

Нина заметила оговорку, «Са…», и при горящей свече увидела, как Маттиас толкнул Алию локтем в бок. Хотел предупредить? Закрыть ей рот? Что же она чуть не выболтала? «Са…» Может, это начало чьего-то имени?

Нина постаралась скрыть любопытство по поводу короткого слога. «Са…»

– Как же вы догадались, что говорить, а что нет? – спросила Нина, будто просто хотела поучиться, как избегать каверзных вопросов. – Вас кто-то научил?

– Ну это и так понятно, – сказала Алия. – Что же мы, не соображаем? Вот, скажем, ты «ребёнок-призрак». Просто представь. Если ты «ребенок-призрак», ты в безопасности, пока не выдаешь демографической полиции настоящее имя.

– Конечно, – согласилась Нина. – Будь я «ребёнком-призраком» с фальшивым удостоверением личности, я бы никому не открыла настоящего имени. Кроме близких.

Но это было не так. Она вспомнила, как однажды ночью Джейсон, целуя её под деревьями, шепнул: «Ты такая красивая, а я даже не знаю, кто ты на самом деле…» И она мгновенно проговорилась: «Элоди… Я Элоди…»

Это был её подарок.

И посмотрите, что он с ним сделал.

– Ты что-нибудь сказала про нас демографической полиции? – спросил Перси.

Его вопрос вернул Нину в настоящее, в холодную, сырую камеру, где на неё уставилось три пары глаз, и к её ужасному выбору.

– Сказала, что вы голодные и в камере холодно, – ответила она, ничуть не солгав. – Еще сказала следователю, что, по-вашему, они подслушивают всё, о чём мы говорим. Он расхохотался и сказал, что это нелепо.

– Зачем ты это сказала? – сердито спросил Маттиас. – Если они узнают, что мы знаем о подслушивании, то не сможем их провести.

Нина смутилась, но, кажется, поняла, о чём он.

– Ну, до сих пор ничего хорошего из этого не вышло, – возразила она. – Вы застряли в камере, вас не кормят, даже мыла не дают, чтобы умыться!

– Они нас не убили, – тихо ответила Алия.

Нина уставилась на малышку. «В шесть лет я бы такого не сказала… – подумала она. – Я была ребёнком, играла в куклы, наряжалась в старую одежду тётушек, притворяясь принцессой. И четыре пожилые дамы обращались со мной, как с принцессой».

– Простите, – сказала Нина. – Я не хотела ничего плохого.

Но ведь ненавистный человек теперь подумает, что она готова для него шпионить. Она у него обедала, а это всё равно, что… что плата наёмному убийце. Она не отказалась ни от чего. Не визжала, не орала, что демографическая полиция ошибается. Не потребовала, чтобы он освободил Маттиаса, Перси, Алию и её.

Нина низко опустила голову, так стыдно ей стало смотреть на детей.

Скрип двери избавил её от объяснений.

– Еда! – радостно объявила Алия.

Охранник отворил дверь и вбросил в камеру тёмный узелок, потом запер дверь и ушёл.

Алия добралась до узелка первой. Она схватила его и принесла мальчикам. Маттиас достал свечу, чтобы всем было видно.

– Ой, Нина, смотри! – пискнула девочка. – Здесь один, два, три, четыре, пять… восемь ломтиков хлеба! Раньше больше шести не приносили!

– Нас теперь на одного человека больше, глупышка, – заметил Перси. – Всё так же, по два на каждого.

– Ой, – смутилась Алия.

Нина подвинулась к детям, чувствуя, будто пересекает невидимую границу. Она присела рядом с ними на корточки и заглянула в мешочек. В нём лежал такой же чёрствый чёрный хлеб, какой она получила в первый день в тюрьме. К нему не дали ни масла, ни яблока. После пиршества с ненавистным человеком она не смогла притвориться, что рада этому куску.

– Знаете что? – небрежно заметила она. – Мне что-то не хочется есть. Возьмите и мою долю.

Они недоверчиво посмотрели на неё.

– Ты уверена? Вроде кормят не каждый день? – спросила Алия.

– Ну и ладно. Берите, – предложила Нина.

Повторять приглашение не понадобилось. В считаные секунды хлеб разобрали. Нина заметила, что её долю Маттиас разделил по-особенному: Алия получила целый кусок, а ему самому и Перси досталось по половинке другого. При виде голодных, жадно жующих хлеб детей у Нины заныл желудок.

Покончив с едой, они подобрали всё до единой крошки. Нина осталась рядом, притворяясь, что тоже ищет крошки. Потом, немного заморив червячка, откинулись к стене. Нина села рядом с Алиёй, та потянулась к ней и крепко обняла.

– Спасибо, Нина. Хорошо, если ты не проголодаешься. Я давно так не ела.

Нина могла бы принести Алие свежие, прекрасные булочки, но не решилась. Вместо этого она отдала малышке кусок чёрствого заплесневелого, почти несъедобного чёрного хлеба, просто потому что сама была сыта по горло после шикарного обеда демографической полиции. А теперь Алия её благодарит.

Её ещё сильнее охватило раскаяние.

Время шло. Нина понятия не имела, сколько дней миновало, потому что никаких особых событий не происходило. Иногда охрана приносила еду. Иногда одного из них уводили на допрос. Иногда Маттиас зажигал на несколько минут свечу… для Алии, когда ему казалось, что ей нужен свет.

Никто не знал, когда что-нибудь произойдёт.

В тюремной камере-пещере они могли следить за временем, разве что считая, сколько раз им хотелось спать, пить или ходить в туалет.

Все эти потребности требовали усилий.

Туалетом служил угол пещеры, который они старательно избегали. Там невыносимо воняло.

Ни подушек, ни одеял в камере не было. Сон на сыром камне не давал отдыха, потому что просыпались они мокрые и закоченевшие.

А когда их мучила жажда, приходилось искать сырой угол пещеры и лизать стену. Воду охранник никогда не приносил. Маттиас оставил себе один мешок, в котором приносили еду, чтобы мешковиной собирать как можно больше влаги. Охраннику он сказал, что уронил мешок в туалет.

– Не станет же он проверять, – шёпотом сообщил он.

Он оказался прав. Маттиас положил мешок под мокрой стеной, с которой постоянно капала вода. Наполнив мешок, он выжал его в пересохший рот Алии, потом Перси, и несколько драгоценных капель досталось Нине. Она подавилась и сплюнула.

– Фу! – взвизгнула Нина.

– Что? – спросила Алия.

– Гадость, – пожаловалась Нина.

Вода, которую они слизывали прямо со стены, была неприятной на вкус, смесь камня, серы и ещё какого-то химиката, ей незнакомого. Но от мешка вода была ещё хуже: со вкусом камня, чёрствого хлеба и гнилой грязной тряпки. Может, ещё и с примесью рвоты.

– Это вода, – заметил Маттиас. – Без неё мы погибнем.

Нина промолчала. Только после этого воду она слизывала со стены, каплю или пару за раз, а остальные выжимали для себя всю воду из мешка.

Она подозревала, что у этих троих ребят жизнь и до тюрьмы была суровой. Они мирились и с темнотой, и со скудной пищей, не жаловались на вонь туалета. Да от них и самих ужасно пахло. Как, впрочем, и от Нины.

Нина как можно чаще подсаживалась к детям, чтобы согреться и не давать повода охраннику докладывать о её поведении. И может, удастся что-то узнать. Несколько раз, очнувшись от глубокого сна, она обнаруживала, что дети переместились на другую сторону камеры и шёпотом там совещались.

– В том месте сквозняк, – жаловалась Алия. – Мы замёрзли, но ты так крепко спала, что будить не хотелось.

Всё это звучало так невинно. Может, так и было на самом деле. Но Нина просто выходила из себя.

«Я их выдам, – думала она. – Я им покажу. И не пожалею, ничуточки».

А вслух жаловалась:

– Ой, как я скучаю по маме с папой. А вы скучаете?

На такой вопрос не отвечала даже Алия.

А позже, сидя перед ненавистным человеком, Нина была рада, что дети молчали. От его проницательных голубых глаз, уставившихся на неё, не скроешь никаких секретов. Видимо, он подозревал, что она экснет. Спроси он, и Нина выложила бы полное имя бабушки и адрес. Да в придачу описала бы каждую из тётушек до последнего седого волоска и рассказала бы, где и кем они работают.

К счастью, он не интересовался, кто её прятал. Спрашивал только про Алию, Перси и Маттиаса.

– Дайте мне больше времени, – просила Нина. – Я с ними ещё как следует не познакомилась.

Хотя втайне думала, что может веками сидеть с детьми в одной камере и ничего не узнать: Перси, как камень, суровый и неподатливый, от такого ничего не добьёшься, Маттиас был не говорливее скалы, даже Алия, слабое звено в их команде, всё больше молчала, вежливо ответит – и всё.

– Времени? Да ты уже там сколько? – разразился тирадой ненавистный человек во время одного из допросов среди ночи. – Что, так трудно сказать: мои родители такие-то. А как зовут твоих?

Ей на мгновение показалось, что он спрашивает имена её родителей. Губы сами, против воли стали складываться, чтобы произнести первый слог имени матери. «Рита. Маму зовут Рита. Папу зовут Луи. Бабушку зовут Этель. А я…»

Нина сильно сжала зубы, не выпуская слова наружу. Ненавистный человек, кажется, ничего не заметил. Он вышагивал по комнате, отвернувшись от неё. Сердился.

– Ну хотя бы имена. Или инициалы. Выясни хоть что-нибудь!

Он не спрашивал имена её родителей. Просто подсказывал, как спросить других. У Нины панически забилось сердце, и голова пошла кругом. «Что, если… он не спрашивает имена моих родителей, потому что и так их знает? А вдруг он уже знает о бабушке и тётушках? И поэтому не спрашивает?» Нина отчаянно пыталась вспомнить, не обронила ли она когда хоть словечко о своей семье Джейсону.

Вроде нет. В разговорах с Джейсоном ей хотелось казаться экзотичной и желанной. Бабушка с кучей одиноких тётушек в тот образ как-то не вписывались.

Ненавистный человек остановился. Развернувшись на каблуках, он наклонился к Нине, лицом к лицу.

– Детка, с демографической полицией шутки плохи, – предупредил он. – Так люди и гибнут.

Нина содрогнулась.

Мужчина вышел и хлопнул дверью.

Нина испуганно сидела одна в роскошной комнате. Стол перед ней ломился от вкусной еды. Она жадно ела во время разговора. Может, потому что было за полночь, а не день, на столе были закуски, не настоящий обед, то, чего она никогда в жизни не пробовала: попкорн, арахис в солёной кожуре, сырные крекеры, изюм в маленьких изящных коробочках. Нина всё ещё была голодная, голодной она была всегда. Трудно было припомнить время, когда бы она по-настоящему наелась. Но после засевшей в голове угрозы ненавистного человека она не смогла откусить ни кусочка. Она протянула руку к арахису, подняла чашку и высыпала горсти орехов себе за ворот платья, в лиф, и покрепче затянула пояс, чтобы ничего не просыпалось. Едва она управилась, как охранник открыл дверь.

– Что-то он сегодня с тобой рано разделался, – пробурчал охранник. – Пошла назад в камеру.

Нина медленно встала. Орехи не упали. Она скрестила руки и крепко держала на талии ремень. Сделала шаг, другой – ничего не произошло.

Арахис щекотал её под платьем, но она не обращала внимания.

«Ворую еду у демографической полиции! – подумала Нина. – Надо же, получилось!»

По дороге в камеру Нина не помнила, что чуть не выдала родителей, что у любимой бабушки и тётушек могут возникнуть неприятности. Она забыла, что как ребёнок вне закона не имеет права на жизнь. Она не чувствовала себя томящимся от любви глупым подростком, которого предал парень.

Не ощущала себя предательницей себе подобных.

У неё кружилась голова, в душе забрезжила надежда. Она думала о том, какая она хитрая и ловкая. А всё потому, что под платьем у неё шуршал арахис.

Нина продолжала воровать еду.

Во время каждой встречи с ненавистным человеком неизменно наступал момент, когда он ненадолго выходил из комнаты переговорить с охранником, сходить в туалет, взять новую ручку. И тогда Нина хватала всё, до чего могла дотянуться, и запихивала под платье, в носки, куда только могла. Она брала яблоки, апельсины, печенье, изюм. Брала сушеные бананы, ядра грецких орехов, коробки с хлопьями, овсяные батончики в упаковке. Она украла еще один мешок, в котором охранник приносил чёрный хлеб, и стала брать его с собой, привязывая под платье, чтобы каждый раз забирать побольше еды.

Только что же делать с украденными продуктами?

Она бы и сама всё съела, голод не тётка, но, когда возвращалась в камеру, к тем троим, её желудок сжимался от одной мысли, что она съест хоть крошку украденного. Вдруг они услышат, как она жуёт? Как можно есть такие деликатесы, когда рядом с тобой голодают? Как она могла есть то, что ей давали полицейские, когда трое детей голодали?

У неё возникли мысли поделиться. Наверное, поэтому она прежде всего и потянулась к чашке с арахисом. Её мучила вина, что она не стащила булочки для Алии. Но как объяснить детям, откуда взялась еда?

Однажды ночью, когда охранник втолкнул её назад в камеру и она увидела их троих, сгрудившихся вместе, в её голову закралась коварная мысль. Нина подсела к ним и наклонилась к Алие, а та увернулась и подвинулась к Маттиасу. Земля была жёсткой и сырой, и Нина замёрзла.

Дело казалось безнадёжным. Нине было безразлично, что случится с остальными – лишь бы самой согреться, получить чистую сухую одежду и выбраться из тюрьмы.

«Что, если подкупить их едой? – думала она. – Скажу: ешьте сколько хотите и расскажите мне о себе. Нет, лучше выделять по одной изюминке, по одному орешку с каждым вопросом: кто такой Са…? Откуда у вас удостоверения? Кого ещё нужно было арестовать вместе с вами?»

Ничего подобного она не сказала. Просто продолжала красть еду, которую не могла ни съесть, ни отдать, ни как-то использовать.

Казалось, что она живёт здесь вечно и останется навсегда.

И впереди не было никакого просвета, только бесконечные ночи в сырости, в грязной одежде, на твёрдом каменном полу, а ещё дни, когда она старалась услышать шёпот детей, редкие вызовы на допрос к ненавистному оравшему на неё следователю, еда, которую она не могла есть, а только воровала.

И вот однажды всё оборвалось.

– У тебя двадцать четыре часа, – гаркнул на неё ненавистный человек. – Вот так.

Нина уставилась на него, стараясь понять. Она практически забыла, что двадцать четыре часа – это сутки, что в мире существуют цифры и отсчитываемые часы.

– Вы хотите сказать… – начала она, больше озадаченная, чем испуганная.

– Если ты мне не сообщишь того, что я хочу знать, к… – он взглянул на часы. – Завтра к десяти вечера, тебя казнят. И тебя, и троих экснетов.

Нина ждала, что её охватит ужас, но она оцепенела. А потом её сбили с толку. В дверь постучал Мак, охранник. Ненавистный человек ему открыл, и Мак, спотыкаясь, вошёл и привалился к столу. Нина увидела, что он сжимает в руках кольцо с ключами, которыми открывал и закрывал её камеру. Его длинные руки громко стукнули по столешнице. Потом пальцы разжались, ключи покатились через стол и упали на пол.

– Отра… – задыхался он. – Отравили…

Следователь вскочил и схватил телефон, с невероятной скоростью набирая номер.

– «Скорую» в Главное управление демографической полиции немедленно! – приказал он. – Охранник отравлен.

Он выволок Мака в коридор, ноги охранника подскакивали на полу.

– Мак, держитесь! – пробормотал ненавистный человек. – Помощь идёт.

– М-м-м, – простонал Мак.

Про Нину оба, похоже, забыли. Она опустила голову и увидела на полу связку ключей, как раз слева от стула. Все ключи торчали под странными углами. Нина наклонилась медленно, небрежно, словно за арахисовой скорлупкой, ничем больше, и подняла связку.

Нина надела кольцо с ключами на запястье левой руки и протолкнула его выше по руке, выше, выше, пока оно не стало держаться само. Ключи кололи её бородками в руку, но это было даже приятно. Она ожила.

У меня есть ключи.

У меня есть еда.

У меня есть двадцать четыре часа.

Нужен план.

Ненавистный человек вернулся в комнату. Нина понятия не имела, сколько времени он отсутствовал. Может, она тут сидела часами и проталкивала ключи под рукав.

– Даже не верится! – мужчина кипел от злости. – Мак… теперь за ним есть кому присмотреть. Я сам отведу тебя в камеру. Пошли! Мне нужно вернуться сюда как можно скорее…

Нина встала, чувствуя вес мешка с едой, привязанного вокруг талии, и укол каждого ключа на руке. Медленно и осторожно обойдя кругом стол, она подошла к следователю. Он схватил её за руку, к счастью за правую, и потащил за собой.

– Куда катится этот мир? – пробормотал он, подходя к выходу из роскошного коридора к остальной тюрьме.

Нина затаила дыхание. Сейчас поймёт, что ему нужны ключи Мака?

Нет… Он вытащил из кармана пиджака свои ключи и вставил в замок, повернул ключ, болтая без умолку:

– Мак – порядочный честный человек, у него дети… не знаю, почему…

Они подошли к другой двери. Мужчина открыл и эту дверь, почти не останавливаясь.

Они спустились по лестнице, открыли ещё одну дверь… Следователь поторапливал Нину всю дорогу. Наконец она отважилась снова дышать, и тут они подошли к её камере.

Ненавистный человек остановился, глядя на связку ключей.

– Ну как вам такое?! – проворчал он. – А этого ключа у меня нет. Придётся тащиться за ним назад.

Он оглянулся на дверь, через которую они только что вошли. На его лице так ясно читалось отвращение и нетерпение, что Нина вполне могла представить, о чём он думает:

«А теперь придётся тащиться наверх самому, да ещё волочить за собой эту несносную девицу, потом снова спускаться сюда в эту грязь». Да, именно так он наверняка думал. Даже с отвращением поднял ногу, разглядывая грязь на подошве лакированной туфли. «И как мне надоела эта бестолковая девчонка. Там ведь ещё ждёт бедняга Мак…»

– Ну вот что, – сказал ненавистный человек. – Не буду я сажать тебя в камеру. Оставлю здесь в коридоре. В этом крыле все равно сейчас никого нет, а ту дверь я запру накрепко…

Он говорил так, будто Нина, а не он беспокоится о том, что её не заперли в камере.

– В восемь утра охранник обходит камеры и посадит тебя на место.

Он уже убегал обратно через другую дверь.

– Ничего не поделаешь, – пробормотал он и хлопнул дверью перед лицом Нины

Нина подошла к массивной металлической двери и положила палец в замочную скважину. Один из ключей на связке Мака явно подходил к этому замку. Она была уверена на все сто процентов. Если бы ненавистный человек посадил её в камеру, от ключей не было бы никакого толку: тюремную камеру изнутри не отопрёшь.

Сейчас у неё были ключи от всех дверей между её камерой и комнатой следователя, окна которой выходили наружу.

У неё были ключи и еда… можно бежать.

Нина вслепую тыкала ключами в замочную скважину, подбирая подходящий. В нескольких шагах от неё коридор освещала лишь тусклая грязная лампочка, и трудно было разобраться, какие ключи она уже опробовала, а какие ещё нет. Примеривая ключи к скважине, она с трудом держала остальные так, чтобы они не стучали по металлической двери. Почему-то она была уверена, что нужно работать тихо. Но почему? Ненавистный следователь уже наверняка был наверху, суетился над отравленным Маком. И он сказал, что других заключённых тут нет, кроме Перси, Маттиаса и Алии.

Перси, Маттиас и Алия…

Как ни странно, о них Нина не вспомнила ни разу, даже когда её пальцы коснулись кольца с ключами. Она совсем забыла об их существовании. В голове были только ключи, замочные скважины, её жизнь.

Перси, Маттиас и Алия…

Задумавшись о них, она уронила связку. Ключи звонко стукнулись о каменный пол и прокатились чуть дальше. Звук гремел у неё в ушах, будто тысяча ключей упала на тысячу полов. Нине даже захотелось, чтобы кто-нибудь из детей – Перси, Маттиас или Алия – постучал в дверь камеры и закричал: «Эй! Что там такое?»

И тогда Нине пришлось бы с ними заговорить, заглянуть им в глаза, решая, а не позвать ли их с собой. Однако в дверь никто не постучал, никто ничего не крикнул. А с какой стати от них этого ожидать? Даже если сквозь тяжелую деревянную дверь они и услышали звяканье ключей, то наверняка подумали, что это охранник лишний раз делает обход. Слышали они шум или нет, всё равно будут прятаться в своём уголке камеры. В тюрьме глупо привлекать к себе внимание.

В тюрьме было бы глупо заботиться о ком-то, кроме себя.

Нина так и стояла, не наклоняясь за ключами. Пока.

С тех пор, как ненавистный следователь несколько дней назад сказал ей: «Дело вот в чём», она избегала принимать решения. Она лежала в грязи, спотыкаясь, шла за охранником, сидела с поникшей головой, пока ненавистный человек читал ей мораль. Но она не совершила ничего, что могло бы навредить Перси, Маттиасу и Алие. Правда, и помочь не помогла – устроилась точно посередине уравновешенных весов.

Но настала пора склонить чашу весов. Время выбора.

Убеги Нина сейчас без оглядки одна, и обречёт Перси, Маттиаса и Алию на верную смерть. Разве следователь не предупредил, что собирается их всех убить, если не получит нужной информации к десяти часам вечера? В глубине души Нина знала, что это «если» спасло бы только её. Останься Перси, Маттиас и Алия завтра в камере, их казнят.

«Но у меня не хватит на всех еды, – подумала Нина. – И четверым, добираясь до безопасного места, прятаться гораздо труднее, чем одному. И Алия такая маленькая. Может, не сумеет быстро идти, а мне уже сегодня нужно убраться как можно дальше от тюрьмы, прежде чем побег обнаружат. Так или иначе эти дети обречены на смерть. Только возьми я их с собой, и сама погибну тоже».

Нина подумала о предавшем её Джейсоне, о подругах, которые не двинулись с места, когда за ней пришла демографическая полиция. «Мне никто не помог!» Так ей хотелось закричать своему упрямому внутреннему «я», что отказывалось простенько поднять ключи и бежать. Но тогда она вспомнила о бабушке, тёте Ценке, тёте Листре и тёте Роде, четырёх старушках, которые могли бы позволить себе наслаждаться мелкими радостями на свои пенсии. А вместо этого продолжали тянуть лямку на бестолковых, тяжёлых работах, а в свободное время пеленали и нянчили маленького ребёнка. Нина думала о матери, женщине, с которой редко виделась: как та скрывала беременность, украдкой приходила в дом бабушки, когда могла, присылала денег. Избавься они от Нины с самого начала, всем было бы легче.

Но это было бы неправильно.

Нина вздохнула, выпуская затхлый тюремный воздух, которым дышала, потом наклонилась и подобрала с пола ключи. Она повернулась и подошла к другой двери, подбирая другой ключ. Как ни странно, подошёл первый же ключ. Тяжелая деревянная дверь со скрипом открылась.

– Алия? Перси? Маттиас? – позвала она. – Скорее. Уходим отсюда.

Трое ребятишек выпучили глаза. А Нине, пока другие от изумления потеряли дар речи, казалось, что она потеряла ощущение времени, но чувствовала как убегают секунды, необходимые, может, жизненно важные.

– Что? – наконец спросил Перси.

– Я украла много еды, – сообщила Нина. – Потом кто-то отравил охранника, и он уронил ключи. Ненавистник не видел, как я их подобрала, он очень спешил, поэтому не привёл меня в камеру, хотел скорее вернуться к Маку. Мак – это охранник. Короче, у меня есть ключи, об этом никто не знает, и мы можем бежать. Пошли!

Ещё одна долгая пауза. Они как будто её не понимали.

– Ты что, отравила охранника? – вполголоса спросила Алия.

– Нет, я понятия не имею, кто его отравил. Да это неважно. Важно то, что из-за этого он уронил ключи, а теперь они у меня, и я убегаю. Вы тоже можете убежать, если пойдёте со мной сейчас.

– А это не обман? – пробормотал Перси.

– Может, проверка, – ответил Маттиас.

Он встал и подошёл к Нине.

– Почему мы должны тебе верить?

Нина открыла рот от удивления. Она-то ожидала, что они обрадуются, кинутся благодарить и тут же немедленно снимутся с места вместе с ней. Она и подумать не могла, что они засомневаются в её предложении.

– Почему вы должны мне доверять? – поражённо повторила она. – Потому что… потому что вы сидите в этой ужасной тюремной камере, слизываете со стены воду и писаете в угол. А завтра, если вы ещё останетесь здесь, демографический надзор собирается вас казнить. Так что выбирать не приходится. Я предлагаю вам единственный выход.

Перси и Алия подошли и встали рядом с Маттиасом, будто подкрепление.

– Она права, – шепнул Перси Маттиасу. – Но…

Нина теряла терпение. Всё происходило ровным счётом наоборот. Это они должны были её умолять, а не она их.

– И я хорошая, – доказывала она. – Правда. Вы по-настоящему меня не знаете, потому что здесь в тюрьме я сама не своя…

Не могла же она сказать: «потому что никак не могла решить, предавать вас или нет».

– Неважно. Но мне можно верить.

Перси взглянул на Алию. Алия посмотрела на Маттиаса, который переглянулся с Перси.

– Ладно. Мы идём, – объявил Маттиас.

– Ну хорошо, – ответила Нина, не удержавшись от сарказма. – Рада, что дело уладилось.

Она оглянулась на другую дверь, позвякивая связкой ключей в руке.

– И какой у тебя план? – поинтересовался Перси.

– План? – переспросила Нина.

– Разве ты не говорила, что какого-то охранника отравили? – спросил Перси. – Как ты собираешься обойти остальных, напуганных и рассерженных и ищущих козла отпущения?

– Гм… – замялась Нина.

– Кстати, а куда бежим-то?

Нина почувствовала себя круглой дурой. Мало того, что, заполучив ключи, она начисто забыла о Перси, Маттиасе и Алие, у неё ещё и логику отшибло. Ведь нельзя же просто убежать из тюрьмы, нужно убежать куда-то ещё. Она думала о бабушке и тётушках, но риск был слишком велик. И о школе Харлоу, где все знали, что её арестовали. Никто не осмелится её укрыть. Она с трудом сглотнула.

– А вы не знаете какое-нибудь безопасное место? – тихо спросила она.

И опять трое детей переглянулись, на этот раз Алия посмотрела на Перси, Перси на Маттиаса, а тот на Алию. Всё-таки хорошо, что они сидели большую часть времени в темноте, иначе от этих «гляделок» Нина сошла бы с ума. Впрочем, всё ещё впереди.

– Мы таких укромных мест не знаем, – сказал Маттиас. – По крайней мере теперь.

– Ну, что же, великолепно, – вспылила Нина, прислоняясь к стене. – Еда есть, ключи есть, то есть всё, что нужно для побега… кроме места, куда бежать.

– Да, выжить непросто. Там, на воле, – сообщил Перси, кивая на металлическую дверь, словно весь мир лежал по ту сторону. – Нужна еда, пристанище, тепло, ну не сейчас, не в это время года, а вот зимой…

– И от других людей лучше держаться подальше, – внесла свою лепту Алия.

– Особенно от демографической полиции и тех, кто может ей на тебя донести. – согласился Маттиас.

Нина уже пожалела о своём решении. Меньше всего ей сейчас были нужны проповеди от малышни о том, насколько опасен окружающий мир. Как будто она и сама не знает. Как будто поблизости найдутся безлюдные места.

И тут её осенило. Вдали от людей… Как при просмотре слайдов, в голове возникли одна за другой картинки: деревья, просто деревья, леса, простирающиеся на мили между широкими дворами, ведущими к двум школам без окон. Школам, ученики которых, вероятно, не выходили в лес, после ареста Джейсона и Нины…

– Кажется, я придумала, – медленно проговорила Нина, всё ещё размышляя.

– Там что, много еды? – нетерпеливо спросила Алия.

– Нет, но…

Нина потянула мешочек на талии через материю платья.

Надо же, опять тупит, хотя они вчетвером могли бы поесть украденную еду ещё до того, как доберутся до леса. А в лесу, можно подумать, еда лежит под деревьями, так, что ли? Нина вспомнила новенького мальчика среди друзей Джейсона из школы Хендрикса. Он называл себя Ли Грантом, хотя Джейсон предупреждал не раз, что это имя наверняка фальшивое. Когда Нина впервые познакомилась с Ли, он был в ярости, потому что выращивал сад в лесу, а другие ребята всё потоптали.

Еда росла в садах и огородах. На что уж Нина – городской ребёнок, но и она это знала. И если Ли Грант мог вырастить в лесу сад, то и она сумеет с помощью Перси, Алии и Маттиаса.

– Я знаю одно место… Там можно вырастить еду, – заметила она, потом пояснила.

Она говорила осторожно. Имя Джейсона не упоминалось вообще, а также почему она жила в школе Харлоу и почему ей пришлось уйти.

И снова Перси, Маттиас и Алия переглянулись.

– Выращивать что-то гораздо труднее, чем ты себе представляешь, – заметил Перси.

– Но… – Маттиас оглядел стены тюрьмы… – Там всё-таки лучше, чем здесь.

– Я люблю лес, – тихонько заключила Алия.

На том и порешили. Нина впервые по-настоящему широко им улыбнулась. Она была счастлива, что больше не придётся уворачиваться от детских взглядов, подслушивать их разговоры, беспокоиться, что они догадались о её возможном предательстве. Теперь такая возможность исключена.

Теперь она спасёт их от смерти.

После долгих споров все четверо решили выждать время, прежде чем отпирать двери и бежать из тюрьмы.

– Если кого-то отравили, поднимется такая кутерьма, – заметил Перси. – Подождём подольше, за полночь, пока всё уляжется.

– Ненавистный человек… это следователь, который меня допрашивал, сказал, что до восьми утра сюда никто не придёт и в камеру не посадит. То есть у нас в запасе десять часов. Если за это время нас не хватятся, мы успеем уйти далеко отсюда.

– Час, – сказал Маттиас, как будто решать ему и лишь ему одному. – Подождём часок. За это время охрана успокоится. И… – он взглянул на дверь в камеру. – На случай проверки нам троим пока нужно туда вернуться.

По выражению его лица, а также Алии и Перси, Нина могла судить, какой отвратной была для них эта мысль. Насколько невыносимо, словно наказание, было возвращаться в камеру всего за час до свободы. Вглядываясь в темноту за дверью, Нина содрогнулась. Её хотя бы оставили в коридоре, пусть и при тусклом свете лампочки.

– Запри нас, – спокойно велел Перси.

Ребятишки перешагнули порог камеры и закрыли дверь. Нина повернула ключ. Язык замка с неизменным глухим стуком встал на место.

«Я бы не смогла, – подумала Нина. – Ни за что бы туда не вернулась. Никогда».

Она бы сразу попытала счастья и готова была рискнуть даже самим шансом на побег, только бы не возвращаться на целый час в тёмную, сырую жалкую камеру. Но никто из троих детей не возразил.

Следующий час Нина мерила шагами коридор: от камеры до ведшей к лестнице металлической двери и обратно. Снова, снова и снова. Гораздо разумнее было бы поберечь силы, мышцы и подошвы туфель для предстоящего длительного похода, но Нине ни секунды не сиделось на месте. Решив, что час уже прошёл, она постучала в дверь камеры.

– Всё? – спросила она через деревянную дверь.

– Рано ещё, – приглушённым голосом ответил Маттиас.

Нина походила ещё. Села и проверила мешок с едой. Она держалась спиной к металлической двери, понимая, что, если кто-то откроет дверь, ей придётся быстро спрятать запасы.

Печенье искрошилось, яблоки местами подгнили, апельсины явно стали мягче на ощупь. Хватит ли этого на четверых?

«Ты всё ещё можешь уйти одна, – шепнул предательский внутренний голос в голове. – Ещё не поздно передумать».

«Нет», – твёрдо сказала она себе. Она вернулась и снова стукнула в деревянную дверь.

– Никто не пришёл, – заметила она. – И не придёт. Нам пора.

– Ладно, – ответил один из мальчишек. Который из них, она не поняла.

Она открыла дверь, и дети вышли. Они были совершенно спокойны, будто отправлялись на пикник, а не бежали от демографической полиции. Нина снова стала подбирать ключ к внешней двери.

– Можно мне попробовать? – спросил Перси.

Нина заколебалась. Она столько времени старалась, чтобы они ей доверяли, что никогда не задумывалась, о том, что сама может им не доверять. Вдруг Перси схватит ключи, оттолкнёт её, да только его и видели?

Ему девять лет. Нина передала Перси связку ключей. Он взглянул на замочную скважину, перебрал связку и поднял серебристо-серый ключ.

– Попробуй-ка, – предложил он.

Нина вставила ключ в замочную скважину. Он подошёл. Замок щёлкнул, и дверь поддалась. Перед ними оказалась пустынная тёмная лестница.

– Может, кто-нибудь поднимется и посмотрит, нет ли там кого? – прошептала Нина.

– Сейчас, – вызвалась Алия.

Нина ждала, что мальчишки возразят: «Нет, только не ты». Как они могли послать первой самую маленькую? Но никто из мальчишек не возразил, и Нина тоже.

Алия на цыпочках прошла вперёд, грациозная и бесшумная, как кошки, которых Нина видела по телевизору. Дойдя до верхней площадки, она повернулась, махнула им и одними губами сказала: «Чисто». Перси и Маттиас шагнули вперёд, Нина шла за ними.

– Ей это не впервой, – прошептала Нина. – Она привыкла быть разведчицей.

– Ш-ш-ш, – предупредил через плечо Маттиас.

Когда они добрались до офицерских апартаментов, Нина была твёрдо убеждена, что имеет дело с шайкой опытных воришек. Очень может быть. В конце концов, что она о них знает?

«Знаю, что они бы погибли, если бы я им не помогла, – успокоила она саму себя. – Вот что важно».

Во всяком случае, было просто чудесно, когда Перси у каждой двери без колебаний, без лишнего шума подбирал нужный ключ, а Алия, проскользнув вперёд, шла на разведку, всегда начеку, всегда готовая их предупредить. С ними Нина чувствовала себя увереннее.

Но у двери, ведущей в офицерские апартаменты, Маттиас остановил Нину.

– Нет ли здесь другого выхода? – спросил он.

– Другого я не знаю, – ответила она. – А что?

Он показал на такие тоненькие, невзрачные серые провода, бегущие вдоль дверной коробки, что Нина сама никогда бы их не заметила.

– Сигнализация, – пробормотал Маттиас.

В душе Нины бушевала паника. Не возвращаться же, когда они почти у цели? Но как обойти сигнализацию?

Нина усиленно заморгала, пытаясь сдержать слёзы.

– Вот и всё, значит, – разочарованно сказала она.

Но другие не обернулись. Они даже не расстроились.

– Сколько там ещё дверей до выхода? – спросил Маттиас.

– Только одна, – ответила Нина. – В кабинет следователя. Потом выйдем через окно. То есть могли бы…

Она опустила голову и чертила носком туфли по грязному полу.

Когда Нина снова подняла глаза, Алия забиралась на плечи Маттиаса. Она покачивалась, подняв руки к проводу сигнализации.

– Осторожнее, – сказал Перси.

– Что ты делаешь? – спросила Нина.

– Перерезаю провод, – ответила Алия. Она полезла в карман юбки и вытащила нож.

– А это не опасно? – спросила Нина.

Она плохо разбиралась в системах безопасности, но бабушка и тёти всегда предостерегали, чтобы она держалась подальше от проводов и розеток.

– Опасно, – ответила Алия. – Но я знаю, что делаю.

На осторожность было что-то не похоже. Она будто пилила провод, оставляя зазубренный грубый конец и снимая пластиковое покрытие с довольно длинного участка. Кусочки серой обмотки летели на пол.

– Это сразу заметят, – сказала Нина.

– Заметят, когда погаснут мониторы, – ответил Перси. – Но так больше похоже на то, что провод жевали мыши, а не на подготовку побега заключённых.

– Ключ подобрали? – сквозь стиснутые зубы спросила Алия.

– Ключ готов, – ответил Перси, приближаясь к двери, и обернулся к Нине. – Как только она сделает последний разрез, сразу бежим. Ясно?

Нина кивнула и встала за ним.

Алия в последний раз полоснула ножом по проводу и приглушённо охнула от боли. Перси вставил ключ в замочную скважину и повернул. Алия спрыгнула с плеч Маттиаса и бросилась в дверной проём вместе с Ниной. Перси уже штурмовал дверь в кабинет следователя.

– Сегодня везёт по-крупному, – выдохнул он. – Открыто.

Нина вбежала в кабинет и подняла раму, открывая окно. Всё четверо ринулись наружу.

Ветви кустов царапали Нине руки и цеплялись за платье, но она бежала или скатывалась с холма. Мешок с едой бил по ногам. Краем глаза она заметила, что Маттиас задержался, опуская за собой окно.

– Пошли! – шепнул Перси Нине на ухо. – Бежим к деревьям.

То и дело падая, Нина слепо мчалась за Перси и Алиёй. Дети неслись очень быстро, и она боялась, что в темноте их потеряет. В конце концов она бежала на звуки, ничего не видя. Пока она слышит тяжёлое дыхание детей, с пути не собьётся.

Трава становилась всё гуще и хлестала по ногам. Нет, это была не трава, а густой кустарник. Теперь их окружали деревья.

– Хорошо, – за спиной тихо сказал догнавший её Маттиас. – Давайте передохнём и понаблюдаем.

Нина рвалась бежать дальше, но Перси положил ей руку на плечо, удерживая на месте. Дети присели на корточки, Нина последовала их примеру, оглядываясь на тюрьму.

Теперь, глядя на здание издали, Нина видела, что следователь не обманул: тюрьму окружал высокий забор с колючей проволокой и сторожевыми башнями и территория освещалась яркими прожекторами.

Офицерские апартаменты, через которые они бежали, были просто небольшим одноэтажным придатком с незащищённой стороны. Здание окутывала тьма. Нине пришлось прищуриться, чтобы разглядеть его в сиянии тюрьмы.

– Нас пока не ищут, – пробормотал Маттиас.

– Нет… А там! Глянь! – выдохнул Перси, показывая.

В окне, через которое они вылезли, мелькнул тусклый свет… Фонарик? Потом свет исчез и появился в другом окне офицерской резиденции.

– Наружу никто не выходит, – тихо сказал Маттиас. – Мы их провели.

Нина вздрогнула, думая о том, что могло произойти, оставь Матиас окно открытым и перережь Алия провод чисто, не придавая ему сходство с работой грызунов.

– Что бы мы сделали, если бы нас разыскивали? – спросила Нина.

– Спрятались бы, – как бы между прочим ответил Перси. – Это мы умеем.

– Да вы много чего умеете, – удивлённо заметила Нина. – Я…

Ей хотелось их поблагодарить, признать, что без них она сбежать бы не смогла. Но все трое уже встали, готовые двигаться дальше.

– Луна восходит с той стороны, значит, там восток, – сказал Перси. – В каком направлении то место, о котором ты рассказывала?

Нина огляделась: залитый сиянием луны луг, тюрьма в свете слепящих прожекторов, тёмный лес. Паника, грозившая охватить её весь вечер, наконец затопила с головой.

– Не знаю! – простонала она. – Я не знаю, как туда добраться!

Дети ничуть не удивились. Нина застыдилась собственного невежества ещё больше, поняв, что другого от неё и не ожидали, принимая за бестолковую дурочку.

– Расслабься, – не особо вежливо сказал Маттиас. – Надо подумать.

И выжидающе взглянул на Перси.

– Ты считаешь безопасным место близ школы, где жила, верно? – спросил Перси.

Нина кивнула.

– И демографический надзор привёз тебя в тюрьму из школы, верно?

Нина снова кивнула.

– Когда они тебя сюда привезли, в какое время дня?

С минуту Нина боялась, что не ответит на вопрос, но быстро пришла в себя, и у неё перед глазами промелькнули чередой ужасные картины.

– Утром, – сообщила она. – Меня арестовали за завтраком.

Она до сих пор чувствовала запах овсянки, видела три одинокие изюминки, прячущиеся среди овсяной крупы. От воспоминаний её чуть не стошнило.

– Ладно. Уже хорошо, – похвалил её Перси, словно разговаривал с малышкой, моложе Алии. – Теперь постарайся вспомнить. Когда они везли тебя сюда, с какой стороны светило солнце?

– Солнце?

Нина подумала, что не расслышала вопрос, потом, что вряд ли сможет ответить. Когда её арестовала демографическая полиция, она до смерти перепугалась… кто же в здравом уме в такой момент обращает внимание на солнце? Тут она вспомнила плеск воды на окно машины, стекающие по стеклу капли.

– Солнца не было, – торжествующе ответила она. – Лил дождь.

Перси и Маттиас обменялись взглядами. Нина смутно подозревала, что радоваться особенно нечему.

– Это важно? Почему? – спросила она.

– Если бы мы знали, с какой стороны машины было солнце, – объяснил Маттиас, – то поняли бы, в каком направлении вы ехали. Утром солнце восходит на востоке. А если солнце не выходило, то непонятно, откуда вы ехали.

– Ясно, – кивнула Нина.

Несмотря на плохую видимость, она отчётливо чувствовала, что Маттиас говорит сквозь стиснутые зубы. Но разве справедливо ожидать от неё знаний о небе и солнце? Она так мало видела их в жизни. Откуда у Перси и Маттиаса такие познания?

– Подумай хорошенько, – терпеливо попросил Перси. – Может, в то утро какая-то часть неба была ярче остального?

Это походило на детективные сериалы тёти Листры. Детективы всегда говорили нечто подобное: «Знаю, как это тяжело, мадам, но очень важно вспомнить, точно ли вы слышали, как мистер Икс до полуночи вышел из комнаты?» Но в сериалах тёти Листры свидетели всегда были уверены в себе: «Да, я слышала, как дверь открылась до того, как прошёл поезд, отходящий в полночь, до боя часов». Нина же не смотрела на небо, когда полиция увозила её в тюрьму.

Она смотрела вниз, на наручники, на цепи на ногах. Но если она долго смотрела и увидела дождь…

– Когда мы вышли из школы, было темно, – медленно сообщила Нина. – Но потом… Потом на небе появилось какое-то свечение, сквозь дождь, его было видно через моё окно.

– Восход, – буркнул Маттиас.

– Солнце восходит? – спросила Нина.

Она никогда не задумывалась, как светило появлялось на небе. На картинках и по телевизору оно просто находилось на небе, над головой.

Перси не обратил внимания на её вопрос и задал свой:

– С какой стороны ты сидела в машине?

– Слева. На заднем сиденье, – ответила Нина.

– Если восток слева… то вы ехали на юг, – объявил Перси.

– Как скажешь, – согласилась Нина.

– Вероятнее всего, её школа находится сразу за магистралью номер один, – сообщил Маттиас. – Это к северу от города. Рискнём пройти вдоль шоссе?

– Не рискнём, так точно заблудимся, – возразил Перси.

Нина заметила, что они даже не притворялись и не спрашивали её мнения. По крайней мере оба мальчика мельком глянули на Алию, которая как раз успела кивнуть в знак согласия.

Нина сказала себе, что ей всё равно. Просто надеялась, что не ошиблась насчёт восхода солнца.

Они бесконечно долго брели по лесу.

Нина так устала, что перестала обращать внимание на то, куда идёт, что другие говорят, и тому подобное. Главное – заставить себя поднимать ноги, одну за другой, ставя каждую чуть дальше вперёд. Она вспомнила, как говорила себе, что дети будут только тормозить побег – шутка не удалась. Тормозила она сама. Это на неё они оглядывались, её нетерпеливо ждали.

Наконец Алия вернулась к Нине и, взяв её за руку, сказала:

– Сядь отдохни. Подождём немного, пока… пока Перси и Маттиас кое-что сделают.

Нина села на траву и откинула голову к стволу дерева. Он был лучше любой подушки.

– Ты есть хочешь? – вяло спросила она.

– Конечно! – оживилась Алия. – Можно?

Нина отвязала от пояса мешок с едой и подвинула маленькой девочке.

– Бери что хочешь, – предложила она.

– Возьму чего-нибудь немного, – решила Алия. – Пока мальчики не вернутся. Они умеют распределять еду, чтобы хватило надолго.

Нина даже не открыла глаза, чтобы взглянуть, что выбрала Алия. Потом поняла, что Алия осторожно вкладывает ей в рот дольку апельсина.

– А то у тебя совсем сил не будет, – сказала она.

Нина пожевала и проглотила. Апельсины ей доставались редко. Этот оказался сладким и сочным. Конечно, одной дольки было маловато. Он только напомнил, как она изголодалась. Нина запустила в мешок руку и вытащила коробку кукурузных хлопьев. Оторвав верх, она стала насыпать их в рот. Никогда в жизни она не расправлялась с едой так быстро.

– Еда, конечно, твоя, не наша, – заметила Алия. – Но не лучше ли её немного приберечь, чтобы хватило на всё путешествие?

В темноте Нина даже не поняла, что Алия может видеть, как она ест.

Нина покраснела и перестала жевать. Она ела так жадно, что прилипшие к лицу хлопья упали на землю.

– Тебя что, Маттиас и Перси поставили надо мной командовать, пока не вернутся? – проворчала Нина.

– Нет, – ответила Алия.

Теперь Нина доставала хлопья из коробки, по одной штучке, осторожно кладя их на язык.

– Кстати, где они?

– Расскажут, когда вернутся, – неуверенно ответила Алия.

Её манера доводила Нину до бешенства. Так и подмывало запустить пачкой хлопьев девчонке в голову. Но тут она заметила в лесу приближавшийся к ним мерцающий свет.

– Алия, смотри! – прошептала Нина. – Демографический надзор! Они идут по нашим следам! Бежим скорее…

Она вскочила, чудом не рассыпав остатки хлопьев.

– Нина, успокойся. Это Перси и Маттиас, – ответила Алия.

– Откуда ты знаешь?

– Это наш сигнал. Световой.

Нина снова присмотрелась, и точно, свет мигал по определенной схеме: дважды справа, один раз слева. И ещё раз: дважды справа, один слева.

– Откуда у них фонарик? – спросила Нина.

Алия промолчала.

Через несколько минут свет погас. За спиной Нины хрустнула ветка, и она замерла, но это подходили Перси и Маттиас.

– Всё в порядке? – спросила Алия.

– Ага, – ответил Перси.

– Где вы были? Откуда у вас фонарик? – спросила Нина.

– Нашли. Скажи, повезло? – ответил Маттиас.

Нина заметила, что он ответил только на один из вопросов. И этому ответу она не верила. Фонарики стоили дорого, особенно с батарейками.

Она их никогда не видела, пока не попала в школу. Кто же оставит фонарь в лесу?

– Нина предложила нам еду, – сообщила Алия.

Нина поборола раздражение. Она не предлагала им еду, просто поделилась с Алиёй. И откуда-то у неё возникло чувство, что Алия пытается сменить тему. Но делать нечего, она неприветливо протянула мальчишкам мешок с едой.

– Держите.

Перси и Маттиас вытащили по коробке с изюмом.

– Скоро рассвет, – сообщил Перси. – Можно немного отдохнуть. Караулить будем по очереди.

– Караулить? – переспросила Нина. – Ты хочешь сказать…

– Один человек дежурит, пока другие спят, – объяснила Алия.

Нина прищурилась. Алия говорила так, будто знала все тонкости о дежурстве.

– Давайте я буду первой, – предложила Нина. – Я уже чуть-чуть вздремнула, пока вы ходили на поиски.

Она надеялась, что они уловят ироничный оттенок её слов, но все промолчали. Через несколько минут все, кроме неё, крепко спали, сбившись кучкой на земле.

Нина уставилась в полутьму, что казалась наполненной тайнами. Ей хотелось включить фонарик, будто свет мог составить ей компанию, но это было слишком рискованно – свет увидит любой, кто окажется поблизости. Сам фонарик тоже был окутан тайной, и одна только мысль о нём её пугала.

Нина повернулась и оглядела детей. Тьма рассеялась, и можно было рассмотреть их лица. Она провела с ними столько времени в темноте, что ей не удавалось толком увидеть, как они выглядят. Алия даже во сне была милой, приятной и забавной.

Хотя на щеке у неё виднелась полоска грязи, светлые волосы были аккуратно собраны в хвостик у самой шеи. На ней было старенькое грязное платье с аккуратно зашитыми мелкими стежками прорехами на юбке. Интересно, чья это работа, и кто её причесал. Неужели Перси и Маттиас, сидя в тёмной тюремной камере, каждый день тщательно расчёсывали волосы Алии? Где они этому научились?

Может, Алия причёсывалась сама? Нина вспомнила, как бесстрашно Алия поднялась по лестнице в тюрьме, как уверенно вернулась и одними губами сообщила: «Всё чисто». Где она этому научилась?

Нина снова посмотрела на лес – в конце концов, она должна караулить – но никакого движения не заметила. Только листья папоротника колыхались на ветру. Она снова перевела взгляд на детей, рассматривая Перси.

Все черты Перси казались остро отточенными: нос, сжатые губы, костлявые локти, выступавшие из не по размеру больших закатанных рукавов рубашки. Его тёмные длинные волосы спутались. Если он помогал укладывать волосы Алие, то, очевидно, вкладывал все силы, не обращая внимания на себя самого.

Прижавшийся к спине Перси Маттиас даже во сне выглядел озабоченным. С плотно закрытыми глазами он тихонько постанывал, словно видел плохой сон. Он вертел головой так, что тёмные волосы били по глазам.

Интересно, что Маттиас видел во сне? О чём он думал? Кто он такой, в конце концов? У неё было смутное подозрение, уж не убил ли он кого из-за фонарика. На мгновение она почти этому поверила. А что, всё возможно. Так что теперь демографической полиции придётся искать не только сбежавших заключённых, но и убийц.

Нина вздрогнула. С какой стороны ни глянь, она блуждала в незнакомом лесу, в опасности с тремя детьми, которым не доверяла. Почём знать, может, они, как Джейсон, готовы предать её в любой момент.

В голове крутились безумные мысли: вдруг они планируют её убить и стащить еду. Или придумывают, как сдать демографической полиции и получить награду, а самим остаться на свободе. Может, стоит бежать от них со всех ног?

Алия тихонько вздохнула во сне, и от этого звука все Нинины страхи рассеялись. Нина не знала, чего ожидать от Перси и Маттиаса, в конце концов парень, которому она доверяла, её предал, но милая симпатичная Алия никак не могла участвовать в заговоре против неё.

Нина снова посмотрела на лес, незнакомый, дикий, с толстыми ветками, торчащими под причудливыми углами, и свисающим занавесом плющом.

Похож ли этот лес на тот, что у школы, она не знала. Она никогда не видела других лесов при дневном свете, только пробиралась на ощупь по ним в темноте, держась за руку Джейсона. Лес, залитый светом, её пугал. Листья на деревьях, казалось, прятали глаза. Подлесок небось кишел змеями. И что хуже всего, она понятия не имела, куда идти, чтобы попасть в безопасное место. А вот Перси знал. И Маттиас. Даже Алия, наверное, знала.

Так что хотела Нина им доверять или нет, не имело никакого значения.

Без них ей не выжить.

Нина заснула.

Нет, она не собиралась, но бороться с усталостью после того, как прошагала всю ночь, было выше её сил. Она приказывала себе не закрывать глаза… ещё немного, пока кто-нибудь не проснётся… но глаза её подвели. Веки сомкнулись, пока она отвлеклась, а потом она в панике проснулась.

– Что? Кто? – бессмысленно забормотала она.

Над головой пели птицы. День выдался жаркий. Даже в тени, под покровом леса, Нина чувствовала, как по спине сбегает пот. Но полицейских рядом не было, коварные змеи не шипели у ног, никаких оживших кошмаров не наблюдалось.

Все остальные ещё спали.

У Алии дрогнули веки.

– Моя очередь? – сонно спросила она.

– Нет, нет, спи, – выговорила Нина.

Но Перси тоже зашевелился, Маттиас, зевая, потягивался. Он, прищурясь, поднял глаза к небу.

– Полдень миновал. Ты всё время караулила? – спросил он Нину. – Спасибо, что дала всем выспаться.

– Пожалуйста, – неловко ответила Нина.

Она не призналась, что тоже заснула. Раз за это время ничего не случилось, то это неважно. Правда же?

Перси тоже смотрел на небо. Можно подумать, небо было для них и часами, и топографической картой.

– Могу поспорить, что к сумеркам мы доберёмся до твоего безопасного места, – сообщил он.

Нина пожала плечами, не желая спрашивать, как он это узнал.

– А можно немножко позавтракать? – милым детским голоском спросила Алия.

– Ты хочешь сказать «пообедать», – поправил её Маттиас.

Нина неохотно вытащила мешок с едой. При дневном свете он казался грязным и потрёпанным. Но она слишком проголодалась, чтобы обращать внимание. Достав для себя овсяный батончик, она передала мешок Маттиасу. Тот выбрал засохшую булочку.

– Сначала нужно есть мучное, оно быстро плесневеет, – объяснил он, и в его голосе Нине послышался упрёк, что она выбрала что-то другое.

Перси и Алия тоже выбрали булочки. Овсянка комом встала у Нины в горле.

– Нужна вода, – пробормотала она. – Так пить охота. Может ли человек умереть без воды?

Просто удивительно, как она мало знала и чего ей не требовалось знать раньше. Взращённая бабушкой и тётушками, любимая ими до безумия, избалованная, привыкшая, что любые её пожелания исполнялись… – такое воспитание никак не помогало выжить в лесу. Школа Харлоу тоже не научила Нину ничему полезному.

– Река впереди, – сообщил Перси.

– Откуда ты знаешь? – на этот раз спросила она.

– Слышу, – ответил он.

И Нина вдруг тоже услышала отдалённый гул, едва уловимый из-за чириканья птиц и шелеста ветра в ветках деревьев. Значит, так журчит вода?

– Ну что, пошли? – позвала она.

Она вдруг испугалась, что горло перехватит и она умрёт от жажды прямо сейчас на этом самом месте.

– Сначала уберём за собой, – заметил Маттиас.

Нина разинула рот, чтобы спросить, что он хочет этим сказать, потому что повсюду было грязно. Как он собирается убрать в лесу? Но Маттиас, Перси и Алия уже занялись работой: подбирали крошки, поднимали примятую ими траву, на которой спали, стирали все следы своего присутствия.

– Где вы всему этому научились? – спросила Нина.

Перси пожал плечами.

– Мы же не дурачки, – ответил он.

А Нине послышались слова, которых он не произнёс: «Не как ты».

Нина отвернулась, чтобы никто не заметил её обиды. Другие пошли на звуки реки, и она, слегка отстав, поплелась за ними. Горло саднило.

Чем ближе они подходили, тем громче слышалось журчание воды, похожее на гул машин, доносившийся летом с улицы сквозь открытые окна в квартире, где она жила с бабушкой и тётушками. Звук напомнил ей родной дом, и у неё защемило сердце. Видела бы её сейчас бабушка! Грязную, оборванную, отвратительную. Отчаявшуюся. Увидев хоть пятнышко джема на губах у Нины, бабушка обычно отмывала всё её лицо. И сколько бы ни стоил топливный мазут, настаивала на горячей ванне, пока Нина каждый раз не чувствовала, что пропарилась.

– Убиваем микробы, – говорила бабушка.

Воспоминания нахлынули, когда Нина упала около реки на колени и, как и другие, набирала пригоршню воды и пила, пила, пила. Утолив жажду, она объявила:

– Я здесь искупаюсь.

Они на неё уставились.

– Мы грязные, – пояснила Нина. – Я не купалась с тех пор, как меня арестовали. Вам бы тоже не мешало помыться.

– А плавать ты умеешь? – спросил Перси.

– Нет, – призналась Нина.

Она посмотрела на широкую реку. Интересно, она глубокая?

– Буду держаться у берега.

Отвязав от пояса мешок с едой, она повесила его на ветку над их головами. Надеялась, они не заметят, что им не доверяют. Потом сняла ботинки, чулки и в платье вошла в воду.

Ноги провалились в ил, и она заколебалась: отмоется ли она или только запачкается? Но вода приятно холодила кожу. Нина сделала ещё шаг вперёд, наклонилась и плеснула водой на руки, оттирая тюремную грязь, умылась и намочила голову. Расплела косы и окунулась с головой. Она оттолкнулась от дна, и её немного отнесло вниз по течению. Потом снова встала на ноги.

– Идите сюда, – позвала она остальных. – Тут так здорово!

Она увидела, как Алия вопросительно взглянула на Маттиаса. Тот пожал плечами. Алия начала снимать тяжёлые ботинки.

– Смотрите! Я плыву! – крикнула Нина, двигая руками, как пловцы, которых она видела по телевизору.

Она наклонила голову и почувствовала, как её волосы плывут за ней по воде, качаясь на поверхности. Она была счастлива, впервые с тех пор, как её арестовали, как узнала, что Джейсон её предал, как ненавистный человек приказал предать Перси, Маттиаса и Алию. Вода текла мимо неё, и течение казалось достаточно сильным, чтобы унести прочь её боль, злость и подозрительность. Позади слышалось хихиканье Алии.

– Я рыба! – заявила Нина и нырнула под воду. Платье потянуло её вниз, юбка спутала ноги, но всё это не имело значения. Она качалась на воде с водяными жуками, потом всплыла на поверхность погреться на солнышке.

– Не уходи слишком далеко, – предупредил с берега Перси.

– Всё в порядке! – закричала в ответ Нина. – Здесь не выше моей головы. Дно прямо… прямо…

Она вытянула ногу, ниже, ещё ниже, и ещё. Пальцы не коснулись привычного ила. И она с головой ушла под воду.

Она довольно долго била руками по воде и встряхивала головой, чтобы глотнуть воздуха. Одежда казалась всё тяжелее, тянула её вниз, вниз, на самое дно. Течение толкало её, всё быстрее и быстрее, унося прочь от Перси, Маттиаса и Алии. Нина исступлённо билась в воде, пытаясь вернуться к берегу.

Она опустила ногу – и чудом снова ощутила под собой твёрдую землю.

– Всё в порядке! – закричала она остальным. – Не беспокойтесь!

Нина тихо стояла, с наслаждением ощущая под ногами ил – благословенную спасительную грязь. Всё произошло так быстро, у неё даже не было времени как следует осознать, что могло произойти, но она чуть не утонула, совершенно по-дурацки. Ну не глупо ли, перестрадав предательство Джейсона, выжив в тюрьме демографической полиции, погибнуть, купаясь в реке.

Она огляделась, наслаждаясь каждым вдохом, каждой мелодией птичьей песни, слышимой с окружающих деревьев. А потом глаза начали медленно распознавать действительность. Вокруг неё были не только деревья, небо и вода. Река унесла её за поворот.

Прямо перед ней находился мост, огромный страшный, построенный правительством бетонный мост. А на мосту, наклонившись через перила, стояли два человека в форме. Эти двое, свесившись через перила, громко кричали.

Казалось, они говорили с замедленной скоростью.

– Эй, ты! В реке! Купаться запрещено! Выходи и предъяви документы!

Ах, если бы Нина умела плавать! Ей хотелось нырнуть в воду, уплыть далеко, не показываясь на поверхности. Исчезнуть.

Ну раз это невозможно, нужно выскочить на берег, бежать в чащу, надеясь скрыться среди деревьев. Но тогда демографический надзор начнёт прочёсывать лес, так что шанса на спасение не было.

В одно мгновение в голове промелькнули все эти образы: как она плывёт, бежит, как её ловят. Даже представила, как с ней вместе ловят Перси, Маттиаса и Алию. Всё это будет на её совести. В конце концов, она их предаст.

Нина в страхе замерла. Она не могла придумать ни единого ответа для людей в форме, ни одного способа оттянуть время, чтобы подумать. И тут услышала за спиной голос Алии.

– Минуточку, – сказала малышка. – Мы с сестрой оставили документы и обувь на берегу.

«Ладно, – подумала Нина, несмотря на страх, рассудок работал удивительно ясно. – Это даёт мне лишние пару минут. Нужно было самой догадаться. Только не разозлятся ли полицейские, когда обнаружат, что она лжёт?»

– Тащи сюда удостоверения личности, – прорычал один из полицейских.

Оглянувшись через плечо, Нина увидела, как Алия исчезла за поворотом.

«Нечестно, – подумала она. – Теперь Алия с мальчишками спасены, а я нет». Она себе представила, как Алия, Маттиас и Перси как можно дальше убегают от реки.

Конечно, Нина тоже получила отсрочку, только что в этом хорошего? Когда демографическая полиция на мосту поймёт, что Алия не вернётся? Что они сделают с Ниной?

Но вот и Алия медленно идёт по воде к Нине с двумя пластиковыми карточками в руке. Нина разинула рот и вытянула шею, стараясь разглядеть, что держит Алия. Та поравнялась с Ниной, взяла её за руку и потащила за собой.

– Не делай большие глаза, – не открывая рта, прошипела Алия. – Я сама всё скажу.

Это было совсем не трудно. Нина была настолько ошеломлена, что даже голос пропал. Она взглянула на карточки в руке Алии, – на вид обычные удостоверения личности. На одной значилось: «Сьюзан Браун», на другой – «Дженис Браун».

И на обеих были фотографии Алии и Нины.

Нет… Нина взглянула снова… Это были не их фотографии, но чрезвычайно похожие. Полицейские точно попадутся на удочку. Если только они с Алиёй не совершат никаких ошибок.

Алия держала удостоверения так небрежно, как будто это были красивые листья, подобранные по дороге.

Когда они добрались до берега, Алия вышла вперёд. Нина отставала на несколько шагов. Кустарник, росший у самой воды, колол лодыжки. Она слабо держалась на ногах, поминутно спотыкаясь. Алия твёрдой хваткой удержала её.

– Плавать в реке запрещено, – сурово сказал один из полицейских. – Это собственность правительства. Мы могли бы арестовать вас за нарушение закона.

Алия протянула ему удостоверения для проверки. Он взял их, мельком взглянул и передал другому полицейскому.

– Ну, – сказал первый. – Не боитесь, что вас арестуют?

– Ой, пожалуйста, не арестовывайте нас, – сказала Алия, и её милый голосок зазвучал совсем по-детски. – Мы шли к бабушке, поскользнулись, упали в грязь. Не могли же мы к ней явиться в таком виде. Вот и подумали, что быстренько помоемся… Мы не знали, что нарушаем закон. Простите.

– Где живёт ваша бабушка?

– Террацин, – уверенно ответила Алия.

Нина никогда не слышала о таком месте.

– А твоя сестра не говорит? – спросил второй, возвращая карточки Алие.

Алия спрятала их в карман.

– Нет, сэр, – сказала Алия, когда Нина открыла рот для ответа.

Нина быстро закрыла рот, надеясь, что никто не заметил.

– Сестра немая, сэр. И с головой у неё не в порядке, если вы понимаете, о чём я. Мне приходится за ней присматривать, так велит мама.

– Ну ты храбрая малышка, – заметил первый полицейский. – На этот раз мы вас отпускаем, но будьте осторожны, идите по дороге, слышите? Мы недалеко от тюрьмы демографической полиции. Я годами твержу, если кто из заключённых сбежит…

– Знаю, сэр, – ответила Алия, притворяясь, что подавляет дрожь. – Мама рассказывала нам о тюрьме.

Полицейские повернули в одну сторону, а Нина с Алиёй в другую. Нина впервые заметила, что у Алии на шее висят связанные за шнурки две пары ботинок.

– Держи. Давай-ка обуемся, дорогая Дженис, – громко сказала Алия.

Нина тупо вытянула сначала одну ногу, потом другую и позволила Алие натянуть чулки и ботинки. Сзади послышался рёв машины. Полицейские уехали.

Нина облегчённо откинулась к дереву.

– Что… как ты…

– Тише, – остановила её Алия. – Иногда они возвращаются и проверяют твою историю. Так что пока разговаривать небезопасно. Но пошли дальше.

Она потащила Нину за руку, и та покорно зашагала рядом с малышкой. Теперь они шли прямо посредине дороги, открыто, на виду у всех.

– Может, объяснишь всё, пока мы идём? – заворчала Нина, стараясь не шевелить губами.

– Нет, – отказалась Алия.

Над головой ярко светило солнце. Леса исчезли, и теперь они шли мимо разбросанных вдоль дороги домов и неухоженных полей. Этот деревенский пейзаж был Нине знаком, она видела его дважды, по дороге в школу и покидая её. Только оба раза она ехала в машине, оцепенев от страха. Теперь она пришла в себя. В голове всё ещё прокручивались ужасные сцены: водоворот, затягивающий её на дно, полицейский, кричащий «Выходи и предъяви документы!», Алия, пришедшая на помощь.

– Когда мы сможем разговаривать, – тихо сказала Нина, – и найдём Перси и Маттиаса, вы, трое, мне всё расскажете. И я… я тоже расскажу вам всё.

Алия бросила на неё взгляд, который Нина не смогла понять. Он мог означать: «Прекрати болтать» или «Держи карман шире, так тебе всё и выложили». Но мог также означать: «Хорошо. Наверное, пора поговорить».

Прежде чем Алия решила, что уже можно разговаривать, они с Ниной подошли к подъездной дорожке школы для девочек Харлоу.

– Это твоя школа? – тихо спросила Алия, поворачивая с дороги.

Нина рассматривала лужайку и внушительное трёхэтажное кирпичное здание. В школе не было окон… изнутри это казалось естественным, во всяком случае, Нина не привыкла смотреть в окно. Но снаружи здание без окон смотрелось нелепо, будто не жилище, а памятник или мемориал.

– Да, это она, – подтвердила Нина. – А лес сразу за школой.

Она махнула рукой. Алия кивнула и пошла в обход школы, прячась за кустарником.

– А как же Перси и Маттиас? И… и еда?

Нине не хотелось показать, что мешок с едой занимал её больше, чем мальчишки, но голодный бурчащий желудок давал о себе знать.

– Они нас найдут, – уверенно ответила Алия.

Через несколько минут они ступили в благодатную прохладу леса. Алия уселась на пенёк, а Нина опустилась на землю рядом. Она сняла ботинки и растёрла натруженные ноги.

– Как ты считаешь, сколько мы прошли? – спросила Нина.

– Пару миль, – отозвалась Алия.

– Откуда ты узнала, как сюда попасть?

– Тут не так уж много дорог, – заметила Алия. – Перси решил, что эта выведет куда надо. – Она осмотрелась и радостно добавила: – Славное местечко.

– Славное, – с сомнением повторила Нина, наблюдая за пауком, залезшим на её ботинок.

Интересно, ядовиты ли пауки? Неужели она выжила в тюрьме, чуть не утонув в реке, и перенесла этот побег, только чтобы умереть от укуса паука?

Алия протянула руку и смахнула паука с Нининого ботинка. Паук стремглав скрылся.

– Спасибо, – пробормотала Нина.

Привыкнет ли она когда-нибудь находиться снаружи? Она не представляла, как можно жить не в четырёх стенах с крышей над головой и прочным полом под ногами.

Джейсон всегда дразнил детей, которые боялись леса. «Нет, нет, – упрекнула она себя. – Не смей вспоминать о Джейсоне».

И всё же. Лес даже сейчас, в тёплую солнечную погоду, её отталкивал. А если пойдёт дождь или наступит зима?

Алию, очевидно, это не пугало. Она начала посвистывать, беспечно, как птичка. Её свист, видимо, обманул и птичек, потому что одна сразу откликнулась «чирик, чирик» в ответ на её «чирик, чирик, чирик».

А потом Нина сообразила, что это была не птичка, а Перси и Маттиас. Они тихо вышли из-за дерева.

– Всё в порядке? – спросила Алия.

– Да, – ответил Маттиас.

Мальчики сели рядом с Ниной. Будто по всеобщему ранее принятому решению Перси достал из мешка праздничный обед: коробку с хлопьями, коробку с изюмом и каждому по яблоку. Нина не возражала.

Маттиас поднял яблоко, словно провозглашал тост:

– За наш новый дом.

– За жизнь на воле, – добавил Перси.

– За Нинин план, – сказала Алия.

Нина оглядела их лица, потом подняла своё яблоко и сказала:

– За моих новых друзей, благополучно приведших нас сюда.

Всё внимание они посвятили еде. Жевать и глотать было настолько приятно, что никто не отвлекался на разговоры, пока они не дошли до сердцевины яблок, выгрызая последние сочные кусочки между семечками.

Потом Нина сказала то, что ей пришло в голову во время долгого безмолвного похода с Алиёй.

– Вы, трое, привыкли к бродяжьей жизни, – заметила она. – Не знаю, где вы жили до ареста, но это было явно на улице. И не знаю как, но вы добыли удостоверения для третьих детей. За ними-то Перси и Маттиас и отправились прошлой ночью. А потом вернулись с фонариком.

Нина подождала, пока те трое обменялись взглядами. Алия едва заметно кивнула мальчикам.

– Да, – тихо сказал Перси. – Ты права.

– Почему вы не сказали мне, что у нас есть удостоверения? – спросила Нина. – Если нам не надо прятаться, то мы могли пойти куда-нибудь ещё. Туда, где есть стены, крыша и пол.

– Куда? – спросил Маттиас. – Удостоверение не съешь. И денег по нему не получишь. Это не взрослые, которые ответят за тебя на вопросы правительства. Удостоверения – всего лишь кусочки пластика.

Нина пожала плечами. До ареста у неё не было нужды в еде, убежище или заботе взрослых. Всё, чего ей не хватало, это признания законом. Она попробовала другую тактику.

– Я бы пожертвовала всем, когда меня заметила демографическая полиция, – сказала она. – Поскольку я не знала, что вы достали мне удостоверение личности, я собиралась закричать и убежать. Тогда они бы узнали…

– Ты решила, что те парни были из демографической полиции? – недоверчиво спросил Перси. – Демографическая полиция умеет искать беглецов. Те парни были местные полицейские. Низшая лига. Небось так же ненавидят демографическую полицию, как и мы.

Нина пыталась переварить новость.

– Но…

– Слушай, демографическая полиция никому не сообщит, что кто-то сбежал из тюрьмы. Это было бы… как удар по их репутации. Им нравится, когда другие считают их непобедимыми, неуязвимыми. Поэтому и искать нас будет только демографическая полиция. А если они спросят местных полицейских, те не расскажут им, что встретили двух девочек на северном шоссе на выезде из города. Так что нам ничто не угрожает, – заявил Маттиас.

Нина засомневалась, как можно быть таким уверенным.

– Раньше мы жили на улице, – тихо сказала Алия. – В городе. Мы знаем, как всё происходит.

Нина пыталась это представить. Неудивительно, что те трое такие грязные. Но как они жили? Как доставали еду? Как годами избегали ареста?

– Кто же о вас заботился? – спросила Нина.

– Бог, – ответила Алия. – Мы молились, и он о нас заботился. Так же, как в тюрьме: мы молились, и он послал нам тебя, чтобы вытащить нас оттуда.

Нина раньше слышала о Боге. Бабушка, например, молилась дома, даже хотя тётя Листра её высмеивала.

«Вот в этом правительство не ошибается, – говорила тётя Листра. – Если бы Бог существовал и о нас заботился, думаешь, мы так бы жили?»

Слово «так» включало всё: от протекающей крыши до долгоносиков в муке и длиннющих очередей за капустой.

«Ты веришь во что хочешь, и я верю во что хочу, – всегда отвечала бабушка. – Я, к примеру, вижу в жизни кое-какие чудеса».

Нине нравилось, как при этом бабушка останавливала на ней взгляд. Даже когда Нина была совсем крохой, чтобы понимать слово «чудо», оно ей нравилось, и нравилось, как бабушка говорила о Боге.

Но она не понимала, как Бог заботится об этих одиноких, маленьких уличных детях.

– Пить хочется, – объявил Перси, бросив на Алию предостерегающий взгляд. – Пошли искать воду и заодно чуть-чуть разведаем местность.

Остальные быстро собрались. Нина натянула ботинки и, с трудом соображая, пошла следом. В конце концов они ей всего не рассказали. И она тоже не сказала ни слова о своем прошлом.

Первые несколько дней в лесу показались сплошным праздником.

Они грелись на тёплом, не слишком жарком солнышке, развлекались, блуждая по лесу, осматривая окрестности. Ночи тоже были тёплыми, и они спали под звёздным небом. Нина не забыла предательство Джейсона и кошмар тюрьмы, но все ужасы будто бы остались далеко в прошлом.

Она всё меньше беспокоилась о том, что её поймают. Когда она каждое утро открывала глаза и видела нежно колышущиеся ветви и мозаику кленовых листьев на фоне неба, как-то не верилось, что можно снова попасть в тюремное подземелье.

Перси, Маттиас и Алия тоже с удовольствием проводили время в лесу, словно наступили нескончаемые каникулы. Они не вспоминали о тюрьме, о жизни до тюрьмы. Лазали по деревьям, бросали камешки в ручей, рисовали прутиками картинки в грязи.

Но однажды утром, за завтраком, Нина опустила руку в мешок с едой – и ничего не обнаружила. Она пошарила в мешке, и её желудок свело от голода. Достав маленькую помятую коробочку с хлопьями и пустую скорлупку от арахиса и выложив их на колени, она снова полезла в мешок.

Ничего. Совсем ничего. В мешке не осталось даже заплесневелой крошки.

– Еда кончилась! – ахнула Нина.

Все застыли посредине завтрака: Перси с недоеденным овсяным батончиком у рта, Алия с яблоком. Только Маттиас продолжал жевать хлопья.

– Что? – спросил он с полным ртом.

– У нас больше нет еды! – повторила Нина. – То, что вы сейчас едите, – последнее!

– А как же твой сад? – небрежно спросил Перси. – Ты говорила, что вырастишь здесь сад.

Нина изумлённо посмотрела на него.

– Я не… Я имела в виду…

Что она наобещала в отчаянии тогда в тюрьме, когда они планировали побег? Неужели они на самом деле думали, что она обеспечит их едой?

Почему они не упоминали об этом раньше?

– Алия, дай мне семечки из того яблока.

Алия покорно врезалась ногтями в сердцевину яблока и вручила Нине три грязных коричневых семечка. Нина взмесила грязь ногой и выкопала три ямки на одной линии. Потом набросала грязи сверху на семечки, пока они не исчезли из виду.

– Ну вот, – сказала она. – По крайней мере, яблоками будем обеспечены.

– А сколько на это уйдёт времени? – спросил Перси.

Нина уставилась на грязь, надеясь, вдруг волшебство случится немедленно. У неё были подозрения, что для выращивания яблони времени потребуется больше, чем несколько минут. А чтобы яблоня и плодоносила…

– Не знаю, – жалобно ответила она.

Она подозревала, что дело затянется на дни, недели, месяцы. Годы.

– Я ничего не знаю про выращивание еды, – призналась она. – Я просто считала, что мы… что-нибудь придумаем, когда окажемся на месте. Это же лучше тюрьмы, верно?

– В тюрьме кормили, – тихонько заметила Алия.

– И собирались нас убить, – резко возразила Нина.

Алия опустила голову. Перси и Маттиас переглянулись. Нина не выносила, когда они переглядывались.

– Послушайте, я ведь обыкновенный ребёнок, – взмолилась она. – И ничего ни о чём не знаю. Обо мне всегда заботились бабушка и тётушки. Потом, когда я пришла в школу… Ну, там нас не учили приспосабливаться и жить самостоятельно. Еда была всегда, три раза в день. И мы не задумывались, откуда она берётся.

Трое детей молчали. В тишине Нина слышала, как ветер шевелит ветки деревьев.

– Ты нам не рассказывала о бабушке и… тётушках, – наконец сказала Алия. – И про школу не говорила.

– Не знала, можно ли вам доверять, – заметила Нина. – Я третий ребёнок. Нелегал.

– Мы так и думали, – ответил Перси.

И снова тишина. Потом Маттиас тихо добавил:

– Мы тоже.

Нина затаила дыхание. В прошлый раз, когда она в этом призналась и услышала в ответ признания в том же, её в конце концов арестовала за завтраком демографическая полиция.

Она пристально вглядывалась в окружающие их деревья, будто за каждым из них мог спрятаться полицейский, только выжидающий подходящего момента, чтобы её схватить. Но ничего не случилось. Никто не шевельнулся.

– Забавно, правда? – заметила Нина. – Ведь третьих детей объявили вне закона именно из-за еды. После засухи и голода еды не хватало. Но пока я считалась нелегалом, для меня всегда находили еду, а стоило обзавестись парой фальшивых удостоверений личности, как еда кончилась. Теперь я обычная гражданка… у меня есть документ, это подтверждающий… и умру от голода. Мы все будем голодать.

Теперь она понимала, почему последние несколько дней были похожи на отдых. Это на самом деле был отдых – от реальной жизни. Никому из них не хотелось признать правду: мало убежать от демографической полиции, мало заполучить фальшивые удостоверения личности. Они всё равно обречены. Конечно, легче раскачиваться на деревьях и кидать камешки в воду, чем признать, что им не на что надеяться, когда еда в мешке закончится.

– Голодать никто не будет, – заявил Перси. – Мы что-нибудь придумаем. Подумай о том, как разузнать про выращивание сада.

Нина хотела было сразу сказать, что не знает, но вдруг вспомнила, почему она вообще подумала про сад.

– Здесь есть один мальчик. В школе для мальчишек. Ли Грант. Он всё знает про сад и огород. Если бы его найти…

Нина объяснила, как они с подружками познакомились с ребятами из школы мальчиков. На этот раз вся история сама вышла наружу… как, познакомившись с мальчиками в лесу, ей, Боннер и Салли казалось, что они такие взрослые. Как она влюбилась в Джейсона. Как он её предал.

После её рассказа те трое долго молчали.

– Так этому Ли Гранту можно доверять или нет? – спросил Перси. – Или он работал с Джейсоном?

– Не знаю, – призналась Нина, чувствуя себя глубоко несчастной. – Вроде был нормальным мальчишкой. Но…

Она не закончила предложения: «Джейсон тоже казался хорошим. А мне – так вообще лучшим на свете. Разве после этого я могу доверять своему мнению?»

– Кому-то нужно пробраться в школу, найти этого Ли и выяснить, можно ли ему доверять, – заключил Маттиас.

– Может, он даже сумеет притащить нам еды из школы, – помечтала Нина. – Вдруг мальчишек кормят лучше, чем девчонок?

Настроение сразу улучшилось. Всё у них получится. Она ждала, что Перси или Маттиас вызовутся проникнуть в школу мальчиков. Маттиас был почти одного возраста с Ли Грантом. Если он прикинется новым учеником, то скорее всего попадёт в тот же класс, что и Ли.

Но Нина считала, что Перси поумнее: этот быстро сориентируется, как себя вести, как познакомиться с Ли, чтобы всё ему рассказать.

Но Перси и Маттиас молчали. Нина удивлённо смотрела то на одного, то на другого и обнаружила, что оба уставились на неё.

– Ну? Кто пойдёт? – спросила она.

Перси подождал ещё немного, потом презрительно покачал головой, словно не мог поверить, что Нина ничего не понимает.

– Ты единственная, кто знает, как этот Ли Грант выглядит. Он знает только тебя и только тебе поверит. Так что, кроме тебя, идти некому.

– Но я девочка! – возразила Нина. – А это школа мальчиков!

– Волосы спрячешь под мою кепку, – заявил Перси. – И переоденешься в одежду Маттиаса. Притворись.

Нина вытаращила на него глаза. Она представила себя в рваной рубахе и заплатанных штанах Маттиаса, среди разодетых мальчишек школы Хендрикса. Да её сразу заметят и вмиг вышвырнут.

– Вы не понимаете, – заговорила она. – Я не такая, как вы. Мне никогда не приходилось… жить своим умом. Если меня кто-нибудь остановит, я не соображу, что сказать. Вот почему…

В последний момент она удержалась, чтобы не выпалить всё. «Вот почему я не знала, что делать, когда ненавистный человек попросил вас предать. Вот почему я чуть не предала вас».

Вместо этого она, запинаясь, закончила:

– Вот почему кто-нибудь другой должен пойти вместо меня. Мне верить нельзя.

– Мы тебе верим, – тихо сказала Алия.

И Нина не нашла, что возразить.

Смеркалось. Тени причудливо ложились среди деревьев, напоминая Нине о десятках вечеров, которые она провела с подругами в лесу, выбираясь на встречи с Джейсоном и его друзьями. Присев на корточки, она спряталась за деревом. Снова прислушивалась, не хрустнет ли ветка, не грозит ли где опасность. Снова заколотилось в груди сердце, нервы напряглись до предела от сознания риска, на который она идёт.

Но на этот раз она готовилась выскользнуть из леса, а не наоборот. Нина натянула кепку Маттиаса на глаза и выглянула из-за дерева. Для вылазки она специально выбрала сумерки. Надеялась, что в школе мальчиков, как и в школе девочек, по вечерам проходят эти унылые лекции по идеологической обработке, на которых учащиеся спят или с них сбегают. Словом, во время идеологической обработки она сможет найти Ли Гранта и отозвать его в сторонку на выходе. Так она надеялась, целый день планируя встречу.

Однако не учла, что испугается теней. Не просто теней в лесу, а других, длинных, пересекавших широкую лужайку между лесом и зданием школы. Если она хотела найти Ли Гранта, ей нужно было пробежать по этим теням, по открытой местности, а там её могли заметить.

Одно дело перебежать через лужайку между школой Харлоу и лесом в компании с нервно хихикающими Салли и Боннер.

Теперь она понимала, что они не ожидали встретиться с настоящей опасностью… только бледным её подобием, от которого можно отмахнуться карточкой удостоверения личности.

Точно так же она испугалась, оказавшись с Алиёй на виду у всех после встречи с двумя полицейскими на мосту. Но Алия таким волшебным образом спасла её от полиции, что у Нины появилась ошибочная уверенность: что бы ни случилось, Алия, Перси или Маттиас её выручат.

Однако никто из троих не пошёл с ней в школу Хендрикса. Она была совсем одна.

«Теперь я понимаю, почему бабушка верит в Бога, – думала Нина. – Господи, если ты меня слышишь, помоги и мне».

Нина прошла вперёд, до края леса, и отчаянно бросилась через лужайку.

Она поравнялась со зданием школы скорее, чем ожидала, понимая, что бежала, зажмурив глаза. Хорошо ещё, что не врезалась в стену.

Обернувшись, она не поверила своим глазам: неужели она пробежала всё это пространство с тенями. Глубоко вздохнув, она уцепилась за чуть выступающий из стены кирпич, чтобы не упасть.

– Дверь, – шепнула она себе. – Где же дверь?

Скользя пальцами по стене, она шла вперёд. Дойдя до угла, она ободрала пальцы о шершавый кирпич. Мысли будто разлетелись. Неужели она пропустила дверь? Или в этой стене двери не было вовсе?

Не оглядываясь, Нина свернула за угол. И там оказалась массивная металлическая дверь с металлической ручкой. Дверь с ручкой. Та, которую она искала.

Не давая себе опомниться и испугаться, она потянулась к ручке, повернула её и распахнула дверь.

Перед ней был тёмный коридор. Нина вошла в школу, и дверь за ней закрылась. Сердце её колотилось и раньше, но теперь трепыхалось с утроенной скоростью. Каждый нерв, казалось, вопил: «Внимание! Внимание! Опасность! Опасность! Спасайся, кто может!»

Странно, однако, что разум не внимал предупреждению, и ноги сами несли её вперёд. Она споткнулась, но не упала, продолжая идти.

Тёмный коридор в конце примыкал к другому под прямым углом, вместе они складывались в букву «Т».

Нина сначала свернула направо, засомневалась и вернулась. Сквозь громкое биение сердца она слышала крики и визг с противоположной стороны. Где-то, в конце коридора, смеялись и во всё горло кричали мальчишки. На знакомые Нине лекции по идеологической обработке, когда сухопарый замшелый старик-учитель тщетно что-то талдычит ученикам, эти звуки были явно не похожи.

Там… там царило веселье.

Нина осторожно двинулась на шум, постепенно ускоряя шаг, когда поняла, что за той кутерьмой её шаги вряд ли кто услышит. Наконец она добралась до ярко освещенной двери, из-за которой и слышалась кутерьма.

Она робко заглянула в дверь. Комната была огромной, как столовая в школе Харлоу. Столы и стулья были сдвинуты к стене. Это, наверное, была столовая в школе мальчиков, только в этот вечер её немного переоборудовали: мальчишки носились, гоняя по полу десятки резиновых мячей.

– Бросай сюда!

– Нет, мне, жду!

– Мне кидай, мне!

Нина закрыла глаза и выскользнула за дверь. Мальчишечья игра напомнила ей одно из событий раннего детства.

Стояло лето. В квартире было душно, и тётя Листра открыла окна, закрытые занавесками, впуская слабый бесполезный ветерок. Но открытые окна впервые на памяти Нины принесли в комнату уличный шум. Она услышала детские голоса, распевающие: «Одна картошка, две картошки, три картошки, четыре…» и стук чего-то… скакалки? И шорох ног по асфальту, и голоса: «Мама доктора звала, доктор ей сказал…»

Нина с изумлённым лицом стояла посредине жаркой тесной квартирки.

– Там… там дети, – запиналась она от изумления. – И они играют, шумят, и всё в порядке. На них никто не кричит. Можно?..

Вопрос застрял у неё в горле, потому что ответ она увидела в бабушкиных глазах, в глазах каждой из тётушек.

Другие дети могли играть вместе на улице, шуметь, а Нина нет. Нина никогда не станет такой, как другие дети. Она бессильно осела на пол.

Как же случилось, что мальчишкам из школы Хендрикса разрешили веселиться? Нина вспомнила, что девочки в Харлоу на уроках сидели тише воды, ниже травы, в коридоре с ужасом взвизгивали, готовые при малейшей угрозе метнуться назад в укрытие. Прошло много времени, прежде чем Нина отважилась ночью шептаться с Салли и Боннер в их тёмной спальне. Она и представить себе не могла, как кричит вместе с ними во весь голос в переполненной ярко освещённой комнате.

Но именно так вели себя мальчишки.

Нина повернула голову и осмотрелась. На этот раз она подавила удивление и вглядывалась в лица. Был ли там Ли Грант среди дикой кричащей толпы? Она переводила взгляд с одного мальчика на другого: слишком мал, слишком высок, слишком тёмные волосы, слишком светлые… Как он вообще выглядел? Неужели она не вспомнит?

Потом кто-то заорал:

– Давай, давай, хватай его скорее, – и она узнала голос. Кажется, узнала.

Она мельком взглянула на кричавшего мальчишку. Он стоял в сторонке, размахивая руками и направляя других. Должно быть за последние месяцы он вырос, стал выше, чем она его помнила. Что-то ещё в нём изменилось, она не совсем поняла, что именно, но разница была настолько велика, что она заколебалась, не ошиблась ли. Этот мальчишка держался раскованнее, чем прежний Ли, даже усмехался увереннее.

Усмехался ли он раньше вообще. Ей трудно было представить, что Ли, которого она знала, будет так гордо кого-то подбадривать.

– Ну вот! Вот! Ты забил гол!

Или торжествующе похлопывать другого мальчика по плечу.

Нина потрясённо отошла от двери. Она долго сидела, слушая шум мальчишеских игр. Ничего не получится.

Как это она подойдёт к этому странному мальчику за помощью. Он уже не прежний мальчишка, которого она знала… даже если он Ли Грант, она ведь с ним мало знакома, или он так сильно изменился, что не знаешь, можно ли ему доверять. Мальчишка точно был уверен в себе, даже до развязности, как ненавистный человек. Или Джейсон.

Нина отошла дальше от двери, крадясь обратно по коридору. Дойдя до другого коридора она чуть ли не ползком добралась до наружной двери.

Потом чуть приподнялась, чтобы дотянуться до ручки, и упала на землю. Сумерки сгущались. Лес слева казался одной огромной тенью. Нина не знала, как она встретится с Перси, Маттиасом и Алиёй. Она машинально медленно двигалась от школы к другому массиву тёмных деревьев.

Может, спрятаться на опушке, переждать, а уж утром рассказать другим о своей трусости.

Нина подошла к границе теней. Что-то хлюпнуло под ногами, и она с отвращением поморщилась. Потом принюхалась. Помидор. Вдруг окружающий воздух наполнился ароматом помидоров.

Нина наклонилась, двигаясь в темноте на ощупь. Она трогала рукой колючие стебли, нежные цветки, остроконечные листья. А дальше маленькие круглые шарики. Нащупав один шарик, она сорвала его с куста, поднесла ко рту и осторожно откусила. Вкус свежего помидора наполнил рот. Нина удивлённо уронила плод и побежала в лес, от восторга забыв о предосторожности.

– Алия! Перси! Маттиас! – кричала она. – Я нашла сад! Мы спасены!

Они вернулись с фонариком, вчетвером. Особо не осторожничали. Освещали фонариком каждое растение.

– Посмотрите на эти помидоры!

– И капусту…

– А что там? Зелёная фасоль?

Споткнувшись о корень и случайно выдернув лохматый куст, Маттиас сделал чудесное открытие: с корня куста свисала огромная картофелина, вызволенная из земляного убежища. После этого Нина вытянула другие кусты и нашла ещё картошку. Они съели её сырой и даже не поморщились. Ещё им попалась морковь, которую съели так же, не помыв.

Когда все вдоволь насытились, Перси осветил поваленные растения, выброшенные стебли, следы на земле.

– Это сразу заметят, – объявил он.

Нина провела пальцами по земле, сметая след.

– Нужно замести следы. Как мы делали в лесу.

Они сновали в темноте туда-сюда, пряча вырванные с корнем растения в лесу, зарывали в землю разбитые помидоры, неосторожно сшибленные с кустов, подбирали каждый сорванный лист и повреждённый стебель.

– Ну вот, – сказал Перси, пропуская сквозь пальцы землю и прикрывая последний затоптанный куст. – Похоже на то, что было раньше?

Нина осветила участок фонариком. Красные и зелёные плоды на плетях помидоров будто предвещали беду. Листья на уцелевших кустах картофеля бросали тени на тщательно замаскированные ямки.

– Не знаю, – с сомнением протянула она. Как тут вспомнишь, каким изначально выглядел сад, если она была такой голодной и так обрадовалась находке. – В следующий раз будем осторожнее.

Все вместе они побрели вглубь леса. После всплеска восторга все были измучены и подавлены.

С тех пор каждую ночь они по очереди отправлялись в огород за едой на день, стараясь не рвать более одного помидора с куста и не выкапывать более одного куста картошки из рядка. Капусту решили не трогать, потому что если сорвать кочан, то останется заметная дыра. Но еды и без того хватало. Жаль только, что в огороде не росли хлеб и фрукты – овощи Нине начинали надоедать.

– Если мы хотя бы могли испечь картошку, – пожаловалась она однажды, поев сырой зеленой фасоли.

– Огонь заметят, – возразил Маттиас. – И нас найдут.

– По крайней мере, есть еда, – пожал плечами Перси.

Нина вздохнула. Никто из детей ни разу не пожаловался, ни на то, что спят на корнях деревьев и колючей листве, ни на дождь, что поливал их полночи напролёт, ни на землистый вкус воды в ручье. Они вели себя так, будто лес для них – дворец, а сырые овощи – деликатесы. Она снова задумалась о том, как они жили до ареста демографической полицией.

– Что же вы ели в городе, когда жили на улице? – спросила она.

– То же, что и все, – ответил Перси смахивая землю с морковки.

– Иногда в мусорке за булочной находили пончики, – мечтательно протянула Алия, словно это было одно из самых приятных воспоминаний.

Нина вздрогнула.

– А вы не пытались продавать фальшивые удостоверения? – спросила она. – Кстати, как вы научились это делать?

– Скажем просто, что это дело некоммерческое, – заметил Маттиас. – Ничего, если я возьму последнюю картошку?

Нина прекрасно поняла, что перед её носом хлопнули дверью. Маттиас будто сказал: «Не лезь не в своё дело». Однако она не смутилась.

– Можно снова этим заняться, как вы считаете? – спросила она. – Я бы тоже помогала. Почему бы нам не вернуться в город и не пожить на улицах? Я бы пошла с вами… мы бы вместе работали… Может, опять повезло бы найти пончики.

Она усмехнулась Алие. Ей вдруг показалось, что возможно всё – даже есть пончики из мусорки. Лес и сырые овощи – явление временное. Нужно думать не только о завтрашнем дне. Когда соберут урожай… наступит зима… к этому нужно готовиться.

– Когда мы жили в городе, нас арестовали, помните? – сурово сказал Перси. – Кто-то нас выдал. Кто – неизвестно. Так что вернуться мы не можем. Неизвестно, кому верить.

Нина сморгнула слёзы, она не хотела, чтобы дети их видели. Она встала.

– Пойду-ка я сегодня в огород, – пробормотала она. – Моя очередь.

Она равнодушно шла между деревьями и вышла на лужайку, что вела к огороду. Нина забыла фонарик, но это было неважно. Для похода за овощами было ещё рано. Тень от здания школы ещё не легла на лужайку. Спелые красные помидоры блестели в последних лучах солнца.

– Помидоры, картошка, фасоль и морковка, – бормотала про себя Нина.

Для сравнения с таким меню даже пончики из мусорного бачка выглядели неплохо. Она дошла до границы огорода и сорвала первую добычу: огурец для разнообразия.

Кто-то выдал этих детей. Эта мысль не давала ей покоя. Несмотря на то, что их историю она знала очень плохо, только обрывками, кусочками, теперь она их понимала гораздо лучше. Так что совсем неудивительно, что они с самого начала ей не доверяли, когда ненавистный следователь посадил её к ним в камеру. Может, нужно было рассказать им свою историю до конца, после того, как Джейсон её предал. Рассказать, как ненавистный человек хотел, чтобы она их выдала. Может, тогда…

Нина не знала, что бы произошло, если бы она рассказала им всё. Может, это дало бы им повод выдать её.

Это сколько же в мире происходит предательств!

Нина потянула початок кукурузы с одного стебля на краю участка. Она отогнула листовую оболочку, чтобы посмотреть, есть ли там что-нибудь съедобное. Ничего съедобного в початке до сих пор не было, но она всё ещё надеялась. Она поднесла крохотные зёрна ко рту, укусила, задумчиво пожевала… Неплохо. Посмотрела на следующий ряд растений, выискивая початок покрупнее.

И замерла.

В кукурузе, с искаженным от гнева лицом, стоял мальчишка и сердито на неё смотрел.

– Ты! – прошипел он. – Это ты воруешь из моего огорода!

– Погоди, я всё объясню…

Но он кинулся вперёд, схватил её за руки. Другой мальчик подоспел к нему на помощь сзади и стиснул её правую руку. Нина переводила взгляд с одного на другого. Теперь она узнала обоих.

– Ли! Трей! – закричала она. – Вы меня помните? Я Нина. Мы встречались в лесу…

– Ага. И ты помогала Джейсону нас выдавать, – огрызнулся он.

– Это неправда! Неправда! – кричала Нина.

Только всё было бесполезно. Они тащили её за собой.

Нина упиралась, цепляясь каблуками за землю. Пыталась вырваться из железной хватки мальчишек. Она помнила их обоих костлявыми рохлями, трусливыми зайцами по сравнению с мускулистым Джейсоном. Но вот и у них наросли мускулы, так что дёргаться было бесполезно.

Ли и Трей наполовину волокли, наполовину несли Нину мимо школы по подъездной дорожке. Потом свернули на тропку. Впереди виднелись неясные очертания каменного дома. Нина сделала последнюю попытку вырваться от мальчишек, но они только усилили хватку.

– Куда вы меня тащите? – спросила она.

– К мистеру Хендриксу, – коротко ответил Ли.

Нина задумалась, кто такой мистер Хендрикс. Ей никогда не приходило в голову, что школа Хендрикса названа так по имени настоящего человека. Может, существует ещё и мистер Харлоу? Или миссис Харлоу?

Как в момент опасности в голову лезет всякая ерунда? Просто удивительно. Теперь они стояли перед домом, и Ли стучал в дверь.

– Мистер Хендрикс! Мистер Хендрикс! Вора поймали!

Дверь распахнулась. Нина, глядя прямо перед собой, никого не увидела. Потом, как мальчишки, опустила голову. Перед ними сидел человек в инвалидной коляске.

– В самом деле, – удивился он.

Ли дёрнул Нину за руку и втащил в дом.

– Ну, юная леди, что вы скажете в своё оправдание? – спросил мистер Хендрикс, когда все трое выстроились перед ним в прихожей.

Нина открыла рот, но ничего не сказала.

– Конечно же вам есть что сказать в свою защиту, – повторил мистер Хендрикс.

– Уж не знаю, что вам ответить, – выпалила Нина. – Кто знает, на чьей вы стороне?

Мистер Хендрикс засмеялся.

– Наверное, придётся рассказать правду, – заметил он.

Все ждали. Нина крепко стиснула зубы. Всё кончено. Этот мистер Хендрикс несомненно позвонит в демографическую полицию и её снова арестуют. На этот раз ненавистный человек не оставит ей шансов проявить себя. Единственное, на что она надеялась, Перси, Маттиасу и Алие удастся бежать. Их нужно предупредить…

– Значит, говорить отказываетесь? – отметил мистер Хендрикс. – Тогда мои юные друзья расскажут мне, что они наблюдали. С того и начнём.

– Сэр, – начал Ли. – Мы поймали её, когда она ела кукурузу. А ещё она нарвала много овощей и положила в тот мешок.

Только теперь до Нины дошло, что на шее у неё висит старый вонючий джутовый мешок. И быстро, прежде чем её спросили, как она одна может съесть все эти запасы овощей, проговорила:

– Я проголодалась. Очень давно не ела.

– Ага, – заметил мистер Хендрикс. – Вот мы и услышали оправдание.

Он прищурился, будто смотрел вдаль. Потом покачал головой, совсем чуть, даже седая копна волос на голове не шевельнулась.

– Ребята, пожалуй, теперь я сам справлюсь. Отведите её в гостиную, а потом займите свои посты.

Нине стало интересно, что значили слова «займите свои посты». Мальчишки кивнули. Ли схватил её за руку и пробурчал:

– Пошли.

Когда они оказались в гостиной, заставленной тяжелой деревянной мебелью – таких чудесных мест она ещё не видала, – Ли толкнул Нину к дивану. И тут она поняла, что, возможно, никогда больше его не увидит.

– Ли, – прошептала она. – Ты мне, конечно, вряд ли поверишь, но… я вас не предавала. Я даже не знала, что делал Джейсон. Ты бы… ты бы не мог передать другим? Чтобы они не проклинали меня?

Ли не ответил ни «да», ни «нет», только повернулся и вышел. Вряд ли он её даже расслышал. Она и не ожидала, что её откровенность оценят, она же не Джен Толбот, боровшаяся за справедливость для третьих детей. Но всё же надеялась, что, по крайней мере, Салли и Боннер не будут оставшуюся жизнь считать её предательницей. А ещё надеялась, что если мальчишки из школы Хендрикса снова начнут встречаться в лесу с девчонками из школы Харлоу, то не будут рассказывать о Джейсоне и о Нине, называя обоих одинаково – предателями.

Ли и Трей вышли, и мистер Хендрикс въехал в гостиную и закрыл за собой деревянную дверь.

– Ну вот, – сказал он. – Возможно, без публики вы будете более общительной.

Нина окинула глазами комнату: незапертая дверь, толстые стекла в окнах, фотографии в рамках, тяжёлые безделушки на столах. Она искала путь к побегу. Искала подходящее оружие. Что, если запустить в человека на коляске птицей из керамики? Попадет она в цель? Что хорошего из этого выйдет?

Нина внимательно осмотрела мистера Хендрикса. Несмотря на седые волосы, он не был старым и дряхлым.

Нине даже показалось, что коляска на самом деле была ему не нужна, а просто сбивала с толку. Может, он такой же сильный, как Ли и Трей. Может быть…

Она увидела его ноги… вернее, пустое место вместо ног. Ног не было.

«Он меня не догонит, – подумала Нина, – если убегу…»

Но он мог позвать на помощь. Организовать поиск в течение нескольких минут.

«А мне и нужно всего несколько минут, чтобы предупредить Перси, Маттиаса, Алию…»

– Ну? – сказал мистер Хендрикс.

Нина вскочила с дивана, схватилась за спинку коляски, и, наклонив её вперёд, стряхнула мистера Хендрикса на пол.

Она кинулась из гостиной, выскочила из дома, спустилась по ступенькам.

Она боялась наткнуться на Ли и Трея – где у них «пост»? Около огорода? Но ноги несли её так быстро, что перед глазами всё сливалось в сплошную массу. Она не видела ни их, ни других.

Она совершенно неосознанно неслась по лесу к полянке, где оставила голодных детей.

– Перси! Маттиас! Алия! – звала она. – Мне нужно вас предупредить…

Она тяжело дышала, между вдохами не успевая выговаривать слова.

Из-за дерева выглянула Алия.

– Нина! – укоряюще воскликнула она. – Что ты шумишь? Услышат!

– Не… важ… но… – пропыхтела она.

Нина остановилась и отдышалась. Увидела Маттиаса и Перси в тени за кустами.

– Меня поймали. Я опять убежала, но они, скорее всего, будут меня искать. Я должна вас предупредить…

Она сделала глубокий вдох. Мозгам явно не хватало кислорода.

– Здесь больше небезопасно. Вы должны уйти в другое место. Вы сможете. Вы такие умные.

– Нина, – запротестовала Алия. – Тогда пойдём с нами…

– Нет, – ответила Нина. – Со мной вам нельзя. Меня уже ищут. У меня мало времени. Но я хотела рассказать вам… Ненавистный следователь в тюрьме… специально посадил меня к вам в камеру, чтобы я вас предала. Хотел, чтобы я узнала ваши тайны и рассказала ему. И я могла бы. Если бы мы не убежали, я…

– Но ты не рассказала, – перебил Маттиас. – Ты ничего не рассказала демографической полиции.

– Я хотела, – призналась Нина. – Джейсон меня предал, и мне хотелось кому-нибудь отомстить. Хотела спасти свою жизнь…

– Это ничего, – ответила Алия, подходя ближе.

– Я не виню вас за то, что вы мне никогда не доверяли, – продолжала Нина. – Правильно делали. Даже в первую ночь в лесу, когда я должна была караулить, я заснула. – Она призналась в этом с таким облегчением. – Я вам тоже никогда полностью не доверяла. У меня были друзья, которые ничем не помогли мне, не поддержали во время ареста. Тогда я подумала…

Нина плакала. Из-за недавних событий: ареста и побега… наверное, из-за того, что они несколько дней питались только овощами… у неё кружилась голова. Но ей было необходимо высказаться. Выложить всё. Скорее всего дети не понимали, что она лепечет. Рассказы о том, как она играла в куклы с тётей Ценкой смешались с историей о походах в лес с Салли и Боннер и встречах с мальчишками из школы Хендрикса.

– И хочу, чтобы вы знали моё настоящее имя – Элоди. Будете меня вспоминать – вспоминайте Элоди.

Когда Нина закончила рассказ, в лесу стемнело. Ей повезло, что за ней не кинулись вдогонку сразу. Она не видела лиц детей, не могла судить, как они восприняли её откровения. Но впервые после ареста Нина осознала, что поступает правильно. Теперь дети спасены. И она рассказала им правду.

– Вам нужно бежать, – спохватилась она. – Ой, погодите… вот.

Она сняла с шеи тяжёлый мешок с едой и передала его Алие.

– В нём не так уж много, потому что… ну, всё равно лучше, чем ничего, правда же?

Слёзы ручьями текли по её лицу. Она обняла Алию. Перси и Маттиас подошли к ним и сгребли в объятия обеих девочек. Так и стояли, обнявшись вчетвером, слегка раскачиваясь, поддерживали друг друга.

Нина закрыла глаза, не сдерживая слёз. Но сквозь слёзы она вдруг увидела справа проблески света. Она отстранилась от объятий, вглядываясь в мигающий свет фонарика среди деревьев. Потом увидела другие огоньки, они приближались.

– Меня ищут! – шепнула она. – Бегите! Спрячьтесь подальше!

У Нины не было времени проверить, убежали дети или нет. Через несколько мгновений фонарик осветил её лицо и раздался громкий голос:

– Нина Иди! Надо же! Какая встреча!

Перед ней стоял ненавистный человек.

Нина в ужасе повернулась, чтобы убежать, но что-то вцепилось ей в руку, схватило за ногу. Она рванулась вперёд и растянулась на земле.

– Отпустите меня! – закричала она, хотя, наверное, зацепилась ногой за лиану, а руку царапала ветка.

Нина пыталась подняться, но не успела: в лицо светили фонариком, в ушах зазвенел голос её мучителя, ненавистного следователя:

– Нина, Нина, Нина, – повторял он. – Всё прошло.

Нина попыталась сесть. За руку её держал Перси, а за ногу – Маттиас.

Предатели! Они сдали её ненавистному человеку. Алия, улыбаясь, стояла чуть поодаль, рядом с мальчиками. На глазах у Нины появились слёзы. И Алия туда же. Она никак не могла примириться с мыслью, что Алия её тоже предала.

– Нет, – простонала она. Потом закричала: – Нет!

Ей было наплевать, что её слышали. За спиной ненавистного человека виднелись силуэты десятка людей с фонариками, направленными на неё. Их лица в тени было невозможно различить.

Алия вошла в освещённый круг к Нине.

– Теперь тебе ничего не угрожает, – счастливо сообщила она. – Ты выдержала испытание.

Нина яростно замотала головой, не желая верить своим глазам.

– Алия, беги, – прошептала она.

Она не знала, чего ей хотелось больше: чтобы малышка была в безопасности или показала, что боится, а не помогала предавать Нину.

Алия не сдвинулась с места. Нина подумала, что девочка просто не расслышала.

– Алия, беги. Тот человек из демографической полиции. Это он ненавистный человек!

– Нет-нет, – отозвался знакомый голос из тени. – Он только притворяется, что работает на демографическую полицию. Это мистер Толбот. Отец Джен Толбот.

Ли Грант вышел вперёд и склонился над Ниной.

– Ты ведь помнишь, кто такая Джен Толбот?

– Ну конечно, – огрызнулась Нина. – Она героиня, борец за свободу третьих детей. Джейсон ещё нам о ней рассказывал. Но…

Неожиданно она задумалась, а не ложь ли это. Может, никакой Джен Толбот никогда и не было, или она вовсе не была героиней.

Нина изумлённо оглядывала окружавшие её лица. Все прошли вперёд, сгрудившись поближе. Перси и Маттиас помогли ей подняться на ноги, чтобы она всех видела. Ли и Трей с другими мальчиками из школы Хендрикса стояли справа. Ненавистный человек – мистер Толбот? – откашлялся.

– Ли сказал правду, – начал он. – Я как двойной агент работаю на демографическую полицию, только для того, чтобы им мешать. Весной я столкнулся с непростой задачей. Один из мальчиков школы Хендрикса рассказал демографической полиции, что там есть несколько третьих детей с фальшивыми удостоверениями личности. Если бы он сумел убедить полицию, что говорит правду, погибло бы несколько человек. Благодаря юному Ли Гранту, а также некоторым расторопным сотрудникам школы, нам удалось сорвать этот план. Но этот мальчик, Джейсон, которого вы все знали, заявил, что у него есть сообщница в школе девочек. Нина Иди. Ты. Так мы вышли на тебя. Только чем дольше я тебя допрашивал, тем больше убеждался в том, что ты совершенно невиновна и ничего не знаешь о планах Джейсона. Однако полной уверенности не было, а поскольку дело касалось жизни и смерти, я должен был убедиться в этом на сто процентов.

– Да. Моей жизни и моей смерти, – проворчала Нина, слишком ошеломлённая, чтобы здраво мыслить.

– И многих других, – заметил мистер Толбот. – Ты знала правду о десятке детей.

«О каждой девочке в школе Харлоу, – подумала Нина. – И о многих мальчиках в школе Хендрикса. Знала, что они бывшие «дети-призраки». Неужели кто-нибудь и правда думал, что я их выдам?»

– Почти в то же время информатор демографической полиции в столице сдал троих детей, которые занимались изготовлением фальшивых удостоверений личности, Перси, Маттиаса и Алию. Я пришел к выводу, что в тюрьме им будет перекантоваться безопаснее, чем на улице. Их защитника, Самуэля Джоунса, убили в апреле, на митинге о правах третьих детей.

– Так вот кто был «Са…». Вы почти назвали однажды его имя, – заметила Нина, практически для себя.

– Он укрывал третьих детей, – прошептала Алия. – Когда родители выкинули нас на улицу, воспитывал нас. Заботился о нас.

– Мне показалось, ты говорила, что о вас заботился Бог, – скептически, почти как тётя Листра, съязвила Нина.

– Как ты думаешь, ради кого работал Самуэль? – спросила Алия.

Нина продолжала качать головой, словно отрицая всё, что слышит.

– Перси и Маттиас пообещали Самуэлю не участвовать в митинге, а защищать Алию, – рассказал мистер Толбот. – Потому они уцелели, но их выдал предатель. Потом, уже в тюрьме, они согласились помочь мне провести испытание, чтобы посмотреть, на чьей ты стороне. Если бы ты их предала, мы бы знали, что верить тебе нельзя. Если бы защитила… тебя бы спасли.

Нина ахнула, наконец начиная понимать смысл его слов. Если ненавистный человек не верил в дело демографического надзора… если он был двойным агентом и работал против них… тогда всё было наоборот.

– Значит, если бы я их обманула, спасая собственную жизнь… вы бы меня уничтожили? – спросила она.

– Да, – ответил мистер Толбот.

Как близко она подошла к предательству, какой несчастной была в тюрьме, как охотно сделала бы что угодно, лишь бы спастись самой.

– Я этого не сделала, – сказала она. – Могла бы, но не сделала.

– Но ты ведь не отказалась их предать, – напомнил мистер Толбот. – Ты никак себя не проявила. Нам пришлось добавить в испытание более опасную часть.

Нина не могла сообразить, что он имеет в виду. Потом вспомнила охранника, Мака, распростёртого на столе, и связку ключей, упавшую к её ногам.

– Вы дали нам уйти, – обвинила Нина, словно это было преступлением. – Подкинули мне ключи и подсказали выход из положения, а представили всё так, будто я сама это придумала. Да, клянусь… держу пари, Мак не отравился.

Мистер Толбот засмеялся.

– Нет, но сыграл достоверно, правда же?

– А потом… – Нина пыталась всё разложить по полочкам. – дети знали, что я предложу им побег. Почему этого оказалось недостаточно? Почему вы мне не поверили тогда?

Она вспоминала… сколько прошло времени? Недели? Они спали на земле, питались засохшей, заплесневелой едой, грязными сырыми овощами. Можно ли было этого избежать?

– Мы всё ещё не были уверены насчёт тебя, – со свойственной ему логикой объяснил Перси. – Ты могла взять нас с собой просто потому, что боялась идти одна. То есть использовала.

Нина вспомнила, как беспечно дети отнеслись к сообщению, что кончилась еда, как мало их волновали планы на будущее. Чему ж тут удивляться? Они выжидали. Ждали, когда она проявит себя.

– А у реки мы встретили полицейских… – вспомнила она.

– Это тоже было частью испытания, – заметил мистер Толбот. – Они не полицейские. Люди, помогающие в нашем общем деле.

– А я прошла это испытание? – спросила Нина.

– Почти, – кивнул мистер Толбот. – Ты не выдала других, но в мотивах мы по-прежнему сомневались.

Нина содрогнулась, представив, как пристально за ней постоянно наблюдали. Каждый раз, когда она жаловалась на каменистые неровные «постели» в лесу или на грязные овощи.

– У вас наверняка были свои запасы еды, – сказала она.

– Не так уж много, – тихонько ответила Алия, потупив глаза. Она, сверкнув глазами, перевела взгляд на Нину. – Я считала, что ты хорошая. Хотела сказать. Но они… – она показала на Перси, Маттиаса и мистера Толбота, – они велели мне ждать, пока ты не расскажешь нам всё. И про то, что должна была нас выдать демографической полиции.

– Сегодня рассказала, – удивляясь самой себе, подтвердила Нина. Она оглядела кружок людей, кружок света в тёмном лесу.

Она вспомнила, как всего лишь несколько минут назад боялась бежать по этому самому лесу. Забыв, что её жизнь в опасности, стремилась спасти Перси, Маттиаса и Алию.

Вот раньше она о них столько не думала, ни когда впервые познакомилась с ними, ни когда предложила им бежать, ни когда увидела полицейских у реки.

– Вы дали мне много шансов проявить себя, – призналась она мистеру Толботу.

– Считаю, ты их заслужила, – ответил он. – Сожалею только о том, что произошло раньше.

Нина вспомнила день ареста, как никто не вступился за неё, пока она шла по столовой. Вспомнила, как слепо доверяла Джейсону и как он её предал. Разве она это заслужила? Такого не заслуживает никто. Она получила любовь бабушки и тётушек, их заботу и прикрытие, за что их могли запросто уничтожить. Но Алия, Перси и Маттиас тоже не заслужили предательства. Ни тех страшных недель в темной тюремной камере, ночёвок в лесу на камнях, ветках, колючих листьях. Однако стойко переносили всё это, по собственному желанию, из-за неё. И согласились, ещё не зная, чего от неё ждать.

Её глаза наполнились слезами, не от страха, паники или печали… Это были слёзы радости.

– Спасибо, – прошептала она, обращаясь ко всем, стоявшим перед ней: Перси, Маттиасу, Алие, мистеру Толботу, даже Ли и Трею.

Но эти слова обрели бо́льшую силу. Её шёпот пролетел в ночи, сквозь тьму. И где-то, далеко-далеко, – так ей привиделось – её услышали бабушка и тётушки.

Нина стояла рядом с Ли Грантом, выбирая кукурузу.

– Маленькие початки оставь, пусть доспевают, – предупредил Ли. – Нам нужно только набрать на угощение к сегодняшнему вечеру.

– Ничего себе «только», – засмеялась она. – Там соберётся человек двадцать!

– Значит, сорок початков, – возразил Ли. – Не так уж много. У нас дома, когда мама делала заготовки на зиму, обычно рвали…

– Что? Сорок миллионов? – поддразнила его Нина.

С тех пор, как её поймали, она жила в доме мистера Хендрикса вместе с Перси, Маттиасом и Алиёй. Но она проводила много времени с Ли и уже наслушалась с десяток рассказов на тему «у нас дома». Она не знала, что происходит в школе для девочек, но в Хендриксе мальчишки не сильно притворялись, чтобы соответствовать фальшивым удостоверениям. Больше говорили правду.

Нина сорвала ещё один початок с кукурузного стебля.

– Кстати, сорок початков не понадобится, – продолжила она. – Если ты прикидываешь по два на человека, то только тридцать восемь. Я больше кукурузу не ем, зареклась с тех пор, как ты меня на той неделе застукал в огороде с початком в зубах.

– Мне больше достанется, – заявил Ли, шутливо сгребая в охапку всю сорванную кукурузу.

Интересно, а обычные дети, кому никогда не приходилось прятаться, так же себя ведут? Кажется, теперь у неё будет возможность это узнать. Её, Перси, Маттиаса и Алию посылали учиться в другую школу, где третьи дети с фальшивыми удостоверениями учились вместе с рождёнными первыми и вторыми. Это событие сегодня и собирались отмечать, совмещая праздник и прощание.

– Судя по тому, как всё сложилось, школа Харлоу для тебя не лучшее место, – пояснил ей мистер Хендрикс.

В памяти сразу же, вспышкой, всплыло то ужасное ущелье, в котором из темноты сверкают бесчисленные глаза, молча провожающие её на страшный суд.

– Я… я могу простить девочек, – сказала она. – Теперь могу.

– А они готовы тебя простить? – спросил мистер Хендрикс. – Как бы ты их ни убеждала, как бы ни уверяла их администрация, официальные лица, всегда найдётся тот, кто заподозрит, что тебе просто удалось выкрутиться, а на самом деле ты помогала Джейсону. Они пока… не повзрослели, как ты.

И Нина поняла. Прежней, томящейся от любви, легко пугающейся девочки, ученицы школы Харлоу больше не было. Вот почему ей так нравилось теперь беседовать с Ли. Он тоже заметно повзрослел. Другие мальчишки его уважали. Они даже не звали его Ли, а в основном Эл-Джи, обращались к нему с благоговением. Нина по-прежнему звала его Ли, она не любила перемен.

– Нина, – сказал Ли, медленно снимая оболочку кукурузного початка, чтобы проверить, нет ли гнили, – прежде чем ты завтра уедешь, хочу тебе кое-что сказать.

– Что?

Ли подбросил кукурузный початок в кучу к остальным. Наверное, хороший.

– Я думал о Джейсоне, – сказал он.

Нина застыла от одного звука того имени. Она была готова простить своих друзей в Харлоу, но не Джейсона.

– И что? – спросила она.

– Я вспоминал о том, что он говорил по телефону демографической полиции в ту ночь, когда всех сдавал. Он представил всё так, будто ты с ним работаешь.

– Знаю, – ответила Нина. – Поэтому я и оказалась в тюрьме.

Она не сдержала горечи в голосе.

Ли ловко сорвал с другого стебля ещё один початок.

– Но я считаю, что Джейсон говорил это не для того, чтобы навлечь на тебя беду. Он ведь ареста не ожидал, ни своего, ни твоего. Он ждал, что арестуют нелегалов, третьих детей с фальшивыми документами. Кажется… сдаётся мне, что он пытался тебя спасти.

Нина отшатнулась, поражённая до глубины души. Ли взглянул на неё и продолжал объяснять.

– Ты пойми, – заметил он, – какой смысл Джейсону говорить, что ты с ним работаешь, если бы он хотел тебя погубить? Он-то считал, что его… и тебя… наградят. Он, скорее всего… пытался защитить тебя, чтобы тебя не выдал кто-нибудь другой. Представь, что через несколько лет кто-то тебя обвинит, что ты нелегал, а тут он и скажет: «Нина? Да вы что? Какой она экснет? Она помогала мне их сдавать!»

Ли так хорошо скопировал голос Джейсона, что Нина почти поверила. Но только почти.

– Джейсон поступал отвратительно. Он нёс зло. Посылал на верную смерть неповинных детей, – резко возразила она и так сильно дёрнула початок, что вытянула из земли весь стебель.

Ли нахмурился, но про драгоценный кукурузный стебель ничего не сказал.

– Ага. Поверь мне, я и сам зол на Джейсона. Но хочу сказать… и в нём было не всё плохо. Похоже, ему… ты ему по-настоящему нравилась, и поэтому он пытался тебя спасти.

Нина притихла, осмысливая слова Ли. Они меняли всё, о чём она думала в последние несколько месяцев. Как можно поверить объяснению Ли? Мог ли Джейсон с такими преступными намерениями стараться её спасти?

На мгновение она почти поверила, потом кое-что вспомнила.

– Мистер Толбот прокрутил мне запись, – уныло сказала она. – Признание Джейсона. Он лгал, говорил, что виновата во всём я, именно я хотела сдать экснетов.

– Ой, мистер Толбот запросто мог подделать ту запись, – возразил Ли. – Я видел, как он подделывает фотографии.

– Голос был Джейсона. Я его слышала. Я прослушала запись!

Ли повернулся спиной к огороду.

– Спроси его сама, – пожал он плечами.

Нина на мгновение остолбенела, потом, бросив початок, помчалась со всех ног. В сердце её зародилась надежда. Она ворвалась в дом мистера Хендрикса и ринулась в гостиную, где совещались мистер Хендрикс и мистер Толбот.

– Запись, – выпалила она. – Та, где Джейсон меня предаёт. Лжёт. Она настоящая?

Мистер Толбот медленно обернулся и недоумённо посмотрел на неё.

– У вас была запись, – задыхаясь, повторила она. – В тюрьме. Где Джейсон говорит, что предательство экснетов – моя идея. Что я предложила выдавать их демографической полиции. Он на самом деле так сказал? Или запись подделана?

Мистер Толбот моргнул.

– Это имеет какое-то значение?

– Ещё бы! – закричала Нина.

Мистер Толбот приподнял бровь.

– Почему? – спросил он.

У Нины было много аргументов, и все они перепутались.

– Если он меня не предал, если действительно хотел помочь… значит, любил. Тогда тётя Ценка права, любовь – это всё, и в мире много добра. И, вспоминая о нём, я буду счастлива. А если он меня предал, как мне вспоминать о том времени, проведённом вместе? Только с ненавистью. И как верить другим людям?

– Ты месяцами считала, что он тебя предал, – заметил мистер Толбот. – И всё равно поверила Перси, Маттиасу и Алие. И вроде доверяешь Ли, Трею, мистеру Хендриксу и мне. Верно?

– Да, но… – Нина не могла объяснить. – Может, мне не сто́ит вам доверять. Вы мне столько раз лгали.

Нина удивилась, когда они оба, мистер Толбот и мистер Хендрикс, расхохотались.

– И ничего смешного, – возразила она.

Мистер Толбот перестал смеяться и вздохнул:

– Нина, времена сейчас непростые. Если бы в первую нашу встречу в тюрьме я мог прямо заявить: «Знаешь, лично я ненавижу демографическую полицию. А ты?» И точно знать, что в ответ ты не соврёшь. Но разве можно сейчас такое представить? Сама видишь, трудно понять, что у людей на уме? Как получается, что люди делают гадости с самыми добрыми намерениями, и наоборот, желают зла, а совершают благо… а нам только и остаётся верить всей душой, что когда-нибудь каким-то чудом из этого что-нибудь да получится?

Нина взглянула на вымазанные в грязи руки и подняла глаза.

– Так запись была поддельной или нет? – снова повторила она.

Мистер Толбот посмотрел ей в глаза.

– Подделка, – тихо ответил он. – Наши умельцы чего только не слепят.

Нина расплылась в улыбке.

– Ли не ошибся. Джейсон меня любил, – изумлённо прошептала она.

Мистер Толбот и мистер Хендрикс обменялись такими многозначительными взглядами, что Нине показалось, будто рядом с ней Перси, Маттиас и Алия.

– Значит, это для тебя самое главное? – уточнил мистер Толбот. – И неважно, что Джейсон пытался уничтожить других детей? Если он тебя любил, то другое зло, что он совершил, не считается? Тебе всё равно?

Улыбка на её лице мгновенно погасла. Зачем мистер Толбот снова сбил её с толку?

– Нет, нет, – возразила она. – Ничего подобного. Просто, значит, было в нём что-то доброе, человечное. В любом случае он мёртв. Так что я… могу сохранить хорошие воспоминания и не проклинать его.

Она размышляла, почему он стал таким, вспоминала, в каком она была отчаянии в тюремной камере, когда её склоняли к предательству Перси, Маттиаса и Алии. Что, если Джейсон отчаялся ещё больше? Что, если он не хотел никого предавать, но не смог справиться с самим собой?

Странно было представить Джейсона слабым. Теперь она его даже жалела. Воспоминания останутся с ней навсегда, точно так же, как о бабушке и тётушках.

– Нина, – сообщил мистер Толбот, – Джейсон не умер. Я думал, его казнили, но… оказалось, что другая группировка в демографической полиции считает, что он может быть полезен. Я только недавно выяснил, что он работает на демографическую полицию в каком-то сверхсекретном проекте. И это дело чрезвычайно беспокоит тех, кто выступает против правительства.

Он на секунду остановился, будто ожидая осмысления сказанного.

– Ну так что ты будешь теперь делать? Кинешься к нему помогать, ведь он тебя любит?

Нина изумлённо уставилась на мистера Толбота.

– Он жив? – всхлипнула она. – Жив?

Как ни странно, новость её не обрадовала. Если бы Джейсон умер, она ходила бы с затуманенным взором, вспоминая его, грезя о том, как всё могло быть, прямо как тётя Ценка, мечтательно вздыхающая над книгой.

Но он жив и работает на демографическую полицию…

– Ну, значит, буду проклинать, – сказала она вслух. – Никогда его не прощу.

– С горечью в душе́ жить не сладко, – заметил мистер Толбот.

Нина вспомнила, что он потерял Джен, у него была причина вечно ненавидеть власть. Она села на диван мистера Хендрикса. Новости её ошеломили. Она всего лишь маленькая девочка, которая бо́льшую часть жизни скрывалась, слушая глупые истории пожилых дам. Неужели глупые? Все сказки, рассказанные бабушкой и тётушками, были о настоящих людях, выбравших честный путь во времена великих невзгод. А если она воображала, что будет просто сидеть сложа руки, как принцесса, ждать, когда в неё влюбится какой-нибудь принц, то такие сказки кончались плохо.

Она посмотрела на мистера Толбота.

– Я не собираюсь жить с горечью в душе. Я хочу вам помочь… Что бы такое сделать, чтобы проект Джейсона провалился?

Мистер Толбот почти сиял. Нина поняла, что она прошла ещё одно испытание.

– Посмотрим, – ответил он. – Посмотрим.

Нина вернулась в огород, чтобы помочь Ли рвать кукурузные початки. Солнце уже садилось, отбрасывая на тропу длинные тени. Она шла то в тени, то на солнце. Мысли её тоже резко перескакивали с одного на другое. «Джейсон на самом деле меня любил. Это важно… Но он несёт зло… Почему я предложила мистеру Толботу помощь в борьбе с правительством? А как не предложить после всего, что он для меня сделал? Чем я смогу помочь?»

Подходя к огороду, она заметила, что Ли её ждёт. Что бы она ни делала для мистера Толбота, она не будет работать в одиночку. Скорее всего, Ли тоже будет помогать, и Перси, Маттиас и Алия. Нина вспомнила, как одиноко ей было в тюремной камере. Чувствовать себя брошенной и обманутой гораздо хуже, чем голодать, мёрзнуть, носить наручники. Но её не бросили, только предали, случайно.

– Ну что? – крикнул Ли, когда она подошла поближе. – Я был прав?

Нина не сразу поняла, о чём он говорит. Ах да, о записи и предательстве Джейсона!

– Это длинная история, и она ещё не завершилась, – ответила она.

Одна глава её истории закончилась, та, в которой она предстала наивной, глупенькой и бесполезной. Она беспокоилась, что люди не запомнят её как Элоди – милой малышкой Элоди. Только теперь она переросла Элоди. И переросла простушку Нину. Теперь ей хотелось, чтобы люди произносили её имя с почтением и уважением.

Как Джен Толбот.

– Кажется… я вызвалась помочь мистеру Толботу и мистеру Хендриксу бороться с демографической полицией, – сообщила она.

Ли посмотрел на неё уверенно и спокойно.

– Рад, что ты с нами, – одобрил он. – Добро пожаловать!