Мужчина в макинтоше, защищающем его от дневного ливня, и цилиндре, прикрывающем лысую голову, появился у дверей дома 103 на Ламбет-Пэлас-роуд. Он сказал, что его зовут Томас Нил и он ищет жилье, и хозяйка предоставила ему комнату на верхнем этаже в задней части дома. На дворе было 7 октября 1891 года. Крим вернулся в Ламбет – переполненный лабиринт грязных трущоб и дымных фабрик, располагающийся через Темзу от готического великолепия зданий парламента. Крим хорошо знал этот район Лондона: дом, где он жил, стоял напротив больницы Святого Томаса, в которой он учился медицине более 10 лет назад. Он не мог не заметить, что со времени его последнего визита рядом возвели новое здание, расположенное чуть ниже по реке от башни Биг-Бен. Облицованный полосами красного кирпича и белого камня и стоявший на фундаменте из гранита, добытого заключенными Дартмура и других тюрем, в городе появился новый штаб Столичной полиции, широко известный как Скотленд-Ярд.

Крим находился в самом сердце крупнейшего города мира, столицы империи в зените своей мощи. Полосы алого цвета на глобусах и картах обозначали притязания Великобритании, находящейся под властью королевы Виктории, на обширные территории – и десятки миллионов людей. Лондон был огромным мегаполисом с населением более пяти миллионов человек, сверкающим бастионом богатства и власти, построенным на фундаменте бедности, преступности и отчаяния. Церковные шпили и гигантский круглый купол собора Святого Павла возвышались над морем шиферных крыш и труб, извергающих черный угольный дым. На главных улицах царил хаос из экипажей, грузовых фургонов и запряженных лошадьми омнибусов. Ночью тротуары превращались в море котелков и украшенных перьями широкополых шляп, когда мужчины и женщины, словно призраки, проходили сквозь завесы мерцающего газового света и зловещего тумана. Карманники протискивались сквозь толпу, вытаскивая из карманов часы и бумажники. Проститутки осматривали публику в театрах и мюзик-холлах Вест-Энда в поисках клиентов или прогуливались по соседнему Стрэнду, превращая оживленную улицу, по словам одного наблюдателя, в «один из самых громких скандалов Лондона». Анклавы богатых и привилегированных соседствовали с грязными, опасными трущобами, такими как Уайтчепел, где всего три года назад печально известный Джек-потрошитель жестоко убил пять женщин. Для редактора городской газеты Daily Chronicle Лондон был современными Содомом и Гоморрой, «великим городом, пораженным грехом».

Стрэнд в 1890 году. Оживленная улица стала одним из лондонских охотничьих угодий Крима (Библиотека изображений науки и общества, Лондон, изображение 10436070)

Ламбет соперничал с Уайтчепелом за звание самого бедного, грязного и преступного района города. Даже полиция не чувствовала себя там в безопасности – один полицейский-новичок во время патруля столкнулся с группой головорезов из Ламбета, и его бросили в витринное стекло магазина. Когда журналист Генри Мэйхью вознамерился разоблачить преступный мир Лондона XIX века, он направился к «хорошо известному логову молодых воров» и обнаружил, что дети в возрасте пяти лет бродят по улицам в рваной одежде, воруя, чтобы выжить. «Фейгин, Билл Сайкс и Оливер Твист чувствовали бы себя как дома в викторианском Ламбете, – отметил знаменитый писатель Саймон Винчестер. – Это был диккенсовский Лондон, написанный крупным планом».

Фабрики Ламбета наполняли воздух дымом и сажей. Литейный цех Модсли ковал детали для паровых

двигателей, насосов и других механических чудес, которые приводили в движение мир Викторианской эпохи. Глиняные кувшины, каминные горшки и водосточные трубы обжигались в знаменитых гончарных мастерских Генри Доултона. Над головой пыхтели и лязгали поезда, едущие по надземным железнодорожным линиям, которые пролегали через сердце соседнего района. Их пунктом назначения был вокзал Ватерлоо, один из главных вокзалов города. Тысячи людей – жители пригородных районов, путешественники, направляющиеся в пункты на юге Англии, пассажиры пароходов, недавно прибывшие из-за границы через Саутгемптон, – каждый день проходили через его двери. Живых беспокоили даже мертвые. Лондонские кладбища были настолько переполнены, что специальная железная дорога, линия Некрополя, перевозила трупы с местной станции на кладбища к югу от города. Ламбет, как отметил лондонский историк Питер Акройд, «был во всех смыслах свалкой».

Он также считался и «самым зловещим и отвратительным» из городских районов. Прилегающая к вокзалу Ватерлоо местность, притягивающая пешеходов, стала известна как «Бордель». Кирпичные опоры надземных путей станции создавали уединенные места, где можно было вести бизнес, – череда «темных, сырых арок», пожаловался один житель, «заработала у местного населения сомнительную репутацию».

В прессе проституток называли «несчастными», но некоторые женщины, предлагающие услуги на улице или находящие клиентов в Кентербери, Чаринг-кросс и других мюзик-холлах Ламбета, считали себя счастливицами.

Лондон Томаса Нила Крима, 1891–1892

Жизнь молодых женщин из бедных, испытывающих трудности семей была опасной.

Внезапное несчастье – смерть родителя или мужа, разрыв брака или отношений, потеря низкооплачиваемой работы горничной или места на фабрике – могла оставить их на произвол судьбы. Как в исследовании жизни и взглядов Викторианской эпохи отметила британская журналистка Кэтрин Хьюз, некоторые женщины из рабочего класса обращались к проституции, когда «способы получения дохода от ручного труда – работы модисткой, домашней прислугой или фабричной рабочей – оказывались неэффективными». Торговля телом, даже практикуемая на протяжении всего нескольких недель или месяцев, могла быть их единственной возможностью получить то, в чем большинству женщин, независимо от их социального положения, в те времена отказывали, – доход и независимость. Одна проститутка из Ламбета рассказала Мэйхью, что зарабатывала целых четыре фунта в неделю, что намного больше, чем она получала, будучи прислугой в Бирмингеме и «работая не покладая рук».

Ламбет, казалось, кишел проститутками. «На улице было больше женщин, чем когда-либо, и они стали наглее и настойчивее», – жаловался преподобный Г. Э. Аскер из церкви Святого Андрея. Даже ему они делали непристойные предложения. «Бордели – это чудовищные места, настоящий ад, – добавил Аскер. – Оттуда часто слышны вопли и крики „убивают“ и так далее».

Для героя этой истории Ламбет стал идеальными охотничьими угодьями.

* * *

Мэри Крим было всего 14, когда ее старший брат ушел из дома, чтобы поступить в медицинскую школу. Она иногда встречала упоминания о его беспокойной жизни: работе врачом в Онтарио и Чикаго, осуждении за убийство. Увидев его снова в Квебеке летом 1891 года, впервые почти за два десятилетия, она едва могла поверить своим глазам – таким жутким он был. «Он был очень вспыльчивым и возбудимым, – вспоминала она. – У него не все в порядке с головой».

Крим прибыл в Квебек 2 августа, вскоре после освобождения из тюрьмы Джолиет. Его семья эмигрировала из Шотландии в Канаду, когда ему было четыре года, и поселилась в столице провинции Квебек. Его отец, Уильям Крим, руководил крупной фирмой по экспорту древесины и к моменту своей смерти в 1887 году сколотил целое состояние. После отбывания тюремного срока Крим провел в городе почти шесть недель, остановившись в доме своего брата Дэниела. Родственники стали называть его Томасом Нилом. «Он пожелал сменить имя и избавиться от фамили Крим, – отметил Томас Дэвидсон, квебекский бизнесмен и друг семьи, – из-за досадных неприятностей». Никто, казалось, не подозревал, что у него могут быть другие мотивы для смены имени.

«Временами его действия выглядели как проявления душевной болезни, – вспоминала Джесси Рид, жена Дэниела Крима. – Он резко менял выражение лица и казался другим человеком», возбужденный и маниакальный в один момент, спокойный и с отсутствующим взглядом в следующий. Дэвидсон, который списывал «психическое расстройство» и «неуравновешенность» Крима на последствия долгого тюремного заключения, был потрясен, когда Томас «в самой скандальной манере» набросился на одну из своих сестер[2] – возможно, Мэри Крим, – назвав ее уличной девкой и лгуньей. Эта «чудовищная клевета», как позже отметил Дэвидсон, повторялась и в письме, которое Томас отправил друзьям сестры.

Дэвидсон и Дэниел Крим разработали план по отправке Томаса за границу. Они посчитали, что начало жизни с чистого листа может улучшить самочувствие Томаса. К тому же это освободило бы их от необходимости иметь дело с его оскорбительным поведением. Как исполнители завещания Уильяма Крима, Дэниел и Дэвидсон изъяли из наследства сумму, эквивалентную 23 000 долларов США на сегодняшний день, которая помогла бы Томасу встать на ноги. Дэниел подумывал отправить его в Глазго – там он мог навестить своих родственников, – но в итоге они остановились на Лондоне, городе, который Крим знал по дням в больнице Святого Томаса, что провел там в конце 1870-х годов. Трансатлантический пароход мог доставить его в Ливерпуль чуть больше чем за неделю, но они предпочли посадить его на более медленный парусный корабль. «Мы подумали, – объяснил позже Дэвидсон, – что долгое морское путешествие и полная смена обстановки восстановят как его психическое, так и физическое здоровье».

Девятого сентября, в ночь перед отплытием в Англию, Томас написал завещание. Он утверждал, что пребывает «в здравом уме», и, как ни странно, назвал невестку Джесси Рид своим душеприказчиком и единственным наследником. В случае его смерти она должна была унаследовать все его имущество, а также все, что причиталось ему из имущества его умерших родителей. Испытывал ли он чувство неминуемой обреченности, думая, что не вернется из Англии? Завещание из двух абзацев, написанное аккуратным, ровным почерком, с которым вскоре познакомятся детективы Скотленд-Ярда, не давало никакого представления о его мотивах.

На следующее утро он покинул Квебек. Первого октября, после 20-дневного путешествия, он нацарапал записку Дэниелу Криму, сообщая о своем прибытии в Англию.

* * *

Крим стал завсегдатаем ресторана Gatti’s Adelaide Gallery на улице Стрэнд. Обстановка ресторана была элегантной – сводчатые потолки, витражи, декоративная штукатурка, палитра синего и золотого, – а потому он являлся любимым местом театральной публики. Актеры и драматурги из близлежащих театров занимали большинство мест за мраморными столешницами. Однажды, когда все столы были заняты, Крим подсел к незнакомомцу и представился как Томас Нил. Он был образован, со вкусом одет, «хорошо просвещен и путешествовал, как и все мужчины», – вспоминал другой посетитель заведения. Они заказали много блюд; Крим предпочитал хлеб с сыром, который запивал пивом или джином, а также яйца ржанки и другие деликатесы, имевшиеся в меню. Он рассказывал, как ему нравилось посещать городские мюзик-холлы, говорил о деньгах и, казалось, был одержим ядами. И все же бо́льшую часть времени он говорил о женщинах[3].

«Его высказывания о них были далеки от терпимых или приятных», – вынужден был признать его компаньон по обеду.

У Крима с собой имелась коллекция порнографических фотографий, которые он с удовольствием показывал новому знакомому и другим посетителям.

Он был беспокойным и суетливым: не мог усидеть на месте, даже когда пил в баре ресторана, и всегда что-то жевал: жвачку, табак или кончик сигары; его челюсти «двигались механически, как у коровы, жующей траву». Он настороженно относился к каждому, кто приближался к его столику, будь то проходящий мимо посетитель или официант. Он редко улыбался, и его смех звучал натянуто и фальшиво, как будто он играл злодея в дешевой мелодраме. Более того, люди не могли не заметить, что его левый глаз косил – это придавало ему безумный, зловещий вид. Позже Крим утверждал, что приехал в Лондон, чтобы проконсультироваться с окулистом, и после прибытия он действительно посетил кабинет оптика на Флит-стрит. Джеймс Эйтчисон определил его заболевание как гиперметропию, или дальнозоркость: его глаза неправильно фокусировались, затуманивая зрение и вызывая сильные головные боли. Эйтчисон пришел к выводу, что Крим страдал этим заболеванием с детства, а потому уже давно нуждался в очках, и снабдил его двумя парами очков.

Чем больше товарищ по обеду узнавал о Криме, тем больше беспокоился. «Он был чрезвычайно порочен и, казалось, жил только для удовлетворения своих страстей[4], – вспоминал он. – Его вкусы и привычки были самого извращенного порядка». Крим не скрывал, что употребляет наркотики: по его словам, он постоянно принимал по три-четыре таблетки, содержащие кокаин, морфин и стрихнин – смертельный яд, в малых дозах используемый в качестве стимулятора. Таблетки облегчали его головные боли. Кроме того, он с удовольствием отмечал, что они обладают свойствами афродизиака.

Достать наркотики и яды в Лондоне, как выяснил Крим, было несложно.

Он зашел в аптеку на Парламент-стрит – прямо за углом от новой штаб-квартиры Скотленд-Ярда – и представился врачом из Америки, приехавшим в город, чтобы пройти курсы в больнице Святого Томаса. Помощник аптекаря Джон Киркби не смог найти имя Томаса Нила в реестре лицензированных врачей магазина. «У меня нет привычки продавать яды лицам, чьих имен нет в реестре», – сказал он позже. Доступ к ядам был ограничен законом, и, если Крим не мог доказать, что является врачом, кто-то из знакомых фармацевтов должен был поручиться за него. Однако Киркби сделал исключение и поверил новому клиенту на слово. Той осенью он несколько раз продал Криму опиум и стрихнин, а когда Крим попросил пустые желатиновые капсулы такого размера, который обычно не используется в Великобритании, Киркби услужливо разыскал их у поставщика. Такие капсулы наполняли лекарствами, которые были слишком горькими на вкус, чтобы принимать их в виде порошка или таблеток.

Крим не сказал, как намеревался использовать стрихнин или труднодоступные капсулы. А Киркби его не спрашивал.

«Чувствуете ли вы неприятный жар в желудке, сэр, и прескверное колотье на вашей макушке? – спрашивает Габриэль Беттередж, главный слуга в доме леди Вериндер, другого персонажа романа 1868 года «Лунный камень». – А! Нет еще! Ну, так это случится с вами… Я называю это сыскной лихорадкой…»

История интриги Уилки Коллинза и бесценного украденного бриллианта («лунный камень» в названии) познакомила мир с одним из первых профессиональных детективов в английской литературе – сержантом лондонской полиции Каффом. «Крупнейший сыщик в Англии», – уверяют читателей. Его первое задание в «Лунном камне» – тщательный осмотр комнаты, где хранился драгоценный минерал. «Во всех моих странствованиях по грязным закоулкам этого грязного света я еще не встречался с тем, что можно назвать пустяками». «Я не подозреваю, – уверенно заявляет он на другом этапе своего расследования. – Я знаю». Беттередж, который наблюдает за Каффом во время расспросов, вскоре заражается сыскной лихорадкой.

Как и викторианская публика. Преступления и убийства были навязчивой идеей на протяжении всего XIX века. «Ничто, – провозгласил один лондонский новостной агент, – не сравнится с ошеломляюще хорошим убийством». Читатели жаждали «сенсаций» и опосредованного трепета, потому что это позволяло заглянуть в пучину зла и скандалов с безопасного расстояния. Один социальный историк из Великобритании сравнил это с формой порнографии – преступным удовольствием, которому можно предаваться в газетах, книгах и пьесах.

Писатели изо всех сил старались создавать романы, основанные на последних безобразиях, в то время как лондонские театральные дельцы иногда выносили преступления на сцену еще до того, как реальный злоумышленник представал перед судом.

Охотники за сувенирами могли купить керамические статуэтки, изображающие убийц и жертв. Основная пресса, взяв пример с The Illustrated Police News и других прибыльных криминальных изданий, предлагала зловещие отчеты о жестоких смертях и следовавших за ними судебных процессах. Им даже приходилось приносить извинения, если читателей разочаровывали отчеты о «банальных убийствах». В 1861 году одно лондонское издание, The Spectator, описало основные события прошедшей недели в британских судах: сообщения о двух женщинах, отравивших своих детей, жильце, убившем квартирную хозяйку, враче, сделавшем аборт со смертельным исходом, и мужчине, пытавшемся убить сына в пылу ссоры из-за наследства. В остальном, как отмечала газета, «неделя была скучной».

Убийство – зрелище, которым можно было наслаждаться и лично. Люди стекались на места преступлений, надеясь хоть мельком увидеть дом или переулок, где произошло кровопролитие. Они приходили в Центральный уголовный суд Лондона Олд-Бейли, где едва не дрались за места, желая стать свидетелями судебного процесса и вынесения приговора. Сатирический журнал Punch высмеял вуайеризм тех времен, опубликовав пародийный репортаж с текущего судебного процесса: «Боже мой! Это более захватывающе, чем опера, – сказала одна женщина подруге. – И еще более восхитительным оно становится оттого, что все это – правда».

Десятки тысяч людей мечтали стать свидетелями заключительного акта трагедии – казни преступника. Эти мрачные бдения продолжались даже после того, как в 1868 году в Великобритании запретили публичные казни через повешение. Шумные толпы продолжали собираться у тюрем в день казни и разражались радостными возгласами, когда подтверждали смерть убийцы. Те, кому отказывали в возможности увидеть повешение преступника, могли посетить лондонский музей мадам Тюссо, где в Комнате ужасов выставлялись восковые фигуры печально известных убийц. Английский эссеист Томас Де Квинси высмеял эту жажду крови в эссе с провокационным названием «Убийство как одно из изящных искусств». «В состав прекрасного убийства входит нечто большее, чем два болвана, которым нужно убить и быть убитыми – нож, кошелек и темный переулок», – написал он в журнале Blackwood. Массы могут быть удовлетворены «обильным пролитием крови», но «у просвещенного ценителя вкус более утонченный».

* * *

Создание лондонской столичной полиции в 1829 году и ее сыскного отделения в 1840-х годах ввело нового игрока в этот спектакль о преступлении и наказании – профессионального следователя. Чарльз Диккенс был первым, кто популяризировал работу сыщиков Скотленд-Ярда. В журнальной статье 1850 года он восхвалял их «необычайный интеллект» и способность к «острой наблюдательности и быстрому восприятию». Один из таких следователей, Чарльз Филд, стал прототипом мистера Бакета – инспектора, несколько лет спустя появившегося в романе Диккенса «Холодный дом». Бакет «спокойным и острым взглядом» оценивал ситуации и с легкостью читал людей. «Ничто, – писал Диккенс, – не ускользает от него».

Уилки Коллинз тоже черпал вдохновение среди представителей сыскного отдела. Прототипом сержанта Каффа стал детектив-инспектор Джонатан Уичер из Скотленд-Ярда – они даже разделяли страсть к садоводству, – а сюжет «Лунного камня» основан на одном из самых известных и загадочных дел Уичера – убийстве ребенка в загородном поместье Роуд-Хилл в 1860 году. Однако Диккенс и Коллинз не являлись первопроходцами детективного жанра – Эдгар Аллан По создал его еще в начале 1840-х годов. В «Убийствах на улице Морг» и других рассказах По представил обществу Огюста Дюпена – сыщика-любителя, который использовал логику и разум для раскрытия тайн и преступлений. И все же величайший вымышленный детектив из всех возник в 1880-х годах, родившись в воображении врача из Эдинбурга, решившего построить карьеру писателя. Артур Конан Дойл сочетал логический склад ума Дюпена из книг Эдгара По с наблюдательностью и быстротой умозаключений реального врача Джозефа Белла, который был одним из его преподавателей в медицинской школе. Он воплотил «новую идею детектива» в культовом персонаже, которого мир вскоре узнал как Шерлока Холмса.

Холмс и его партнер по расследованию преступлений, доктор Джон Ватсон, дебютировали в 1887 году в «Этюде в багровых тонах» – детективе об убийстве, впервые опубликованном в журнале Beeton’s Christmas Annual, а затем выпущенном в виде книги. Критик эдинбургской газеты The Scotsman назвал историю захватывающей и доказывающей, что «настоящий детектив должен владеть искусством наблюдения и дедукцией». Эта история создала вселенную, которую позже полюбят миллионы читателей. Холмс и доктор Ватсон, выступающий в роли рассказчика, живут в одной квартире по адресу Бейкер-стрит, 221Б, где и встречаются с чередой отчаявшихся клиентов и сбитых с толку детективов Скотленд-Ярда. Холмс демонстрирует поразительную наблюдательность и раскрывает подробности жизни своих посетителей еще до того, как у них появляется возможность о них рассказать. Он описывает себя как детектива-консультанта – полиция обращается за его помощью, когда заходит в тупик в попытках раскрыть преступление.

В прошлом врач, а потом писатель Артур Конан Дойл создал своего культового персонажа Шерлока Холмса – «новую идею детектива» – в середине 1880-х годов (авторская коллекция)

«Они знакомят меня со всеми обстоятельствами дела, и, хорошо зная историю криминалистики, я почти всегда могу указать им, где ошибка», – уверяет он доктора Ватсона.

Второе приключение Холмса, «Знак четырех», представляет собой повесть об убийстве, предательстве и потерянных сокровищах, опубликованную в Англии и Соединенных Штатах в 1890 году. «Среди детективных историй, – правильно предсказал американский рецензент, – она должна стать классикой». К моменту выходу книги читатели знали, что Холмс был экспертом по химическим веществам и ядам, опубликовал книгу на загадочную тему различения разновидностей сигарного пепла и вел похожий на энциклопедию справочник преступлений и преступников. Они следовали за ним, когда с лупой в руке он осматривал места преступлений в поисках отпечатков ботинок, следов грязи и крови и других улик. Кроме того, они наблюдали, как он затмил незадачливого инспектора Лестрейда и других трудолюбивых детективов Скотленд-Ярда. Когда лондонская полиция «в тупике» – что, как с презрением замечает Холмс в «Знаке четырех», является «их нормальным состоянием», – он приходит на помощь. «Расследование преступления – точная наука, по крайней мере должно ею быть», – говорит Холмс.

Конан Дойл снова оживил Холмса и доктора Ватсона летом 1891 года, незадолго до приезда Томаса Нила Крима в Лондон, для серии коротких рассказов, опубликованных в The Strand Magazine. Широкая аудитория и последовательный подход сделали Холмса сенсацией.

Интерес публики к убийствам и детективным историям, как отметил эксперт по криминальной фантастике Джон Карран, стал «почти ненасытным».

Газетные киоски и книжные магазины осаждали читатели, готовые заплатить шесть пенсов за последний номер и новое приключение Холмса. «Сцены в книжных киосках на железной дороге, – вспоминал один зритель, – были хуже, чем все, что я когда-либо видел на дешевой распродаже». Библиотеки, чтобы приспособиться к растущим легионам поклонников Дойла, в третий четверг месяца работали допоздна – именно в этот день публиковали The Strand, и могочисленные посетители приходили насладиться последними приключениями сыщика. По одной оценке, два миллиона человек – из грамотного населения Англии, насчитывавшего в то время около 17 миллионов человек, – читали The Strand. Крупные газеты на всей территории Соединенных Штатов публиковали каждый выпуск, что позволило детективу завоевать еще и сердца и американцев.

Холмс был идеальным вымышленным героем для эпохи, когда разгадывание загадок стало тайным увлечением и грешным удовольствием приличного общества. Читателей «меньше интересовало, какие преступления совершались, – отметила британский историк и литературный критик Джудит Фландерс, – чем то, как они раскрывались». Крим, который вскоре проявил живой интерес к работе лондонских детективов, возможно, был лишь одним из многих читателей, подхвативших сыскную лихорадку со страниц «Лунного камня», «Холодного дома» и рассказов Эдгара По – все эти книги стояли на полках библиотеки пенитенциарного учреждения штата Иллинойс.

* * *

В то время как Диккенс и Коллинз изображали детективов Скотленд-Ярда умными, даже героическими фигурами, Лестрейд Конан Дойла помог увековечить новый стереотип: полицейский – неуклюжий дурак. История за историей детектив упускал из виду улики, преследовал не того подозреваемого или обращался к Холмсу – самопровозглашенному «последнему и высшему апелляционному суду в расследовании» – за помощью в раскрытии запутанного дела. В одном из номеров журнала The Strand Холмс ругает инспектора за то, что тот позволил зевакам бродить вокруг тела жертвы убийства «как стадо буйволов», почти стирая отпечатки ботинок убийцы. Реклама историй The Strand, укрепляя представление о некомпетентности полиции, восхваляла способность Холмса раскрывать дела, которые «бросали вызов лучшим талантам Скотленд-Ярда – „талантам“, к которым он испытывал немалое презрение». В постановках в лондонских мюзик-холлах офицеров изображали злодеями или делали предметом шуток. Пресса тоже часто была настроена враждебно, особенно если казалось, что расследование громкого преступления застопорилось. Возмущенные передовицы и гневные письма в редакцию требовали арестов и ставили под сомнение компетентность полиции. Punch высмеял «неполноценный отдел» Скотленд-Ярда, в то время как The Pall Mall Gazette подвергла сомнению интеллект детективов и «бестолковых» полицейских.

Детективы Скотленд-Ярда ощетинивались, когда читали или слышали имя Шерлока Холмса. Историки полиции выражают негодование по поводу того, что их изображали «неумелыми головорезами, хронически нуждающимися в помощи детектива-консультанта», что создавало впечатление, будто «в Скотленд-Ярде одни дураки». The Police Review – профессиональный журнал, поддерживающий полицию и уставший от постоянного «сарказма Конан Дойла в адрес Скотленд-Ярда», – упрекнул автора в «распространении вредного популярного заблуждения» о спорных методах и некомпетентности детективов. Конан Дойл, казалось, осознавал влияние своих историй и, по крайней мере в частном порядке, защищал имидж Скотленд-Ярда. «Мой опыт работы с британской полицией, – однажды заметил он, – показывает, что наши полицейские гораздо эффективнее, чем кажутся».

* * *

Приключения Холмса и доктора Ватсона в глазах общественности сделали расследование легким делом, похожим на благородную салонную игру, в которую мог поиграть любой желающий. Однако для поимки преступников в реальном мире требуется нечто большее, чем «применение чистого разума», умение подмечать детали и делать блестящие выводы», – ворчал Фредерик Уэнсли, начавший службу в столичной полиции в конце 1880-х годов с должности констебля в Ламбете и дослужившийся до звания инспектора. Требовалась тяжелая работа, терпение и находчивость, чтобы собирать доказательства и выстраивать дело, которое затем рассмотрят в суде. «Именно открыв все факты, – настаивал Уэнсли, – детектив проявляет себя».

Вымысел столкнулся с жизнью, когда доктор из Америки вернулся в свое старое пристанище в Лондоне. Томас Нил Крим стал одной из величайших сенсаций эпохи, бросившей вызов детективным навыкам инспекторов Скотленд-Ярда. В «Пестрой ленте» – одном из рассказов о Шерлоке Холмсе, опубликованных в The Strand Magazine зимой 1891/92 года, – доктор Гримсби Ройлотт обучает ядовитую желтую змею с коричневыми пятнами (ту самую «пеструю ленту» из названия) проникать в запертую комнату, чтобы затем убить свою падчерицу, не оставив следов. Холмс считает, что только врач, знающий о токсинах и особенностях их воздействия, мог спланировать и совершить такое – почти идеальное – преступление. «Когда доктор – злодей, он всегда бывает самым ужасным преступником, – говорит он Ватсону. – У него есть и смелость, и знание».

Замечание Холмса о том, что врачи, которые убивают, «самые ужасные злодеи», вскоре оказалось пугающе пророческим.

Она стояла на Ватерлоо-роуд, что в Ламбете, прислонившись к стене напротив краснокирпичной башни веллингтонского паба. Непрерывный поток людей мелькал перед ней, выходя со станции Ватерлоо или мчась в противоположном направлении, чтобы успеть на поезд. Стояла влажная, пронизывающая до костей октябрьская ночь. Штормовой ветер и проливной дождь обрушивались на Лондон весь день, срывая лодки с причалов вдоль Темзы и вырывая с корнем деревья в городских парках. Но Эллен Донворт, казалось, не обращала внимания на погоду. Мужчины останавливались, разговаривали с ней, а затем сопровождали ее до дома, что находился в нескольких шагах оттуда. Примерно через 15 минут она вновь возвращалась на свой пост.

Около восьми вечера Джеймс Стайлз стоял у входа в паб, откуда и увидел, как Донворт рухнула на тротуар. Он поспешил на помощь. Ее лицо было покрыто порезами и синяками. Проходивший мимо полицейский тоже остановился и спросил, нужна ли ей медицинская помощь. «Я хочу домой», – сказала она. Стайлз проводил девушку до ее комнаты на Дьюк-стрит в доме 8. Ей было больно. На протяжении всего пути – около полукилометра вдоль многоквартирных домов на Стэмфорд-стрит, – она пошатывалась. Иногда ее лицо дергалось, и спазмы не прошли даже после того, как девушку уложили в постель. Домовладелица Донворт и Энни Клементс – соседка по квартире – пришли ей на помощь. Иногда она была «совершенно в своем уме», вспоминал Стайлз, но порой им троим приходилось держать девушку за руки и за ноги – ее тело била крупная дрожь.

«Высокий темноволосый косоглазый мужчина дал мне что-то выпить», – сказала Донворт Клементс. В бутылке было «какое-то белое вещество».

Джон Джонсон, фельдшер, вызванный из ближайшей клиники, подумал, что выяснил причину сильных прерывистых судорог – отравление стрихнином. «У нее были все симптомы», – вспоминал он. Девушке требовалась немедленная госпитализация, однако она пыталась от нее отказаться: «Позвольте мне умереть дома». Донворт все равно запихнули в кэб, чтобы проехать около километра до больницы Святого Томаса. К тому времени, как они прибыли в больницу, девушка уже умерла.

Джордж Персиваль Уайатт, коронер графств Лондон и Суррей, провел расследование в больнице два дня спустя, 15 октября. Перед ним вырисовывалась картина короткой, тяжелой жизни. Присяжным сказали, что Донворт, дочери простого рабочего, совсем недавно исполнилось 19. Забеременев в 16 лет, она ушла из дома, чтобы жить с отцом ребенка, Эрнестом Линнеллом – таким же подростком. Их ребенок умер вскоре после рождения. Линнелл подрабатывал в разных местах от случая к случаю, Донворт наняли наклеивать этикетки на бутылки на одной из фабрик Ламбета, но к осени 1891 года они уже несколько месяцев были безработными.

«На что вы жили?» – спросил Уайатт, когда Линнелл рассказал свою историю. «Раньше она ходила по улицам, – признался он, – и приносила домой деньги». Это откровение вызвало ропот в зале суда. Одна газета с презрением отметила, что мало того, что Донворт была проституткой, ее сожитель еще и без зазрений совести жил на «доходы от унижения девушки». Вскрытие не выявило очевидной причины смерти. Дознание отложили, чтобы позволить доктору Томасу Келлоку, врачу больницы Святого Томаса, проверить содержимое желудка Донворт.

Отдел L столичной полиции, патрулировавший Ламбет, возбудил дело 19 октября. Офицеры допросили проституток, которые видели, как Донворт входила в дом недалеко от вокзала Ватерлоо с тремя мужчинами за час до того, как упала в обморок. Все трое выглядели как торговцы, и ни один из них не подходил под описание человека, который дал Донворт выпить непонятное вещество. «Полиция установила, что она не могла находиться в компании высокого темноволосого мужчины, – отметил старший инспектор Колин Чисхолм, – с того момента, как ушла из дома, и до тех пор, пока ее не нашли на Ватерлоо-роуд».

Здания парламента и Вестминстерский мост, вид со стороны Ламбета на Темзе. Больница Святого Томаса находится справа (авторская коллекция)

Когда 22 октября расследование возобновилось, доктор Келлок подтвердил, что женщину отравили – в ее желудке обнаружили стрихнин и следы морфия. Чуть позже появилось еще несколько подробностей о высоком косоглазом мужчине: Энни Клементс сказала, что Донворт получила от него два письма, в одном из которых он назначил ей встречу в ночь ее смерти. Письма исчезли – Клементс полагала, что этот человек попросил Донворт вернуть их. Почерк на конвертах был аккуратным, засвидетельствовала она, «больше похожим на почерк леди, чем джентльмена».

Коронер Уайатт еще не осознавал, что видел тот же почерк несколькими днями ранее. Он получил странное письмо, в котором утверждалось, что Донворт убили:

«Дж. П. Уайатту, эсквайру, коронеру.

Я пишу, чтобы сказать, что если вам и вашим спутникам не удастся привлечь к ответственности убийцу Эллен Донворт, также известной как Эллен Линнелл, проживающей по адресу Дьюк-стрит, дом 8, то я готов оказать вам помощь по привлечению убийцы к ответственности, но при условии, что ваше правительство согласится заплатить мне 300 тысяч фунтов стерлингов за услуги; я не потребую никакой оплаты, если не добьюсь успеха».

Оно было подписано «А. ОБрайен, детектив». Триста тысяч фунтов были абсурдной цифрой – это десятки миллионов долларов по сегодняшним меркам. Уайатт предположил, что письмо, должно быть, написал шутник. Он спрятал его и не упомянул об этом во время расследования.

После завершения дачи показаний присяжные вынесли вердикт. «Покойная умерла от отравления стрихнином и морфием, – объявил старший присяжный, – но нет никаких свидетельств того, как это произошло».

Для Скотленд-Ярда существовало только одно возможное объяснение. «Нет никаких сомнений в том, что она сама сознательно приняла яд», – доложил своему начальству старший инспектор Чисхолм. Донворт была в депрессии после смерти ребенка, и то, что она занялась проституцией, «без сомнения, не давало ей покоя». После дознания Чисхолм поговорил с некоторыми присяжными заседателями, которые пришли к тому же выводу – по их мнению, она знала, что умирает, а потому приняла яд, желая покончить с собой. Они считали, что никакого высокого косоглазого мужчины не было. Суперинтендант Джеймс Брэннан из отдела L согласился. «Я не думаю, что есть хоть малейшие доказательства преступления», – отметил он после ознакомления с отчетом Чисхолма.

Роберт Андерсон, помощник комиссара столичной полиции, просмотрел досье в штаб-квартире Скотленд-Ярда и согласился. «Очевидно, – отметил он, – что это самоубийство». Но один вопрос оставался без ответа. Как Донворт удалось раздобыть стрихнин – яд, продаваемый только врачам?

* * *

Уильям Слейтер утверждал, что пошутил. Сорокапятилетний ювелир пригласил свою знакомую, Энни Боуден, выпить в пабе недалеко от вокзала Кингс-Кросс, в паре километров к северу от Ламбета. Он заказал эль, а затем вытащил из кармана бутылку с беловатой жидкостью.

«Я собираюсь принять этот яд. Тут хватит на 50 человек, – заявил он. – Не хотите немного?» Сначала он прижал открытую бутылку к губам, а затем поднес ее к бокалу Боуден. Шутка девушку не впечатлила – она подала жалобу в полицию. Слейтеру предъявили обвинение в покушении на убийство, и инспектор Джордж Харви из отдела L обратил на это внимание. Всего через три дня после того, как смерть Донворт объявили самоубийством, какого-то мужчину арестовали за попытку добавить беловатую жидкость, возможно являющуюся ядом, в напиток женщины. Харви возобновил дело и 3 ноября пришел на предъявление обвинения Слейтеру в сопровождении свидетелей, которые видели Донворт в ночь ее смерти. Одна из них, Констанс Линфилд, указала на Слейтера при опознании подозреваемых. «Это тот самый человек, – сказала она. – Мне так кажется». Слейтеру предъявили обвинение в убийстве Эллен Донворт. «Предполагаемая поимка „отравителя из Ламбета“, – гласили заголовки. Но в деле было мало доказательств. Другая женщина, которая видела Донворт и ее клиентов в ту ночь, не узнала Слейтера. Двадцать первого ноября прокурор попросил судью Хораса Смита снять обвинение, основанное исключительно на показаниях Линфилд, – полиция не смогла найти никаких других доказательств, связывающих Слейтера с Донворт. «Было слишком много сомнений, – признал прокурор, – чтобы ожидать, что присяжные признают подсудимого виновным на основании показаний этой женщины». Обвинение в убийстве Донворт сняли, но Слейтеру все еще предстоял судебный процесс по покушению на убийство Энни Боуден, хотя суд и не выяснил, на самом ли деле жидкость, которой он размахивал в пабе Кингс-Кросс, являлась ядом. Адвокат подсудимого настаивал, что он «виновен лишь в глупом поведении». Когда несколько недель спустя присяжные оправдали Слейтера, председательствующий судья отчитал власти за проведение «нелепого судебного преследования».

Полицейское дело о смерти Эллен Донворт, вернувшееся в Ламбет, снова закрыли.

Крики пронзили ночную тишину, пробравшись в сны Люси Роуз и заставив ее проснуться. Они доносились сверху – из комнаты Матильды Кловер. Роуз, горничная, вызвала хозяйку Эмму Филлипс из ее комнаты, и вместе они помчались наверх. Кловер лежала поперек кровати, корчась, крича и, как позже выразилась Роуз, «вся дергаясь». Ее карие глаза «ужасно вращались», а длинные темно-каштановые волосы превратиись в спутанное нечто. Ее тело напрягалось и тряслось в ужасающих судорогах.

«Меня отравил Фред, – выдохнула Кловер после того, как один из приступов утих. – Он дал мне какие-то таблетки». Мужчина сказал, что, приняв четыре таблетки перед сном, никто не подхватит «эту болезнь» – намек, без сомнения, на венерическое заболевание.

Роуз оставалась у постели Кловер, всеми силами пытаясь ее успокоить. Судороги накатывали волнами, затихая, пока следующий припадок с новой силой не охватывал ее тело. «В моменты облегчения, – сказала Роуз, – она была совершенно спокойной и собранной». У Кловер был двухлетний сын. «Принеси моего ребенка, – стала умолять она Роуз в какой-то момент. – Кажется, я умираю».

Хозяйка дома, Эмма Филлипс, отправилась за доктором. Она отперла входную дверь дома 27 на Ламбет-роуд, укрылась от проливного дождя под зонтом и поспешила по темным, странно изогнутым улицам. Когда она постучала в дверь врача Роберта Грэма, была половина пятого. Ей сказали, что Грэма не было дома – он ухаживал за пациентом. Вернувшись два часа спустя, Филлипс все же застала врача, уже собравшегося отправиться к роженице.

«Вам придется найти другого врача, – сказал он. – Я слишком занят». Ассистент врача, Фрэнсис Коппин, согласился прийти на дом к Кловер – на тот момент было уже около семи утра, а значит, Кловер корчилась от боли уже более трех часов.

Коппина провели в спальню. «У нее был учащенный пульс, она вся обливалась потом и дрожала», – вспоминал он. Он пробыл там около 10 минут, и этого хватило, чтобы стать свидетелем одной из конвульсий – сильного «содрогания тела». Он пообещал прислать лекарство, чтобы остановить частую рвоту, и ушел.

«Я пришел к выводу, что она страдала от эпилептических припадков из-за алкогольного отравления», – объяснил позже Коппин. Более дюжины лет работы фельдшером в Ламбете наглядно показали ему, «как употребляют алкоголь в различных его формах». «Я не сомневался, что эта женщина страдала от чрезмерного употребления спиртного».

Он был уверен в своих выводах, но они оказались неверными. Жить ей оставалось недолго: конвульсии и мучения продолжались еще два часа, после чего, в 9:15 утра 21 октября 1891 года, Матильда Кловер скончалась.

Доктор Грэм прибыл в полдень. Он лечил Кловер от симптомов алкоголизма, и в том месяце они не единожды встречались. Матильде было всего 27, но ее «ни в коем случае нельзя назвать сильной женщиной», отметил однажды Грэм, «и ее образ жизни не способствовал здоровью». Он поспешил к вернувшемуся Коппину и Филлипс, хозяйке дома. Коппин описал припадок Кловер во время краткого осмотра и озвучил предположение относительно причины смерти – алкогольное отравление. По заверениям Филлипс, Кловер была пьяна, когда ложилась спать, а Роуз рассказала, что Кловер упомянула какие-то таблетки, но ей, похоже, никто не поверил.

Доктор Грэм нашел перо и составил свидетельство о смерти. «Я посещал Матильду Кловер во время ее последней болезни, – написал он. Это, конечно, было неправдой. – Насколько мне известно и насколько я верю, – добавил он, – причиной ее смерти стали, в первую очередь, белая горячка и, во-вторых, обморок». Потеря сознания и сердечная недостаточность – это симптомы алкогольной абстиненции, хотя врачу и сказали, что Кловер много пила в ночь смерти. Выводы, основанные на информации из вторых уст, оказались неверными. Возможность обнаружить и остановить убийцу была упущена.

«Мне не сказали, – позже протестовал доктор Грэм, – что эта последняя болезнь началась с криков, сильной агонии, спазмов, столбнячных судорог». Последние являются характерными признаками отравления стрихнином, и даже растущий легион поклонников Шерлока Холмса смог бы распознать их благодаря медицинскому опыту Артура Конан Дойла. Во втором романе про Холмса «Знак четырех» находят тело с конечностями, которые «вывернуты и скручены самым невероятным образом», а лицо «было искажено гримасой», и доктор Ватсон сообщает Холмсу, что жертву отравили «мощным растительным алкалоидом, каким-то веществом, похожим на стрихнин».

Доктор Грэм коротко поговорил с Люси Роуз, но не придал большого значения тому, что молодой горничной рассказала находящаяся на смертном одре девушка, а именно упоминанию о мужчине, распространяющем отравленные таблетки. Если бы он спросил, Роуз сказала бы ему еще кое-что важное: она подозревала, что человек, которого Кловер называла Фредом, посещал их дом всего за несколько часов до того, как проявились первые симптомы.

Кловер привела его в середине вечера – так Роуз сказала полиции несколько месяцев спустя. Горничная впустила их в дом, благодаря чему получила возможность рассмотреть мужчину в свете масляной лампы. Он был чуть старше 40, высокого роста, с широкими плечами и густыми усами, а также носил цилиндр и пальто с накидкой. Кловер оставила его в комнатах, которые снимала наверху, а сама вышла, чтобы купить две бутылки эля, вероятно, в пабе «Мейсонз Армз», находившемся в том же доме. Мужчина ушел незадолго до того, как часы пробили 10. Роуз слышала, как Кловер пожелала ему спокойной ночи.

Матильда Кловер (Penny Illustrated Paper, 22 октября 1892 года)

Хотя Роуз никогда не видела этого человека прежде, в его визите не было ничего странного. «Кловер, – призналась она, – часто приводила к себе мужчин». Пристрастившись к алкоголю и изо всех сил стараясь в одиночку растить ребенка, она зарабатывала на жизнь проституцией. Пусть чрезмерное употребление алкоголя состарило и огрубило ее черты, а оспа изуродовала лицо, Кловер знала, как себя подать. Когда она сидела перед фотографом, шляпа с плоскими полями, как обеденная тарелка, балансировала на ее заколотых волосах, а модный жакет с высоким воротником, рукавами из кашемира и облегающим лифом подчеркивал ее фигуру в форме песочных часов. Ростом она была всего 155 сантиметров. Филлипс знала, как ее квартиросъемщица зарабатывает на арендную плату, но считала, что не должна лезть не в свое дело. «Раньше она принимала джентльменов», – сказала она, а затем заявила, что ей не доводилось хоть раз с ними сталкиваться.

Роуз нечасто виделась с мужчинами, которых Кловер приводила домой, но, как она позже призналась, она многое знала о ее последнем мужчине. Кловер рассказывала, что Фред купил ей пару дорогих ботинок и предложил платить ей 2,5 фунта в неделю, чтобы она не ходила зимой по улицам. Ранее в тот же день, ухаживая за ребенком Кловер, Роуз увидела в ее комнате открытое письмо, в котором говорилось о встрече в Кентерберийском мюзик-холле. Оно было подписано: «С уважением, Фред». Кловер, должно быть, взяла его с собой, отправившись на встречу, – когда Роуз обыскала комнату после смерти соседки, письмо исчезло.

Две другие проститутки из Ламбета также знали мужчину в цилиндре и пальто. Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй жили за углом от Кловер в Ориент-Билдингс, многоквартирном доме на Геркулес-роуд. За несколько дней до смерти Кловер Мастерс встретилась с ним на Ладгейт-Серкус, оживленном перекрестке недалеко от собора Святого Павла. Он купил ей бокал вина в пабе «Король Луд», из которого открывался вид на кольцевую развязку, и она отвела его обратно в Ламбет, в свою трехкомнатную квартиру. После этого они отправились в мюзик-холл Чаринг-Кросс, расположенный в нескольких минутах ходьбы от отеля на Вестминстер-Бридж-роуд, где Мастерс договорилась встретиться со своей подругой Элизабет Мэй. «Я заметила, что он странно на меня смотрит, – сказала Мастерс. – У него было косоглазие».

Крим повел проститутку из Ламбета Элизабет Мастерс в паб «Король Луд» на Ладгейт-Серкус (Библиотека изображений науки и общества, Лондон, изображение 10436065)

Несколько дней спустя этот человек отправил Мастерс письмо, в котором просил о новой встрече. Когда наступил назначенный день, Мастерс и Мэй устроились у своих окон на втором этаже и принялись смотреть на Геркулес-роуд, ожидая его прибытия. Мимо прошла женщина, которую они видели по соседству, с корзиной в руках и в белом фартуке поверх серого платья – Матильда Кловер. Скорее всего, она шла с рынка. Мастерс и Мэй видели, как она обернулась и улыбнулась мужчине в цилиндре, шедшему позади нее – тому самому, с которым они договорились встретиться. Мастерс и Мэй схватили свои шляпки и последовали за парой в переулок. Кловер вошла в дом 27 по Ламбет-роуд, и мужчина проследовал за ней.

* * *

Кловер похоронили 27 октября, через шесть дней после ее внезапной смерти. Приходской совет оплатил похороны на кладбище Тутинг, в 10 километрах к юго-западу от Ламбета. На крышке ее гроба была металлическая табличка с надписью «М. Кловер, 27 лет»; вместе с 14 другими гробами ее закопали в «Могиле № 2215H». Ее короткая жизнь и мучительная смерть вскоре забылись. Позже одна лондонская газета назвала ее «жалким уличным изгоем, чья жизнь ни для кого не представляла особой ценности».

Свидетельство доктора Грэма о том, что смерть Кловер наступила из-за сердечной недостаточности, а не из-за преступления, избавила от необходимости уведомлять местного коронера или полицию о ее кончине. Расследование не проводили. Люси Роуз не сразу рассказала полиции о последнем посетителе Кловер, а Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, услышав разговоры о смерти Кловер вскоре после их невинной слежки, больше не думали о человеке, который бросил их и последовал за умершей женщиной в ее квартиру.

Лондонский кошмар начался в последний день августа 1888 года, когда на улице в районе Уайтчепел нашли тело Мэри Энн Николс. Нападавший, вооруженный большим ножом, перерезал ей горло и вспорол живот. Следующей жертвой стала Энни Чэпмен, найденная с похожими ранами неделю спустя на заднем дворе. Прошло три недели, прежде чем в одну ночь убили еще двух женщин, Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоус, и убийца страшно изуродовал тело последней.

Ужас охватил один из беднейших районов города. «Уайтчепел, – сообщал Observer, – в данный момент фактически находится во власти человека-волка».

За несколько дней до убийства Страйд и Эддоус лондонское информационное агентство получило письмо, написанное красными чернилами и адресованное «дорогому начальнику». Автор высмеял Скотленд-Ярд и добавил предупреждение: «Я терпеть не могу шлюх и буду продолжать их потрошить»[5]. Письмо было подписано «Джек-потрошитель». У убийцы из Уайтчепела – полиция и общественность предполагали, что убийства должны быть делом рук одного нападавшего, – появилось имя. Лондонская пресса поспешила указать, что Джек-потрошитель нацелился на «женщин из несчастного класса», которые вели «аморальный» или «невоздержанный, беспорядочный и порочный» образ жизни. Все они были бедны и с трудом зарабатывали на жизнь, но британский социальный историк Халли Рубенхолд привела убедительные доводы в пользу того, что, вопреки распространенному мнению[6] тогда и сейчас, не все они были проститутками: три из пяти жертв, по ее заключению, не имели никакого отношения к секс-индустрии.

Каждая женщина в Уайтчепеле, как сообщила прессе одна из местных жительниц в октябре 1888 года, жила в страхе. «После наступления темноты многие боятся отойти от двери даже на дюжину метров».

Началась масштабная полицейская операция, призванная остановить кровопролитие. Десятки детективов из Скотленд-Ярда работали по 14 часов в сутки, чтобы установить личность убийцы. Места, где находили тела, оцепляли для сохранения улик – новая для того времени практика, – и тогда же полицейские делали некоторые из самых ранних фотографий мест преступления. Полиция, как и пресса, предполагала, что каждая жертва должна быть проституткой, что привело к тому, что один начальник Скотленд-Ярда пожаловался на трудности[7] защиты женщин, которые стали легкой добычей. «Все жертвы без исключения принадлежали к самым низким отбросам человечества, – сказал Мелвилл Макнотен, – которые избегают полиции и проявляют чудеса изобретательности, чтобы оставаться в темнейших уголках самых заброшенных переулков».

Страх и разочарование превратились в гнев. Punch опубликовал карикатуру, изображающую полицейского с завязанными глазами, бредущего по Уайтчепелу и не видящего толп сомнительных личностей вокруг. В The Times of London напечатали статью в защиту полиции, но оно мало утешило лондонцев, опасавшихся за свою жизнь. Автор утверждал, что Скотленд-Ярд не может найти Джека-потрошителя, потому что они столкнулись с «непревзойденным мастером своего дела», который слишком умен, чтобы оставлять улики. Нападки американской прессы тоже были полны язвительных комментариев. Джек-потрошитель мог убивать снова и снова благодаря тому, что полиция «не знает элементарных методов поиска преступника», – возмущались в The New York Tribune. Томас Бирнс, начальник детективного бюро нью-йоркской полиции, хвастался, что смог бы арестовать преступника в течение 48 часов. И каким же был его план? Завербовать 50 женщин, отправить их на улицы и ждать, когда убийца нанесет новый удар. «Даже если кто-то и станет жертвой, – рассуждал он, нисколько не заботясь о безопасности женщин, используемых в качестве приманки, – я поймаю убийцу».

Чуть больше чем через месяц после двойного убийства Страйд и Эддоус преступник нанес новый удар. Это нападение было самым ужасным и жестоким из всех. Мэри Джейн Келли нашли в ее комнате с почти отрубленной головой, а также изрезанным и выпотрошенным телом. Через 10 недель после того, как все началось, буйство закончилось. Полиция арестовала и допросила десятки подозреваемых и свидетелей – от неуравновешенного персонажа, известного как Кожаный Фартук, до любого, кто соответствовал описаниям мужчин, замеченным с погибшими женщинами, – но никому так и не предъявили обвинение.

Почему Скотленд-Ярд не смог поймать сумасшедшего, терроризировавшего Уайтчепел? Личность убийцы, как правило, очевидна: супруг, брошенный любовник, родственник – кто-то, кого жертва знала и кому доверяла. И мотив обычно столь же очевиден: жадность, ревность, ненависть, месть. «Все методы расследования убийств основаны на определенных негласных предположениях», – заметили в The Times of London через несколько недель после последнего убийства Джека-потрошителя, когда паника и возмущение улеглись. Общество верило в то, что «убийства не будут совершаться без какого-либо мотива». Хотя бессмысленные, «совершенно ненормальные» убийства в Уайтчепеле и поколебали доверие общественности к Скотленд-Ярду, неспособность полиции арестовать убийцу, утверждали в статье, не должна отразиться на вере в мастерство и компетентность лондонских детективов. «Время от времени преступления будут совершаться с необычайным мастерством и смелостью, чему поспособствует необычайная удача, и это поставит в тупик наши лучшие детективные кадры».

Столичная полиция почти не предлагала своим новобранцам – будущим детективам – никакой формальной подготовки.

«Молодого полицейского ждали несколько недель муштры, а затем его бросали в пекло, чтобы он по мере сил осваивал азы своего ремесла», – вспоминал Фредерик Уэнсли, инспектор, начинавший свою карьеру в Ламбете. Чтобы понять преступников и их методы, он часто посещал пабы и забегаловки, где собирались сомнительные личности. Он пил с ними, ел с ними, завоевывал их доверие, вербовал осведомителей. «Детектив должен изучать человеческую природу, – согласился Уильям Гоф, который поступил на службу в полицию в 1890-х годах и дослужился до звания инспектора, – и чем лучше он это понимает, тем выше вероятность его продвижения по службе». Одним из обрядов посвящения было посещение «Черного музея» в штаб-квартире полиции – комнаты, где демонстрировалось оружие и другие улики из печально известных дел, чтобы дать новобранцам представление о мышлении преступников. Офицеры составляли подробные, написанные от руки отчеты о своих расследованиях, но хранились они совершенно беспорядочно. До переезда в новое здание с видом на Темзу в 1890 году, как вспоминал один детектив, папки с нераскрытыми делами валялись «на лестничных площадках и в пыльных шкафах». В отделе осужденных Скотленд-Ярда хранились фотографии преступников, но многие сыщики все еще предпочитали пользоваться воспоминаниями и письменными описаниями при поиске подозреваемых.

Детективы конца XIX века полагались на навыки раскрытия преступлений, которые требовали времени и терпения, – слежку и наблюдение. За подозрительными людьми следили, чтобы выяснить, связаны ли они с известными преступниками. Если детектив был терпелив и удачлив, он мог поймать грабителя, вломившегося в дом, или вора, продающего краденое. Офицеры работали группами по три или более человека, каждый из которых выполнял свои функции. «Среднестатистический преступник постоянно настороже, и одна и та же фигура, постоянно находящаяся в пределах видимости примерно на одинаковом расстоянии, вскоре вызовет у него подозрения, – объяснил Гоф. – Выслеживающие постоянно меняют свои позиции: сначала один берет на себя инициативу, затем другой». Для того чтобы следить за улицей или зданием в надежде увидеть подозреваемого или его сообщника, требовалась выдержка. Офицеры оставались на позициях на протяжении долгих часов, не обращая внимания на холод, голод и опасность. Однажды Уэнсли отсиживался в кишащем крысами подвале, чтобы поймать банду грабителей, и наблюдал за мошенниками с железнодорожного виадука, когда поезда со свистом проносились в нескольких сантиметрах от него.

Иногда для раскрытия дела требовалось нечто большее, чем упорная работа и терпение. Успех расследования может зависеть также и от свидетеля, оказавшегося в нужном месте в нужное время, предмета, оброненного на месте преступления, или разговора, подслушанного в пабе.

«Два лучших детектива, – пошутил один из коллег Гофа, – это „инспектор Удача“ и „сержант Шанс“».

Джордж Дилнот, журналист, автор криминальных романов и бывший полицейский, понимал сложность поимки убийцы, который действовал без мотива[8]. «Когда убийца выходит за рамки правил логики, дело становится неприятным для детектива. Связь причин и следствий рушится, – отметил он в раннем исследовании методов расследования. – Детектив сталкивается с безграничным количеством вероятных исходов, и у него нет никаких догадок. Ничто ничего не значит».

Зимой 1891/92 года, через три года после кровавых преступлений Джека-потрошителя, Лондон снова оказался в лапах убийцы, который нападал на уязвимых женщин, – монстра, чьи преступления не поддавались логике.

Женщина лет 25 ждала под готическим фасадом Сент-Джеймс-холла на Риджент-стрит, недалеко от площади Пикадилли, как и было условлено. Аккуратно выщипанные брови изгибались над большими живыми глазами, а каштановые волосы обрамляли нежное лицо. Свет газовых уличных фонарей отражался в мокром тротуаре, начисто вымытом многодневными проливными дождями. Внутри зала зрители восхищались впечатляющим зрелищем: «Теперь он весь освещен, – говорилось в рекламе, – электрическим светом». В Сент-Джеймсе трижды в неделю показывали «всемирно известных» менестрелей Мура и Берджесса, но в ту сырую октябрьскую ночь женщина не проявляла никакого интереса к афише. Она работала.

Мужчина в черном пальто и цилиндре, надвинутом на лысую голову, тронул женщину за плечо. Усы смягчали резкие черты его худого лица, но серо-стальные, увеличенные толстыми линзами очков глаза выделяли его из толпы – они косили. Никто бы не назвал этого мужчину красивым, но женщина заметила блеск золотых часов, а цилиндр был признаком джентльмена, символом богатства и привилегий – большинство мужчин предпочитали менее формальный котелок даже для вечернего похода в театр. Это был человек со средствами. Лучший тип клиента.

Она познакомилась с ним в расположенном неподалеку театре варьете «Альгамбра» на Лестер-сквер – огромном здании в мавританском стиле с минаретами, который мог вместить более 4000 человек в своих галереях, залах и барах. Он был известен как место проведения музыкальных, танцевальных и комедийных шоу – «высококлассных эстрадных развлечений», по словам гида по ночной жизни города, – а выступало в нем, помимо местного оркестра, более 250 исполнителей. Однако многие мужчины в зале приходили в него не ради шоу. Скудно одетые танцовщицы возвращались за кулисы, чтобы найти записки от поклонников в ложах, некоторые из них делали то, что вежливо называли «неподобающими предложениями». Проститутки бродили в толпе и осматривали места: «Женщины с наглыми лицами, одетые в безвкусные наряды, завитые и накрашенные… Соблазняющие простаков выпить», – отметил один из посетителей, не поддавшихся их «чарам». Менеджер «Альгамбры» подсчитал, что на большинстве вечеров присутствовало до 100 женщин города, как он их называл. Пока они были чисты, хорошо одеты и сдержанны – как женщина, которая назначила свидание на Риджент-стрит, – их присутствие терпели.

Женщина и мужчина в цилиндре пешком прошли полдюжины кварталов до отеля «Париж» на Бервик-стрит в Сохо – захудалом анклаве на окраине театрального района Вест-Энд.

Он сказал, что работает врачом в больнице Святого Томаса, что находился через реку оттуда, в Ламбете. Это было не совсем правдой – он был врачом, но не имел никакого отношения к госпиталю.

Как ее звали?

«Лу Харви», – представилась она. Сокращение от имени «Луиза». Женщина сказала клиенту, что она – служанка, но они оба знали, что это ложь.

Томас Нил Крим не назвал своего имени, а она его не спросила.

Ей не нужно было этого знать.

Утром, перед тем как они покинули отель «Париж», Крим вручил ей три фунта – больше, чем некоторые проститутки зарабатывали за неделю. Она не ошиблась – он был состоятельным человеком. Крим предложил – очевидно, в шутку, – чтобы она переехала с ним в Америку. Они договорились встретиться позже в тот же день, в 19:30 на набережной Темзы, недалеко от железнодорожного вокзала Чаринг-Кросс. Он сводил бы ее на шоу. То, которое она захочет. Луиза выбрала Оксфордский мюзик-холл на Тоттенхэм-Корт-роуд – один из лучших и самых популярных в городе.

Когда они расставались, он сделал странное замечание.

«Он сказал, что у меня несколько прыщей на лбу, – вспоминала Харви. – И пообещал принести мне таблетки, чтобы избавиться от них».

Луиза Харви (Penny Illustrated Paper, 16 июля 1892 года)

Когда она добралась до набережной в тот вечер, Крим уже ждал ее. Они отправились в близлежащий трактир «Нортумберлендский герб», чтобы выпить по бокалу вина. Когда мимо проходила женщина, продававшая цветы, Крим купил своей спутнице несколько роз. Они побрели обратно к реке, вдоль которого стояли шипящие газовые фонари, жутким светом укутывающие набережную. Крим сунул руку в карман жилета и вытащил комок бумаги, внутри которого лежали две продолговатые таблетки светлого цвета.

«Не раскусывай их, – посоветовал он. – Проглоти сразу».

Он вложил их в ладонь правой руки Луизы. Она поднесла руку ко рту и, казалось, проглотила таблетки, но Крим захотел убедиться наверняка.

«Покажи мне руку», – попросил он. Женщина показала правую ладонь. Она была пуста. Он попросил показать и левую руку. Та тоже была пуста.

«Планы изменились», – объявил он. У Крима была назначена встреча в больнице, но он предложил Харви пойти в мюзик-холл без него. Он пообещал встретить ее на улице, когда представление закончится, и отвести на ночь в отель «Париж», а затем дал ей пять шиллингов на кэб.

«Встретимся в 11, – сказал Крим перед тем, как пойти к Вестминстерскому мосту в направлении больницы. – До встречи».

Харви не приняла таблетки. «Мне не понравился внешний вид этих штук, – вспоминала она, – я притворилась, что кладу их в рот». В мерцающем газовом свете доктор не заметил, как она переложила их из одной руки в другую. Когда Крим на мгновение отвел взгляд, она сбросила их в реку.

Харви настороженно относилась к щедрости нового клиента. В тот вечер, прежде чем отправиться на набережную Темзы, она попросила мужчину, с которым жила, последовать за ней на встречу с врачом. Чарльз Харви – она использовала его фамилию, хотя они и не были женаты, – сидел в соседней кабинке, когда она пила вино с Кримом в пабе «Нортумберлендский герб», а затем последовал за ними к берегу реки и наблюдал из тени, как доктор вручал ей таблетки.

Несколько часов спустя, в 11 вечера, как они и договорились, Харви вышла из Оксфордского мюзик-холла. Крима нигде не было. Она прождала полчаса, но он так и не появился.

«Странно», – должно быть, подумала она. Как будто он не ожидал, что она действительно придет на их встречу.

К тому моменту, когда 13 октября Крим отравил Эллен Донворт и оставил ее умирать на тротуаре у вокзала Ватерлоо, он прожил в Лондоне всего две недели.

Комната Матильды Кловер на Ламбет-роуд, где он дал ей таблетки вечером 20 октября, находилась примерно в 10 минутах ходьбы от его квартиры в доме 103 по Ламбет-Палас-роуд. Несколько вечеров спустя он встретил Луизу Харви в театре «Альгамбра». Мужчина настоял, чтобы она приняла таблетки в его присутствии, возможно, для того, чтобы своими глазами увидеть, как быстро он завоевал ее доверие и как легко ему даются убийства. Он видел, как Харви глотала таблетки, а потому был уверен в этом – так же как и в том, что она должна умереть. В газетах не появилось никаких упоминаний о ее смерти, но в прессе также не освещали и смерть Кловер. Он, должно быть, предположил, что все сочли причины их смертей естественными.

Только отравление Донворт привлекло внимание властей и прессы. Крим отправил злорадное письмо «детектива О’Брайена» Джорджу Персивалю Уайатту – коронеру, расследующему смерть Донворт, – с предложением помочь установить личность убийцы за огромнейшее вознаграждение в 300 тысяч фунтов. Когда в начале ноября он узнал, что Уильяму Слейтеру предъявили обвинение в ее убийстве – совершенном им убийстве, – в извращенном сознании Крима начал формироваться дерзкий план. Почему бы не обвинять других в убийстве своих жертв? Он мог бы пригрозить публично обвинить богатых, известных людей в убийстве проституток, и они щедро заплатили бы за его молчание. Если они проигнорировали бы его требования, он предупредил бы власти. Крим, как кукловод, мог с удовольствием наблюдать, как детективы Скотленд-Ярда обвиняют и арестовывают все больше невинных людей.

Крим отложил стрихнин и капсулы и взялся за перо.

Шестого ноября в офис «В. Г. Смита и сыновей», ведущего британского книготорговца и распространителя новостей, доставили письмо. Оно было адресовано владельцу фирмы Уильяму Фредерику Дэнверсу Смиту, члену парламента, известному как Фредерик Смит.

Автор, некто Г. Бейн, утверждал, что среди вещей Эллен Донворт нашли письма, изобличающие Смита. «Если они когда-нибудь станут достоянием общественности или попадут в руки полиции, вас наверняка осудят, – предупредил Бейн. – Подумайте о позоре и бесчестии, которые падут на вашу семью, если вас арестуют и посадят за это преступление». Автор предложил решение: если Смит наймет его в качестве юрисконсульта, Бейн защитит Смита «от любого разоблачения и позора в этом вопросе». К посланию была приложена копия письма, якобы отправленного Донворт перед ее смертью, – в нем она предупреждала, что Фредерик Смит планирует отравить ее лекарством, которое должно вызвать аборт. В лекарстве было достаточно стрихнина, «чтобы убить лошадь» – так говорилось во втором письме. Крим положил его в конверт с почтовым штемпелем, адресованный Донворт, из-за чего письмо и казалось подлинным.

Смиту было велено вывесить объявление на окне офиса «В. Г. Смита и сыновей» в Стрэнде, в котором говорилось: «Мистер Фред Смит желает немедленно видеть мистера Бейна, адвоката». Если табличка появится, говорил автор письма, он зайдет для частного разговора со Смитом. Один из партнеров Смита, Альфред Экланд, проконсультировался с юристами компании, которые уведомили полицию, и для шантажиста расставили ловушку. Объявление, как и договаривались, вывесили на окне, но наблюдавшие за офисом офицеры так и не дождались адвоката, шантажировавшего Смита.

Вместо этого Крим решил выполнить свою угрозу и предупредить власти. В середине ноября мировой судья, ведущий дело Слейтера, Гораций Смит (не имеющий отношения к книготорговцам Смитам), получил письмо от человека, назвавшегося Кэмпбеллом.

Фредерик Смит был одной из целей плана шантажа. Крим утверждал, что у него есть доказательства того, что владелец книжной лавки «В. Г. Смит и сыновья» убил Эллен Донворт (English Illustrated Magazine, август 1892 года, авторская коллекция)

«Слейтер, человек, которого вы неоднократно заключали под стражу, – утверждал автор письма, – абсолютно невиновен». Убийцей Донворт является Фредерик Смит. Автор предупредил судью, чтобы он не скрывал это сенсационное утверждение. «У меня достаточно улик, чтобы повесить Смита, – добавил он, – и я устрою жару полиции, если они не выполнят свой долг в этом деле». К посланию была приложена копия письма Донворт, в котором жертва упоминала о намерении Фредерика Смита отравить ее.

Судья Смит показал письма инспектору Фрэнку Торпу из отдела Е столичной полиции – подразделения, отвечающего за район Кингс-Кросс. Но Торп, который не знал о письме с шантажом, отправленном непосредственно Фредерику Смиту, не видел необходимости в расследовании. Он также не предупредил офицеров в Ламбете, которые расследовали смерть Донворт. Судья спрятал письма в папку.

Следующей целью Крима стал выдающийся лондонский кардиолог и невролог Уильям Бродбент. Двадцать восьмого ноября он получил письмо, в котором его обвиняли в отравлении другой проститутки из Ламбета, Матильды Кловер.

Автор, назвавшийся М. Мэлоун, знал, где она жила – Ламбет-роуд, дом 27, – и то, какой для отравления был использован яд. Улики, указывающие на доктора Бродбента, обнаружили в вещах Кловер, как утверждал Мэлоун, и они будут переданы полиции, если ему не заплатят 2500 фунтов. «Я не обманываю вас, – предупредил Крим. – Вы прекрасно понимаете, что обвинение такого рода погубит вас навсегда». Если доктор Бродбент не хотел быть обвиненным в преступлении, ему следовало разместить объявление на первой странице The Daily Chronicle с предложением заплатить Мэлоуну «за его услуги». Доктор Бродбент связался со Скотленд-Ярдом, и полиция подготовила еще одну ловушку. Объявление поместили в рубрику газеты 4 декабря, и полицейские установили наблюдение за домом Бродбентов по адресу Сеймур-стрит, дом 34, в Мэрилебоне. Когда никто не появился, чтобы забрать деньги, дальнейших действий не последовало.

Примерно в то же время графиня Мейбл Рассел получила письмо, переданное ей в отель «Савой», где она тогда проживала. Графиня, являвшаяся также актрисой и певицей, находилась в пучине ожесточенного бракоразводного процесса с графом Расселом, внуком бывшего премьер-министра Великобритании. Автор письма утверждал, что «в состоянии добиться развода леди Р.», так как якобы располагал информацией, которая «привела бы к повешению ее мужа за то, что он отравил женщину по фамилии Кловер». Графиня показала письмо адвокату и оказалась достаточно заинтригована, чтобы попросить кучера Джорджа Рича навести справки. В письме говорилось, что Кловер жила в доме 27 по Саут-Ламбет-роуд, но выяснилось, что никто по этому адресу о ней не слышал. Рич показал письмо детективу из Скотленд-Ярда, который не проявил к нему особого интереса. Очевидно, не зная о подобном обвинении против доктора Бродбента, офицер прочитал его, вернул обратно и отправил Рича восвояси. «Мы посчитали проблему несущественной», – вспоминал Рич.

Графиня Мейбл Рассел, актриса и певица, получила письмо, в котором ее бывшего мужа обвиняли в отравлении Матильды Кловер (Sketch, 8 марта 1899 года, авторская коллекция)

Почему Крим выбрал своими целями именно Бродбента, Смита и Рассел? Вероятно, это было связано с тем, что все они осенью 1891 года упоминались в новостях. Когда отец Фредерика Смита умер в октябре того же года, 23-летний парень сменил его на посту члена парламента от Стрэнда и главы «В. Г. Смита и сыновей» – возможно, самой узнаваемой корпорации в стране. «Бизнес, известный везде, – отметил биограф компании, – место, где в поздневикторианской Британии покупались, продавались, одалживались или заимствовались все известные газеты, книги, журналы или другие печатные издания». Доктор Бродбент, врач королевы Виктории и королевской семьи, лечил принца Георга Уэльского, третьего человека в очереди на престол и будущего короля Георга V, который в то время болел брюшным тифом. В ноябре 1981 года имя доктора появлялось в газетах ежедневно – он сообщал жителям страны о состоянии принца. Дело о разводе Рассел же, полное шокирующих обвинений в жестокости, попало в заголовки газет всего за несколько дней до того, как графиня получила письмо от Крима.

В классовой Британии аристократы, такие как графиня Рассел, политики, такие как Фредерик Смит, и профессионалы, такие как доктор Уильям Бродбент, должны были подавать пример другим. Обвинения в письмах Крима, какими бы ложными и нелепыми они ни были, могли навсегда запятнать их репутацию. «Обвинение человека в ряде позорных преступлений накладывает на него определенное клеймо позора, даже если он невиновен, – написали в одной газете, рассказывавшей о разоблачении шантажа. – Именно поэтому человек нечасто решается выйти вперед, чтобы обвинить какого-нибудь лживого негодяя». Смит был хорошо осведомлен о «позоре и ужасе», которые очернили бы образ его прославленной семьи, если бы его публично обвинили в убийстве проститутки. Доктор Бродбент знал, что подобное обвинение, выдвинутое против врача, который ухаживал за членами королевской семьи, разрушило бы его карьеру. Примечательно, что у обоих мужчин хватило смелости довести письма и фальшивые обвинения до сведения Скотленд-Ярда.

Крим, однако, допустил ошибку – ошибку, которая могла бы разоблачить его как убийцу, если бы кто-то в Скотленд-Ярде установил связь между смертями Кловер и Донворт.

Обвиняя других в своих преступлениях, он раскрыл детали, которые связывали его с обоими отравлениями. Подробности, которые мог знать только убийца. Но офицеры отдела L в Ламбете не знали о письмах, которые побудили их коллег в других частях Лондона расставить ловушки для таинственного шантажиста. Столичная полиция не проводила никаких расследований, чтобы выяснить, содержалась ли хоть доля правды в утверждениях о том, что женщину из Ламбета по имени Матильда Кловер отравили в октябре, как утверждалось в письмах к доктору Бродбенту и графине Рассел. На тот момент никто не подозревал, что ее убили, не говоря уже о том, что ее отравили стрихнином – так же, как и Эллен Донворт.

* * *

Однажды вечером, той осенью, когда Луиза Харви вглядывалась в лица мужчин, проходивших мимо нее в центре Лондона, она заметила Крима. Это произошло через несколько недель после того, как она притворилась, что принимает предложенные им таблетки для улучшения состояния кожи. Он стоял на Риджент-стрит у площади Пикадилли, на месте их первого свидания. Крим угостил ее бокалом вина в ближайшем пабе на Эйр-стрит, а затем они договорились встретиться позже, тем же вечером. Харви его поведение казалось странным.

– Разве ты меня не узнаешь? – спросила Харви, когда они уходили.

– Нет, а кто вы?

Либо разум Крима затуманен[9] наркотиками, либо он не сумел отличить ее лицо от множества других проституток, с которыми был знаком.

– Ты обещал встретиться со мной возле Оксфордского мюзик-холла.

– Я не помню. Кто вы?

– Лу Харви.

Крим ничего не сказал – лишь развернулся и быстро пошел прочь. Он только что увидел привидение.

* * *

В ноябре того же года Крим познакомился с Лаурой Саббатини – молодой женщиной с оливковым оттенком кожи, темными волосами и такими же темными глазами. Она была родом из Беркхамстеда – городка с населением в несколько тысяч человек на Чилтерн-Хиллз, примерно в 40 километрах к северо-западу от столицы, – и приехала в Лондон, чтобы научиться шить одежду. Крим обуздал свою страсть к проституткам достаточно надолго, чтобы поухаживать за Лаурой, и уже через несколько недель сделал предложение. «Я буду таким преданным и верным тебе, – поклялся он, – каким Бог задумывал человека». Он был на 20 лет старше ее, но Саббатини согласилась. Она знала, что в Америке ее жених был врачом, но в остальном его прошлое было туманно. Знала, что Крим употребляет опиум – он утверждал, что наркотик нужен ему для облегчения головной боли, и иногда во время прогулки он заскакивал в аптеку, чтобы купить немного «лекарства». Ее мать согласилась на помолвку после того, как в письме Крим пообещал, что будет преданным мужем, и заверил, что свободен от всех пороков. Позже, когда он приехал в Беркхамстед на выходные и лично встретился с матерью Саббатини, Крим взял за правило сопровождать невесту на службу в церковь.

Тем временем люди, знавшие его в Квебеке, получали тревожные сообщения о его поведении. Джордж Мэтьюз, пресвитерианский священник в Лондоне, который знал семью Крима, предупредил его брата Дэниела, что Томаса следует поместить под стражу, ведь он «не в том состоянии, чтобы находиться на свободе». Томас Дэвидсон, близкий друг их отца, признал, что отправка Крима в Лондон была ошибкой. «Похоже, психически он был еще слабее, чем мы предполагали, – отметил позже Дэвидсон, – и, совершенно неспособный сопротивляться этому, он пал жертвой рек порока, беспрерывно текущих в столице». Крим оказался на мели – ему потребовалось меньше двух месяцев, чтобы растратить деньги, оставшиеся от отцовского состояния, – и, казалось, был неспособен управлять своей жизнью. Дэвидсон попросил Мэтьюза дать ему 15 фунтов на обратный билет в Канаду. «Его здешние друзья хотят, чтобы он немедленно вернулся в Квебек и оставался со своим братом Дэном до тех пор, пока не произойдут перемены к лучшему».

Крим согласился вернуться домой в начале января. У него не было выбора – возможно, он прибег к попытке шантажа видных лондонцев, потому что ему сильно не хватало денег. Он сказал Саббатини, что должен вернуться в Канаду, чтобы уладить некоторые вопросы, связанные с наследством отца, и попросил писать ему на адрес его брата Дэниела. За два дня до Рождества он составил новое завещание, оставив то немногое имущество, что у него было, своей невесте.

Для Уильяма Селлара тот рейс был сущим кошмаром. Продавец из Монреаля забронировал каюту на корабле «Сарния», чтобы вернуться в Канаду в начале 1892 года. Его дверь находилась напротив каюты № 19, и вскоре после того, как пароход «Доминион Лайн» покинул Ливерпуль, – всего за неделю до Нового года – он разговорился со своим соседом. Мужчина представился врачом, работающим в Чикаго и Лондоне.

«Он был очень беспокойным и возбудимым, – вспоминал Селлар. – И много пил». Когда Селлар предложил не так сильно налегать на алкоголь, Крим признался, что много лет принимал опиум, но недавно бросил, а потому ему необходимо пить – «чтобы успокоить нервы». Он без умолку говорил о женщинах[10] – о том, он встречал их на улицах Лондона и в театрах, водил ужинать в рестораны, спал с ними. По мнению Селлара, он был «плохим человеком без всякой утонченности» и «с полным отсутствием морали».

Крим вел себя как паразит. Однажды он разбудил Селлара посреди ночи, вооружившись бутылкой виски и попросив с ним выпить. Он сказал, что не может уснуть и хочет с кем-нибудь поговорить. Селлар открыл дверь и не осмелился отказать в просьбе. Этот человек легко раздражался, был вспыльчив и «не совсем в своем уме». Селлар часами выслушивал «непристойные разговоры» Крима, чтобы успокоить его. «Он может причинить кому-нибудь вред, – опасался Селлар, – если ему отказать».

У других пассажиров сохранились яркие воспоминания о поведении Крима во время путешествия. По словам Роберта Касвелла, тюремного капеллана из Торонто, в первые дни плавания он «во всех отношениях вел себя как джентльмен». Потом он начал пить, и ходили слухи, что он принимает морфий. «В таком состоянии, – вспоминал Касвелл, – он часто говорил об огромном количестве женщин, с которыми был близок, и пренебрежительно отзывался о женщинах вообще».

Крим на фотографии, сделанной примерно во время его возвращения в Квебек в 1892 году (Научная и общественная фотобиблиотека, Лондон, изображение 10658278)

Во время еды он сидел за одним столом с подполковником Леоном Волом, бывшим офицером полиции лет 55. «Он постоянно говорил о женщинах, – вспоминал Вол. – Даже сказал, что в Лондоне у него всегда было столько женщин, сколько он хотел». Крим сказал Волу, что принимал морфий, «но бросил» и занимался «специальным исследованием» ядов. В другой раз он вскользь упомянул, что делал аборты нескольким женщинам. Признания были ошеломляющими, учитывая должность Вола – больше 10 лет он был начальником полиции Квебека. А Джон Кэнтл, продавец из канадской нефтяной компании, вспомнил, как Крим упоминал, что у него есть информация, связанная с убийством, – что-то о «женщине, которую отравили в Лондоне». Никто из новых знакомых Крима не воспринял его слова всерьез. Они списали его хвастовство и возбужденное поведение на выпивку и наркотики.

Несколько месяцев спустя Селлар вспоминал, что в какой-то момент путешествия упомянул, что плохо себя чувствует, и Крим предложил ему таблетку. К счастью, Селлар отказался.

* * *

Крим прибыл в Квебек 20 января 1892 года, в день, когда термометры показывали –20 °C, и остановился в отеле «Бланшар» – жена его брата Дэниела, Джесси Рид, отказалась впускать его в свой дом.

Однажды Крим пригласил к себе в комнату другого гостя, коммивояжера Джона Маккаллоха. Крим отпер желтый лакированный сундук и достал жестянку размером с ящик для денег. Внутри была маленькая бутылочка, частично заполненная крошечными беловатыми кристаллами.

– Это яд, – объявил Крим.

– О боже, – выплюнул Маккаллох, – и зачем он вам?

– Я даю это женщинам, чтобы избавить их от тягот семейной жизни, – сказал Крим, а затем открыл ящик комода, показав множество одинаковых пузырьков с лекарствами и маленькую картонную коробку. Внутри лежало около 20 пустых желатиновых капсул длиной около сантиметра. –  Я кладу яд в них.

Затем он сунул руку в желтый сундук и вытащил фальшивую бороду, аккуратно разделенную у подбородка[11].

– Для чего вы ее используете? – спросил Маккаллох, увидев бороду.

– Чтобы скрыть свою личность, – объяснил Крим, наслаждаясь рассказом о своих гнусных деяниях, – и чтобы меня никто не заподозрил.

* * *

Отель «Бланшар» находился в самом сердце исторического квартала Квебека, название которого было печатными буквами написано на паре зданий из серого камня с высокими крышами. Он считался отелем второго класса, а потому номера в нем стоили дешево – вероятно, лучший вариант, который Крим мог себе позволить. Он сказал начальнику полиции Волу и другим пассажирам «Сарнии», что направляется в Квебек, чтобы получить средства, оставленные его отцом, а затем вернуться в Англию и жениться на Лауре Саббатини. Он даже показал ее фотографию, чтобы убедить их – и, возможно, себя – в своей помолвке. Получить деньги оказалось нетрудно.

Уже через несколько дней после прибытия он посетил Уильяма Брауна из Банка Квебека, одного из душеприказчиков своего отца, и ушел с 1600 долларами банковскими акциями и наличными (в общей сложности 30 тысяч долларов в сегодняшней американской валюте). Но больше ему ничего не причиталось. «Что касается нынешних обстоятельств, – сказал Браун, – то он получил больше, чем положенная ему доля имущества».

Крим прожил в отеле «Бланшар» два месяца. Дэниел Крим время от времени заходил в гости, а Томас иногда обменивался письмами с Саббатини. Маккаллох, который продавал специи и кофе для компании Pure Gold Manufacturing Company из Торонто, тоже ненадолго поселился в этом отеле, и, несмотря на тревожные заявления Крима об отравлении женщин и абортах, они оставались в хороших отношениях. Однажды вечером в воскресенье они катались по городу на санях, и Крим показал дома его родственников и верфь, на которой он работал в юности. Крим много пил и принимал морфий – однажды Маккаллох даже застал его «в совершенном оцепенении», но он продолжал хвастаться своими победами. Крим показал Маккаллоху порнографические изображения и сказал, что ему было «очень весело в Лондоне», так как там он платил не более шиллинга за проститутку и нанимал до трех женщин за ночь.

Затем человек, который мог снабдить его лекарствами и ядами, вошел в парадную дверь отеля. Мартин Кингман, продавец в «Компании Г. Ф. Харви», производившей лекарства в Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, всегда останавливался в «Бланшаре», когда бывал в городе. Кингман был невысокого мнения о Криме – «распущенном человеке», который «постоянно говорит о женщинах и любит читать непристойные книги», – но принимал его заказы на множество смертельных лекарств и ядов, включая стрихнин, морфий и опиум. Наркотики доставляли прямо в «Бланшар».

Вскоре Крим написал в компанию, очевидно представившись лицензированным врачом и предложив стать ее агентом в Англии. Он заказал прямоугольный чехол из коричневой кожи для хранения бутылок-пробников продуктов «Компании Г. Ф. Харви», который, как он утверждал, будет использоваться для распространения препаратов среди лондонских врачей. Крим рассказал Маккаллоху и его брату о своих планах. «Он рассчитывал заработать на этом целое состояние», – вспоминал Маккаллох.

* * *

Матильда Надо обменивалась с Кримом парой слов всякий раз, когда они встречались в коридорах «Бланшара», – он взял за правило разговаривать со всеми горничными в отеле. Однажды в середине марта он сказал 22-летней девушке, что ей нужно лекарство, и предложил ей две таблетки темного цвета.

«Примите одну во время чаепития, – сказал он, – и обязательно вторую, когда будете ложиться спать».

Она приняла одну таблетку и почувствовала жгучую боль в животе. Затем на лице выступили фиолетовые пятна, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Она почувствовала странное ощущение во всем теле. Несколько стаканов молока помогли успокоить ее желудок, и, отказавшись от приема второй таблетки, Надо поправилась.

К концу марта Крим был готов вернуться в Лондон. Он собрал деньги, за которыми приехал, и никто в его семье, похоже, не горел желанием удерживать его в Квебеке. Перед отъездом он заказал местному типографу рекламную листовку тиражом в 500 экземпляров. Содержание было следующим:

СМЕРТЬ ЭЛЛЕН ДОНВОРТ

Для гостей отеля «Метрополь»

Дамы и господа,

настоящим я уведомляю вас, что человек, который отравил Эллен Донворт 13 октября прошлого года, на данный момент работает в отеле «Метрополь» и ваши жизни в опасности, пока вы остаетесь в этом заведении.

С уважением, ваш У. Г. Мюррей.

«Метрополь» был недавно открывшимся высококлассным отелем напротив железнодорожного вокзала Чаринг-Кросс. Крим и Луиза Харви прогуливались мимо его элегантного фасада из камня цвета буйволовой кожи в октябре прошлого года, в тот вечер, когда он дал ей таблетки на набережной Темзы. В уме Крима сформировалась новая схема шантажа, но как он планировал использовать шантажистскую листовку и почему выбрал «Метрополь», так и осталось загадкой. Он договорился, чтобы копии отправили ему в Англию, и покинул «Бланшар».

* * *

Двадцать второго марта Крим и Кингман отправились в Саратогу-Спрингс, что примерно в 50 километрах к северу от Олбани, на встречу с Джорджем Харви, президентом фармацевтической компании. Крим снова предложил фирме свою кандидатуру на роль лондонского агента, но Харви отказался, заявив, что сосредоточен на североамериканском рынке. Однако Криму предоставлялась скидка на любые лекарства, которые он заказывал, если он хотел их перепродать.

Крим взял кожаный футляр и образцы лекарств, которые заказал, заплатил компании Харви 20 долларов и сел на поезд до Нью-Йорка. Затем он занял одну из 220 кают первого класса на судне «Британник», которое отчалило на следующий день в половине второго и вскоре растворилось в завесе дождя и тумана. Лайнер «Уайт Стар» – один из самых быстроходных в то время – мог перевезти до 1200 пассажиров из Нью-Йорка в Ливерпуль менее чем за восемь дней. Шестью месяцами ранее Крим отправился в Англию на тихоходном парусном судне, однако на этот раз он торопился. У него был свежий запас яда и незаконченное дело в Ламбете.

В 1:45 ночи констебль полиции Джордж Комли, патрулировавший выделенный ему участок, услышал, как со скрипом открылась дверь дома 118 по Стэмфорд-стрит. Женщина провожала уходящего мужчину. Не было ничего примечательного в том, что человек покидает дом в такой поздний час, по крайней мере в этой части Ламбета. Стэмфорд-стрит, как пожаловался один из местных священнослужителей, «кишела борделями».

Констебль сделал несколько мысленных заметок об увиденном им человеке. Возможно, потому, что тот был слишком хорошо одет – в цилиндре и черном пальто. По оценке Комли, мужчина был ростом 175–177 сантиметров, а возраст его едва перешагнул за 40. На небе светила полная луна, и констебль находился всего в дюжине метров от незнакомца, но разглядеть лицо мужчины не сумел – выйдя, тот сразу же отвернулся. У мужчины были усы, и в свете уличного фонаря Комли заметил блеск очков в золотой оправе. Казалось, он очень торопился. «Он ушел довольно быстро, – вспоминал офицер, хотя в этом тоже не было ничего подозрительного. – Стояло холодное утро».

Комли вновь оказался перед домом 118 примерно в 2:30 – как раз в момент, когда около него остановился кэб. Приблизившись, он столкнулся с другим констеблем отдела L – Уильямом Эверсфилдом, – несущим на руках молодую женщину. Вскоре он узнал, что ее звали Эмма Шривелл. «Внутри еще одна», – крикнул Эверсфилд, вызванный после того, как женщин нашли кричащими от боли в своих комнатах.

Комли нырнул внутрь и обнаружил в коридоре Элис Марш, одетую лишь в ночную рубашку и лежащую лицом вниз. Он отнес ее в кэб, и они помчались в больницу Святого Томаса, располагавшуюся всего в нескольких минутах езды. Марш умерла, не добравшись до больницы, но доктор Катберт Вайман успел промыть желудок Шривелл. Обе женщины, должно быть, проглотили «какой-то сильный яд» – так он сказал Эверсфилду.

Шривелл отвезли в палату. Набравшись сил для разговора, она рассказала полицейским, что они с Марш провели вечер с мужчиной[12], который дал каждой из них по три длинные тонкие таблетки – она даже подняла большой и указательный пальцы, чтобы показать их размер. Перед сном девушки приняли их и съели консервированного лосося, но затем им стало так плохо, что они не могли ни сидеть, ни стоять. К сожалению, Шривелл не знала полного имени этого человека.

– Мы зовем его Фред.

– Это был тот джентльмен, который выходил от вас без четверти два, – спросил Комли, – в очках?

– Да, – подтвердила она. Ее описание Фреда – цилиндр, черное пальто, плотное телосложение, усы, очки – все соответствовало мужчине, которого видел Комли. Однако Шривелл добавила одну деталь: макушка его головы была лысой.

Через три часа Шривелл тоже скончалась. Позже в тот же день, 12 апреля 1892 года, инспектор Джордж Лоу из отдела L составил первичный отчет о том, что казалось элементарным делом. «Случайное отравление, – гласил заголовок файла № 77682, – предположительно в результате употребления консервированного лосося». Лоу кратко изложил показания полицейских и других свидетелей и отметил, что полиция забрала для анализа открытую банку лосося, которую нашли в комнате одной из женщин. Комментарий Шривелл о приеме таблеток, которые дал им мужчина, был упомянут, но лишь вскользь. Командир дивизии, суперинтендант Джеймс Брэннан, ознакомился с отчетом и одобрил оценку Лоу: «По всей вероятности, – добавил он в качестве послесловия, – это – лишь еще один случай отравления консервированным лососем». Офицеры знали, что отравление птомаином[13] из-за неправильно законсервированной или не съеденной сразу после вскрытия пищи было обычным явлением. Незадолго до смерти Марш и Шривелл Британское Адмиралтейство прекратило поставки консервированной сельди на свои корабли из-за отравления четырех моряков. Сообщения в лондонских газетах, появившиеся на следующий день, также приписывали смерть девушек из Ламбета испорченному лососю.

Доктор Вайман, однако, не был так уж в этом уверен. За несколько часов до смерти Шривелл пережила череду мучительных припадков – красноречивое свидетельство того, что причиной страданий был специфический смертельный яд – стрихнин. Когда началось расследование, врач поделился своими подозрениями с Джорджем Персивалем Уайаттом – коронером, который расследовал смерть Эллен Донворт шестью месяцами ранее. Шарлотта Фогт, домовладелица женщин, дала показания и добавила важную деталь, способную указать на личность Фреда. Шривелл рассказала ей о посетителе и таблетках еще до того, как прибыли констебли.

– Думаешь, мы отравлены? – спросила Шривелл.

«Только дуры, – сказала им Фогт, – возьмут у незнакомца таблетки».

– Он не незнакомец, – запротестовала одна из женщин. – Он врач.

Доктор Вайман провел вскрытие и сохранил образцы, взятые из желудков, печени и почек женщин, в стеклянных банках, каждую из которых запечатал красным воском. Расследование приостановили до получения результатов лабораторных анализов.

Тем временем подразделение L, расположенное примерно в километре к югу от вокзала Ватерлоо на Кеннингтон-лейн, преследовало две цели. Одной из них был лосось марки Acme Flag, консервированный в Калифорнии. Хотя то, что женщины отравились именно им, и казалось маловероятным, это могло привести полицию к убийце. Проверки у владельцев магазинов и оптовиков подтвердили, что лосось этой марки не продается в Лондоне. «Это указывает на вероятность того, – отметили следователи в одном отчете, – что мужчина принес его с собой». Другая зацепка казалась более многообещающей. Перед смертью Шривелл сказала, что Фред прислал ей письмо. Полицейские нашли его в комнате девушки – отправителем значился некий Джордж Клифтон, который назначал девушкам встречу за день до их смерти. Полиция пришла к выводу, что это, должно быть, настоящее имя таинственного Фреда. «Мы приложим все усилия, чтобы выследить Клифтона», – поклялся суперинтендант

Элис Марш и Эмма Шривелл (St. Louis Post-Dispatch, 15 ноября 1892 года)

Брэннан в записке, приложенной к одному из отчетов. «Клифтон, – подчеркнул другой начальник в утолщающемся полицейском досье, – должен быть найден».

Вскоре появились подробности об этих женщинах и их пути к проституции. Марш был 21 год, Шривелл – всего 18. Обе приехали из приморского курортного города Брайтон. Настоящее имя Марш было Элис Берджесс, а ее отчим, обойщик, сказал следователям, что она работала прислугой и «отличалась хорошим характером». Отчим Шривелл, продавец рыбы, рассказал, что она около года жила с местным мужчиной, но не состояла с ним в браке. Девушки были близкими подругами и переехали в Ламбет всего за месяц до смерти. Они заложили почти все свое имущество, чтобы оплатить проезд на поезде, и сказали родственникам, что нашли работу на бисквитной фабрике. Вместо этого они сняли комнаты на застроенной борделями Стэмфорд-стрит.

Брэннан отправил сержанта в Брайтон для работы с местной полицией, но родственники и друзья девушек никогда не слышали о человеке по фамилии Клифтон. Тела убитых отправили домой для захоронения, а венки, позже возложенные на их могилы, проверили на случай, что один из них может привести к Клифтону. Найденное письмо было написано на фирменном бланке отеля в Чатеме, портовом городе к востоку от Лондона. Полицию Чатема привлекли к поискам, но они не сумели найти никого по фамилии Клифтон.

Один из офицеров, ведущих расследование двойного отравления, – инспектор Джордж Харви – также расследовал и смерть Эллен Донворт.

Три проститутки, отравленные в Ламбете в течение шести месяцев, – может ли это быть делом рук одного человека?

Уильям Слейтер, ювелир, которого подозревали в убийстве Донворт, снова обратил на себя внимание полиции. «В настоящее время проводится тщательнейшее расследование в отношении этого человека», – сказано во внутреннем отчете. Комли отправили в район Кингс-Кросс, чтобы встретиться со Слейтером, но констебль был уверен, что человек, которого он видел выходящим из дома 118 по Стэмфорд-стрит, выглядел совершенно иначе. Слейтер был высоким, с покатыми плечами и неопрятной бородой, а потому совсем не походил на замеченного у дома убитых человека в цилиндре. Комли назначили патрулировать Стрэнд в штатском в надежде, что он сможет обнаружить Фреда, ищущего новых жертв среди проституток, которые часто посещали этот район. Он рассматривал лицо за лицом, но это не принесло никаких результатов. Офицеры отдела L были разочарованы. Более того, у них заканчивались идеи. «Все усилия по розыску человека, которого констебль Комли видел выходящим из дома в ту самую ночь, – сообщили 28 апреля ведущий следователь Харви и старший инспектор Джон Малвани, – в настоящее время ни к чему не привели».

В середине апреля 1892 года в лабораторию больницы Гая в Саутуарке, вниз по реке от Ламбета, доставили три стеклянные банки, наполненные вызывающей тошноту массой человеческих органов и образцов тканей. На одной была надпись «Элис Марш», на других – «Эмма Шривелл». Доктор Томас Стивенсон, один из ведущих судмедэкспертов Великобритании, сломал печать на каждой банке и принялся за работу.

В течение следующей недели он подвергал отвратительно пахнущие, частично разложившиеся образцы тканей – части желудка, печени и почек, содержимое желудка, рвотные массы – целой серии экспериментов. Потребовались дни кипячения, охлаждения, фильтрации и сушки, чтобы превратить жидкость, выжатую из образцов, в светлый кристаллический порошок. «Я использовал общепринятый способ обнаружения стрихнина», – объяснил он позже. После добавления серной кислоты остаток приобрел пурпурно-фиолетовый цвет – признак наличия стрихнина. При добавлении в раствор вещество осело, как и положено стрихнину. Затем доктор Стивенсон попробовал остаток на вкус. Яд, как он позже объяснил, имеет «специфически горький металлический» вкус, что подтвердило результаты анализов. Оставался последний шаг. Эксперт приготовил раствор, используя остатки из каждой банки, и ввел небольшое количество под кожу нескольким лягушкам. Животные вскоре испытали на себе «сильные столбнячные судороги» и умерли.

Остатки лосося, съеденного женщинами, отправили в лабораторию доктора Стивенсона для анализа, где выяснилось, что он не сыграл никакой роли в их кончине. Остатки рыбы в банке, сообщил он, «не содержали стрихнина или другого яда». Доктор Стивенсон пришел к выводу, что для маскировки горького вкуса стрихнина использовали вещество или метод, никак не связанные с консервированным лососем.

Девятнадцатый век был эпохой отравителей. Мышьяк, излюбленное оружие убийц, был дешевым и широкораспространенным – его продавали как бакалейщики, так и аптекари. Борьба с паразитами, клопами и другими вредителями стала лишь одним из многочисленных его применений. Мышьяк входил в состав лекарств, используемых для лечения различных заболеваний – от астмы до малярии, – и в небольших количествах его можно было найти даже в косметике, красителях, красках и обоях. Он также применялся для устранения жестокого или неверного супруга или другого нежелательного лица и был настолько эффективен в ускорении смерти богатых родителей, что французы окрестили его poudre de succession – «наследственный порошок». В 1849 году в Punch опубликовали карикатуру с подписью «Смертельное средство, или Яды для просящих». На ней изображен аптекарь, обслуживающий ребенка, едва способного дотянуться до прилавка магазина, который просит «еще полкило мышьяка для крыс».

Однако после разработки лабораторного теста для обнаружения мышьяка в человеческих тканях в 1840-х годах им продолжили пользоваться только самые отчаянные или безрассудные убийцы. Из-за введения в Великобритании «Закона о мышьяке» в 1851 году потенциальные отравители столкнулись с еще одним препятствием: розничных торговцев обязали записывать имя и адрес любого, кто покупал яд, а также количество приобретенного вещества и его предполагаемое использование. Позже этот реестр стал известен как Книга ядов. Если покупатель становился подозреваемым в деле о внезапной смерти, вызванной отравлением, у полиции имелось документальное свидетельство, способное подтверждить покупку яда подозреваемым.

Поскольку мышьяк «вышел из моды», как выразился один британский политик, отравители искали альтернативы старому методу. В первые десятилетия XIX века ученые извлекли различные растительные токсины, в том числе морфин из опийного мака, никотин из листьев табака и аконитин из растения аконит. Стрихнин, один из самых сильных ядов, впервые получили из дискообразных семенных коробочек чилибухи (Strychnos nux-vomica) – дерева, произрастающего в Индии, – в 1819 году. При попадании в организм он поражает центральную нервную систему, нарушая химические реакции, соединяющие мозг с мышцами. Конечности подергиваются, а мышцы бесконтрольно напрягаются в ответ на малейшие раздражители – тело превращается в потерявший управление поезд. Вскоре стрихнин стал использоваться в крысином яде и других пестицидах, а в незначительных количествах – в качестве мышечного стимулятора в лекарствах и тонизирующих средствах. Он стал мечтой любого отравителя – быстродействующий, не имеющий эффективного противоядия и смертельный даже в малых дозах. Всего лишь половины зерна – около 15 миллиграммов – достаточно, чтобы убить взрослого человека. Более того, убийцам повезло, что понадобились десятилетия, прежде чем ученым удалось разработать тесты для обнаружения стрихнина в человеческих останках. «При нынешнем уровне знаний, – сокрушался в 1848 году ведущий британский токсиколог доктор Альфред Суэйн Тейлор, – большое количество растительных ядов недоступно для химического анализа».

Смерть от стрихнина действительно ужасна – это могут подтвердить свидетели мучительных конвульсий жертв Крима.

Один врач XIX века дал пугающее описание действия этого яда. Примерно в течение часа, а иногда и нескольких минут жертве становится трудно дышать. Мышцы покалывает, часто возникает тошнота и рвота. Голова, руки и ноги начинают бесконтрольно дергаться, и «все тело сотрясается и дрожит». Мышцы спины напрягаются, и тело лежащей жертвы выгибается вверх, опираясь на затылок и ступни. Кулаки сжимаются. Глазные яблоки вылезают из орбит. Мышцы лица сокращаются, растягивая рот в своеобразную сардоническую улыбку, упомянутую доктором Ватсоном в «Знаке четырех». Медики описали эти спазмы как столбнячные судороги, потому что они напоминали мышечные сокращения, вызванные столбняком. Однако между последствиями столбняка и стрихнина есть принципиальное отличие: первые непрерывны, тогда как вторые возникают, стихают и усиливаются снова. Мучительная боль охватывает жертву, но затем ослабевает, как будто невидимый садист играет в жестокую игру. Врач, описавший действие стрихнина, отметил, что в перерывах между судорогами «разум совершенно ясен». Жертвы осознают, что они тяжело больны и, вероятно, умирают, и это лишь усугубляет панику. Конвульсии становятся все сильнее, пока жертва не перестает дышать или не умирает от сердечной недостаточности. Яд может убить в течение 30 минут, но некоторые жертвы страдали в течение двух часов или более. «В списке самых жестоких ядов, – заметил один современный научный писатель, – стрихнин должен занимать первое место».

Томас Гриффитс Уэйнрайт, художник и писатель, который обратился к мошенничеству, чтобы поддерживать свой экстравагантный образ жизни, вероятно, был одним из первых, кто использовал стрихнин для убийства. Хотя его никогда и не обвиняли в убийстве, мужчину подозревали в отравлении четырех человек, включая его невестку, после того как он оформил страховые полисы на их жизни в 1830 году.

О стрихнине впервые заговорили в британском суде только в середине 1850-х годов, когда в убийстве обвиняли врача из стаффордширского городка Раджли. Уильям Палмер оставил медицинскую практику, чтобы попытать счастья в разведении лошадей и скачках; делая ставки на ипподроме, он чаще проигрывал, чем выигрывал. В 1855 году, когда крупное пари окупилось для его друга и коллеги-энтузиаста Джона Парсонса Кука, Палмер увидел возможность воспользоваться неожиданной прибылью и расплатиться с растущими долгами. Благодаря медицинскому образованию он знал о яде, настолько малоизученном и трудноуловимом, что с его помощью убийство могло бы легко сойти с рук, – разумеется, это был стрихнин. Вскоре после того, как Кук выиграл на ипподроме и выпил с Палмером кофе с бренди, он серьезно заболел. Палмер продолжал снабжать его едой, питьем и лекарствами в течение нескольких дней, и состояние Кука продолжало стремительно ухудшаться. Палмер дал больному какие-то таблетки, и тело Кука вскоре скрутили мышечные спазмы; они были настолько сильными, что спина его выгнулась дугой. Кук умер в течение нескольких минут. Другие врачи, лечившие Кука, заподозрили, что его отравили. Вскоре выяснилось, что Палмер, который утверждал, что из имущества покойного ему причитается 4000 фунтов, во время болезни Кука купил небольшое, но смертельное количество стрихнина, причем последнюю покупку он сделал именно в день смерти друга. Подозрения усилились, когда Палмер настоял на том, чтобы присутствовать на вскрытии, и попытался фальсифицировать содержимое желудка Кука, прежде чем его отправили в Лондон на анализ.

Доступ Палмера к Куку во время смертельной болезни, а также его отчаянное финансовое положение и неуклюжие попытки замести следы – все кричало о его виновности. Дав Куку кофе с бренди, доктор, по-видимому, замаскировал чрезвычайно горький вкус стрихнина, который сложно не заметить при введении смертельной дозы. Однако на пути Палмера возникла проблема. Доктор Альфред Суэйн Тейлор, токсиколог, исследовавший желудок Кука, признал на суде над Палмером в 1856 году, что анализы не выявили никаких следов яда. И все же Тейлор был убежден, что причиной смерти стал именно стрихнин – на это недвусмысленно указывали симптомы Кука. Адвокаты защиты возразили, что столбняк может вызвать такие же судороги и внезапную смерть, однако данные о покупке Палмером стрихнина и подозрительное поведение предоставили присяжным достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. В июне того же года посмотреть на его повешение собралось почти 30 тысяч человек. Считалось, что Кук был последней из многочисленных жертв Палмера – его подозревали в отравлении жены и брата с целью получения страховых выплат, а также нескольких малолетних детей и одного из его кредиторов.

Этот процесс попал в заголовки газет по всей Великобритании и выявил необходимость разработки надежных тестов для выявления стрихнина и других ядов растительного происхождения. Американская писательница Дебора Блюм отметила, что началась «смертельная игра в кошки-мышки», поскольку убийцы применяли новые яды, а ученые спешили найти способы их поймать. В 1850 году бельгийский химик Жан Серве Стас совершил решающий прорыв – разработал способ извлечения алкалоидов из человеческих тканей. Но как определить, какой именно яд содержался в этих тканях? Набравшись смелости, ученые попробовали небольшое количество экстрактов на вкус и обнаружили, что существовало достаточно много различий в ощущениях жжения и покалывания, чтобы идентифицировать некоторые из алкалоидов. Экстракты также вводили лягушкам, мышам и другим животным, чтобы посмотреть на предсмертные муки, связанные с определенным ядом. Ученые прекратили эти жуткие процедуры в течение двух последующих десятилетий, разработав серию химических тестов для экстрактов тканей, благодаря которым ткани приобретали цвета, уникальные для каждого яда. Стрихнин имел пурпурно-фиолетовый оттенок.

По мере улучшения способов обнаружения токсинов британские законодатели предприняли шаги по ограничению распространения и продажи ядов, отличных от мышьяка. После 1869 года только зарегистрированные фармацевты могли продавать хлороформ, аконитин, цианистый водород (известный как синильная кислота) и «все ядовитые растительные алкалоиды», включая стрихнин. Покупки вносились в реестр, и фармацевты должны были выяснять личность любого незнакомого им покупателя, однако им было достаточно, чтобы нового покупателя представил другой покупатель или кто-то из знакомых фармацевта. Как и с «Законом о мышьяке», ожидалось, что это правило отпугнет любого, кто склонен к убийству или самоубийству. И все же на практике ограничения оказались не более чем неудобством. Покупатель, который получил отказ от одного аптекаря или которому разрешили купить лишь небольшое количество вещества, мог просто посещать другие магазины, пока не найдется продавец, готовый нарушить правила, или не накопится смертельная доза. В 1871 году одна женщина из Брайтона высмеяла эти ограничения.

Однако дело было в том, что она влюбилась в своего врача и захотела отравить его жену шоколадом. Затем, чтобы отвести от себя подозрения, она принялась раздавать отравленные конфеты и еду случайным людям, как будто сумасшедший, оказавшийся на свободе. Эдмундс поймали, но к тому многие люди успели заболеть, а один ребенок и вовсе умер. Чтобы получить стрихнин, Эдмундс убедила владельца магазина – женщину, с которой она только что познакомилась, – сопроводить ее в аптеку и поручиться за нее, а затем расписалась в реестре ядов, использовав вымышленное имя. После этих событий в медицинском журнале The Lancet вышла возмущенная статья. «Такое опасное вещество, как стрихнин, – ругались редакторы, – не следует доверять неумелым людям».

Однако яды могут быть столь же смертоносными и в умелых руках – это доказало дело Палмера. Только в XIX веке в Великобритании почти 200 врачей обвинили в убийствах, и многие из них действительно отравили своих жертв. «Он отличается от обычного убийцы, – утверждал автор криминальных романов Руперт Фурно в книге о мотивах и методах врачей-убийц. – Он знал, как именно следует все провернуть». Врачи могли покупать яды в больших количествах, не вызывая подозрений; поскольку многие практикующие медики сами делали лекарства, аптекари привыкли снабжать их такими токсинами, как стрихнин и мышьяк. Врачи знали, сколько яда нужно ввести, каких симптомов следует ожидать и сколько времени потребуется жертве, чтобы умереть. Возможно, они даже могли самостоятельно выдать свидетельство о смерти, чтобы замести следы. В 1865 году жена и теща доктора Эдварда Причарда из Глазго скончались от симптомов желудочного заболевания, в документах он приписал смерть естественным причинам. Однако, когда у полиции возникли подозрения и тела эксгумировали, в обоих обнаружили смертельное количество сурьмы – яда, в небольших дозах используемого в медицине, чтобы вызвать рвоту. Доктора Причарда осудили за убийство. Он сознался незадолго до того, как его повесили.

Статуса врача как уважаемого профессионала обычно было достаточно, чтобы снять любые подозрения в правонарушении. Пациенты доверяли врачам свои жизни, а коллеги, с которыми те консультировались для получения второго мнения или которых нанимали для проведения вскрытия, с трудом верили, что «брат-медик», как выразился один наблюдатель, способен на убийство. «Из всех видов убийств отравление является наихудшим, поскольку яд вводится тайно и обычно доверенной рукой, – писал Руперт Фурно. – Но когда эта рука принадлежит доктору, убийство становится еще более отвратительным».

Врач, ставший убийцей, был «самым ужасным человеком, какого только можно было поймать, – предупреждали в The Cincinnati Medical Journal, вторя Шерлоку Холмсу. – Он использует все свои знания в области науки и часто химии, все знания о человеческой природе для достижения порочных целей».

Расследование внезапных смертей в конце XIX века было в такой же степени искусством, как и наукой, – иначе говоря, было полно неопределенности. Коронерам и врачам, проводящим вскрытия, часто приходилось делать заключения по уголовным делам. В руководстве по судебно-медицинской экспертизе, опубликованном в 1870-х годах, отмечалось, что колотые и резаные раны, от которых смерть наступала мгновенно, могут быть неотличимы от ран, нанесенных после смерти, что затрудняло определение места и времени убийства жертвы. Подозрительные синяки автор и вовсе считал самыми трудными для интерпретации, поскольку они могли свидетельствовать о случайном падении, а не о насильственных действиях, или о следах, вызванных болезнью, разложением или другими естественными причинами. К тому же, если пуля раздробится при ударе о кость, один выстрел может привести к множественным ранениям. В одном печально известном случае свинцовая пуля, пройдя через ногу мужчины, разлетелась на две части, и ее осколки застряли в другой ноге, образовав три входных и два выходных отверстия, а также загадку для осматривающего труп врача.

Врачи, проводившие вскрытие, должны были собирать образцы рвоты, мочи и по возможности пищи или питья, которые употреблял человек незадолго до смерти. Чтобы избежать загрязнения, которое могло исказить результаты анализов, образцы помещали в чистые контейнеры и обрабатывали «со скрупулезным соблюдением чистоты». Врачам настойчиво рекомендовали не использовать известь для подавления тошнотворного запаха, исходящего от образцов, и избегать глиняных контейнеров со свинцом в составе. Руководство по судебно-медицинской экспертизе 1870-х годов содержало поучительную историю, акцентирующую внимание на том, как легко допустить фатальную ошибку: во время одного вскрытия желудок небрежно поместили на слой мелкого песка, и это привело к ошибочному заключению, что жертву убили толченым стеклом.

Убийство с помощью яда привело в зал суда XIX века нового участника – свидетеля-эксперта. Прокуроры приглашали врачей и химиков, чтобы установить используемый токсин и объяснить сложные лабораторные тесты; адвокаты защиты нанимали медиков и ученых, готовых оспорить эти выводы. Судебный процесс Уильяма Палмера по делу об убийстве Джона Парсонса Кука стал одним из первых дел, которое превратилось в битву между экспертами. Ученый с таким статусом и авторитетом, как доктор Альфред Суэйн Тейлор – преподаватель химии и медицинской юриспруденции в больнице Гая в Лондоне и автор ведущего британского учебника по ядам и их обнаружению, – мог легко склонить чашу весов правосудия в угодную ему сторону. «Мнение выдающегося человека, работающего на передовой медицины, давало присяжным чувство безопасности, когда они формировали мнение относительно представленных доказательств, – отметила историк Линда Стратманн. – Он указал путь, идя по которому присяжные могли чувствовать себя уверенно». Но если даже эксперты не смогли прийти к единому мнению о том, был ли человек отравлен или умер от естественных причин, кому должны верить судьи, присяжные заседатели и в конечном счете общественность? Доктор Тейлор после суда над Палмером предостерег людей от «абсолютного и слепого доверия к химии как к достаточному доказательству для урегулирования спорного случая смерти от яда», однако присяжные заседатели, которые должны были выполнить свой долг и отправить убийц на виселицу, хотели определенности, а не серьезных научных дебатов без четкого вывода.

Общественное доверие к развивающейся области судебной медицины пошатнулось через три года после процесса Палмера, когда лондонского врача Томаса Сметхерста обвинили в убийстве его беременной жены. Лечившие женщину врачи заподозрили, что она отравлена, и доктор Тейлор, вызванный для расследования, обнаружил мышьяк во флаконе с лекарством, прописанном Сметхерстом. По крайней мере, он так думал. Доктор Тейлор провел несколько экспериментов и, когда в 1859 году дело дошло до суда, признал, что мышьяк просочился в лекарство из материалов, использованных в его тестах. Присяжные признали доктора Сметхерста виновным, несмотря на искаженные результаты анализов, но медицинские доказательства были настолько неубедительными – другие врачи считали, что симптомы женщины указывали на дизентерию, – что британское правительство предприняло беспрецедентный шаг и помиловало подсудимого. Лабораторная ошибка в лучшем случае позволила убийце выйти на свободу, в худшем – чуть не отправила невиновного человека на верную смерть. Доктор Тейлор, возмущались в The Dublin Medical Journal, «навлек на свою профессию такую дурную славу, что она еще не скоро забудется». Предсказание оказалось верным: вера в науку как инструмент борьбы с преступностью была подорвана, и на восстановление ее авторитета ушли десятилетия. «В глазах широкой общественности, из которой и отбирали присяжных, судебная экспертиза как область науки приобрела множество недостатков», – отметил автор, изучавший развитие системы раскрытия преступлений.

Преемнику доктора Тейлора поручили возместить ущерб и сделать судебно-медицинские расследования достойными новой эпохи – ХХ века. Доктор Томас Стивенсон присоединился к персоналу больницы Гая в начале 1870-х годов и десятилетия после читал лекции по химии и медицинской юриспруденции, пока доктор Тейлор не вышел на пенсию. Доктор Стивенсон родился в Йоркшире в 1838 году и во время учебы в медицинской школе был исключительно успешен по целому ряду предметов, включая химию. Он также преуспел в лабораторной работе, став одним из первых ученых в комиссии по обеспечению чистоты продуктов питания и лекарств, продаваемых в Великобритании. Министерство внутренних дел, которое отвечало за уголовное преследование, в 1872 году наняло его для тестирования образцов, взятых при вскрытии предположительно отравленных жертв. К 1881 году он стал частью элитной правительственной команды старших судебных аналитиков и обзавелся репутацией скрупулезного и точного специалиста. «Он никогда не делал поспешных выводов, – говорили о нем коллеги, – и его никогда не вводила в заблуждение внешность». Исход уголовного дела часто зависел лишь от его выводов. «Для виновных он был настоящим голосом рока», – отметил один журналист, а другой пришел в восторг от способности Стивенсона разбирать дело обвиняемого «с безжалостной точностью эксперта». Годы методичных экспериментов с ядами помогли ему воспитать в себе специалиста, который, возможно, был уникальным в истории судебной медицины. После нанесения по меньшей мере 50 различных алкалоидных ядов на свой язык он утверждал, что может правильно опознать многие из них только по вкусу.

Это умение понадобилось доктору Стивенсону в 1882 году, когда Джорджа Генри Лэмсона, врача американского происхождения, практикующего в английском курортном городке Борнмут, обвинили в отравлении его шурина Перси Малкольма Джона.

Доктор Томас Стивенсон, ведущий токсиколог Великобритании, мог определять виды ядов по вкусу (авторская коллекция)

Когда доктор Лэмсон столкнулся с финансовыми проблемами, он навестил Джона – инвалида, жившего в школе-интернате в Уимблдоне. Молодой человек должен был унаследовать крупную сумму денег, но, если бы он умер, не достигнув 19-летнего возраста, 1500 фунтов перешли бы к доктору Лэмсону и его жене. Во время визита подросток проглотил капсулу, которая, как заверил его врач, была ему необходима. Джон тяжело заболел вскоре после того, как доктор Лэмсон умчался, чтобы успеть на поезд, и у мальчика начались такие сильные судороги, что одноклассникам пришлось удерживать его на кровати. Врачи не смогли помочь Джону, а потому, проведя в агонии около четырех часов, он умер. Казалось очевидным, что юношу отравили, и доктор Лэмсон стал главным подозреваемым. Его обвинили в убийстве.

Доктора Стивенсона попросили опознать яд, принятый Джоном перед смертью. Он использовал специальный метод дистилляции образцов внутренних органов жертвы, содержимого его желудка и рвотных масс, а затем попробовал полученную жидкость на вкус. Доктор Стивенсон почувствовал «покалывание и онемение» на языке, а затем для сравнения попробовал аконитин, который, как было известно, доктор Лэмсон купил всего за неделю до убийства.

Поскольку в то время не существовало химического анализа для обнаружения этого редкого яда, определение на вкус было единственным способом раскрыть убийство.

Доктор Стивенсон сообщил, что аконитин вызывал такое же ощущение жжения и онемения. Затем он ввел образец мочи жертвы под кожу мыши, и та умерла в течение получаса. Когда чистый аконитин ввели другим мышам, у животных проявлялись симптомы, аналогичные предсмертным мукам Джона, и вскоре они умирали.

Когда дело дошло до суда, адвокат, защищавший доктора Лэмсона, попытался дискредитировать выводы доктора Стивенсона. Европейские ученые недавно обнаружили в трупах алкалоиды, которые естественным образом образуются при разложении, и адвокат предположил, что именно они могли быть источником жгучего вещества, извлеченного из останков Джона. Однако доктор Стивенсон отразил атаку. По его словам, хотя он мало что знал о последних европейских исследованиях, он доверял своему языку, а потому был уверен, что нашел в теле убитого аконитин. Присяжные заседатели совещались менее часа, прежде чем вынести обвинительный вердикт. Доктор Лэмсон признался в преступлении незадолго до того, как его казнили.

Ключевая роль доктора Стивенсона в осуждении доктора Лэмсона укрепила репутацию квалифицированного токсиколога и судебного эксперта. Но весной 1892 года, более чем через 10 лет после суда над Лэмсоном, убийства Элис Марш и Эммы Шривелл, общество поставило доктора Стивенсона перед одной из величайших судебно-медицинских проблем в его карьере: кто и как травил женщин Ламбета стрихнином?

Когда 5 мая возобновилось расследование смерти Элис Марш и Эммы Шривелл, зал заседаний в больнице Святого Томаса был так переполнен, что входную дверь не удалось закрыть. Глядя сквозь очки, доктор Стивенсон – мужчина с густой бородой, водопадом ниспадающей на грудь, – объявил о своих выводах: обе жертвы отравились дозой стрихнина, превышающей необходимую для убийства. Он обнаружил почти семь зерен во внутренностях Марш и чуть более трех зерен в образцах, взятых из тела Шривелл.

Коронерское жюри быстро вынесло вердикт: «смерть от стрихнина», – но не было никаких доказательств того, как именно это произошло.

Вина за неспособность установить личность подозреваемого, по мнению членов коронерского жюри, лежала на Скотленд-Ярде.

«Полиция не приложила достаточных усилий» в поисках автора письма, найденного в женском туалете, объявил один из присяжных. Однако следователи отдела L проинформировали коронера Уайатта о своих усилиях по розыску человека, известного как Фред или Клифтон, и тот встал на их защиту. Хотя Уайатт не хотел предавать огласке подробности, он заверил присяжных, что «было проведено исчерпывающее расследование». Главный присяжный выразил недоверие к процессу расследования; в прессе также прозвучало недовольство. В сообщении Reynolds’s Newspaper, например, напоминалось о том, что убийство Донворт все еще оставалось нераскрытым, и полицию порицали за то, что она вновь оказалась в тупике. «Очевидно, к и без того ужасно длинному списку нераскрытых убийств в Лондоне добавятся еще два». Отдел L, который получил результаты анализов от доктора Стивенсона за неделю до представления обществу, уже искал источник яда. В конце апреля суперинтендант Джеймс Брэннан распространил уведомление, в котором просил подразделения столичной полиции по всему городу опросить оптовых торговцев лекарствами, розничных аптекарей, врачей и хирургов, которые могли продавать удлиненные таблетки, содержащие соединение стрихнина, кому-то, подходящему под описание Фреда. Расспросы ничего не дали.

Полицию в Чатеме – городе, в котором предположительно проживал Джордж Клифтон, – попросили провести аналогичные расследования, но они также ни к чему не привели.

Новая зацепка появилась, когда вперед выступил исполнитель одной из постановок Ламбета. Чарльз Бердетт разговаривал с Элис Марш незадолго до ее смерти, и она сказала ему, что некий мужчина – «морской капитан», по ее словам, – попросил ее жить с ним, «поскольку такой прекрасной девушке, как она, стыдно продавать себя на улице». Однажды, когда они гуляли, Марш указала на мужчину, который соответствовал описанию Фреда, данному Шривелл и констеблем Комли. Бердетт добавил и еще несколько деталей: у Фреда была тяжелая золотая цепочка для часов и трость, а лицо казалось обветренным; он выглядел как человек, «который проводил много времени на улице».

Это открыло новую линию расследования. Офицер или стюард судна мог иметь доступ к лекарствам, содержащим стрихнин, или приобрести яд, находясь за границей. К тому же перемещения моряка на судне могли бы объяснить шестимесячный промежуток между убийством Донворт и отравлениями Марш и Шривелл. Полиция предприняла усилия, чтобы определить, какие суда были пришвартованы в Лондоне в октябре, когда умерла Донворт, и находилось ли какое-либо из них в порту 12 апреля. На это масштабное расследование ушли недели. Полицию Ливерпуля попросили провести аналогичную проверку, но она ничем не смогла помочь. Как сообщили в отделе L, с октября в порт приехало около 3000 судов, а потому проверить, был ли среди экипажей человек, соответствующий описанию Фреда, было невозможно.

Затем, после двух недель разочарований и бесплодных поисков, произошел прорыв. Сержант отдела L Альфред Уорд – один из многих офицеров, ходивших от дома к дому в Ламбете в поисках проституток, которые могли столкнуться с Фредом или убитыми женщинами, – постучал в дверь дома 88 на Ламбет-роуд. Хозяйка дома, миссис Робертсон, сказала, что ее горничная Люси Роуз, возможно, сможет помочь – она работала в доме 27, что находился неподалеку, когда прошлой осенью там умерла женщина. Роуз допросили на следующий день, 27 апреля, и женщина рассказала Уорду и инспектору Джорджу Харви о внезапной смерти Матильды Кловер в октябре 1891 года, после того как от нее ушел посетитель – широкоплечий мужчина лет 40 с усами, одетый в цилиндр и пальто. Человек по имени Фред.

Новость пронеслась по всему городу. «Нам стало известно о другом случае, имеющем непосредственное отношение к нашему расследованию», – сообщили на следующий день своему начальству ведущие следователи, старший инспектор Джон Малвани и инспектор Харви. Тридцатого апреля Министерство внутренних дел санкционировало эксгумацию тела Кловер и наняло доктора Стивенсона для проверки ее останков на наличие стрихнина. Еще до того, как стали известны результаты, офицер, руководящий отделом L, был убежден, что ее тоже отравили стрихнином. «Без сомнения, – сказал суперинтендант Брэннан коллеге, – всех четырех женщин убил один человек».

Где-то после 19 часов констебль Джордж Комли остановился на Вестминстер-Бридж-роуд и оглядел толпу у Кентерберийского мюзик-холла. Стоял теплый майский вечер 1892 года, и после ночных прогулок по Стрэнду в штатском в поисках подозреваемого в убийстве, известного как Фред, Комли вернулся в Ламбет.

Люди толпились около «Кентербери», чтобы в 20:15 посмотреть на выступление местных звезд Уилла Эванса и Ады Лаксмор, «Музыкальных эксцентриков». Хорошо одетый мужчина в очках кругами ходил около входа, оглядывая толпу.

«Мужчина, – вспоминал Комли, – пристально смотрел на женщин, особенно на тех, кто казался проститутками. Мне показалось это подозрительным». И в этот момент констебль понял, что видел этого человека раньше.

Была почти полночь, когда Комли объединился с одним из своих сотрудников, Альфредом Уордом, чтобы проследить за подозрительным мужчиной. Комли был уверен, что это тот самый человек, которого он видел выходящим из дома на Стэмфорд-стрит в прошлом месяце, как раз перед тем, как отравили Элис Марш и Эмму Шривелл. Полицейские следили за мужчиной, когда он сопровождал женщину из «Кентербери» до ее квартиры, дежурили до тех пор, пока он не вышел из ее дома, а затем проследовали за ним до дома 103 по Ламбет-Пэлас-роуд, где мужчина достал ключ и открыл дверь.

Уорд навестил женщину через день или два, чтобы расспросить о ее спутнике. Судя по тому, что рассказал ей подозреваемый, он недавно приехал из Америки и «жил исключительно для того, чтобы развлекаться с женщинами». Уорду и двум констеблям поручили держать этого человека под наблюдением.

«Важно следить за передвижениями этого человека и узнать о его прошлом, – написал суперинтендант отдела L Брэннан во внутреннем отчете, говоря о возможном долгожданном прорыве. – Для этого проводится тщательное расследование».

Пять ночей спустя, 17 мая, когда полицейские наблюдали за происходящим издалека, мужчина зашел в квартиру другой проститутки из Ламбета, Вайолет Беверли. Он пробыл там три часа и, как вежливо выразилась полиция, имел с ней «связь». Уорд последовал за ней, чтобы выяснить, что она знала об этом человеке. По словам Беверли, он утверждал, что является агентом американской фармацевтической компании, и показал ей кожаный футляр, наполненный пробирками с образцами ярко окрашенных таблеток. Он также смешал для нее что-то, что назвал «американским напитком», но она благоразумно отказалась его пробовать. Уорд, понимая, что жизнь женщины может быть в опасности, объяснил, почему полиция следит за мужчиной. Следующая встреча Беверли с подозреваемым уже была назначена, а потому она пообещала передать все, что еще ей удастся о нем узнать.

У полиции вскоре появилось имя: ссылка на «доктора Нила» (Neal) впервые фигурировала в отчете от 19 мая 1892 года. Вскоре имя исправили на Neill, но прошли недели, прежде чем полиция узнала полное имя Крима.

Был ли он отравителем, которого они искали? У отдела L имелись некоторые сомнения на этот счет. Он был врачом и, по-видимому, совершенно законно занимался распространением лекарств. Следователи отметили, что футляр с образцами таблеток, который он показал Беверли, был «именно тем, что должен иметь при себе человек, путешествующий по торговым делам». И хотя он общался с проститутками из Ламбета, это не делало его убийцей. «Он чрезвычайно развратный человек, – заключили старший инспектор Малвани и инспектор Харви, – но он не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть свою личность, и мы придерживаемся мнения, что он не тот человек, которого мы ищем». Тем не менее Нил был «странным клиентом», как отмечал суперинтендант, и казался человеком, достойным «любого оказанного ему внимания полиции».

У Крима был кожаный футляр с образцами лекарств, которые он привез из Америки, включая флакон со стрихнином (Библиотека изображений науки и общества, Лондон, изображение 10658282)

Тайная операция по наблюдению за Кримом вскоре была раскрыта. Одна из женщин, с которыми разговаривал Уорд, предупредила Крима о полицейском расследовании. Малвани и Харви пришли в негодование. «Я по опыту знаю, насколько ненадежны эти женщины, – заметил суперинтендант Брэннан. – Получить доказательства будет очень трудно».

Затем американец по имени Джон Хейнс, безработный корабельный инженер, явился на станцию Кеннингтон-лейн, чтобы подать жалобу. По его словам, полиция преследовала одного из его друзей, врача, с которым он познакомился около месяца назад. Офицеры Скотленд-Ярда, возможно, гордились своей способностью незаметно следить за подозреваемыми, но констеблей, следивших за передвижениями этого человека, все же заметили. Имя его друга? Доктор Томас Нил.

Хейнса направили к Малвани и Харви. Как выяснилось, Хейнс работал на британское правительство – в 1880-х он служил частным детективом, когда Скотленд-Ярд расследовал деятельность ирландско-американских экстремистов, известных как фении и причастных к серии взрывов в Лондоне. Хейнс объяснил следователям, что он знаком с Кримом около месяца – они часто обедали и выпивали вместе. В какой-то момент Хейнс понял, что они находятся под наблюдением. Когда он спросил Крима, почему полиция может следить за ним, его новый друг рассказал необычную историю об интригах и убийствах.

Сосед Крима по квартире в доме 103 на Ламбет-Пэлас-роуд, Уолтер Дж. Харпер, являлся студентом-медиком в больнице Святого Томаса и был «хорошо известен среди проституток низкого класса», как утверждал Крим, включая Марш и Шривелл. На самом деле этот студент впервые встретился с ними в Брайтоне, где от него забеременела одна из их подруг. Студентка сделала аборт, а женщина, работавшая там в отеле, умерла. Харпер признался во всем Криму, потому что Марш и Шривелл шантажировали его и он хотел «избавиться от них». Он попросил Крима купить ему немного стрихнина, но Крим отказался и заявил, что отправил анонимную записку, предупреждающую Шривелл о плане Харпера. Однако это было еще не все. Крим утверждал, что Харпер использовал стрихнин, чтобы отравить трех других женщин: Эллен Донворт, Матильду Кловер и Луизу Харви. Хейнс, потрясенный серьезностью обвинений, пообещал провести расследование.

Малвани и Харви не могли поверить в свою удачу. Они только что вернулись из офиса Джорджа Персиваля Уайатта, коронера, который расследовал смерть Донворт, Марш и Шривелл. Незадолго до того, как 5 мая завершилось следствие по делу Марш и Шривелл, Уайатт получил записку, адресованную старшине коронерского жюри:

Уважаемый господин,

я вынужден сообщить вам, что у одного из моих знакомых есть убедительные доказательства того, что Уолтер Харпер, студент-медик больницы Святого Томаса и сын доктора Харпера с Беар-стрит, Барнстапл, несет ответственность за смерть Элис Марш и Эммы Шривелл. Он отравил этих девушек стрихнином. Доказательство вы можете получить, оплатив мои услуги через Джорджа Кларка, детектива, находящегося по адресу Кокспер-стрит, дом 20, Чаринг-Кросс, которому я передам необходимые сведения, как только он передаст мне деньги.

С уважением, У. Г. Мюррей.

Уайатт проигнорировал письмо, предположив, что это дело рук человека, затаившего злобу на Харперов и хотевшего, чтобы скандальное обвинение обнародовали, тем самым поставив их в неловкое положение. Позже он понял, что должен был передать его полиции. В Лондоне существовало детективное агентство Джорджа Кларка, и Малвани и Харви обнаружили, что директор, Генри Джон Кларк, получил аналогичное письмо от Уильяма Мюррея. В случае, если Уайатт свяжется с ним, Кларк должен был заверить его, что доказательства вины Харпера будут представлены лишь при условии оплаты посредничества Кларка. Кларк не воспринял письмо всерьез, посчитав его мистификацией.

Письма вкупе с информацией, которую Хейнс почерпнул у своего нового друга, отвлекли внимание от Крима. У полиции появился новый подозреваемый, Уолтер Харпер, «который может быть виновен в деле об отравлениях в Ламбете», – отметил старший следователь в копии заявления Хейнса. В Брайтон направили офицера для расследования возможной смерти от аборта и любой связи Харпера с Марш и Шривелл. Крим, казалось, сорвался с крючка. Группу наблюдения расформировали. Заявление Крима о том, что Харпер также убил Кловер – полиция только начала расследовать ее смерть как убийство, – не вызвало удивления. «Поскольку он часто бывает в компании проституток на Вестминстер-Бридж-роуд, – рассуждали Малвани и Харви, – Крим, несомненно, слышал, как они рассказывали о деле Кловер».

Но в его истории быстро появились трещины. Полиция подтвердила, что Харпер снимал квартиру в доме 103 на Ламбет-Пэлас-роуд и учился в больнице Святого Томаса с 1889 года. Но дочь хозяйки квартиры, Эмили Слиппер, заверила, что Харпер был «очень респектабельным человеком» и не соответствовал описаниям «Фреда». Следующим шагом следователей стало сравнение писем, отправленных Уайатту и Кларку, призванное выяснить, были ли они написаны одним человеком. Не все в отделе L исключили Крима из числа подозреваемых так же быстро, как Малвани и Харви. В досье добавили пометку: «Получить образец почерка доктора Нила».

Когда полиция вновь сконцентрировалась на Криме, отдел L завербовал американского друга доктора, Джона Хейнса, в качестве информатора. «Если на Хейнса можно положиться, – отметил суперинтендант Брэннан, – он окажет значительную помощь». Однако вскоре у следователей появился более надежный источник – тот, кто по-настоящему заслужил доверие Крима.

Сержанта Патрика Макинтайра из отдела уголовных расследований Скотленд-Ярда представили Криму в мае в пабе «Корона и подушка». Макинтайр, прослуживший в полиции 15 лет, являлся опытным следователем, который, как и Хейнс, помогал срывать планы ирландско-американских бомбардировок. Крим был в разговорчивом настроении и описал себя как «человека из больницы Святого Томаса», который изучал медицину в Эдинбурге и Дублине, прежде чем переехать в Америку. Он утверждал, что никогда не имел собственной практики – продажа лекарств для «Компании Г. Ф. Харви», по его словам, оплачивалась лучше. Позже, когда Крим пожаловался Макинтайру на слежку полицейских, они назначили встречу в другом пабе – «Фазане». Макинтайр представил Крима старшему инспектору Малвани и инспектору Харви и сказал, что они местные полицейские, которые рассмотрят его жалобу на полицию. Детективы, расследующие отравления в Ламбете, много слышали о Криме, но в первый раз встретились с ним лицом к лицу.

Крим взял с собой футляр с образцами лекарств, потертый по краям из-за частого использования, чтобы доказать, что он – агент производителя лекарств. Крим предположил, что единственной причиной, по которой им могла заинтересоваться полиция, были «несколько непристойных изображений», которые он часто носил с собой и которые, как он заверил офицеров, уже уничтожены. Крим признался, как вспоминал Макинтайр, что «много общался с женщинами», стараясь не признавать, что они были проститутками, «хоть и не считал это преступлением».

Макинтайр договорился встретиться с Кримом у него дома через несколько дней. Там Крим повторил историю, которую поведал Хейнсу, добавив новый поворот: он узнал об обвинениях против Уолтера Харпера от детектива по имени Мюррей. Мог ли это быть человек, написавший коронеру Уайатту и обвинивший студента-медика в отравлении двух из четырех жертв из Ламбета? Макинтайр понятия не имел, существовал ли этот Мюррей, но был уверен в одном: Крим знал об отравлениях слишком много.

Сержант Патрик Макинтайр из Скотленд-Ярда получил образец почерка Крима (авторская коллекция)

«Он охотно рассказывал о девушках, – вспоминал сержант, – и я заметил, что он, похоже, хорошо знаком с историей этого дела».

Крим оправдал это тем, что следил за освещением смертей в The British Medical Journal, который уже сравнивал ламбетского «отравителя проституток» с Джеком-потрошителем. «Будучи врачом, – резонно заметил Крим, – я интересуюсь вопросами такого рода». Макинтайр воспользовался возможностью, чтобы попросить образец почерка доктора. Удивительно, но Крим согласился на эту просьбу. В комнате был экземпляр медицинского журнала, и Макинтайр продиктовал отрывок, чтобы Крим записал его карандашом. Он пользовался дорогими канцелярскими принадлежностями, а потому Макинтайр обратил внимание на водяной знак «Fairfield Superfine».

* * *

Начальство Роберта Андерсона настаивало, чтобы он произвел арест в связи с отравлениями в Ламбете. Назначенный помощником комиссара столичной полиции в связи с убийствами Джека-потрошителя, после смерти Донворт в октябре 1891 года он принялся следить за расследованием отдела L. Однако в середине мая, когда государственный секретарь Министерства внутренних дел Генри Мэтьюз – министр, ответственный за Скотленд-Ярд, – попросил предоставить обновленную информацию о расследовании, Андерсон почти ничего не смог сообщить. Он сказал министру, что проституток, которые, как полагают, встречались с Фредом, выслеживали и допрашивали, но это не принесло результатов. «Эти женщины, – как отметил один расстроенный следователь во внутреннем отчете, – крайне ненадежны». Версию, что Фред являлся моряком, не сбрасывали со счетов – отдел L все еще составлял список судов, пришвартованных в Лондоне в апреле и октябре 1891 года. Офицер, посланный в Брайтон, не смог найти никого, кто знал бы Харпера, и никаких доказательств, подтверждающих обвинения Крима против студента-медика. Другой офицер, отправившийся в правительственные офисы в Сомерсет-хаусе на центральной улице Лондона, не нашел никаких упоминаний о Луизе Харви в лондонских записях свидетельств о смерти. Доктор Томас Стивенсон представил предварительные результаты своих анализов эксгумированных останков Матильды Кловер 23 мая, что вдохнуло в расследование новую жизнь. Он нашел стрихнин. Отравитель, по-видимому, унес жизни четырех жертв – Кловер, Донворт, Марш и Шривелл – и, возможно, еще одной – Харви.

Затем Крим попал в поле зрения Андерсона. Он обратился в юридическую фирму Waters & Bryan, чтобы подать официальную жалобу на притеснения со стороны полиции. За ним следили, несколько раз допрашивали и, как утверждали его адвокаты в письме от 26 мая, угрожали арестом, если он попытается покинуть Лондон. «Поскольку наш клиент не совершал противоправных действий, он остро ощущает неудобства, которым подвергается». Продажи препаратов, которыми занимался Крим, упали. Адвокаты требовали, чтобы дальнейший контакт с полицией осуществлялся только через них.

Комиссар столичной полиции передал жалобу Андерсону, который вызвал к себе Макинтайра. Крим, объяснил сержант, обеспокоен тем, что его арестуют, если он уедет из Лондона, чтобы навестить свою невесту Лауру Саббатини, находящуюся на тот момент в Беркхамстеде. «Этого можно не опасаться», – сказал ему тогда Макинтайр, предлагая пройтись с ним до Скотленд-Ярда, чтобы убедиться в его праве на свободу передвижений. Они были на середине Вестминстерского моста, откуда видно столичное полицейское управление, когда Крим дал задний ход. Казалось, он подозревал, что Макинтайр заманивает его в ловушку. «Он не хотел идти со мной дальше, – вспоминал Макинтайр, – так как считал, что я веду себя с ним не совсем честно, и говорил, что ему посоветовали обратиться к адвокату». Сержант удивился, что инцидент вызвал официальную жалобу.

Андерсон увидел возможность обратить обвинение в притеснениях в пользу Скотленд-Ярда. Он полагал, что зашедшее в тупик расследование в Ламбете достигло критической точки. Пришло время назначить ответственным за это дело нового, более опытного офицера. Он связался с юристами Крима. «Я очень хочу, чтобы это дело тщательно изучили», – заверил он их. Ему хотелось услышать версию их клиента, а потому он направил к Криму инспектора Джона Беннета Танбриджа – одного из старших детективов, которому поручили провести расследование. Однако Крим не знал, что детектив, с которым он собирался встретиться, не интересовался тем, как с ним обошлась полиция. Он был тем, кто отныне отвечал за расследование отравлений в Ламбете.

Танбридж был восходящей звездой Скотленд-Ярда. Он поступил на службу в столичную полицию в 19 лет, за четыре года получил сержантские нашивки, и ему было немного за 20, когда его повысили до инспектора. Коллеги считали его одним из самых умных детективов в полиции. «Осторожный, как ястреб в ночи, и со взглядом острым, как игла», – написал однажды репортер, пораженный способностями Танбриджа. Джордж Дилнот, полицейский, ставший писателем, вспоминал его как методичного исследователя, «способного на блестящий прорыв даже при скудных исходных данных». Тем не менее Танбридж разделял недоверие своих коллег к инновациям в борьбе с преступностью и внедрению науки в искусство расследования. В 1888 году ему поручили рассмотреть предложение об использовании отпечатков пальцев для опознания преступников, и он пришел к выводу, что сбор и сравнение отпечатков пальцев – процесс слишком «деликатный», как он выразился, для использования в полицейской работе. Танбридж был ровесником Крима – на тот момент им было по 41, – но выглядел значительно моложе. Его тщательно расчесанные волосы, прямой пробор и загнутые вверх кончики густых усов свидетельствовали о том, что он следил за своей внешностью так же тщательно, как и за расследованиями.

Инспектор Джон Беннет Танбридж. «Осторожный, как ночной ястреб, и со взглядом острым, как игла» (авторская коллекция)

Танбридж взялся за свое задание без предубеждений, основываясь лишь на фактах, как это делал Шерлок Холмс из книг Артура Конан Дойла. «Теоретизировать, не имея данных, опасно, – говорит Холмс доктору Ватсону в «Скандале в Богемии», рассказе, который положил начало серии The Strand Magazine в июле прошлого года. – Незаметно для себя человек начинает подтасовывать факты, чтобы подогнать их к своей теории, вместо того чтобы обосновывать теорию фактами»[14]. Офицеры отдела L поспешили списать смерть Эллен Донворт на самоубийство, а затем резко поменяли мнение и обвинили в ее убийстве невиновного человека – все это следствие неверного подхода. Немало времени и усилий было также потрачено на поиски мореплавателей и поставщиков рыбных консервов, которые, как стало ясно позже, не имели никакого отношения к смерти Элис Марш и Эммы Шривелл. Танбридж преисполнился решимости проанализировать каждую улику и посмотреть на факты свежим взглядом, прежде чем принять решение о возможной личности убийцы, которого пресса вскоре окрестит отравителем из Ламбета.

Танбридж явился к суперинтенданту Брэннану в участок Кеннингтон-лейн во второй половине дня 26 мая. Малвани и Харви проинструктировали его, затем передали на рассмотрение увесистое следственное досье. Отдел L, как обнаружил Танбридж, все еще считал подозреваемым Уолтера Харпера, и, по мнению некоторых следователей, студент-медик с большей вероятностью являлся убийцей, нежели Крим. Однако Танбридж считал, что это ошибка. Крим, по его убеждению, состряпал историю о шантаже Харпера и использовал своего друга Хейнса, чтобы скормить ее полиции, чтобы те начали новую серию расследований и выиграли ему время.

«Если предположить, что заявление Хейнса соответствует действительности, – писал Танбридж в первичном отчете по делу, – то у нас есть Нил, который недвусмысленно обвиняет Харпера в совершенных убийствах. Зачем ему это? По-моему, это указывает на то, что Нил либо сумасшедший, либо сам является убийцей, поскольку я не считаю, что можно хоть на мгновение допустить, что мистер Харпер – отравитель». Он просмотрел описания Фреда, сделанные очевидцами. Большинство упоминали, что он был косоглазым, и «у Нила есть эта особенность». Танбридж выделил еще кое-что – Шривелл сказала, что человек, который дал ей таблетки, был врачом. «У нас есть мужчина, соответствующий описанию Нила по росту и возрасту, также носящий очки и, что самое важное, известный как доктор».

Танбридж позвонил Криму в 11 часов 29 мая под предлогом получения дополнительной информации о жалобе на посягательства со стороны полиции. Саббатини находилась с ним в его комнате. «Он очень нервничал, – вспоминал инспектор, – и заметно дрожал». Крим стал принимать больше опиума и морфия, чем прежде, и, казалось, ломался под пристальным вниманием полиции. Когда он отказался обсуждать случаи отравления, Танбридж отступил и спросил его о работе в качестве продавца. Крим предъявил свой футляр с образцами и описал некоторые лекарства. По его словам, таблетки «Компании Г. Ф. Харви» были «гораздо более приятными и удобными», чем «старомодные» жидкие лекарства. Одна бутылка привлекла внимание Танбриджа. Этикетка указывала, что каждая из крошечных таблеток внутри содержала 1/16 часть зерна стрихнина. «Опасно допускать попадание этих лекарств в руки общественности», – отметил Крим. Он поставлял их только врачам и аптекарям, «которые продавали их своим пациентам в надлежащих количествах».

Танбридж провел с Кримом около часа. Покинув его жилье и выйдя на яркий солнечный свет, Танбридж принял решение. «При всех обстоятельствах, – сказал он своему начальству, – я со всем уважением заявляю, что все в настоящее время указывает на то, что убийца – Нил».

Джозеф Харпер был потрясен, получив письмо с угрозой разоблачить его сына как убийцу. Оно пришло еще в мае, и отправитель, некто У. Г. Мюррей, утверждал, что у него есть «неоспоримые доказательства» того, что Уолтер Харпер отравил Элис Марш и Эмму Шривелл. Мюррей требовал заплатить ему 1500 фунтов, чтобы скрыть информацию, а при невыполнении условий грозился предупредить полицию. «Публикация доказательств навсегда погубит вас и вашу семью», – предупреждал он в письме. К письму прилагалась вырезка из газеты Lloyd’s Weekly Newspaper, в которой сообщалось о смерти Марш и Шривелл. Доктору поручили разместить объявление в лондонской газете Daily Chronicle, указав, что он готов заплатить Мюррею за его «услуги».

Доктор Харпер, конечно, понятия не имел, что Скотленд-Ярд обнаружил и другие письма, подписанные именем Мюррея, в каждом из которых выдвигалось одно и то же обвинение против его сына. Он проконсультировался с адвокатами, но они не сочли нужным обращаться в полицию. Доктор Харпер сохранил письмо и показал его своему сыну, когда тот вернулся из медицинской школы пару недель спустя. Уолтер Харпер расстроился, но заверил отца, что ничего не знал об этих женщинах; его даже не было в Лондоне, когда они умерли. «Глупый розыгрыш», – подумал он. Больше они ничего не слышали об У. Г. Мюррее.

Более месяца спустя, 2 июня, детектив Скотленд-Ярда прибыл в дом Харпера в Барнстейпле, чтобы изучить то самое письмо. Танбридж сел на поезд из Лондона в Северный Девон, чтобы выяснить, что доктору Харперу известно о непристойных обвинениях в адрес его сына. Он и не подозревал, что Харперам угрожали шантажом. Как только Танбридж увидел почерк, он сразу понял, кто отправил письмо.

«Нил был автором, – говорил он своему начальству. – Никаких сомнений». Почерк соответствовал образцу, который Крим предоставил сержанту Макинтайру. Когда Шерлок Холмс получил письмо, положившее начало рассказу «Скандал в Богемии», он проверил наличие водяного знака. Танбридж тоже. Как и экземпляр Крима, письмо было написано с помощью супертонких канцелярских принадлежностей Fairfield – редкой марки, которую, как вскоре обнаружил Танбридж, не продавали лондонские канцелярские торговцы. Набор изготовили в Соединенных Штатах.

Это стало доказательством, необходимым для обвинения Крима в вымогательстве – достаточно серьезном преступлении, чтобы повлечь за собой наказание в виде пожизненного заключения. Но необходимо было действовать быстро. Хейнс узнал о планах Крима покинуть Лондон во второй половине дня 4 июня, якобы для того, чтобы навестить семью Саббатини в Беркхамстеде. Танбридж опасался, что Крим планирует уехать из страны, а потому убедил начальство немедленно выдать ему ордер на арест. «Иначе мы можем опоздать».

Штаб-квартира Скотленд-Ярда, расположенная через Темзу от Ламбета, 1891 год (авторская коллекция)

Помощник комиссара Роберт Андерсон передал новые доказательства генеральному прокурору сэру Огастесу Стивенсону, который после уведомления Министерства внутренних дел выдал ордер на арест. После «тщательного и серьезного расследования», сказал Андерсон госсекретарю, он был уверен, что Крим убил Кловер, Донворт, Марш и Шривелл. «Моральных доказательств его вины достаточно, – продолжил он, – но я, как бы ни старался, пока не получил каких-либо прямых улик, связывающих его с этими преступлениями». Скотленд-Ярд, объяснил он, в деле отравителя из Ламбета столкнулся с теми же проблемами, что и в преследовании Джека-потрошителя, – с поиском неопровержимых улик и надежных свидетелей. «Из-за характера и привычек класса, к которому принадлежали его жертвы, – отметил он, – полицейские сталкиваются с трудностями, подобными тем, которые оказались непреодолимыми в деле об убийствах в Уайтчепеле». Обвинение в шантаже было первым шагом, чтобы предотвратить побег Крима. Так расследование убийств продолжится, а главный подозреваемый будет ожидать вердикта в тюремной камере. «Я ни в коем случае не оставляю надежды, – добавил Андерсон, – собрать достаточно доказательств, чтобы обвинить его [Крима] в преступлении, караемом смертной казнью».

* * *

Танбридж арестовал Крима в доме 103 на Ламбет-Пэлас-роуд, где он проживал, в половине шестого 3 июня.

– Вы взяли не того, – сказал Крим после оглашения обвинения в вымогательстве. – Но валяйте.

Танбридж показал ему конверт, адресованный Джозефу Харперу.

– Это, – сказал он, – письмо, в отправке которого вас обвиняют.

– Это не мой почерк.

Детектив вытащил вложенное письмо, которое, как был уверен Танбридж, написано рукой Крима.

Крим ничего не ответил.

При обыске его карманов обнаружили менее пяти фунтов монетами. Его доставили в полицейский участок на Боу-стрит, известный как бывшая база первых полицейских сил города, «бегунов с Боу-стрит». Крим попросил связаться с его адвокатами.

– Вы можете послать им телеграмму, – сказал Танбридж. – Я достану вам листок.

– Я ничего не буду писать, – ответил Крим, который, должно быть, пожалел, что предоставил образец почерка сержанту Макинтайру. – Это можете сделать и вы.

На следующий день в магистратском суде на Боу-стрит Криму предъявили обвинение в шантаже. В освобождении под залог отказали – он должен был оставаться под стражей до заседания суда.

Через 307 дней после освобождения из тюрьмы штата Иллинойс Крим снова оказался за решеткой.

Танбридж договорился о встрече с прокурором, чтобы обсудить дальнейшие шаги в расследовании. Если бы Скотленд-Ярд хотел возбудить уголовное дело, расследование пришлось бы проводить за пределами Британии. Документы, найденные в кабинете врача, помогли установить его настоящую фамилию и выяснить, что его семья жила в Квебеке. Полиция знала, что он прибыл в Лондон из Нью-Йорка в октябре 1891-го, но мало что сумела выяснить о его прошлом. «Следует провести расследование в Соединенных Штатах и Канаде, – написал Танбридж после встречи, – чтобы как можно точнее отследить передвижения Нила в течение нескольких лет (по крайней мере, пяти)». И поскольку, как показал случай с образцами лекарств, Крим мог быть причастен ко всем четырем отравлениям в Ламбете, важно было связаться с «Компанией Г. Ф. Харви», находящейся в штате Нью-Йорк.

«Следует позаботиться о том, чтобы получить от этой фирмы самые мельчайшие подробности о препаратах, которыми его снабдили, – отметил Танбридж в отчете, составленном 11 июня, – поскольку в его футляре с образцами есть свободное место, которое первоначально могли занимать таблетки, содержащие стрихнин».

Отчет попал на стол Андерсона 13 июня. После ареста Крима Министерство внутренних дел издало директиву: полиция должна была изучить «любые улики, которыми они могут располагать в отношении этого человека».

Андерсон взял перо и сделал пометку. «Я пошлю офицера в Америку».

Инспектор Фредерик Смит Джарвис сошел на берег Нью-Йорка в конце июня 1892 года. Прибытие на пароходе «Умбрия» человека, которого в The New York Times считали «одним из самых проницательных детективов Скотленд-Ярда», не осталось незамеченным. Прессе сообщили, что его тесть живет в Йонкерсе и он приехал погостить. Но The New York Times вскоре выяснила истинную цель его визита – установить прошлое доктора, обвиняемого в шантаже и подозреваемого в убийстве.

Джарвису недавно исполнилось 64 года, и он был внушительным мужчиной крепкого телосложения более 180 сантиметров ростом. «Самый большой человек в Скотленд-Ярде», – пошутил один журналист, и причина высказывания заключалась не только в росте детектива. В его впечатляющем списке расследований и арестов можно найти случаи от поимки фальшивомонетчиков до раскрытия убийства, совершенного в поезде до Брайтона. И, как и сержант Патрик Макинтайр и Джон Хейнс, он помогал ловить террористов-фениев. После прихода в столичную полицию в начале 1850-х годов он «отдавал всю свою энергию одной цели – доскональному знакомству с повадками преступников», отмечается в описании его карьеры. Он присутствовал на судебных процессах, посещал тюрьмы, общался с мошенниками и другими преступниками. Его потенциал для детективной работы не остался незамеченным. Джарвис был «грубым парнем, способным вращаться в самом низшем обществе», но притом и «высокообразованным человеком, способным руководить действиями других» – иначе говоря, являл собой идеальное сочетание для инспектора Скотленд-Ярда, как считал один из его поклонников.

Выбор его кандидатуры для сложного зарубежного расследования был оправданным. «Человек светский, космополит, – сказал один из коллег-детективов, – знающий Нью-Йорк так же хорошо, как и Лондон». Однажды Джарвис выследил мошенника на пути от Лондона до Филадельфии. Коллеги восхищались его хладнокровием, которое сохранялось даже под давлением: когда подозреваемый в убийстве приставил пистолет к его голове, Джарвис медленно сомкнул руку на оружии и выдернул его из рук нападавшего. «Землетрясение, – утверждал бывший полицейский Джордж Дилнот, – и то не повлияло бы на его самообладание». Он был опытным агентом под прикрытием, способным прятаться у всех на виду. «Тысячи людей видели мистера Джарвиса за работой, – утверждалось в лондонской газете Daily Telegraph, – даже не подозревая об этом». Изучать прошлое человека, уже находящегося под стражей и подозреваемого в отравлении пяти женщин, однако, было совсем другим делом: громкое расследование Джарвиса в Северной Америке спровоцировало бы появление заголовков в газетах каждого города, который он посетил.

Он встретился с Томасом Бирнсом, недавно назначенным начальником полиции Нью-Йорка и человеком, который хвастался, что поймает Джека-потрошителя в течение 48 часов. Бирнс нанял в помощь пару детективов, и все трое просмотрели записи полиции и медицинских учреждений в Нью-Йорке, Бруклине, Хобокене и Джерси-Сити. Они не нашли никаких доказательств того, что Крим практиковал медицину в этом районе, и, по словам Джарвиса, за последние пять лет в этой области не было зарегистрировано «никаких подозрительных смертей».

Тщетность поисков стала доказательством того, как мало полиции было известно о Криме.

Врач провел в районе Нью-Йорка не больше нескольких дней.

Джарвис направился на север. В конце июня ночной поезд перевез его через границу в провинцию Квебек, где он встретился с братом Крима Дэниелом и близким другом его отца Томасом Дэвидсоном. Они посвятили детектива в некоторые подробности привилегированного воспитания врача. В Монреале представители Макгиллского университета подтвердили, что Крим получил медицинское образование в 1876 году. Затем Джарвис посетил доктора Герберта Редди, выпускника 1876 года, в его офисе, находящемся в доме 999 по Дорчестер-стрит, в нескольких минутах ходьбы от кампуса Макгиллского университета. Редди, который учился с Кримом в больнице Святого Томаса в Лондоне, смог многое о нем рассказать.

Вернувшись тем вечером в отель, Джарвис бросился записывать все, что сумел выведать. Пожар в квартире Крима в Монреале во время его студенческих лет, вероятно, был поджогом с целью получить страховые выплаты. Также инспектор узнал про принудительный брак, устроенный вскоре после того, как Крим окончил университет, с молодой женщиной в Ватерлоо – маленьком городке в восточном районе Квебека. Что самое интригующее, всплыл возможный арест в Онтарио в конце 1870-х годов, после того как рядом с его медицинским кабинетом обнаружили тело женщины.

Поджог. Мошенничество со страховкой. Давний подозрительный брак. И еще одно возможное убийство в Канаде. Все это стало новостью для Скотленд-Ярда. Редди не знал подробностей смерти в Онтарио, как Джарвис сообщил своему начальству, но полагал, что Крим каким-то образом «замял дело». Джарвис прорабатывал эти и другие зацепки в течение ближайших недель, поскольку именно для этого он пересек восточную половину Соединенных Штатов и Канаду – чтобы как можно больше узнать о прошлом Крима.

Каждое серое каменное здание с жестяной крышей, каждая статуя и памятник, каждая кривая улочка в Квебеке несли на себе отпечатки истории. Некогда центр французской власти в Северной Америке, а также ворота к реке Святого Лаврентия и континент за ее пределами в газетах называли древней столицей. На широких равнинах Авраама, на окраине города, битва XVIII века решила будущее континента. Под его булыжниками были погребены солдаты в красных мундирах и канадские ополченцы, отражавшие американское вторжение во время Войны за независимость. Архитектурный стиль, навеянный старыми замками, и узкие улочки застыли во времени – остатки Старой Франции перенеслись в Северную Америку. «Туристам, ищущим город, примечательный своей коммерческой деятельностью, прекрасными зданиями и современными улучшениями, – предупреждал один из первых канадских путеводителей, – не следует приезжать в Квебек».

Некогда процветавшая промышленность города, экспорт древесины и строительство деревянных парусных судов в эпоху пара и стали быстро пришли в упадок. Отделенный от современного мира город казался «заброшенным», как описал его инспектор Джарвис в одном из своих официальных отчетов, «изолированным от остальной части континента». К последнему десятилетию XIX века все, что Квебек, казалось, мог предложить туристам, – это история. И Джарвис приехал туда именно за этим.

Уильям Крим – отец человека, который находился в лондонской тюремной камере, – родился в Ирландии примерно в 1820 году и вырос в Белфасте. К тому времени, когда перепись догнала Кримов в 1841 году, они переехали в Шотландию и поселились в Далките, недалеко от Эдинбурга. В июне 1849 года Уильям женился на Мэри Элдер, женщине из Глазго, и Томас, их первый ребенок, родился 27 мая 1850 года. В течение года Уильям Крим работал взыскателем долгов в компании Glasgow Gas Light Company, производившей бытовой газ из угля, и жил с семьей в доме номер 60 по Веллингтон-лейн, недалеко от центра города. Еще двое детей, Дэниел и Кристина, родились до того, как семья иммигрировала в британские североамериканские колонии – тонкую полоску империи на северной окраине Соединенных Штатов, Доминион Канада, – в 1867 году.

Кримы прибыли в Квебек в 1854 году. Один знаменитый турист, Чарльз Диккенс, взглянул на внушительную городскую цитадель на вершине стометрового утеса, осмотрел «живописные крутые улочки и хмурые ворота», цепляющиеся за склон внизу, и объявил его «американским Гибралтаром». С населением чуть более 40 тысяч человек он был крупным торговым центром и ключевым военным форпостом. Огромные плоты древесины, срубленной в глубине континента, сплавлялись вниз по течению, в Квебек, для сортировки и экспорта в Великобританию.

Вид на гавань и цитадель Квебека. Изображение опубликовано в 1860 году, когда Томасу Нилу Криму было 10 лет (Harper’s Weekly, 25 августа 1860 года, авторская коллекция)

«Каждый квадратный брус, срубленный у вод Святого Лаврентия, – заметил историк Артур Лоуэр, – находил свой путь в Квебек». К середине века десятки кораблей находились в стадии строительства, придавая участкам набережной «вид одной огромной верфи».

Уильяма Крима, как выяснил Джарвис, наняли клерком на судостроительную и сортировочную верфь Аллана Гилмора в Бухте Вулфа, в 2,5 километра вверх по реке от города. Гилмор был главой отдела торговых операций компании Pollok, Gilmour & Company из Глазго, крупного игрока в трансатлантической торговле древесиной. Гилмор, как и другие владельцы и начальники, был родом из Глазго и, укомплектовывая свои зарубежные подразделения, часто нанимал одноклассников и родственников – людей, которых он знал и которым доверял. Это позволяет считать, что Крима могли принять на работу в Квебеке еще до того, как он переехал в Квебек.

Бухта Вулфа представляла собой скопление прибрежных мастерских, домов и причалов у подножия высокого утеса. Ряды массивных бревен занимали часть реки, ожидая, когда их заберут и погрузят в трюмы кораблей. Новые суда, находящиеся на различных стадиях строительства, были закреплены на стапелях вдоль пляжа. Семья Крим переехала в один из домов компании, давшей работу их главе. Запах смолы и свежесрубленного дерева, грохот непрекращающихся ударов молотка и крики плотников, пейзаж, состоящий из высоких кораблей и леса, – таков был мир Томаса, пока ему не исполнилось 16 лет.

Уильям Крим дослужился до должности начальника участка, руководя работой тысячи корабельных плотников и грузчиков. Более того, его назначили ответственным за экспорт древесины с этого участка. Когда корабли компании Гилмора садились на мель или пропадали в море, он нес за это ответственность. Когда возникали споры с капитанами судов, зарубежными клиентами или правительственными агентами, он находил способ решить проблему. Лишь предсказание следующего экономического спада и уклонение от штормов, бушующих в Северной Атлантике, могли встать между прибылью и банкротством. «Должно быть, отчаяние толкает людей на лесозаготовки, – сокрушался один из его коллег-торговцев, – а безумие удерживает их в этом деле».

Опыт Крима привлек внимание конкурирующего экспортера. Джеймс Макларен, еще один переселенец из Глазго, был «энергичным, умным бизнесменом», который строил лесозаготовительную и лесопильную империю на реке Оттава. Они встретились в 1865 году, когда Макларен заключил контракт с компанией Гилмора на продажу части древесины. Когда Крим заверил его, что сможет заработать больше денег, если будет иметь дело напрямую с британскими покупателями, он стал агентом Макларена в Квебеке. Однако их партнерство нельзя было назвать гармоничным. Упрямый и вспыльчивый, Крим возмутился, когда Макларен не стал обращаться с ним как с равным. «В недавнем письме вы говорили, что я ваш слуга, – раздраженно написал он во время спора по поводу одного из их предприятий. – Я не думаю, что меня можно считать таковым».

Крим руководил небольшим количеством клерков в офисе James Maclaren & Company в доме 28 на Сент-Питер-стрит, в финансовом районе Квебека, в нескольких шагах от доков. Он ездил на деревообрабатывающий завод Макларена и обратно через реку, в Индиан-Коув-Уэст, где у него был дом, который, вероятно, стал летним убежищем для его семьи. Мужчина получал солидную зарплату и часто вкладывал деньги в поставки древесины компании, что давало ему право на долю от прибыли. Уильям Крим становился одним из самых богатых бизнесменов города.

* * *

Хотя Квебек по-прежнему цеплялся за свое французское прошлое, английский там был языком правительства и торговли. В 1860-х годах 40 % жителей города были британского происхождения или недавно иммигрировали из Соединенного Королевства. Английская элита низводила франко-канадское большинство до людей второго сорта. Планировка города отражала глубокую этническую пропасть. Англоговорящие администраторы, торговцы, юристы и врачи жили в Верхнем городе или в комфортабельных пригородных домах, а французские, канадские и ирландские католические ремесленники и рабочие собирались в Нижнем городе, самой старой части, и в районах, граничащих с верфями. Грузчики и сплавщики леса – «грубые, сильные люди, которые могли работать как лошади… и пить, и драться с равным успехом», – часто посещали таверны и бордели Нижнего города. Когда торговцам не хватало членов экипажа для своих судов, они нанимали мошенников – агентов, вербующих матросов обманным путем, – чтобы они прочесывали причалы и пансионы в поисках моряков, которых можно было уговорить – или заставить под дулом пистолета, если необходимо, – покинуть свои корабли.

Когда Уильям Крим покинул фирму Гилмора, чтобы работать на Макларена, ему пришлось переселить свою семью. Они покинули хаос бухты Вулфа и нашли новый дом в пригороде Сен-Луи, где три четверти жителей говорили по-английски. В городском справочнике за 1867 год – на тот момент сыну Уильяма Томасу было 17, – их адресом значился дом 26 по улице Д’Артиньи на гребне пологого склона, возвышающегося над Верхним городом. К тому времени Томас был старшим из шести детей. В их доме также проживала горничная – молодая ирландская вдова.

Отец Томаса активно помогал церкви и щедро тратил время и деньги на различные активности. Когда в 1859 году создали Ирландское протестантское благотворительное общество для помощи приезжим из Ирландии, Уильям Крим стал одним из его основателей и работников финансового комитета.

Он был набожным пресвитерианином – даже «богобоязненным», как выразился Томас Дэвидсон, бизнесмен и друг семьи, – и привил свои убеждения детям. Господь «кормил меня и сопровождал на протяжении всей жизни», – говорил он им и молился, чтобы они «служили и поклонялись Ему». Пресвитериане следовали учению Джона Кальвина и Джона Нокса и верили, что грешниками рождаются, а не становятся. Только благодаря самодисциплине и сдержанности люди могли преодолеть врожденную греховность и понадеяться на Божье прощение и спасение. Это была жесткая, требовательная вера, которую, не имея иных вариантов, приняли и дети Крима. «Каждый из них, – утверждал позже Дэвидсон, – отличался исключительной честностью и прямотой… Был преданным членом Церкви, воскресной школы и любой ассоциации возвышенного характера». Семья совершала богослужения в каменных стенах неоготической церкви Чалмерса, которая возвышалась над остальными зданиями самым высоким шпилем в городе.

Один инцидент, произошедший в юности Томаса, пролил свет на взгляды Уильяма Крима на религиозные вопросы и его нехристианское нежелание прощать. В мае 1866 года Уильям ушел из церкви Чалмерса, когда стал «недоволен хором», согласно записям в церковных архивах. У Томаса был прекрасный певческий голос, и его отцу, возможно, не нравилось, как обращались с его сыном в хоре. Семья присоединилась к другой пресвитерианской ассамблее – Конгрегационалистской церкви. Уильям Крим не возвращался в лоно церкви Чалмерса более 14 лет.

Лесной склад компании Гилмора в бухте Вулфа, где Крим вырос и ходил в школу, пока не стал подростком (музей Маккорда N-0000.193.200.2)

Томас получил раннее образование в бухте Вулфа, в школе, которую компания Гилмора организовала для детей служащих. Пресвитериане горячо верили в ценность образования; умение читать и понимать Библию считалось необходимым для личного спасения и содействия миссионерской работе церкви. В подростковом возрасте Томас уже преподавал в воскресной школе, в то время как Крим-старший все еще ходил в церковь Чалмерса. Учитывая акцент пресвитериан на образовании, Томас Крим, должно быть, считался доверенным и ответственным членом конгресса. Казалось, он соответствовал христианским идеалам и высоким стандартам своего отца – друг семьи Томас Дэвидсон был уверен, что молодой человек «не способен ни на что позорное».

* * *

На дворе стояла эпоха, когда смерть приходила часто и быстро. Болезни, эпидемии и плачевные санитарные условия приводили к ужасным потерям, особенно среди детей. В середине XIX века в Монреале только трое из пяти детей доживали до своего пятого дня рождения, а средняя продолжительность жизни в Канаде составляла всего 42 года.

«Жизнь в XIX веке отличалась от жизни нашего более защищенного века близким знакомством с болезнями и смертью, – заметил один историк столетие спустя. – Необходимо было быть готовым и ожидать, что смерть придет скоро и будет беспощадна».

Семью Крима она тоже не пощадила. Томасу было всего пять лет, когда умерла его сестра Кристина, родившаяся в Глазго незадолго до путешествия в Канаду; ей едва исполнился год, и причиной смерти в документах назвали прорезывание зубов. В феврале 1861 года другая его сестра, 10-месячная Ханна, скончалась от воспаления легких. Затем и мать Томаса – возможно, из-за осложнений, вызванных поздней беременностью, – тяжело заболела: Мэри Крим родила в восьмой раз в 1867 году в возрасте 43 лет. Томас был опустошен. «Его привязанность к матери и беспокойство во время ее долгой болезни, а также забота о том, чтобы обеспечить ее всеми возможными лекарствами, – вспоминал один из его учителей, – были достойны всяческих похвал». Семнадцатого января 1870 года, в до ужаса промозглый зимний день, она умерла. До 20-летия Томаса оставалось четыре месяца. Прочитав краткие объявления в газетах, друзья семьи были приглашены в их дом два дня спустя в 14:00, чтобы присоединиться к похоронной процессии.

К тому времени Томас работал клерком на верфи Болдуина в пригороде Сен-Рош, граничащем с рекой Сен-Шарль на северной стороне города. Уильям Х. Болдуин, судостроитель в третьем поколении с шотландскими корнями, был близким другом Уильяма Крима, что, несомненно, помогло Томасу получить работу. Болдуин и его двоюродный брат Питер управляли одной из самых загруженных верфей Квебека, на которой работало до 400 человек. Томас занимал должность личного секретаря братьев Болдуин, и в его обязанности входило ведение бухгалтерского учета и регистрация прихода и ухода почасово оплачиваемых торговцев. Мужчины приходили на работу к шести утра, так что в большинство дней, когда Томас выходил из дома, чтобы совершить 25-минутную прогулку до верфи, было еще темно. На строительство большого корабля уходило не менее полугода, причем большая часть работ проводилась зимой и не останавливалась даже в самые холодные дни, чтобы обеспечить спуск судна на воду весной. Поскольку большинство квебекских судостроителей были франко-канадцами, Томас, вероятно, хорошо владел французским.

Болдуины захваливали своего молодого сотрудника. «Идеальный молодой человек и добрый христианин» – так оценил Крима Уильям Болдуин. Его брат и бизнес-партнер Питер, возглавивший бизнес к 1870 году, с радостью сообщил, что Томас полностью удовлетворял их, «будучи честным, трезвым, внимательным и заслуживающим доверия во всех отношениях».

* * *

Однако затем случилась катастрофа. В мае 1870 года в Сен-Роше начался пожар, уничтоживший большую часть верфи Болдуина. Это был серьезный удар по судостроительной промышленности города. Британские верфи годами делали суда из чугуна и стали, а квебекские судостроители изо всех сил пытались модернизировать их. Болдуин был первым, кто использовал железные балки и другие конструктивные элементы в своих проектах, создав более прочную, «композитную» вариацию привычного судна. Один журналист отметил, что эти суда переживут корабли с деревянным каркасом и «докажут, что в военно-морском строительстве Квебек может конкурировать со всем миром». К несчастью, частично построенные прототипы уничтожил пожар.

Болдуин перестроил верфь и спустил на воду даже больше кораблей, но все это с использованием традиционного каркаса. Ни один другой местный судостроитель не экспериментировал с композитными кораблями или металлическими конструкциями. Будущее было за пароходами и стальными корпусами, но квебекские верфи продолжали производить деревянные парусные суда, в которых нуждалось все меньше покупателей. Британский рынок древесины обрушился, что нанесло еще один удар по экономике города. Бизнесмены с Сент-Питер-стрит, в том числе отец Томаса, начали искать новые возможности. Уильям Крим занялся производством цемента, купил гончарный завод и принялся инвестировать в банки и страховые компании.

Томас, казалось, стремился сбежать из умирающей отрасли. Он продолжал работать на Болдуина еще около года после пожара. Затем, в 1871 году, его отправили в Лашют, к северо-западу от Монреаля, в частную школу, основанную пресвитерианским священником. Академия в Лашюте предлагала учащимся старшего возраста углубленное образование, выходящее за рамки основ, предлагаемых в государственных школах. Расширенная учебная программа включала занятия по латыни, греческому языку, философии, математике и химии. Томасу было уже за 20, но он не чувствовал себя не в своей тарелке – более половины студентов были старше 16 лет. Школа возлагала большие ожидания на своих выпускников. «В результате деятельности академии, – с гордостью отметил бывший директор, – в каждой профессии найдутся люди, которым следует приписывать старт своей профессиональной жизни и большую часть последующего успеха знаниям, которые они получили на наших занятиях».

Один из учителей оказался впечатлен характером и потенциалом Томаса. Джеймс Эмсли вспоминал, что Томас был «уравновешенным, трудолюбивым, добросердечным» «и его очень уважали все, кто его знал». Эмсли был так же доволен и поведением ученика вне класса. «Я всегда находил его максимально корректным во всех своих действиях, к тому же он регулярно посещал церковь[15] и внимательно относился к характеру своих товарищей».

Томас сказал отцу, что его цель – карьера в медицине. Почему в медицине? Инспектор Джарвис задал этот же вопрос Томасу Дэвидсону, когда наводил справки. Дэвидсон знал лишь то, что в какой-то момент Томас «выразил желание стать врачом». Это была подходящая профессия для старшего сына из богатой, уважаемой семьи. Более того, беспомощность во время затяжной болезни матери и потеря маленьких сестер могли зажечь в нем желание помогать и исцелять других. В 1872 году его приняли на медицинский факультет Макгиллского университета.

Крим, «молодой человек редких дарований», уехал в Монреаль. Джеймс Робертсон, другой друг семьи, тогда подумал, что Томасу «суждено было оставить свой след в мире».

Шумная толпа студентов из Макгиллского университета собралась в зале суда Монреаля осенним днем 1875 года, чтобы поддержать товарища-медика, арестованного за осквернение могил. Когда суд назначил штраф – нарушение посчитали незначительным, – они пустили шляпу по кругу и собрали необходимые для оплаты деньги. Затем толпа, «размахивающая орудиями для похищения трупов и триумфально поющая», как сообщалось в городской еженедельной газете, подняла осужденного мужчину на руки и пронесла его по улицам.

Нехватка трупов затрудняла овладение студентами Макгиллского университета хирургическими навыками, как объяснила кампусная газета вскоре после происшествия в здании суда. В то время как они наблюдали за несколькими вскрытиями в течение семестра, в британских медицинских школах проводилось до трех вскрытий в день. Доскональное знание анатомии было важнейшей частью подготовки врача, и ничто не подходило для ее изучения лучше, чем настоящее тело. «Лучше учиться, препарируя мертвых, – заметил один студент – расхититель могил, – чем ошибиться с живыми». Но это было еще за 10 лет до того, как в провинции Квебек приняли закон, обязывающий больницы, приюты, тюрьмы и другие государственные учреждения передавать невостребованные тела медицинским школам. В то время Фрэнсис Шепард – преподаватель анатомии в Макгиллском университете – обращался к черному рынку, платя до 50 долларов за каждый труп, доставленный в школу. Среди похитителей тел были студенты и Макгиллского университета – они называли себя «воскресителями» или «реаниматорами», – делающие это, чтобы заработать несколько долларов или наполнить жизнь острыми ощущениями.

Шепард позже заметил, что в год, когда Крим поступил в медицинскую школу, «почти все тела для вскрытия получали незаконным путем» от предприимчивых студентов и других осквернителей могил.

Сырым и холодным октябрьским утром 1872 года первокурсники собрались, чтобы начать обучение в Макгиллском университете. Профессор Уильям Райт, который вскоре научит их делать лекарства, обратился к будущим врачам. «Пусть день, когда вы впервые оказались в этом храме знаний, – начал он, – всегда будет отмечен красным в календаре вашей жизни».

Памятный этот день был и для Макгиллского университета – он ознаменовал официальное открытие нового корпуса медицинского факультета. В двухэтажном здании располагался музей анатомических моделей и образцов, а также лаборатория и анатомический кабинет с покрытым свинцом полом, что соответствовало последним санитарным требованиям. Если считать Крима, осенью 1872 года число учащихся в четырехлетней программе достигло 154 человек. Райт приветствовал их воодушевляющим призывом к борьбе против болезней и смерти. Он утверждал, что медицинская степень давала им «власть над болезнями, наследником которых является плоть», а также молил их быть «подобными Богу», поскольку именно они стояли «между живыми и мертвыми».

Криму было 22, когда он приехал в Монреаль. Население города, расположенного на острове посреди реки Святого Лаврентия, составляло почти 110 тысяч человек, вдвое больше, чем в его родном городке. Потенциальным посетителям Монреаль рекламировали как «солидный и прогрессивный» город с широкими улицами, просторными магазинами и «новыми и элегантными зданиями». Богатая англоговорящая элита там доминировала над франко-канадским большинством, как и в Квебеке. Они жили в районе-оазисе особняков, известном как Золотая квадратная миля. Кампус Макгиллского университета смотрел на этот анклав власти со склона горы Монт-Руаяль, которая и дала городу его название. Медицинский факультет университета, ставший первой медицинской школой Канады, являлся основной программой учебного заведения. Когда Крим начал изучать медицину, она находилась в состоянии постоянного развития, поскольку наука превратила древнее искусство в современную профессию. Британский хирург Джозеф Листер стал пионером в использовании карболовой кислоты в качестве дезинфицирующего средства во время операций, а известный французский ученый Луи Пастер доказал, что бактерии являются причиной болезней и инфекций. Кроме того, хлороформ, впервые использованный в качестве анестетика в 1847 году, заменил бренди и эфир в качестве предпочтительного средства избавления пациентов от мучительной боли во время операции.

Однако старые обычаи искоренялись с трудом.

Когда Артур Конан Дойл начал изучать медицину в Эдинбурге в 1870-х годах, он столкнулся со скептиками, которые отвергали микробную теорию и антисептические методы Листера «как нелепую причуду». Старые врачи, вспоминал Конан Дойл, считали хлороформ «опасным новшеством» и называли стетоскоп, которым пользовались уже в течение полувека, «новомодной французской игрушкой». В 1870-х годах аптекари все еще запасались банками с пиявками, даже несмотря на то, что к тому времени большинство врачей поняли, что кровопускание не очищает организм от болезней.

Макгиллский университет, как и врачи старой школы, с которыми сталкивался Конан Дойл, отставал от последних достижений науки. Джордж Фенвик, преподававший хирургию и считавшийся лучшим хирургом Монреаля, проводил операции в черном сюртуке, забрызганном засохшей кровью. Никто не заботился о том, чтобы очистить или продезинфицировать скальпели и другие хирургические инструменты. «Учитывая грязь, – отметил Фрэнсис Шепард, – удивительно, что некоторые пациенты вообще выздоравливали». Поправлялись немногие. Послеоперационные инфекции были настолько смертельными, что врачи отказывались вскрывать брюшную полость пациента для удаления опухолей, не говоря уже о разрыве аппендикса. Сложный перелом кости или хирургическая ампутация обычно становились смертным приговором. Студенты Макгиллского университета препарировали конечности и мышцы трупов, чтобы подготовиться к тому дню, когда будут разрезать живых людей, вспоминал Шепард, но редко исследовали внутренние органы или мозг: не было необходимости репетировать операции, которые они никогда не будут выполнять.

Крим и его однокурсники учились, наблюдая и слушая, но редко делая что-то самостоятельно. Группа преподавателей предпочитала лекции демонстрациям и почти дословно пересказывала материал из учебников. Студенты часто проводили вскрытия без надзора. Они наблюдали за врачами во время обходов в Монреальской больнице общего профиля, но им не разрешалось самим осматривать или лечить пациентов.

Чтобы завершить курс акушерства, Крим должен был присутствовать всего на дюжине родов под руководством акушерки. Многие студенты оканчивали университет, ни разу не увидев, как врач использует щипцы, или не оказав реальной помощи при родах.

Он знал, что наступят времена, когда ему действительно придется играть в Бога, предпочитая одну жизнь другой. На лекции по акушерству обсуждалось, когда и как следует делать аборты. Иногда они, по словам Крима, были «необходимы, чтобы спасти жизнь матери». Преподаватель акушерства рассказал студентам, как определить, был ли аборт вызван несчастным случаем или болезнью или же был преднамеренно «спровоцирован» и потому рассматривался как преступление. Курс медицинской юриспруденции – развивающейся науки судебной медицины – также научил Крима выяснять, когда смерть стала результатом преступления, а не естественных причин, и точно определять, как человек умер, будучи повешенным за шею. От другого профессора он узнал, что хлороформ – это «палка о двух концах», безопасная при правильном использовании в качестве хирургического анестетика, но смертельная при введении в чрезмерных количествах. Ему сказали, что человек, вынужденный вдыхать неразбавленный хлороформ, быстро умрет от остановки сердца. Поскольку большинство врачей сами делали лекарства, профессор Райт читал курс, показывающий студентам, как использовать травы, химические соединения, опиум и другие наркотики. Тогда было обычным явлением в следовых количествах добавлять яды, такие как стрихнин и мышьяк, ко многим отпускаемым по рецепту лекарствам. Это знание, которое могло исцелять. И убивать.

Студенты перестали обращать внимание на кровь, привыкли к зловонию смерти. Хирурги больницы работали за примитивным операционным столом, деревянная столешница которого почернела от крови длинной череды пациентов. Этаж ниже, по воспоминаниям одного студента, был «залит кровью и пропитан неприятными запахами». В анатомическом кабинете они подбрасывали монетку, чтобы решить, кому достанется отвратительная работа по удалению внутренних органов трупа, чтобы обнажить мышцы. Некоторые студенты, однако, охотно присоединялись к вылазкам за телами на местные кладбища. Нет никаких доказательств того, что Крим принимал участие в подобных авантюрах, но он должен был знать, откуда бралось большинство трупов, и, вероятно, догадывался или подозревал, кто из однокурсников их выкапывал. Даже руководство университета закрывало глаза на эту практику, обещая ученикам «изобилие свежего материала» для изучения, не уточняя его происхождение.

Некоторые студенты наслаждались своими жуткими занятиями. «В атмосфере и учебной программе медицинской школы есть что-то такое, – признавался в 1874 году один из сокурсников Крима, – что, подобно кори, передает заразу от одного тела к другому и высвобождает „животный дух“».

В Макгиллском университете впервые в своей жизни Крим оказался предоставлен сам себе. Общежитий не было. Студенты-медики жили «где им заблагорассудится», как позже отметил Джарвис в отчете начальству Скотленд-Ярда, «практически бесконтрольно, и никто не был в курсе их личной жизни». Для тех, кто устал корпеть над конспектами лекций и учебниками, свои двери открывали таверны и бордели улицы красных фонарей, находившейся в 20 минутах ходьбы от кампуса. «Ни один здравомыслящий человек не доверил бы своему сыну жить в крупнейшем городе этой страны», – заявил редактор The McGill Gazette в редакционной статье, требуя жилья на территории кампуса, «зная, что его действия практически не сдерживаются и он будет подвержен множеству искушений, которые, почти уверен, осаждают его со всех сторон».

В 1870-х годах в Макгиллском университете училось около 350 студентов, почти половина из которых изучали медицину, и все они были мужчинами. Пройдет еще 10 лет, прежде чем женщин допустят к занятиям. Жизнь кампуса вращалась вокруг литературного общества, клуба любителей снегоступов и университетских видов спорта, таких как футбол и хоккей. Любители музыки создали хоровой клуб, чтобы устраивать благотворительные концерты и, как надеялись в The McGill Gazette, вселять «дух песни… в наших мужчин». Крим, возможно, был одним из членов клуба – его голос был достаточно хорош, чтобы юношу пригласили спеть на обеде университетского литературного общества в январе 1876 года.

Райт в своей вводной лекции предупредил курс 1876 года избегать «ловушек вредных привычек», таких как курение и употребление алкоголя.

Крим поддался одному из искушений, против которых выступал Райт, – он начал курить тонкую глиняную трубку, а позже перешел на жевательный табак. И, как и его сокурсники, он, несомненно, сильно пил. Студенты-медики того времени, отмечали в Harper’s Magazine, имели репутацию «беззаконных, буйных и пристрастившихся к ночным развлечениям» людей. Иногда после ужинов в ресторанах Монреаля пьяные студенты Макгиллского университета даже вступали в конфликты с полицией.

Крим нашел комнату в нескольких кварталах к югу от кампуса. Его приютила Джейн Портер – учительница музыки, которая селила постояльцев в доме 106 по Мэнсфилд-стрит. Он прожил там все четыре года учебы в Макгиллском университете, деля дом со сменяющимися банковскими и железнодорожными служащими и еще одним постоянным жителем – вдовой по имени Мэри Блэквуд. «Он всегда вел себя как джентльмен», – сказала Портер Джарвису, когда детектив разыскал ее. Но студенты и профессора знали Крима как другого человека – неприятного юношу, который выставлял напоказ свое богатство. Джеймс Белл, который учился на курс младше него, и Уолтер Сазерленд с курса 1874 года считали его человеком, которого следует избегать. «При возможности они не общались с ним, – отметил Джарвис в отчете, – им не нравились его манеры». Белл и Сазерленд так и не объяснили, что именно им не нравилось в Криме, а Джарвис подтвердил, что администрация колледжа не получала жалоб на поведение Крима во время его пребывания в Макгиллском университете. И все же Крим славился экстравагантным и распутным образом жизни. Роберт Крейк, преподававший химию в медицинской школе, вспоминал его как «довольно дикого и любящего яркую одежду и украшения».

Однако Крим решил вернуться в Квебек, чтобы работать на своего отца. В марте 1874 года, когда Томас учился на втором курсе, Уильям Крим снова женился. Элизабет Харбесон, дочь бухгалтера из Квебека, была на 14 лет моложе нового мужа. Крим боготворил свою мать, а потому не должен был обрадоваться свадьбе, но его реакция на этот брак и отношения с мачехой доподлинно неизвестны.

Дэниел Крим вспоминал, что отец Томаса дал ему хорошо оплачиваемую работу, так что он был «отлично обеспечен деньгами, когда зимой учился в колледже», – средствами, которые ему были нужны, чтобы ни в чем себе не отказывать. Он позировал для серии студийных фотографий в Макгиллском университете и попросил известного монреальского фотографа Уильяма Нотмана, который объявил себя «Фотографом королевы» и делал портреты политиков, бизнесменов и знаменитостей того времени, оказать ему эту честь. Он заплатил по крайней мере за четыре сеанса, все еще будучи студентом Макгиллского университета. На одной фотографии он одет в строгий сюртук, цилиндр, накрахмаленную рубашку и полосатый галстук с булавкой. На другой он снял пиджак, но оставил цилиндр; в жилете и рубашке с коротким рукавом, с карманными часами, болтающимися на поясе, глиняной трубкой в одной руке и экземпляром студенческой газеты Макгиллского университета – в другой, он принял расслабленную позу и посмотрел в камеру. Для других фото он надел огромную шубу, а затем его запечатлели прислонившимся к колонне и засунувшим правую руку между пуговицами, как Наполеон. Его одежда выглядела дорого. В 1874 году Томас оформил страховой полис на вещи в своей комнате на Мэнсфилд-стрит. Если что-то случилось бы, страховая компания Коммерческого союза Монреаля могла бы заплатить ему за одежду и другие личные вещи до 1000 долларов, что в пересчете на сегодняшнюю американскую валюту эквивалентно почти 18 тысячам долларов.

Крим, держа в руках трубку и номер студенческой газеты Макгиллского университета, позирует в фотостудии Нотмана в 1874 году (музей Маккорда I-99946.1)

Несмотря на то что Криму было лишь едва за 20, на фотографиях видно, что его каштановые волосы редеют над висками, оставляя вихор посередине головы. Густые брови и смуглый цвет лица придавали выразительности его серым глазам. Самой заметной чертой Крима был тяжелый квадратный подбородок с небольшой ямочкой; в сочетании с узкими плечами это делало его голову немного великоватой для тела. «Плотное телосложение, полное лицо и лоб… Тяжелые массивные челюсти и подбородок», – гласила одна не слишком лестная оценка его внешности. В нем было 175 сантиметров роста, он весил 80 килограммов, и, покупая пару ботинок, он попросил девятый размер. Крим носил усы, которые за четыре года учебы в Макгиллском стали шире и гуще и на какое-то время загнулись вниз. К тому моменту, как ему исполнилось 26, он отрастил массивные бакенбарды с каштановым оттенком, из-за чего открытым остался только подбородок с ямочкой. Новый облик заставил его челюсть казаться меньше и сделал лицо более симметричным, что, вероятно, и являлось его намерением.

По мере того как менялась внешность Крима, трансформировалась и его личность. Становилось все труднее найти следы добросердечного студента Джеймса Эмсли, обучавшегося в Академии Лашют, или доброго христианина из воскресной школы, произведшего впечатление на тогдашнего работодателя Уильяма Болдуина. Он стал надменным, эгоцентричным и грубым молодым человеком с безответственным отношением к деньгам. Тщеславный, озабоченный своей внешностью, но в то же время не обращающий внимания на то, каким его видят другие. Разнузданный. Дерзкий. Мужчина, которого следует избегать. Профессор Райт умолял будущих врачей, учащихся в Макгиллском университете, вести образцовый образ жизни, быть «мягкими, добрыми и приветливыми» и избегать «безрассудной детской глупости». Крим, судя по всему, предпочел проигнорировать его слова.

* * *

Экзаменационные занятия для курса 1876 года начались 31 марта, в 15:00, в зале Уильяма Молсона, расположенном в западном крыле главного здания кампуса Макгиллского университета. Снаружи таяли остатки зимнего снега; в переполненном зале стояла удушающая жара. Директор медицинского факультета Джон Уильям Доусон, которому помогал Роберт Крейк – преподаватель химии, запомнивший Крима как дерзкого и щеголеватого студента, – раздавал дипломы. Доусон, известный геолог, преподававший ботанику в медицинской школе, сказал каждому выпускнику несколько слов напутствия и поддержки. Крим и 33 других студента теперь имели право добавлять к своим именам буквы MD и CM – доктор медицины и магистр хирургии.

Последовали торжественные речи. Джон С. Арчибальд, преподаватель юридического факультета, призвал выпускников «посвятить свои жизни достижению высочайшего успеха в выбранной ими профессии». Судья Фредерик У. Торранс понадеялся, что чистота намерений станет для будущих врачей главным ориентиром в профессиональной карьере. В то время как адвокаты трудились в лучах славы, врачи выполняли свою работу «в уединении палаты больного, часто вдали от пристального внимания», и только Бог оставался свидетелем и судьей их действий. «Ваш пациент, – напомнил им Торранс, – находится лишь в вашей власти и полностью доверяет[16] вам свою жизнь».

Выпускной курс медицинского факультета Макгиллского университета в 1876 году. Крим находится в центре фотографии, стоя на коленях во втором ряду (архив Макгиллского университета, PL007815)

Вскоре Крим приобрел настоящую власть над жизнью и смертью. Он сдал выпускные экзамены, письменные и устные, по целому ряду предметов: хирургии, анатомии, болезням женщин и детей, гигиене. Один из экзаменационных вопросов гласил:

«Как яды оказывают свое смертельное действие и на какие ткани они воздействуют?» Каждый выпускник подготовил диссертацию на медицинскую тему и защитил ее перед своими однокурсниками и профессорами. Диссертация Крима не сохранилась, но известно, что она была связана с хлороформом; Крим, возможно, исследовал проблему, обсуждавшуюся на одном из занятий, – его потенциально смертельные последствия при неправильном использовании или в чрезмерных количествах. Каждый выпускник давал клятву на латыни, обещая практиковать искусство медицины с осторожностью, честностью и совершенством и добросовестно применять все, что относится к здоровью больного тела. Крим поставил свою подпись в огромной регистрационной книге медицинского факультета в кожаном переплете. На фотографии курса он стоял на коленях в центре кадра и позировал, положив правую руку на плечо Стивена Робинсона, студента из Онтарио, который сидел на корточках перед ним. В море торжественных и задумчивых лиц, застывших на долгой экспозиции, Крим был одним из немногих будущих врачей, которые выглядели счастливыми.

Они казались прекрасной парой. Он – сын богатого, уважаемого торговца из Квебека, учащийся на врача. Она – дочь Лаймана Брукса, владельца «Брукс-хауса», лучшего отеля в Ватерлоо – четырехэтажного здания из ржавого кирпича времен Второй империи на главной улице города – и командира местной милиции. Брукс управлял таверной и магазином, прежде чем заняться гостиничным бизнесом, и почти 20 лет был местным почтмейстером, что позволяло ему ежедневно общаться с соседями и посетителями. Он постоянно встречался с приезжими и мог быстро составить мнение о незнакомом человеке. Если у него и были какие-то подозрения или опасения по поводу Томаса Нила Крима, молодого человека, весной 1876 года ухаживавшего за его дочерью Флорой Элизой, то он, похоже, держал их при себе.

Ватерлоо, находящийся примерно в 100 километрах к востоку от Монреаля, был следующей остановкой Джарвиса, занимавшего изучением прошлого Крима. Город на берегу озера, расположенный на фоне покрытых ледниками гор, похожих на спины гигантских дремлющих зверей, был одним из первых остановок поезда, едущего из города в регион, известный как Восточные тауншипы[17]. «Такой же красивый участок земли, как, возможно, и любой другой на континенте».

В путеводителе для путешественников утверждалось, что пасторальный фон из ферм, озер и лесов «представляет собой сцену, наиболее английскую по внешнему виду». Заселенный лоялистами, бежавшими от Американской революции, и расположенный недалеко от границы Квебека с Вермонтом Ватерлоо назвали в честь битвы, которая обрекла Наполеона на гибель. Именно поэтому город стал обителью англичан в преимущественно франкоговорящей провинции. Население составляло всего 2500 жителей, но «незнакомец, посетивший Ватерлоо, – хвастался Сайрус Томас, директор Академии Ватерлоо, в местном издании, опубликованном в 1877 году, – поражен атмосферой городского изящества и солидностью нескольких его общественных и частных зданий».

Флора Брукс познакомилась с Кримом в Монреале в начале 1876 года, когда приехала в город навестить друзей. Ей было 23, в то время как ему почти исполнилось 26. Как только он поймал ее взгляд, а она – его, молодые люди стали заложниками ритуалов ухаживания Викторианской эпохи. Поклоннику требовалось приглашение навестить молодую женщину у нее дома в присутствии хотя бы одного члена семьи. Предполагалось, что компаньонка будет сопровождать их во время походов в общественные места, однако, проявив немного изобретательности, пары могли договориться о том, чтобы проводить время вместе без присмотра. В последующие месяцы, вспоминал Лайман Брукс, у Крима «вошло в привычку навещать ее» в Ватерлоо, где «на них смотрели как на помолвленных». Он стал постоянным гостем в «Брукс-хаусе». Когда Крим вернулся в Монреаль, пара без конца обменивалась письмами. Они обнаружили, что у них много общего и помимо преимуществ большого дохода отцов. Каждый из них был старшим ребенком, и оба пережили потерю родителя – мать Брукс умерла за два года до их с Кримом встречи. Ее родные были приверженцами англиканской церкви, поэтому протестантская вера оказалась еще одной общей чертой, что в XIX веке было особенно важно.

Тесть Крима управлял «Брукс-хаусом» в Ватерлоо, Квебек (авторская коллекция)

Несмотря на общение, Брукс мало что знала о своем поклоннике и не могла даже представить, на что он способен. В апреле того же года, примерно через две недели после окончания Макгиллского университета, Крим сказал своей квартирной хозяйке Джейн Портер, что съезжает из дома 106 на Мэнсфилд-стрит. Он спросил, может ли оставить вещи в своей комнате, пока не договорится об их вывозе. Она согласилась, хотя он и упомянул, что также оставляет человеческий скелет (многие студенты-медики и врачи покупали скелеты, кости или заспиртованные органы для изучения анатомии). Два дня спустя, 18 апреля, в комнате начался пожар. К тому времени, когда прибыла пожарная команда, большая часть мебели сгорела; пламя, по-видимому, вспыхнуло в бюро, которое и вовсе превратилось в пепел.

Из-за того, что перед уходом Крим положил скелет в свою кровать, пожарные предположили, что обитатель комнаты сгорел заживо.

Портер смогла объяснить, почему в кровати лежит скелет, но не то, как начался пожар в пустой комнате. Она была уверена, что никто не входил в помещение, а потому страховщики заподозрили поджог. Когда Крим подал подробный список утерянного имущества и иск на сумму 978,40 доллара, что чуть меньше максимальной суммы по его полису, страховая компания Commercial Union отказалась платить. Заявление перенаправили в арбитражный суд, и Крим в конечном счете согласился на компенсацию в размере 350 долларов.

Этот инцидент стал предвестником разрушительного поведения Томаса Нила Крима. Когда Джарвис узнал о пожаре во время расследования летом 1892 года, он подумал, что Крим, должно быть, вернулся в свою комнату и поджег ее. Однако куда более тревожные вопросы все еще оставались без ответа. Неужели Крим, человек, способный на поджог и мошенничество, пытался инсценировать собственную смерть? Как он заполучил скелет? И чьи останки нашли в его обгоревшей постели?

* * *

Лето 1876 года в Ватерлоо выдалось знойным – период жаркой и сухой погоды местный еженедельник The Waterloo Advertiser провозгласил «почти не имеющим себе равных в анналах канадской истории». Ручьи высохли. Фермеры собрали урожай зерна, созревшего раньше обычного. Облака пыли заполнили воздух и забились во все щели. Кто-то даже подогнал тележку, чтобы поливать гравийную улицу перед домом Брукс и другими предприятиями.

Несмотря на жару, молодой паре было чем занять время. Команда Ватерлоо «Ред Стокингс» в то лето провела первые бейсбольные матчи в городе, в котором крикет долгое время считался главным спортом на открытом воздухе. Брукс и Крим посетили несколько вечерних концертов под открытым небом, организованных духовым оркестром Хаббарда. Группы молодых людей в те годы переплывали озеро Ватерлоо на лодке для уединенных пикников, позволяющих избавиться от сопровождающих. К тому же 4 августа в город приехал цирк У. У. Коула с клоунами, акробатами и экзотическими животными, занявшими целых 36 железнодорожных вагонов. Восемь тысяч человек собрались в Ватерлоо, заполнив «Брукс-хаус» и другие отели, чтобы полюбоваться слонами и зебрами, гонками на колесницах и храбростью Конклина, укротителя львов. Без сомнения, Брукс ценила присутствие мужчины, который держал ее под руку, ведь местные женщины часто жаловались, что бродяги и пьяницы оскорбляли их на улицах. «Мы настоятельно советуем дамам не выходить на улицу после наступления темноты без надлежащего сопровождения, – отметил редактор The Waterloo Advertiser. – Обилие хулиганов не позволяет считать улицы города безопасными».

Крим пообещал, что они поженятся, и этого оказалось достаточно, чтобы побудить Флору вступить с ним в интимные отношения. Затем, в ночь на 9 сентября, ее внезапно поразила серьезная болезнь. Члены семьи услышали крики, бросились в ее спальню и нашли девушку в агонии. Лайман Брукс вызвал семейного врача, и диагноз доктора Корнелиуса Фелана оказался шокирующим. Медик пришел к выводу, что она сделала аборт «либо с помощью лекарств, либо с помощью инструментов». Фелан не знал точно, какой метод использовали, но считал очевидным, что Крим был и отцом, и тем, кто сделал аборт.

Фелан сообщил эту новость отцу Флоры на следующий день. Лайман Брукс мог бы обратиться к властям и выдвинуть обвинения, так как, согласно канадскому законодательству, проведение аборта или введение или предоставление любого ядовитого вещества с намерением вызвать выкидыш являлось уголовным преступлением. Общеизвестно, что обычные вещества, используемые в некоторых лекарствах, – можжевельник казацкий, корень хлопчатника, спорынья – производят желаемый эффект, и Крим, как выпускник медицинской школы, с легкостью заполучил бы и применил их с целью прерывания беременности. Но Брукс знал, что судебное преследование выставит его дочь посмешищем и никакой выгоды он с этого не получит. Стигматизация внебрачной беременности, как отметил один современник, была «смертью при жизни». В таком маленьком сообществе, как Ватерлоо, ее репутация была бы разрушена.

Лайман Брукс сел на поезд до Монреаля, чтобы добраться до отеля, в котором остановился Крим. Мужчина обратился за помощью к полиции, но только для того, чтобы убедиться, что юноша согласен вернуться в Ватерлоо, и в отель он прибыл в сопровождении двух офицеров.

– Что все это значит? – спросил Крим, пораженный присутствием полицейских.

– Это значит, что вы вернетесь, чтобы жениться на моей дочери.

Он был не в том положении, чтобы спорить или отказываться.

– Именно это я и собирался сделать, – ответил Крим.

Конечно же, он солгал.

Днем 11 сентября, в понедельник, в доме Бруксов собралась напряженная толпа, желавшая обсудить брачный контракт. Для разработки проекта положений наняли местного юриста Томаса Брассара. Сайрус Томас, местный историк, который также был директором школы, присутствовал в качестве свидетеля. Юридический и деловой тон шестистраничного соглашения не мог утаить скрытого нежелания этого брака и висящей в воздухе враждебности. Положения, о которых стороны сумели договориться, заняли четыре страницы, и лишь затем брачующиеся едва ли не вынужденно признали «любовь и привязанность» друг к другу. Зачеркнутые слова и нацарапанные на полях дополнения свидетельствовали о том, что документ составлялся в спешке, в результате жестких переговоров. Лайман Брукс подписал соглашение; вероятно, именно он диктовал эти условия.

Согласно контракту, у супругов не могло быть общей собственности и семье жениха не полагалось какого-либо приданого. Крим не должен был предъявлять претензии на имущество жены – 1000 долларов из имущества ее матери и 200 долларов в виде «одежды, драгоценностей и безделушек» – или на что-либо, что она унаследует от отца. Крим согласился покрывать ее домашние расходы и обеспечивать содержание и образование любых детей, «которые могут родиться от их брака». В случае рождения детей и последующей подачи Кримом заявления на развод он должен был заплатить ей 10 тысяч долларов – ошеломляющую сумму, равную почти 200 тысячам долларов в сегодняшней американской валюте. Если же Флора умерла бы бездетной, предложение этого щедрого «подарка», конечно, было бы «недействительным».

Оставались только формальности. Был уже вечер, когда архидиакон Дэвид Линдси, настоятель англиканской церкви Святого Луки, провел частную церемонию в доме Бруксов. Невеста, слишком слабая, чтобы стоять, всю службу провела в мягком кресле. Летняя жара осталась в прошлом; ночные температуры приближались к нулю, и прохладный воздух снаружи, вероятно, соответствовал атмосфере в комнате. Никто из семьи Крима, по-видимому, не присутствовал – его брат Дэниел позже скажет инспектору Джарвису, что он никогда не встречался с Флорой Брукс. В The Advertiser опубликовали краткое объявление о свадьбе Крима и Брукс, но в нем не было ни малейшего намека на драму, разыгравшуюся накануне церемонии.

На следующий день после свадьбы Крим совершил побег. «Собираюсь на некоторое время в Англию, – сказал он своему тестю, – чтобы окончить медицинское образование».

Лайман и Флора Брукс больше никогда его не видели.

Личный врач ее величества счел выбранное место нездоровым и неподходящим для медицинского учреждения. «Я не думаю, что берег мутной реки – лучшее место для больницы, – решительно заявил сэр Джеймс Кларк. – Воздух здесь в любое время года не отличается хорошим качеством. Летом он наполнен миазмами реки, а зимой – влагой, городским дымом и леденящим восточным ветром». Его опасения проигнорировали. В 1868 году сама королева Виктория присутствовала на заложении первого камня на месте легендарной больницы Святого Томаса в Ламбете, прямо у берега Темзы. Когда три года спустя королева вернулась, чтобы официально открыть учреждение на 600 коек, Лондон остался таким же сырым и продымленным, каким был и прежде, но, к счастью, новая система очистки сточных вод избавила реку от нечистот и тошнотворного запаха.

Одна из старейших больниц города, больница Святого Томаса, когда-то была лазаретом, основанным религиозным орденом предположительно в 1106 году.

Студенты-медики обучались там еще в 1550 году, что сделало это место одной из первых медицинских школ Англии. Больница была одним из первых среди учреждений, выступающих за вакцинацию и применение хлороформа в качестве анестетика. Когда Флоренс Найтингейл вернулась с полей сражений в Крыму, чтобы в 1860 году основать школу подготовки медсестер, она выбрала именно больницу Святого Томаса. Из-за строительства железной дороги больница переехала на новое место на берегу реки, прямо напротив недавно построенных зданий парламента.

Выпускники Макгиллского университета часто получали дополнительное образование в Великобритании и других европейских странах, где знакомились с новейшими процедурами и методами лечения или получали специальности, такие как акушерство или патанатомия. Крим остановил выбор на Лондоне и больнице Святого Томаса, и его целью было получить право на членство в престижном Королевском колледже хирургов Англии, что непременно открыло бы перед ним многие двери – и кошельки пациентов.

Комплекс из восьми зданий больницы Святого Томаса – «лучшая больница в Великобритании, если не во всем мире», по оценке The British Medical Journal, – занимал узкую, меньше километра, полосу берега реки к югу от Вестминстерского моста. Ряд одинаковых четырехэтажных зданий создал серию павильонов с соединяющимися коридорами и залитыми солнцем, хорошо проветриваемыми палатами, проект которых предложила Найтингейл. Медицинская школа располагалась в небольшом здании в южной части территории, под итальянской башней, которая играла роль своеобразного маяка, пусть и стоящего далеко от моря. Кроме того, у школы были знаменитые соседи. Она примыкала к зубчатым воротам Ламбетского дворца, со времен эпохи Средневековья являющегося резиденцией архиепископа Кентерберийского. Когда студенты смотрели в противоположном направлении, через Темзу, они видели часы на Биг-Бене.

Обладавшая современным оборудованием и безупречной репутацией больница Святого Томаса обещала восполнить недостатки в обучении Крима в Макгиллском университете. Это была одна из самых загруженных больниц города: ежегодно в ее амбулаторном отделении принимали 70 тысяч пациентов, а еще 3400 лечили стационарно. «Все студенты, – сообщали представители медицинской школы, – имеют возможность участвовать в выполнении практических обязанностей и могут изучать множество новых специальностей, включая психические заболевания, заболевания глаз, кожи и зубов и заболевания женщин и детей». Если верить официальной истории больницы, за переездом в Ламбет «последовало возрождение медицинской школы», привлекшее группу молодых, талантливых врачей, которые были достаточно «компетентны, чтобы дать студентам хорошую подготовку во всех областях медицины и хирургии».

Больница Святого Томаса в Ламбете (авторская коллекция)

Пересечение бедности, преступности и промышленности сделало Ламбет логичным местом для новой больницы Святого Томаса. Это была благотворительная больница; в ней заботились о бедных людях, которые не могли позволить себе оплату услуг врача или уход на дому. «Больница должна находиться в густонаселенном районе, – объяснил Сидни Джонс, хирург, читавший лекции в медицинской школе, – с легким доступом к массам, в непосредственной близости от фабрик и районов, где происходят несчастные случаи». Ламбет идеально подходил под это описание. Убогие многоквартирные дома и плохие санитарные условия делали поток пациентов в больнице Святого Томаса непрерывным. Больные, а также жертвы нападений и пьяных драк приходили в амбулаторное отделение, чтобы залечить раны; фабрики снабжали больницу постоянным потоком искалеченных рабочих.

Впрочем, у всего этого была и обратная сторона. Уличные бродяги и пьяницы Ламбета соблазняли молодых людей, обучающихся в школе Святого Томаса. «То, что за внезапной свободой последует несколько чрезмерное потворство своим желаниям, – утверждал один студент-медик, защищаясь, – вполне ожидаемо».

Инспектор Джон Беннет Танбридж, который возглавлял расследование Скотленд-Ярда по делу об отравлениях в Ламбете, подтвердил связь Крима с больницей Святого Томаса еще на ранней стадии своих изысканий. Крим впервые приехал в Лондон в октябре 1876 года, в возрасте 26 лет, и зарегистрировался как студент № 2016. Он был одним из почти двух сотен «медвежат», как называли студентов больницы, – среди мужчин, которые, как и он, уже имели медицинское образование и стремились получить новую специальность или повысить квалификацию. Крим сосредоточился на акушерстве – многообещающей области для молодого врача, поскольку медицинская профессия только начинала вторгаться в поле деятельности повитух. Позже он утверждал, что за два года пребывания в больнице Святого Томаса осмотрел и вылечил 500 беременных женщин, а также сказал, что помогал и консультировал других врачей во время абортов, чтобы спасти жизни матерей.

Крим вышел из школы Святого Томаса с почетной наградой за учебу. Данные о Криме в журнале учета, который больница использовала для отслеживания студенческих работ и достижений, однако, содержат лишь факт, подтверждающий, что он служил работником по смене повязок. Эти ассистенты сопровождали хирурга во время обходов, наблюдали, как их учитель диагностировал и оценивал пациентов, а также выполняли тяжелую работу по обработке ран и смене повязок. «Из хорошего работника по смене повязок, – заметил один врач, обучавшийся в больнице Святого Томаса, – обычно получается хороший хирург».

Студентам, которые хотели получить больше опыта, предлагали должности медбратьев в палатах или амбулаторном отделении. Либо Крим предпочел не подавать заявку на эти должности, либо его заявки отклонили. Мужчины, которые уже получили профессию врачей, могли руководить студентами старших курсов, когда те изучали акушерство, офтальмологию и другие специальности. Крим не занимался и этим.

Студенты готовят лекарства в химической лаборатории в больнице Святого Томаса (графика, 2 октября 1886 года, авторская коллекция)

Секретарь медицинской школы Джордж Рендл призывал студентов посвящать «как можно больше времени, свободного от других дел, клиническим занятиям в палатах и амбулаторных отделениях». Скудный послужной список Крима свидетельствует о том, что он все же нашел более интересные способы занять свободное время.

Он приехал в Лондон не только для того, чтобы повысить квалификацию, но и из-за отчаянного желания убежать от своего прошлого и принудительного брака. Однако даже в огромном городе, который от Канады отделял океан, Крим встречал людей, которые его знали. Осенью 1876 года в больнице Святого Томаса учились еще четыре выпускника Макгиллского университета, три из которых были с его курса. Он провел весь первый год, избегая одного из них, Герберта Редди, знавшего о его неприятностях дома. До Редди дошли слухи о пожаре в пансионе мисс Портер в Монреале, и он был убежден, что Крим поджег свою комнату, чтобы получить деньги от страховой компании. История с дочерью владельца гостиницы, которую он соблазнил, и последующая принудительная свадьба? Редди слышал и об этом.

Затем, в ноябре 1876 года, архидиакон Дэвид Линдси, совершивший церемонию бракосочетания в Квебеке, прибыл в Англию из-за смерти своего брата, лондонского торговца. Флора Брукс попросила его доставить посылку ее мужу. Крим прибыл в дом покойного брата Линдси в Северном Лондоне, чтобы забрать ее. После того как он ушел, родственники Линдси расспросили его о посетителе; оказалось, он ухаживал за богатой молодой женщиной, жившей по соседству, – мисс Александер. Вскоре женщина узнала, что Крим женат, и их отношения прекратились.

В течение нескольких месяцев он ухаживал за дочерью своей квартирной хозяйки на Гоф-сквер, в тупике недалеко от Флит-стрит. У этой женщины также были связи в Канаде. Где-то в марте 1877 года она получила письмо от подруги из Монреаля, Шарлотты Луизы Боттерилл, в котором сообщалось, что Крим втянул респектабельную девушку в «неприятности» и бросил ее на следующий день после свадьбы. Крим, возмущенный разоблачением, нанял лондонского адвоката и пригрозил подать в суд за клевету, даже несмотря на то, что сказанное являлось правдой. Боттерилл извинилась за свои комментарии, положив конец спору. Тем временем письмо, без сомнения, положило конец и последнему увлечению Крима.

* * *

В Британии существовало 19 органов по лицензированию медицинских услуг, что создавало «ошеломляющее разнообразие профессий и специальностей», как выразился один известный хирург. Королевская коллегия хирургов Англии, насчитывавшая 16 тысяч человек, была самым крупным и влиятельным учреждением в стране. Кандидаты в члены должны были пройти один или два раунда экзаменов, в зависимости от их предыдущего медицинского образования и специальности. Экзаменационная комиссия, состоящая из стипендиатов колледжа – все с опытом работы не менее шести лет, – наблюдала за прохождением экзаменов и задавала вопросы потенциальным членам коллегии. Частота отказов была высокой. В 1876 году на сдачу предварительного экзамена на членство пришло 700 кандидатов, но даже половина из них не набрала проходной балл. Четверть кандидатов не смогли сдать второй экзамен по хирургической анатомии и принципам и практике хирургии и медицины, и им отказали в членстве.

Крим заплатил взнос в пять фунтов и пять шиллингов и сдал экзамен днем 16 апреля 1877 года вместе с выпускниками школы Святого Варфоломея, Университетского колледжа и других лондонских школ. В записях колледжа не указано, сдавал ли он предварительный тест или из-за пятилетнего обучения в Макгиллском университете и больнице Святого Томаса имел право написать только итоговый экзамен. У него было три часа, чтобы ответить на четыре вопроса, которые требовали глубокого понимания анатомии, заболеваний и методов лечения. Было только два возможных результата: либо кандидатов одобряли, либо они оказывались в «списке ожидания» – вежливый способ сказать, что они провалили экзамен. Крима поместили в список ожидания.

Кандидаты могли переписать экзамен после периода ожидания в несколько месяцев, но Крим не предпринял второй попытки стать членом колледжа. Он остался в Лондоне и продолжил обучение в больнице Святого Томаса, завершив свою службу сотрудником по наложению повязок в июле 1877 года.

Студенты часто отправлялись в трущобы Ламбета в рамках своего обучения, чтобы наносить визиты пациентам, которые не могли приехать в больницу для лечения.

Частью обучения акушерству была помощь повитухам, и, поскольку в то время детей рожали дома, Крим и другие студенты стали свидетелями худших условий, в которых могло произойти чудо деторождения. Знаменитый писатель У. Сомерсет Моэм, который стал студентом больницы Святого Томаса через 16 лет после Крима, с ужасом вспоминал ночные вылазки и лабиринты улиц, в которых незнакомца могли ограбить или избить. Студенты шли по сырым переулкам и в грязные, переполненные здания, беспрепятственно пересекая районы, «которые не решалась посещать полиция, но в которых меня надежно защищала черная сумка с лекарствами».

Крим, как и Моэм, видел, как жители Ламбета доверяют медикам и уважают их. Он помнил нищету и отчаяние, то, как жизнь в лондонских трущобах казалась ежедневным хождением по лезвию ножа между добром и злом, между жизнью и смертью.

И он запомнил женщин, которые продавали свои тела на улицах Ламбета.

Нотариуса Ватерлоо вызвали в дом Лаймана Брукса жарким летним днем, чтобы навестить Флору. Она была слишком больна, чтобы выходить из своей комнаты, и слишком молода, чтобы обращаться за этой конкретной формой юридической помощи. Луи Жодуэн обмакнул перо, отметил дату – 25 июля 1877 года – вверху чистого листа и приступил к зловещему заданию.

«Будучи больной телом, но в здравом уме, памяти, суждениях и понимании, – написал он на своем не совсем идеальном английском, – в ожидании смерти жена Томаса Н. Крима, врача и хирурга… попросила меня, указанного нотариуса, выслушать и оформить ее последнюю волю и завещание».

Ухудшающееся здоровье Флоры Брукс вызывало недоумение. Она выздоровела после аборта, сделанного почти годом ранее, – «вполне оправилась», как выразился ее отец. Она не видела своего мужа со дня свадьбы, но написала ему, когда он учился в больнице Святого Томаса, и отправила посылку, когда узнала, что архидиакон Линдси посетит Лондон. Флора, возможно, надеялась, что Крим вернется в Ватерлоо, как только окончит учебу, и она станет женой врача не только номинально, но и фактически.

Затем, почти так же внезапно, как и раньше, она серьезно заболела. По одному из свидетельств, она впала в «полуобморочное состояние» и стала казаться «почти слабоумной». Прошло некоторое время, прежде чем к ней вернулась способность говорить. Семейный врач Корнелиус Фелан не смог найти объяснения ее симптомам. Затем Флора призналась, что принимала лекарство, которое ей прислал Крим.

Фелан приказал ей прекратить, и симптомы вскоре исчезли. Лекарство никогда не проверяли, но врач был уверен, что в нем содержалось вещество, от которого ей и стало плохо.

Однако, пошатнувшись дважды, здоровье Флоры осталось хрупким. Летом 1877 года, будучи при смерти, она продиктовала свое завещание адвокату. Возможно, она подозревала, что Крим пытался убить ее лекарством. Возможно, она узнала о его распутстве в Лондоне. Или, возможно, Лайман Брукс убедил дочь, что ее муж не должен извлечь выгоду из ее смерти. Каковы бы ни были причины, Флора распорядилась, чтобы все ее имущество перешло к отцу.

Она умерла 18 дней спустя, 12 августа, в день, когда небеса обрушили на Ватерлоо более двух сантиметров осадков, разразившись ужасным ливнем. Флору похоронили на кладбище в одном квартале к югу от англиканской церкви Святого Луки. В верхней части ее надгробия вырезали одинокую розу с девичьей фамилией и описанием, ставшим последней попыткой сохранить репутацию девушки как «жены доктора Т. Н. Крима». На надгробии также указали ее точный возраст: 24 года, 9 месяцев и 3 дня – яркое свидетельство трагически оборвавшейся жизни.

Новость вскоре дошла и до Крима. Вместо выражения соболезнований он отправил Лайману Бруксу письмо от лондонской юридической фирмы, в котором требовал 1000 долларов из имущества покойной жены, что противоречило условиям брачного контракта и завещанию Флоры. Позже он отправил еще два требования, пока в последнем послании, датированном 10 апреля 1878 года, не предложил остановиться на 200 долларах. Джодойн посоветовал Бруксу согласиться. Как бы это ни было неприятно, он выписал чек своему зятю.

Надгробие Флоры Элизы Брукс в Ватерлоо, Квебек, на котором она описана как жена доктора Т. Н. Крима (фото автора)

Никаких официальных записей о смерти Флоры, по-видимому, не сохранилось. В The Waterloo Advertiser сообщили, что она умерла «после продолжительной болезни». Заболевания легких были одной из ведущих причин смерти в районе Ватерлоо в 1870-х годах, и Лайман Брукс позже утверждал, что его дочь болела бронхитом, а затем ее поразила чахотка – смертельная болезнь, которую тогда только начинали называть туберкулезом.

Была ли убита Флора Брукс? Неужели Крим прислал ей яд, подмешанный в лекарство? У него определенно имелись причины желать ее смерти.

Оставшаяся в Канаде жена разрушила его отношения по крайней мере с двумя женщинами, за которыми он ухаживал в Лондоне. Развод не казался выходом: брачный контракт держал его на крючке до тех пор, пока она была жива. Крим выплатил бы ей ошеломляющие 10 тысяч долларов, если бы попытался расторгнуть брак, и потому ее смерть была для него крайне удобной.

Если бы причиной смерти Флоры стал яд или аборт, сделанный в сентябре прошлого года, Криму могли бы предъявить обвинение в убийстве. Канадское законодательство разрешало возбуждать уголовное дело об убийстве в случаях, когда «удар случился или причина смерти установлена» в течение предыдущего года. Незадолго до этого имело место происшествие, связанное с другим выпускником Макгиллского университета – доктором Эриком Спаремом, который практиковал в Броквилле, Онтарио. В 1875 году его осудили за убийство женщины, которая умерла после того, как он сделал ей аборт.

Доктор Фелан должен был предупредить местного коронера о непонятных симптомах Флоры Брукс и подозрительном лекарстве, которое Крим прислал ей из Лондона, но он ничего не сказал. Никакого расследования тревожной цепочки событий, кульминацией которых стала ее смерть, не провели. Позже доктор Фелан пожалел об этом решении.

Через 15 лет после смерти Флоры в Канаду прибыл детектив из Скотленд-Ярда. Беседы инспектора Джарвиса с Лайманом Бруксом и архидиаконом Дэвидом Линдси привели к тому, что он узнал про аборт, принудительный брак и побег Крима в Англию, прикрытый желанием учиться в больнице Святого Томаса. Затем инспектор обратился к доктору Фелану, так как хотел услышать мнение врача о причине безвременной кончины Флоры. Джарвис должен был понять, была ли она первой в постоянно растущем списке жертв Крима.

Доктор Фелан «никогда не видел ни одного лекарства, которое Крим послал своей жене, – сообщил Джарвис после их разговора летом 1892 года, – но подозревал, что это было убийство».

Трижды в год выпускники медицинских школ со всей Британии съезжались в Эдинбург: в январе, апреле и июле два профессиональных органа города – Королевский колледж врачей и Королевский колледж хирургов – проверяли кандидатов для получения лицензии на медицинскую и хирургическую практику. Это была единственная двойная специализация, доступная в Соединенном Королевстве, а плата в 21 фунт за две лицензии делала ее еще более привлекательной. «Плата умеренная, путешествие приятное, местность интересная и привлекательная, – отметил автор обзора медицинского образования в Великобритании в 1870-х годах, – и кандидат избавляется от многих хлопот, поскольку ему приходится представать только перед одной экзаменационной комиссией». Для студентов-медиков шотландская столица была местом, «где дипломы дешевы, и считалось, что их легко получить».

Эдинбург, родина шотландского просвещения, на протяжении веков являлся центром образования, и почитатели даже называли его Северными Афинами. Впрочем, город считался грязным, и его высмеивали, называя Auld Reikie – Старым Угольком – из-за угольного дыма в воздухе. Город ютился под одноименным замком, который венчал скалистый выступ, похожий на второй Парфенон. В Эдинбурге проживало более 200 тысяч человек, что меньше половины населения Глазго, расположенного в 60 километрах к западу, – места, где Крим провел часть детства. Медицинская школа Эдинбургского университета была крупнейшей в Великобритании и насчитывала 1300 студентов, в то время как в 11 лондонских школах в общей сложности обучалось менее 1900 человек, а также обладала репутацией выдающегося учебного учреждения. Хирургические процедуры там проводились иначе, нежели в Монреале. Операционный стол, который эдинбургские учителя использовали для демонстраций, был чист и покрыт листом водонепроницаемого материала; под ним устанавливался поддон с опилками, чтобы впитывать кровь пациента. Антисептические методы Джозефа Листера, новинка для Макгиллского университета, использовались в Эдинбурге на повседневной основе.

Не сумев получить лицензию в Лондоне, Крим отправился на север, чтобы попробовать еще раз. К моменту прибытия в Эдинбург весной 1878 года ему едва исполнилось 28. Ему предстояли два раунда письменных экзаменов, на прохождение каждого из которых требовался день. Через несколько дней последовала повестка о явке экзаменуемых для дальнейшей оценки и опроса. Кандидатам предлагали выполнить хирургические процедуры на трупах, если было доступно достаточное количество тел, и эксперты колледжа врачей ожидали, что потенциальные студенты будут обследовать больных и правильно диагностировать недуги у «страдающих от болезней» пациентов больницы.

Крим в середине 1870-х годов (музей Маккорда II-24647.1)

Затянувшийся процесс экзаменов задержал Крима в Эдинбурге по меньшей мере на две недели. Весной погода была пасмурной и дождливой, и в большинство дней солнечный свет лишь на пару часов рассеивал мрак. В какой-то момент мужчина, возможно, познакомился или случайно встретился с Артуром Конан Дойлом – будущий автор детективных романов оканчивал второй курс в медицинской школе и большую часть апреля находился в городе. Крим мог пить пинту пива или потягивать херес в баре Резерфорда на Драммонд-стрит, любимом месте Конан Дойла и других студентов-медиков.

Доподлинно известно, что Крим столкнулся лицом к лицу с любимым преподавателем медицинской школы Конан Дойла и одним из самых известных врачей Эдинбурга, доктором Джозефом Беллом. В 1878 году он был секретарем-казначеем Эдинбургского Королевского колледжа хирургов, и Крим и другие кандидаты направились к нему в дом 20 на Мелвилл-стрит, чтобы представить свои записи об образовании и обучении, а также оплатить экзаменационные сборы. Жилистый мужчина с орлиным носом, доктор Белл преподавал хирургию и поражал студентов своей способностью обследовать пациентов – важнейший навык для любого врача в эпоху, когда диагноз часто основывался не более чем на внешности человека и видимых симптомах. Доктор Белл, казалось, умел читать мысли. В течение нескольких секунд после знакомства с новым пациентом он мог точно определить, где тот родился и жил, чем зарабатывал на жизнь, и другие личные данные. Конан Дойл, который в студенческие годы работал ассистентом доктора Белла и, чтобы подготовить истории болезни, несколько минут беседовал с каждым пациентом, был в восторге. «Его интуиция, – вспоминал он, – была просто изумительна». Годы спустя, когда Конан Дойл страстно пожелал оставить медицину ради писательской карьеры и принялся за поиски прототипа для вымышленного детектива, он вспомнил удивительную наблюдательность доктора Белла и то, как он использовал логику и факты, чтобы молниеносно делать выводы. В то самое мгновение и родился Шерлок Холмс.

Замечательные навыки доктора Белла включали в себя сочетание тщательного наблюдения и дедукции. Акцент, однажды сказал он своим студентам, выдает место рождения. Одежда свидетельствует о жизни, полной трудностей или удачи. Руки кричат о занятии человека. «Шрамы шахтера отличаются от шрамов каменщика, – отметил он, – точно так же, как мозоли, образовавшиеся на руках плотника, не могут принадлежать каменщику». Солдаты и матросы ходят по-разному. Татуировки говорят о путешествиях в далекие страны. Такие детали, как эти, были красноречивы и имели значение. «Никогда не забывайте об огромной важности маленьких различий, – убеждал он своих учеников, – мелочи значат бесконечно много».

Доктор Белл иногда использовал свои дедуктивные способности для расследования преступлений, помогая доктору Генри Литтлджону, судебно-медицинскому эксперту. Его расследования помогли раскрыть как минимум одно дело об убийстве в 1877 году. Белл был единственным, кто заметил, что Юджин Шантрель ослабил соединение газовой трубы в своем доме в Эдинбурге, чтобы убийство его жены выглядело как случайное отравление. Кроме того, Белл был убежден, что его методы могут широко использоваться в уголовных расследованиях. Казалось бы, незначительные детали – походка подозреваемого, брызги грязи на брюках жертвы – могут стать ключом к раскрытию дела. «Было бы здорово, – считал он, – если полицию в целом можно было бы обучить более пристальному наблюдению».

* * *

Экзамены в Эдинбурге, в ходе которых проверялись знания по анатомии, физиологии и химии, начались 2 апреля. В 1878 году каждый третий кандидат не смог пройти этот раунд экзаменов. Но на этот раз Крим оказался в числе счастливчиков.

Экзамен второго раунда охватывал более специализированные предметы, в том числе хирургию, хирургическую анатомию, фармацевтику, медицинскую практику и акушерство. В субботу 13 апреля, через несколько дней после объявления второго тура, Крим предстал перед шестью экзаменаторами для дальнейшего опроса, и доктор Белл оказался среди представителей колледжа хирургов. Четверти кандидатов, прошедших во второй тур в том году, отказали. Крим был в числе 159 человек, получивших лицензию.

Президент колледжа хирургов, доктор Патрик Херон Уотсон, подписал заключение комиссии о том, что «навыки [Крима] в анатомии, хирургии и фармацевтике» были проверены и его «признали должным образом квалифицированным для занятий этими искусствами». Как лиценциат обеих профессиональных организаций Эдинбурга, Крим теперь имел право упоминать профессиональные звания LRCP Ed. (Лиценциат Королевского колледжа врачей Эдинбурга) и LRCS Ed. (Лиценциат Королевского колледжа хирургов Эдинбурга) после своего имени. Двойная квалификация, отметил медицинский эксперт того времени, «должна давать ее обладателю право практиковать все отрасли профессии в любой части владений ее величества».

Во время экзамена 13 апреля у доктора Белла было достаточно времени, чтобы оценить Крима, почерпнуть информацию из его манер и внешнего вида и поискать подсказки, чем он, к удивлению своих студентов, занимался не так уж и редко. Крим никогда не терял шотландского акцента, и Белл легко определил, что он родился или жил в Глазго. Судя по дорогой одежде Крима, доктор, возможно, сделал правильный вывод: этот отпрыск богатой канадской семьи, отправленный за границу, чтобы подтвердить свои медицинские заслуги, был тщеславен, эгоцентричен и избалован. Но даже Джозеф Белл, несмотря на все его сверхчеловеческие способности к наблюдению, не почувствовал зла, таящегося в Томасе Ниле Криме.

Молодая девушка направилась к уборной за модным магазином Беннета, принадлежащим ее семье. Наступил первый день мая, но в том году весна поздно пришла в Онтарио. Упрямый мороз цеплялся за оконные стекла уже третье утро подряд. Джесси Беннет открыла дверь.

Внутри, прислонившись к стене, неподвижно сидела женщина лет 25. Черная соломенная шляпа, отделанная сеткой и украшенная серым страусовым пером, лежала у ее ног. Выцветшее фиолетовое платье, потертые туфли, дешевое кольцо с имитацией гранатового камня на пальце правой руки – это была женщина с ограниченными средствами. Беннет позвала своего брата, который предположил, что женщина, должно быть, спит или пьяна. Они предупредили проходившего мимо полицейского, и констебль Уильям Райдер попробовал привести женщину в чувство. Она была мертва.

На сиденье рядом с телом лежали маленький шелковый носовой платок и откупоренный пузырек с лекарством, содержащий бесцветную жидкость.

Райдер вызвала врача по имени Джеймс Нивен, который предположил, что она мертва с рассвета. Он уловил запах, знакомый любому врачу. Артур Конан Дойл описал его как «сладковатый» и «едкий»[18]. Хлороформ.

Прежде чем тело доставили в Лондонскую больницу общего профиля для вскрытия, появился другой врач. Его кабинет находился на верхнем этаже дома 204 по Дандас-стрит, над конюшней Хискокса, что было по соседству с магазином Беннета. Дорожка и наружная лестница соединяли его здание с уборной на заднем дворе. Он опознал женщину как горничную из соседнего отеля «Дом Текумсе» – Китти Гарднер. Она несколько раз обращалась к нему. Репортер на месте происшествия записал имя услужливого свидетеля – доктор Крим.

Инспектор Джарвис посетил Лондон в середине июля 1892 года, следуя наводке доктора Герберта Редди о том, что его однокурсник из Макгиллского университета причастен к давней смерти женщины из Онтарио. Джарвис узнал, что Крим начал врачебную практику осенью 1878 года. Получив лицензии в области медицины и хирургии в Эдинбурге, он вернулся в Северную Америку в поисках города, нуждающегося во враче. Так он оказался в Де-Мойне, центре угледобычи и столице штата Айова. «Не люблю это место», – позже признался Крим. Затем он отправился обратно в Канаду и сошел с поезда в Лондоне, на полпути между Детройтом и Торонто.

Это был крупнейший город юго-западного Онтарио. На его окраинах стояло достаточно фабрик и литейных цехов, чтобы напоминать «миниатюрный Питтсбург», а население стремилось к отметке в 20 тысяч. Лондон постепенно избавлялся от «грубой новизны и непостоянства» своих ранних десятилетий, как отметил один местный историк. Отель «Дом Текумсе», достаточно роскошный для королевской семьи и построенный как раз вовремя, чтобы принять будущего короля Англии в 1860 году, манил путешественников, прибывающих в соседнее депо Грейт-Вестерн. Но дощатые тротуары и грязные улицы сводили на нет кирпично-каменное достоинство Текумсе и других новых зданий коммерческого района.

Прожив в британской столице два года, Крим столкнулся со знакомыми названиями мест в своем новом доме. Этот Лондон располагался на берегу реки с похожим на Темзу названием – Темс, – и мужчина снова мог прогуливаться по Оксфорд-стрит, Риджент-стрит и Пэлл-Мэлл. Соседняя деревня называлась Ламбет.

Медицинский кабинет Крима в Лондоне, Онтарио, располагался над конюшней, справа на этой фотографии. Тело Кэтрин Гарднер было найдено в уборной на заднем дворе (музей Маккорда N-0000.193.271.1–2)

Реклама практики Крима начала появляться на первых страницах лондонских газет The London Free Press и The Daily Advertiser в сентябре 1878 года. Он занял первое место в медицинском разделе объявлений, потеснив известных врачей и дантистов большой рекламой, в которой упоминались его эдинбургские дипломы, специализация в акушерстве и обучение в больнице Святого Томаса. Он остановился в доме 250 по Квинс-авеню, в нескольких минутах ходьбы от своего кабинета, находящегося на одной из лучших жилых улиц города.

Крим проявлял активность в новом сообществе. Он зарегистрировался для голосования на выборах в Онтарио, посещал пресвитерианскую церковь на Парк-авеню, а подружившийся с ним местный житель, Джеймс Рид, даже назвал его столпом общины. Каждую неделю Крим преподавал в воскресной школе, помогая детям совершенствовать навыки чтения и письма, а также знакомя их с Евангелием и миссионерской работой церкви. Он вступил в местное отделение Ассоциации молодых христиан. Основанная в 1840-х годах организация помогала молодым людям с различными проблемами, в том числе и одиноким мужчинам вроде Крима. Она предлагала «безопасную христианскую среду», как отметил один писатель, чтобы отвлечь своих членов от «соблазнов алкоголя, азартных игр и проституции». Лондонская Ассоциация молодых христиан организовывала спортивные мероприятия и походы с палатками. В пятницу вечером он мог отправиться в зал собраний на заседание Клуба холостяков – группы одиноких мужчин, которые объединялись, чтобы способствовать «социальному взаимодействию и моральному совершенствованию». Он продолжал петь на публичных мероприятиях, как это было в Макгиллском университете, и в марте 1879 года, когда Женское общество помощи другой пресвитерианской конгрегации устроило вечер музыки и чтений, исполнил французский национальный гимн «Марсельеза» перед аудиторией около 600 человек.

Но существовало два[19] Томаса Нила Крима. Респектабельный, посещающий церковь, общительный молодой врач с прекрасным певучим голосом, казалось, исчезал с заходом солнца. Его место занимала темная фигура, одурманенная соблазнами, которых призывала избегать Ассоциация молодых христиан. По ночам «его всегда можно было найти в компании самых дружелюбных лондонцев», – вспоминал Джеймс Рид. Он часто посещал городские отели «с наиболее близкими друзьями» и «предавался излишествам винопития» – вежливый термин тех лет для обозначения пьянства. Это было неприемлимо для образованного человека из известной семьи – «респектабельные люди не напивались», – отмечалось в одном исследовании жизни в Викторианскую эпоху, «и не вели себя дико», как Крим. Он начал жить двойной жизнью. «Он хорошо охранял свою репутацию, – добавил Рид, – и его никогда не видели днем в сомнительном состоянии».

Крим был лицемером в эпоху лицемерия. Маска респектабельности может скрывать страсть к выпивке, добрачному сексу и другим грехам, которые каждое воскресенье осуждаются с высоты церковной кафедры. Многие викторианские мужчины, которые «исповедовали верность идеалам чистоты и самоограничения, – как отметил историк того периода, – проводили ночи, бродя по преступному миру проституции и сексуальных извращений». Уже через несколько лет писатель Роберт Льюис Стивенсон исследовал то, что он считал «глубокой и примитивной двойственностью человека», написав ставшую классической повесть «Странный случай доктора Джекила и мистера Хайда». Врач Генри Джекил, как и Крим, пользовался «уважением мудрых и добрых», но скрывал свои грешные страсти и склонность к сомнительным удовольствиям. Оказавшись вне поля зрения общественности, он, «отложив всякие стеснения, погружался в разгул»[20]. Однако разница состояла в том, что Джекил высвобождал распутного и кровожадного внутреннего демона при помощи таинственного наркотика. Крим же иногда оборачивался собственной версией мистера Хайда и без помощи запрещенных веществ.

Через шесть месяцев после прибытия на новое место его профессиональная репутация оказалась подорвана. В феврале 1879 года он предстал перед полицейским судьей Лоуренсом Лоуренсоном и был обвинен в соответствии с законом «О медицине» провинции Онтарио в том, что практиковал без лицензии. В суде Крим утверждал, что его неправильно поняли: он внес требуемую плату, но Медицинский совет Онтарио не выдал лицензию. Рассмотрение дела отложили на неделю, чтобы позволить инспектору совета связаться с его начальством в Торонто. В течение нескольких дней обе лондонские газеты сообщили, что обвинение сняли. Крим «заплатил регистрационные взносы и получил лицензию незадолго до того, как начал практику в этом городе, – заверила своих читателей The Daily Advertiser, – а потому власти допустили ошибку, начав разбирательство». Однако ошибочными были сообщения прессы, а не медицинских властей. Обвинение, внесенное в список дел суда под номером 199, не снимали в течение нескольких месяцев, поскольку Лоуренсон предоставлял один перерыв за другим. Местные газеты, похоже, не публиковали никаких новостей, поскольку судебное преследование зашло в тупик. Что касается мнения общественности, то в ее глазах Крим оставался лицензированным врачом.

Обвинение в незаконной практике все еще находилось на рассмотрении магистрата, когда Кэтрин Гарднер нашли мертвой в уборной в нескольких шагах от кабинета Крима. «Общее мнение таково, что это случай самоубийства», – сообщили читателям The London Free Press 3 мая. Считалось, что женщина была беременна «и, чтобы скрыть свой позор, она предположительно приняла яд».

«Однако истинную причину, – предупреждали в отчете, – получится установить лишь после расследования».

* * *

«Действительно следует, – отметил Уильям Фуллер Алвес Бойз, юрист из Онтарио и ведущий авторитет провинции в Управлении коронера, – проводить расследования внезапных, неожиданных смертей с минимальной задержкой; однако ничто не может быть более предосудительным, чем неподобающая поспешность». Известно, что некоторым коронерам настолько не терпелось взять на себя заботу о трупе, что они оказывались у постелей еще живых жертв насилия или несчастных случаев. Такое позорное поведение, предупреждал Бойз, подрывает достоинство всей организации. «Коронеры, которые бессмысленно причиняют дополнительную боль вдобавок к той, которую уже причинила внезапная смерть, – отметил он в своей окончательной работе «Практический трактат о должности и обязанностях коронеров в Онтарио», – невозможно не осуждать».

Было ли необходимо расследование, чтобы подтвердить то, что казалось очевидным, – а именно то, что Гарднер покончила с собой? Решение оставалось за доктором Джоном Р. Флоком, 46-летним коронером лондонского Сити, который занимался медициной в течение двух десятилетий. Закон четко определял его обязанности: он должен был расследовать любую смерть, вызванную незаконным действием или бездействием, а также «насилием или несправедливыми средствами», игнорируя жертв «простого несчастного случая». Перед ним стоял трудный выбор. В тот год в газетах Онтарио разгорелись жаркие споры по поводу количества расследований и поведения коронеров. Один критик в язвительном письме, опубликованном в столице Канады Оттаве, утверждал, что лишь немногие расследования – по утверждению автора, только 1 из 100 – были оправданы. Коронеры увеличивали свои гонорары за счет налогоплательщиков, и вспыхивали «ссоры, близкие к дракам», когда соперничающие коронеры вздорили из-за тел. Один коронер из маленького городка ответил страстной защитой их организации. Если не проводить расследование, чтобы подтвердить или исключить убийство, «не было бы никакой защиты – жизни людей оказались бы во власти тайного убийцы, который мог бы использовать свое смертоносное искусство, оставаясь почти неприкосновенным».

Коронеры играли ведущую роль в расследовании убийств на протяжении большей части XIX века. Они были наполовину судьями, наполовину детективами – отвечали за сбор доказательств и представление их присяжным, которые, в свою очередь, решали, совершено ли преступление, и, если возможно, называли виновных. Когда поступало сообщение о смерти, ожидалось, что они поспешат на место происшествия, как выразился Уильям Бойз, «пока тело еще теплое». Коронеры должны были осмотреть труп на наличие ран, синяков или других следов, которые могли бы указать на причину смерти. Они должны были заметить любые пятна крови или грязи на теле или одежде жертвы и обыскать прилегающую территорию в поисках следов крови и отпечатков обуви. При подозрении на отравление «каждый сосуд, в котором недавно готовили пищу, нужно было осмотреть, а содержимое – собрать для анализа». Если смерть казалась подозрительной, опасения Бойза по поводу неподобающей поспешности исчезали; в таком случае расследование необходимо начинать как можно скорее. Коронер также полностью контролировал и тот этап расследования, когда решалось, кого вызывать для дачи показаний, и самостоятельно допрашивал каждого свидетеля, делая подробные записи ответов. Если присяжные приходили к выводу, что жертву убили, коронер имел право отдать приказ об аресте подозреваемого, а собранные доказательства затем передать местному прокурору, который перенаправлял дело в суд. Несмотря на ключевую роль коронеров и их сложные обязанности, в провинции Онтарио они не обязаны были иметь медицинскую или юридическую подготовку. В то время как большинство, как и Флок, являлись врачами, кандидаты в коронеры должны были лишь находиться «в здравом уме» и обладать «уровнем образования и умственными способностями, необходимыми для надлежащего выполнения обязанностей». Также полезно было знать нужных людей; назначения часто производились по рекомендациям местных политиков и авторитетных лиц, имевших влияние на правительство провинции. Юридические концепции и процедуры, которые должен был усвоить коронер, – от того, как проводить слушания, подобные судебному разбирательству, до различия между умышленным убийством и заслуживающим меньшего порицания непредумышленным[21] убийством – Бойз кратко изложил в своем незаменимом руководстве. Его копия наверняка лежала и в офисе доктора Флока. Коронер должен был проводить свои расследования «с большой осторожностью, если не со скептицизмом, – советовалось в руководстве, – всегда помня, что поспешные выводы или необдуманные упущения могут поставить под угрозу как его собственную репутацию, так и жизни его коллег».

Неопытный или небрежный коронер мог поставить под угрозу все расследование, тем самым позволив убийце уйти безнаказанным.

За несколько дней до Кэтрин Гарднер в Сарнии, Онтарио, умерла другая женщина; ее желудок удалили во время вскрытия, поместили в стеклянный контейнер и отправили в Торонто, столицу провинции, для химического анализа. В ее смерти был замешан врач, и власти подозревали, что для проведения аборта женщине ввели какой-то яд, но коронер или помощник, который передал улики, не смог должным образом запечатать контейнер, и часть жидкости просочилась наружу. Генеральный прокурор провинции Онтарио отнесся к этому с недоверием. «Небрежность, с которой желудок и его содержимое отправили аналитику, – ругал Джон Скотт местного чиновника, – сделала совершенно невозможным доказать, что они попали к нему в том же состоянии, в каком вышли от коронера».

В XIX веке роль коронера в следствии постепенно переходила к полиции. К 1860-м годам полицейские силы Бостона, Нью-Йорка, Чикаго и других крупных американских городов создали детективные отделения и начали проводить собственные расследования убийств. В Англии детективы лондонской столичной полиции, не желая ждать результатов работы коронера, иногда арестовывали подозреваемых в убийстве и доставляли их непосредственно в суд для разбирательства. Из-за споров коронеров и полиции о том, кто возьмет на себя ответственность за расследование, возникло соперничество, и победа в нем зависела, как жаловался один британский коронер, «от того, кто первым завладеет подозреваемым».

В таком небольшом сообществе, как Лондон в провинции Онтарио, где полиции не хватало кадров и ресурсов, а убийства происходили редко, традиционная монополия коронера на расследования убийств оставалась нетронутой. Полиция полагалась на опыт доктора Флока, а офицеры играли вспомогательную роль в его расследованиях: давали показания на дознаниях, если бывали на месте преступления, и помогали собирать свидетелей. Шеф полиции Уильям Т. Т. Уильямс, который работал детективом в Англии, располагал штатом, который составлял примерно половину людей, необходимых ему для патрулирования растущего города. Его сотрудники получали смехотворную зарплату и были плохо обучены, а потому ценили их больше за мышцы и способность усмирять нарушителей спокойствия, чем за интеллект или навыки расследования. «Мы не можем нанять джентльменов в качестве полицейских, – признал Уильямс, – за 1,25 доллара в день». У констеблей было полно дел, связанных с ловлей хулиганов и пьяниц – на эту долю приходилась почти половина всех арестов, произведенных городской полицией из 20 человек в 1878 году.

На той неделе, когда обнаружили тело Гарднер, патрульных упрекали в игнорировании нарушителей, которых пресса, по крайней мере, считала серьезной угрозой общественному спокойствию, – бродячего скота.

«Животные бродят по ночам, – жаловались в одной из городских газет, – уничтожая тенистые деревья и бульвары».

Коронер Флок быстро распорядился провести расследование смерти Гарднер, но решающая ошибка к тому моменту уже была допущена: ее тело вынесли из уборной еще до того, как его смогло осмотреть коронерское жюри. «Если возможно, тело следует сначала осмотреть точно в том положении, в котором его нашли», – советовал Бойз коронерам провинции. Доктору Флоку следовало сопроводить жюри в заднюю часть Модного магазина Беннета, чтобы осмотреть уборную, пока Гарднер все еще находилась внутри, а бутылка хлороформа лежала на сиденье рядом с ней. Он должен был обратить их внимание на обожженную кожу на ее лице и другие повреждения, а также на любые следы на теле, одежде и земле неподалеку до перемещения тела – иначе говоря, убедиться, что он не упустил возможных доказательств того, что на месте преступления присутствовал кто-то еще.

«Убийцы, – предупреждал Бойз в своем руководстве, – как известно, намеренно[22] размещают своих жертв в позах, рассчитанных на то, чтобы указать на случайную смерть или самоубийство».

Доктор Флок начал расследование смерти Гарднер в «мертвом доме» лондонской больницы, как называли морги, через несколько часов после обнаружения ее тела. Присяжных заседателей привели, чтобы осмотреть тело и заслушать доказательства. В Онтарио в состав присяжных должно было входить не менее 12 человек – «законных и честных людей», каждый из которых моложе 60 лет и достаточно грамотен, чтобы написать свое имя.

Констебль Райдер забрал пузырек с лекарством и носовой платок из уборной Гарднер и принес их на дознание вместе с двумя письмами, найденными в карманах убитой. Ее друзья и коллеги из отеля «Дом Текумсе» были приглашены для допроса и описали женщину, которую они знали как Китти. Кэтрин Хатчинсон Гарднер выросла на ферме близ Кинкардайна, примерно в 160 километрах к северу от Лондона. Из-за плохого самочувствия она покинула отель за неделю до кончины. Один свидетель описал ее как подавленную из-за того, что она была слишком слаба для работы, но никто не думал, что она склонна к самоубийству. На бутылке с хлороформом обнаружили этикетку местной аптеки, но владелец поклялся, что химикат продавался только врачам.

Завершив вскрытие, доктор Джеймс Нивен – коронеры были обязаны поручать эту задачу самому квалифицированному местному специалисту, – смог назвать причину недомогания Гарднер. Она была на втором месяце беременности. Однако он не думал, что это самоубийство: ожоги на ее лице свидетельствовали о том, что хлороформ плотно прижали к коже, а самостоятельно держать платок у лица достаточно долго, чтобы покончить с собой, почти невозможно. «Оставленные следы доказывают, что яд был применен насильно, – объяснил он, – и мог быть использован каким-то другим человеком, стоявшим перед покойной». По его мнению, Кэтрин Гарднер убили.

Доктор Флок отложил слушание, чтобы собрать как можно больше свидетелей. Ему пришлось отследить передвижения Гарднер за несколько дней до ее смерти, ведь он должен был установить личность отца ее ребенка и найти источник хлороформа. Теперь он искал убийцу.

Когда расследование возобновилось во второй половине дня 7 мая, еще два врача выступили в поддержку теории доктора Нивена. По их словам, носовой платок, найденный рядом с телом Гарднер, слишком мал, чтобы впитать достаточно хлороформа для самоубийства. Должно быть, он был хорошо пропитан и не раз подносился к ее лицу. Кроме того, Гарднер потеряла бы сознание прежде, чем смогла бы вдохнуть смертельную дозу. Один из врачей, Чарльз Мур, проверил руки убитой. «На них не обнаружено пятен хлороформа», – сообщил он.

Лондон кишел слухами о том, кто мог совершить такое зверство. На дознании постоянно всплывало одно и то же имя. В последний раз Гарднер видели живой в пятницу вечером, незадолго до ее смерти, когда она шла по Дандас-стрит к кабинету Крима.

Сара Лонг, горничная из отеля «Дом Текумсе», жившая в одной комнате с Гарднер, опознала отца ребенка как мужчину по имени Джонсон, который жил в другом городе. Затем она шокировала слушателей зловещей историей об обмане и попытке шантажа. Гарднер обратилась к Криму с просьбой сделать аборт, но он отказался предоставить лекарства или провести операцию. Вместо этого, как утверждала Лонг, Крим убедил Гарднер соблазнить одного из жителей «Текумсе», богатого бизнесмена по имени Уильям Х. Биррелл. Затем она могла бы заявить, что Биррелл – отец, и Крим, как ее врач, пообещал бы поддержать заявление об отцовстве. Предполагалось, что заговор будет секретным – Крим, по словам Лонг, приказал Гарднер «никогда не произносить его имени».

Следующим свидетелем стал Биррелл, который заверил Флока, что никогда не встречался и не разговаривал с Гарднер. Затем настала очередь Крима. Он признал, что познакомился с Гарднер вскоре после приезда в город – она была пресвитерианкой, и они, возможно, знали друг друга по церкви. Позже он иногда лечил ее от незначительных недугов, а во время обследования, проведенного 5 апреля, подтвердил, что она беременна.

«Она предложила мне 100 долларов, чтобы я сделал аборт. Я сказал, что не прикоснусь к ней и за 1000 долларов, – сказал он. – Она заплакала, а затем пригрозила, что отравится. Я сказал, что ничего не могу для нее сделать». По его словам, три дня спустя под дверь его кабинета подсунули письмо. Внизу стояло имя Гарднер, и Крим сказал, что узнал ее почерк. Он передал его коронеру ранее в тот же день:

«Я заходила сегодня днем, чтобы снова встретиться с вами по поводу того, о чем мы говорили в прошлую субботу, но узнала, что вы не у себя. Мне становится хуже, и я полнею с каждым днем. Как я уже говорила вам раньше, мистер У. Х. Биррелл – это причина моих бед. Он говорит, что хорошо заплатит вам, если вы все уладите, потому что он очень беспокоится обо мне.

Я не смогу прийти завтра, но попробую увидеться с вами в четверг, и тогда вы, надеюсь, согласитесь сделать то, о чем я прошу».

Крим настаивал, что видел ее в последний раз 20 апреля, и утверждал, что в его кабинете нет хлороформа. Удивительно, но его не допрашивали о предполагаемом заговоре с целью шантажа.

У Крима не было реального алиби на ночь перед тем, как нашли ее тело. Он сказал, что отсутствовал большую часть вечера, прежде чем вернуться в свой кабинет в 11 вечера и переночевать там. По его собственному признанию, он был рядом, когда ее тело находилось в уборной. Что касается письма, которое, как он утверждал, пришло от Гарднер и в котором заявлялось, что Биррелл – отец ее ребенка, то оно не выглядело подлинным. Сара Лонг просмотрела его и сказала, что подпись и почерк не совпадают с другими письмами Гарднер, которые ей доводилось видеть. Роберт Гарднер, брат умершей, был уверен, что «узнал бы ее почерк где угодно», и поклялся, что письмо написано кем-то другим.

Присяжные заседатели совещались более полутора часов, прежде чем объявить вердикт: Кэтрин Гарднер убили – отравили хлороформом, «введенным ей каким-то неизвестным нам лицом или лицами». Хотя они и не видели ее тела, они пришли к выводу, что его перенесли туда после смерти, чтобы преступление выглядело как самоубийство. Присяжные также признали некоего Джонсона отцом будущего ребенка Гарднер, сняв с Биррелла «всю вину».

У Крима, который оставался главным подозреваемым, не было убедительного оправдания. The Free Press призвала лондонцев сохранять непредвзятость. В то время как врач, по-видимому, «знал о некоторых деталях дела», вышедшая через два дня после оглашения вердикта статья предупредила: «Доказательства не связывают его с этим каким-либо определенным образом». Крим был «решительно против» того, чтобы помочь Гарднер прервать беременность, и не было никаких доказательств того, что у кого-либо, включая врача, имелся мотив для убийства женщины. Это следовало иметь в виду, как считал автор статьи, «прежде чем какое-либо лицо заподозрят в совершении такого тяжкого преступления, как убийство».

Днем позже в газете The Free Press опубликовали письмо редактору, в котором Крима назвали жертвой «крайне предвзятого» расследования. Автор письма считал, что, если у полиции оставались сомнения относительно письма, которое написал Крим, им следовало проконсультироваться с экспертами, чтобы определить, было ли оно написано рукой Гарднер. «Честное расследование не проведено, – говорилось в письме, – а в деле слишком много слепых пятен». Письмо было подписано псевдонимом Веритас (от лат. veritas – «истина»).

Кто убил Гарднер? Где и когда она умерла? Улики, указывающие на Крима, были косвенными, но изобличающими. Он был ее врачом. Она умоляла его «исправить все» и, по его собственному признанию, предложила солидный гонорар, если он предоставит нужные лекарства или сделает аборт. Когда Гарднер в последний раз видели живой, она направлялась к его кабинету. Ее тело нашли всего в нескольких шагах от дома Крима, и он был одним из первых людей, прибывших на место происшествия после того, как обнаружили ее труп. Ходили слухи, что он ввел хлороформ в качестве анестетика, чтобы сделать аборт, но химическое вещество убило ее, а потому Крим подбросил ее тело в уборную, инсценировав самоубийство.

Коронер Флок мог бы проконсультироваться с экспертом, как предположил автор письма, Веритас, чтобы определить, написала ли Гарднер письмо, обвинявшее другого возможного подозреваемого в ее смерти. Анализ почерка сыграл ключевую роль в громком процессе по делу об убийстве в Бостоне тремя десятилетиями ранее, и в Великобритании эксперты регулярно консультировали суд во время уголовных и гражданских дел, когда авторство документов казалось спорным. Уильям Бойз в своем руководстве для коронеров Онтарио говорил, что если свидетели, знакомые с чьим-либо стилем письма, выражали сомнения – такие, как Сара Лонг и брат Гарднер, – этого достаточно, чтобы отклонить документ как подделку. Бойз также предупреждал коронеров, чтобы они остерегались свидетелей, подобных Криму, – таких, которые, защищаясь, делали все возможное, чтобы оправдать себя или привлечь к ответственности других. «Преступник, – говорилось в его руководстве по расследованию, – склонен выдавать себя чрезмерной осторожностью или многочисленными и невероятными предположениями относительно причины смерти».

Доктор Флок не предпринял никаких попыток оспорить корыстные заявления Крима или проверить, написала ли Гарднер то письмо. Выполняя последний долг коронера, он представил вердикт и стенограмму судебного разбирательства местному прокурору. Власти, однако, не предприняли никаких дальнейших действий. Убийство Гарднер так и не раскрыли.

Коронер и прокурор могли бы проявить больше подозрительности и провести более тщательное расследование, если бы знали об аборте Флоры Брукс или о теме диссертации Крима в Макгиллском университете – хлороформе.

И никто не понимал, насколько искусным благодаря происходящему становился Крим – в подделке писем, отводе обвинений и планировании шантажа.

Крим вернулся в полицейский магистратский суд 27 мая, когда ему исполнилось 29, и признал себя виновным по обвинению в занятиях медициной без лицензии. Его обязали заплатить чуть больше 29 долларов – минимальный штраф плюс судебные издержки. В местных газетах не появлялось никаких сообщений о незаконности его практики, но его внезапная дурная слава вкупе с оставшимися без ответа вопросами о смерти Гарднер сделали невозможным дальнейшее пребывание в Лондоне. «Хотя он и был невиновен в глазах закона, – вспоминал его коллега из Лондона Джеймс Рид, – даже друзья считали его виновным, и это не давало клейму позора исчезнуть».

Пятого июля, в душный, жаркий летний день, Крим покинул город и направился на запад.

Тринадцать лет спустя, почти в тот же день, поезд доставил инспектора Фредерика Смита Джарвиса в канадский Лондон. Наводка, которую он получил от монреальского врача Герберта Редди, оказалась верной: бывший однокурсник Редди по Макгиллскому университету, Крим, был причастен к смерти местной женщины. Джарвис встретился с начальником городской полиции, который рассказал об обнаружении тела Кэтрин Гарднер в уборной за кабинетом Крима, ожогах на ее лице и бутылке с хлороформом рядом. Джарвис, как и коронерское жюри, расследовавшее это дело, был убежден, что это убийство, а не самоубийство. «Хлороформ прижимали к лицу в течение значительного времени, чего покойная не могла сделать сама, – сообщил он Скотленд-Ярду. – Она почти сразу потеряла бы сознание и, следовательно, не смогла бы держать руку у лица достаточно долго, чтобы вызвать ожоги». Но Крим отрицал, что видел ее в ту ночь, как отметил Джарвис, «и не было никаких доказательств, опровергающих это».

Тем временем начальство Джарвиса в Англии также пыталось разобраться в прошлом Крима. Скотленд-Ярд готовил дело для обвинения Крима в одном или нескольких убийствах в Ламбете, и первым шагом стало коронерское расследование смерти Матильды Кловер. Инспектор Джон Беннет Танбридж, ведущий следователь, наткнулся на слухи о том, что Крим причастен к гибели еще нескольких женщин в Чикаго. Затем в Скотленд Ярд пришло письмо из Национального детективного агентства Пинкертона. Фрэнк Мюррей, суперинтендант чикагского отделения агентства, прочитал сообщения об аресте Крима в местных газетах и был уверен, что человек, назвавшийся Томасом Нилом, был тем, кто отбывал срок в тюрьме штата Иллинойс за убийство.

Танбридж распорядился, чтобы новую информацию передали Джарвису «с наименьшей возможной задержкой». В то время как следствие продолжалось в Лондоне, североамериканская фаза расследования преступлений Томаса Нила Крима вскоре должна была привести детективов в Соединенные Штаты.

Инспектор Танбридж остановился у аптеки Бенджамина Приста в доме 22 по Парламент-стрит. Детективу не терпелось узнать побольше о флаконе со стрихнином, который Крим привез из Америки в кожаном футляре с образцами лекарств от «Компании Г. Ф. Харви». Он выбрал магазин священника, потому что тот был недалеко от Скотленд-Ярда. И там его ждал сюрприз.

«Как ни странно, – обнаружил он, – персонал знал Крима». Клерки подтвердили визиты Крима прошлой осенью и предъявили бланк заказа, заполненный его почерком. Записи в магазине показали, что Крим купил стрихнин за пару дней до смерти Эллен Донворт, 13 октября, «в достаточном количестве», как отметил Танбридж, «чтобы вызвать смерть нескольких человек». Джон Киркби рассказал о покупке Кримом пустых желатиновых капсул и показал инспектору некоторые из тех, что были у них на складе. Танбридж вспомнил слова Эммы Шривелл о неких длинных таблетках, предоставленных ей Фредом. Капсулы были продолговатыми, отметил он, «и «длинная таблетка» вполне соответствовала их описанию». Записи священника показали, что Крим получил капсулы в середине октября, через несколько дней после того, как Донворт отравили. Танбридж понял, что это объясняет, почему для ее убийства он добавил стрихнин в напиток – капсулы появились в его распоряжении лишь неделю спустя. Следующую жертву, Матильду Кловер, он убил с их помощью.

Танбридж наткнулся по крайней мере на один из источников стрихнина для Крима. До этого открытия полицейские рассредотачивались по всему Лондону в поисках аптекаря, оптового торговца медицинскими товарами или врача, который снабдил удлиненными таблетками и стрихнином человека, подходящего под описание Фреда, но не могли справиться с задачей. Так или иначе, выяснилось, что поставщик находился почти по соседству со штаб-квартирой столичной полиции. Либо аптеку на Парламент-стрит пропустили во время расследования, либо сотрудники священника не смогли установить связь до визита Танбриджа.

Ведущего следователя по делу об отравлении в Ламбете ждал еще больший шок. В июне, через несколько дней после ареста Крима, Танбридж обнаружил, что письмо с шантажом, отправленное доктору Уильяму Бродбенту, хранилось в архиве Скотленд-Ярда с прошлой осени. В нем выдающийся врач обвинялся в отравлении Матильды Кловер стрихнином. Танбридж мгновенно осознал важность этого документа. «Тот факт, что Кловер умерла от отравления стрихнином, известен только человеку, который его вводил, – отметил он в отчете от 6 июня, после того как ее останки эксгумировали и изучили. – Следовательно, смею предположить, что автор письма и является отравителем».

Он сравнил письмо с образцами почерка Крима, и стало ясно, что они написаны одной рукой.

Было и второе письмо, в котором Фредерик Смит, член парламента, обвинялся в убийстве Эллен Донворт, – его тоже написал Крим. В полицейских досье имелись ссылки на еще одно письмо, адресованное графине Мейбл Рассел, в котором ее муж обвинялся в отравлении Кловер. Если его тоже написал Крим, то это было еще одним доказательством того, что он является убийцей. Однако офицер, который общался с кучером Рассела, забыл сохранить письмо. Танбридж отметил, что следует связаться с графиней и попросить передать его «без промедления».

Расследование за пределами Лондона дало больше доказательств. Танбридж допросил Лауру Саббатини в доме ее матери в Беркхамстеде. Оскорбленная тем, что ее связывают с подозреваемым в убийстве и шантажистом, она неохотно отдала подписанные Кримом документы. И все же, к моменту возвращения в Лондон, инспектор завладел завещанием Крима и письмом, которое тот написал, когда Саббатини приняла его предложение руки и сердца. Еще одна зацепка – клочок бумаги с именами Элис Марш и Эммы Шривелл и их адресом на Стэмфорд-стрит – привела его в Брайтон. Сестра Марш, Фанни Тейлор, узнала почерк своей сестры. Бумагу нашли во время обыска в комнате Крима на Ламбет-Пэлас-роуд – она лежала в кармане его брюк.

Письмо, написанное характерным почерком Крима его бывшей невесте Лауре Саббатини (Научная и общественная фотобиблиотека, Лондон, изображение 10658283)

Записка, очевидно, связывала Крима с двумя его жертвами, но Скотленд-Ярду нужно было нечто большее: свидетели, которые могли бы опознать подозреваемого как таинственного Фреда или, что еще лучше, видели его с убитыми женщинами. Это была трудная, неприятная задача, и решалась она крайне медленно. Танбридж договорился с Люси Роуз, горничной в квартире Кловер, чтобы она понаблюдала за Кримом и другими мужчинами, прогуливающимися по Вестминстер-Бридж-роуд, прежде чем его арестуют в надежде, что она сможет опознать его как мужчину, с которым Кловер виделась в ночь перед смертью. По словам Танбриджа, Роуз «внимательно рассмотрела» Крима, когда тот проходил мимо, и сказала, что он соответствует «росту и общему виду Фреда». Однако у того, кого она видела при тусклом свете лампы семь месяцев назад, усы были темнее, цвет лица бледнее, и, более того, он не носил очков. «Следовательно, – с разочарованием отметил Танбридж, – она не думала, что это он».

Констанс Линфилд, которая видела мужчину с Эллен Донворт в ту ночь, когда ее отравили, также не узнала Крима. Чарльз Бердетт, театральный деятель и друг Элис Марш, опознал Крима как «капитана», которого он видел на Стэмфорд-стрит. Проблема в том, что неделями ранее кто-то – возможно, офицер полиции – указал Бердетту на Крима как на подозреваемого в убийствах, и это сделало его показания в суде бесполезными. Опознание организовали в полицейском участке на Боу-стрит перед тем, как Крим предстал перед судом по обвинению в шантаже. Для одного из опознаний привлекли несколько газетных репортеров, и они стояли рядом с человеком, о котором писали, когда мимо проходили два свидетеля. Никто не узнал Крима, и, что еще хуже, один из свидетелей указал на известного журналиста и объявил, что он «похож на человека, которого я видел».

Лондонские газеты быстро связали обвинение в шантаже с расследованием убийств в Ламбете. Через несколько дней после предъявления обвинения Криму появились сообщения о том, что Скотленд-Ярд пытался связать подозреваемого, находящегося под стражей, с отравлениями. «Были и другие случаи отравления, которые должным образом не расследовали, – отметили в газете The Observer, – и подозрение в отношении всех случаев пало именно на этого человека». Имя человека не называлось. Британские судьи неодобрительно относились к разбирательствам со стороны газет и могли использовать свои полномочия, чтобы обвинить журналистов в неуважении к суду или даже оштрафовать или посадить в тюрьму тех, кто поспешил с выводами и предположил, что подозреваемый виновен.

Чтобы предупредить читателей о личности этого человека, не раздражая суд, одна газета ловко сообщила о доказательствах, указывающих на вину неназванного человека, а затем перешла к обновленной информации о преследовании Крима за шантаж. В The Pall Mall Gazette полагали, что у полиции есть доказательства, «указывающие на систематическое отравление женщин и девочек», в то время как авторы The Standard заверили общественность, что «обнаружение недостающих звеньев – всего лишь вопрос времени». The Daily News и вовсе пыталась понять извращенный ум убийцы. «Он страдает от особой формы психического расстройства, которое находит выражение в желании лишать жизни», – предположили редакторы газеты, прежде чем сравнить отравителя проституток с самым известным лондонским убийцей всех времен, Джеком-потрошителем. «Как показывает история убийств в Уайтчепеле, потворство этой склонности к убийству женщин, находящихся в особенно беззащитном положении, не является для отравителя из Ламбета чем-то необычным».

В Америке журналисты были менее осмотрительны, чем их британские коллеги, и находились вне досягаемости британских судей, наделенных полномочиями обвинить в неуважении к суду, а потому они быстро окрестили Крима подозреваемым в убийстве. Заголовки и истории, связывающие его с отравлениями, появились в Филадельфии и Цинциннати всего через неделю после предъявления ему обвинения в шантаже. Согласно лондонскому сообщению в The Cincinnati Inquirer, он «находился под самым серьезным подозрением в отравлении стрихнином четырех или, возможно, большего количества девушек аморального поведения». «Сотрудники Скотленд-Ярда, – добавлялось в статье, – рассчитывают привлечь Нила к ответственности за восемь преступлений такого рода». В The New York Times Нила назвали подозреваемым в убийствах Кловер, Донворт, Шривелл и Марш. «Общее впечатление таково, что Нил, пытаясь прибегнуть к шантажу, попал в затруднительное положение, для выхода из которого потребуется предельная изобретательность, – сообщили читателям в The Times. – Предполагается, что вскоре против него будет выдвинуто обвинение в умышленном убийстве». Редакторы The Buffalo Morning Express в Нью-Йорке не видели необходимости ждать предъявления обвинений, не говоря уже о вынесении обвинительного приговора. Обновленная информация об уликах, изобличающих Крима, увенчалась заголовком «Джек-отравитель».

Однако главный следователь Скотленд-Ярда все еще собирал «недостающие звенья», необходимые для подтверждения обвинений в убийстве. Предстоящее коронерское расследование смерти Матильды Кловер обещало выявить новые улики и зацепки, которые связали бы Крима с ней и тремя другими отравленными женщинами. К тому же полицейский преисполнился решимости найти Луизу Харви, пятую жертву, о которой Крим упоминал в разговорах с Джоном Хейнсом и сержантом Патриком Макинтайром. Офицерам подразделений Скотленд-Ярда по всему городу приказали просмотреть записи о каждой смерти, зарегистрированной в Лондоне в течение последних четырех месяцев 1891 года. Танбридж был убежден, что установление даты ее убийства – это только вопрос времени.

* * *

Матильду Кловер похоронили за шесть месяцев до того, как полиция решила исследовать ее тело на наличие яда. После эксгумации ее останки еще семь недель хранились в сарае на кладбище Ламбет, в южном пригороде Лондона Тутинг, прежде чем в конце июня эксперты провели осмотр для коронерского жюри. На табличке на крышке гроба было написано имя, но лицо трупа распухло и стало неузнаваемым, а потому пришлось подтверждать личность иначе: одежда, длинные каштановые волосы и выступающие передние зубы, слегка деформированный ноготь на указательном пальце правой руки. Выполнив свое мрачное поручение, 23 присяжных заседателя вновь собрались в зале суда в Тутинге, в полутора километрах от кладбища, для проведения дознания. В то время как коронер Уайатт руководил расследованием смертей Донворт, Марш и Шривелл, тело Кловер эксгумировали и исследовали в рамках юрисдикции А. Брэкстона Хикса, коронера Среднего Суррея. Его расследование было гораздо более тщательным, чем то, что проводилось несколько лет назад и в ходе которого Крима не смогли связать с убийством его пациентки Кэтрин Гарднер в канадской провинции Онтарио. «Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал Хикс сотруднику Скотленд-Ярда, Роберту Андерсону, – чтобы прояснить этот вопрос».

Зал вмещал 150 человек, большинство из которых в тот день составляли адвокаты, свидетели, сотрудники полиции и журналисты. «Болтающая и смеющаяся толпа» жителей Тутинга, заполнившая галерею, по-видимому, рассматривала происходящее как «развлечение, специально устроенное для их веселья», – отметил один репортер. Когда ключевых свидетелей одного за другим вызывали на трибуну для дачи показаний, шумные зрители шикали друг на друга. Многие женщины принесли с собой грудных детей, и коронер Хикс, расстроенный плачем, приказал выгнать нескольких из них из зала. «Коронерский суд, – заметил он с явным сарказмом, – это не уютная детская».

Крим, которого на слушание из его камеры в тюрьме Холлоуэй привела охрана, сидел за столом в передней части зала. Его адвокат опаздывал. Криму предложили карандаш и бумагу, чтобы делать заметки, но мужчина заколебался. Полиция, как он считал, могла изъять их в качестве вещественных доказательств. «Адвокат посоветовал мне вообще ничего не писать, – сказал он, – и с тех пор, как меня арестовали по этому делу, я не написал ни слова». Однако Хикс заверил его, что записи останутся неприкосновенными, и Крим так увлекся записыванием показаний свидетелей, что продолжил даже после того, как прибыл его адвокат. Часто, когда репортеры поглядывали в его сторону, он подпирал голову рукой и разглядывал записи. Один репортер отметил, что он казался почти вызывающе спокойным.

Люси Роуз, горничная из дома 27 по Ламбет-роуд, и другие свидетели описали ужасную смерть Кловер. Хикс сосредоточился на ошибочной диагностике ее симптомов и неправильном свидетельстве о смерти, что позволило убийству оставаться незамеченным в течение нескольких месяцев. Он отчитал доктора Роберта Грэма за то, что тот полагался на оценку Фрэнсиса Коппина, который не являлся квалифицированным врачом. «Если бы вы обладали хоть каким-то точным знанием обстоятельств, – упрекнул доктора он, – вы бы не выдали это свидетельство о смерти». А Киркби, работника аптеки Приста, обвинили в том, что он продал Криму стрихнин. «В будущем, – посоветовал ему Хикс, – вам следует быть осторожнее».

Доктор Томас Стивенсон – эксперт, обнаруживший стрихнин в телах Марш и Шривелл, – представил результаты анализов останков Кловер. Он извлек из них 16-ю часть зерна стрихнина. Хотя такого количества было слишком мало, чтобы убить, оно говорило о том, что Кловер проглотила гораздо больше перед смертью, и «указывает на введение смертельной дозы». Хикс вслух зачитал слова свидетелей о симптомах Кловер. «Они определенно указывают на отравление стрихнином», – подтвердил доктор Стивенсон, подчеркнув небрежность доктора Грэма при подтверждении белой горячки в качестве причины смерти.

Люси Роуз, однако, не смогла опознать Крима как мужчину, которого она мельком видела в тускло освещенном коридоре. Роберт Тейлор засвидетельствовал, что Кловер, его племянница, познакомила его с человеком, которого она называла Фредом, – «пижоном», который дал ей «много денег» в пабе «Руки Мейсона», – и сказал, что этот человек «сильно похож» на Крима. Но он уверял, что встреча произошла по крайней мере за месяц до смерти Кловер, то есть до того, как Крим приехал в Лондон. Эмма Филлипс, домовладелица Кловер, добавила неопределенности, заявив, что Фред был отцом ребенка Кловер и она встречалась с ним много раз. Она клялась, что никогда раньше не видела Крима.

Между тем дело о шантаже, похоже, зашло в тупик. В июне того года Крим несколько раз появлялся в магистратском суде на Боу-стрит, когда прокуроры вызывали свидетелей в поддержку обвинения в шантаже доктора Джозефа Харпера. После того как Танбридж обнаружил письма, отправленные доктору Бродбенту и члену парламента Фредерику Смиту, сторона обвинения объявила, что будет выдвигать дополнительные обвинения в вымогательстве. Эти письма зачитали в суде 20 июня, за два дня до начала следствия. Эксперт по почерку Джордж Смит Инглис заявил, что Крим написал каждое из писем, включая те, в которых Харпер обвинялся в убийстве Марш и Шривелл. «По моему мнению, все они написаны одним и тем же человеком», – заявил он. Он добавил, что Крим пытался изменить свой почерк в некоторых письмах, но ему это не удалось. Судья, сэр Джон Бридж, спросил, есть ли у эксперта какие-либо сомнения.

«Никаких, – ответил Инглис, взяв в руки письма для наглядной демонстрации. – Первое письмо написано прописью, второе – печатными буквами, но оба написаны одной и той же рукой».

Инглис занимался анализом почерков в течение 10 лет. Он часто бывал в суде, куда его приглашали, чтобы разоблачить поддельные подписи на завещаниях и опровергнуть подлинность других спорных документов. В The Strand утверждали, что он «первый среди современных экспертов по почерку». Но Танбридж, находившийся в зале суда, начал беспокоиться, когда адвокат Крима Джон Уотерс проводил перекрестный допрос. Уотерс действительно казался довольным тем, что известный эксперт поверил, что его клиент отправил все письма в целях шантажа. «Я был убежден, – вспоминал Танбридж, – что Инглис ошибался».

У него было предчувствие. После слушания Танбридж получил образец почерка Лауры Саббатини. Он сравнил его, буква за буквой, с тремя посланиями и «сразу увидел», как позже сообщил, что все три письма «несомненно написаны ею». Когда он столкнулся с ней лицом к лицу в ее лондонской квартире, Саббатини призналась, что набросала их по просьбе Крима. Инглис представил пересмотренный отчет, признав свою ошибку, но доверие к нему было подорвано.

В расследовании дела Кловер тем не менее полиция действительно преуспевала. Танбридж наконец нашел свидетелей, которых искал, – Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, проституток, которые встречались с Кримом прошлой осенью. Они узнали его на полицейском опознании и сказали коронеру, что это – тот человек, которого они видели с Кловер. Эмили Слипер, дочь хозяйки дома 103 по Ламбет-Пэлас-роуд, дала показания о тревожных разговорах с Кримом. Он попросил ее навести справки о нем по адресу Ламбет-роуд, дом 27, где раньше жила Кловер. «Я знаю девушку, которая там живет, и думаю, что ее отравили, – сказал он ей. – Я хочу выяснить, мертва ли она». Убийцей, по словам Крима, был лорд Рассел, и все же Эмили Слипер отказалась выполнить поручение. Вскоре после смерти Марш и Шривелл он снова заговорил с ней, заявив, что Уолтер Харпер убил двух женщин. «Негодяя, – добавил он, – нужно привлечь к ответственности».

Художник в зале суда запечатлел момент, когда Лаура Саббатини появилась для дачи показаний по делу о смерти Матильды Кловер (Penny Illustrated Paper, 2 июля 1892 года)

Затем для дачи показаний вызвали Лауру Саббатини. Среди зрителей поднялся ропот. Крим, который сохранял спокойствие и даже беспечность, глядя на приходящих и уходящих свидетелей, явно удивился и расстроился, увидев свою бывшую невесту. Танбридж сопроводил ее в холл, давая понять, что она сотрудничает с полицией. На ней было черное платье с маленькими розовыми лентами на кружевных рукавах.

Ее лицо скрывала вуаль, но на мгновение она все же встретила холодный взгляд Крима, прежде чем сесть к нему за спину.

Ее рука дрожала, когда она держала маленький экземпляр Нового Завета и клялась говорить правду. Ее голос превратился в слабый шепот. Ей приходилось повторять ответы, чтобы коронер и присяжные могли хоть что-то расслышать.

Саббатини подтвердила, что они с Кримом были помолвлены и во время одного из его визитов в дом семьи невесты в Беркхамстеде он попросил ее написать вместо него несколько писем. Пока он диктовал, она набросала несколько черновиков, обвиняя Уолтера Харпера в убийстве Марш и Шривелл. По ее словам, было странно писать такие письма, подписывая их именем Уильяма Мюррея, и она спросила Крима, почему он делает такие заявления. Он отмахнулся от вопроса. «Неважно, – сказал он. – Когда-нибудь я тебе расскажу».

Последним свидетелем на третий день следствия стал Джон Хейнс, который описал инцидент, случившийся во время их поездки с Кримом в омнибусе в конце мая. Они прошли мимо мальчишек-газетчиков, которые без конца кричали одну и ту же фразу: «Дело на Стэмфорд-стрит – важный арест». Крим тогда показался ему шокированным и едва смог дождаться, когда сойдет на остановке Чаринг-Кросс, чтобы купить газеты. Крим так нервничал, что Хейнсу пришлось зачитать ему статью. «Он, казалось, испытал большое облегчение», – отметил Хейнс, когда обнаружил, что в истории говорилось о судебном преследовании театрального агента, обвиняемого в непристойном посягательстве на молодых женщин, надеявшихся начать карьеру на сцене. В своих показаниях Хейнс также упомянул имя Луизы Харви, назвав ее одной из женщин, которых, по утверждению Крима, отравили. Он сказал, что навел справки, но не смог ее разыскать.

Когда 24 июня слушание отложили, дело об убийстве, казалось, разваливалось. В то время как обвинительный приговор по делу о шантаже казался несомненным, доказательства того, что Крим – убийца, были слабыми и косвенными. Его видели с Кловер. Да, он узнал, что ее отравили, раньше, чем кто-либо другой, но никто не мог с уверенностью сказать, что он был тем человеком, который убивал проституток из Ламбета.

Крики и насмешки приветствовали его, когда он вышел из зала в наручниках в сопровождении охранников. Полицейские сдерживали толпу, чтобы Крим мог сесть в кэб. Когда экипаж тронулся с места, направляясь через весь город в тюрьму Холлоуэй, группа молодых людей побежала рядом, перекрикивая стук копыт и колес. Крим в цилиндре оглянулся на них. И улыбнулся.

«Хорошо одетый косоглазый мужчина в цилиндре, который давал таблетки проституткам» – именно эти слова бросились в глаза Луизе Харви, когда она читала газетный отчет о коронерском расследовании смерти Матильды Кловер. Может быть, это тот самый доктор из Америки, с которым она познакомилась прошлой осенью? «Меня поразило это сходство», – вспоминала она. Описание продолговатых таблеток в отчете также напомнило ей о лекарстве, что тот доктор советовал ей принять для избавления от прыщей. Она взяла за правило каждое утро брать свежий выпуск одной из лондонских газет, The Daily Telegraph, чтобы следить за ходом расследования. В одной из статей содержался отчет о показаниях Джона Хейнса, который описал свои усилия по розыску жертвы отравителя из Ламбета, которая, как полагали, упала замертво на улице возле мюзик-холла. Харви была ошеломлена. Четким шрифтом, как эпитафия, в газете было напечатано имя – ее имя.

Харви жила в Брайтоне, когда обнаружила, что детективы Скотленд-Ярда считали ее мертвой. Следователи были уверены, что Крим убил ее, так как предполагали, что она приняла предложенные им таблетки и умерла в течение нескольких последующих часов. На самом деле все обстояло иначе: Луиза покинула Лондон, оставила жизнь проститутки и взяла фамилию Харрис, чтобы начать все сначала и убежать от своего прошлого. Однако в тот июньский день прошлое ее настигло.

Она попросила своего партнера Чарльза Харви написать два письма. Одно было адресовано сэру Джону Бриджу из управления с Боу-стрит, заслушивающему показания по обвинениям в шантаже. Другое – коронеру А. Брэкстону Хиксу. Луиза Харви, как уверяли письма, жива. И она готова дать показания.

«Луиза Харрис». Мало кто в зале суда знал личность свидетеля, вызванного, когда 7 июля возобновилось судебное разбирательство по делу Кловер. Даже Крим, возможно, оставался в неведении, пока ее не привели к присяге и не назвали имя, которое она использовала осенью 1891 года.

Судьба Луизы Харви была «возможно, самым загадочным элементом в этом деле», отметил репортер лондонской The Daily News. Детективы потратили недели на поиски свидетельства о смерти и могилы, но она стояла перед ними в смелом наряде, гарантирующим заинтересованные взгляды вслед: синий жакет, зеленое платье с коричневой отделкой, волосы, заколотые под черной шляпой с полями, украшенной алыми розами. Один из наблюдателей отметил, что она загорела, сбежав из лондонских туманов в «солнечный Брайтон».

Она казалась спокойной, когда говорила, но ее голос был слишком слаб, чтобы доноситься до последних рядов в переполненном зале. Каждое заявление приходилось повторять. Крим, в свою очередь, опустил голову и принялся яростно записывать, словно пытаясь не упустить ни единого слова. Он понимал значение ее показаний. Она описала попытку Крима заставить ее принять таблетки той ночью на набережной Темзы и то, как она перехитрила его. Это были удлиненные капсулы, похожие на те, что он купил у священника-аптекаря, и, должно быть, в них содержался стрихнин, ведь иначе у Крима не было причин верить, что она мертва. Наконец-то у Скотленд-Ярда появились прямые доказательства того, что главный подозреваемый давал лондонским проституткам неизвестные таблетки.

Убедительные показания превзошли ожидания другого неожиданного свидетеля, который принес в зал суда еще один кусочек головоломки. После того как весть о скандальном разводе графини Мейбл Рассел попала в газеты, она не хотела, чтобы ее втягивали в историю об обвинении в убийстве и шантаже Крима. Приведенная к присяге, она подтвердила, что прошлой осенью получила письмо, в котором ее бывший муж обвинялся в убийстве. По ее словам, она рассказала о письме Скотленд-Ярду, но не смогла его найти. Предполагаемое преступление совершено «с помощью яда» – так говорилось в письме, – но она не могла вспомнить, назывался ли там стрихнин. И все же графиня была уверена, что фамилия жертвы, упомянутая в письме, была Кловер.

Крупнейшие лондонские газеты послали репортеров в Тутинг, чтобы осветить разоблачения в зале суда. Убийства, угрозы шантажа в отношении выдающихся личностей, секс вне брака и с проститутками, разврат – это была скандальная, зловещая история, которая и отталкивала, и привлекала англичан. Во многих газетах предлагались стенографические отчеты о показаниях, дополненные набросками лиц основных свидетелей. Журналисты разыскивали людей, которые знали Крима, и Джон Хейнс оказался богатым источником историй о похотливом поведении своего друга, одурманенного наркотиками. «Он говорил исключительно о женщинах – утром, днем и ночью», – сказал Хейнс The Star. «Нил был сумасшедшим, – заявил он в другом интервью. – Ни один человек не смог бы употреблять такое огромное количество наркотиков, как он, издеваться над своим здоровьем всеми возможными способами и остаться в здравом уме». Другие знакомые и проститутки, которые считали его своим клиентом, согласились. «Хотя поначалу его манеры были чрезвычайно галантными, – сообщали в Lloyd’s Weekly Newspaper, – узнав его поближе, они подумали, что у него проблемы с психикой». Британская пресса охотно подхватывала и перепечатывала американские новостные репортажи о прошлом Крима. Детали казались отрывочными, но общее изображение врача, способного на убийство и халатность, было весьма красочным. «Криминальная карьера» Крима в Канаде и Соединенных Штатах, как сообщили в The Illustrated Police News, привела к смерти по меньшей мере двух женщин, а самого Крима – к длительному сроку в американской тюрьме.

Адвокат Крима, Джон Уотерс, пытался остановить разоблачения. Он считал, что обвинения более серьезного характера, чем шантаж, неизбежны лишь потому, что необоснованные слухи и искаженные сообщения в новостях влияют на беспристрастность присяжных. Это могло помешать восстановлению справедливости, если Крим все же собирался предстать перед судом. Судья Бридж отчитал журналистов за то, что в своих статьях они не ограничивались доказательствами, представленными в зале суда. «Любое другое заявление против обвиняемого, – сказал он, – крайне несправедливо и неуместно». Многие газеты проигнорировали предупреждение и продолжали публиковать разоблачения прошлого Крима. The Lloyd’s Weekly Newspaper в акте открытого неповиновения процитировала комментарий Бриджа, а затем приложила последние разоблачения о «порочной карьере» Крима в Америке.

Портреты свидетелей и сцены обвинения в шантаже и дознания по делу Кловер (Illustrated Police News, 9 июля 1892 года)

Уотерс также старался, чтобы лицо Крима не попадало в газеты. Он возражал против публикации эскизов и гравюр, сделанных художниками в зале суда и на основе фотографий, утверждая, что они могут повлиять на свидетелей, которых попросят опознать его клиента. Однако фотографию Крима представили в качестве доказательства, и Бридж указал, что газеты «имеют право публиковать все, что происходит в суде». Более того, освещение в прессе помогало полицейскому расследованию – Луизу Харви, возможно, никогда бы не нашли, если бы она не увидела свое имя в газетах. The Lloyd’s Weekly Newspaper снова эпатировала общество, опубликовав изображения Крима и призвав людей, которые узнали его, присоединиться к стороне обвинения.

* * *

Слушание возобновилось 13 июля, на пятый, и последний, день дачи показаний. Доктора Томаса Стивенсона, который представил результаты исследований тел Марш и Шривелл, а также сведения о содержимом чемоданчика Крима с образцами лекарств, вызвали повторно. По его словам, всего девяти крошечных гранул стрихнина хватило бы для смертельной дозы, при том что около 20 поместились бы в желатиновую капсулу того размера, который купил Крим. Если стрихнин измельчить в порошок, в каждой капсуле и вовсе поместилось бы около 30 гранул.

Инспектор Танбридж впервые дал показания и представил суду изобличающую улику. Конверт, найденный в верхнем ящике комода в комнате Крима, использовался для записи дат и инициалов, которые соответствовали именам убитых женщин. Там также значилось «Л. Х.» – Луиза Харви.

Временами Крим, казалось, не понимал растущего веса косвенных улик, связывающих его с убийствами.

Он улыбался и был весел, когда садился на скамью подсудимых в преддверии одного из своих выступлений на Боу-стрит. В другом месте он похвалил свидетелей, выдвигающих обвинения в убийстве. «Слава богу, никто из них не лжесвидетельствует», – выпалил он, словно их показания помогли его делу. Он разыскал Танбриджа во время перерыва в дознании и пожал ему руку. «Это честное дело», – громко заявил он. Это казалось возрождением странного поведения, которое наблюдали люди, знавшие его в Ламбете.

Когда следствие завершилось, коронер Хикс объявил, что получил странное письмо, которое хотел бы зачитать для протокола:

Уважаемый господин,

человек, который находится в вашей власти, доктор Нил, так же невиновен, как и вы. Зная его в лицо, я переоделся, как он, и познакомился с девушками, которые были отравлены. Я дал им таблетки, чтобы вылечить их от всех земных страданий, и они умерли. Мисс Л. Харрис оказалась более здравомыслящей, чем я думал, но я до нее еще доберусь.

Автор письма, который явно внимательно следил за ходом дела, повторил обвинение в том, что граф Рассел «приложил руку к отравлению Кловер». Более того, он дал коронеру несколько советов: «На вашем месте я бы отпустил доктора Т. Нила, иначе у вас могут быть неприятности. Рано или поздно его невиновность будет доказана. Когда он освободится, он сможет подать на вас в суд за причиненный ущерб». Письмо заканчивалось предупреждением: «Берегитесь все. Я вас предупредил, но повторять не намерен».

Затем Хикс зачитал подпись: «Джек-потрошитель».

Зал взорвался смехом. Даже Крим рассмеялся. Однако эта ситуация послужила напоминанием о том, что со времен убийств в Уайтчепеле в 1888 году отравления в Ламбете стали самым жестоким посягательством на самых уязвимых женщин Лондона.

Предполагалось, что последним свидетелем выступит сам Крим. Он был приведен к присяге, однако так ничего и не рассказал. «Мне посоветовали не давать показаний по этому делу, – сказал он. – Я отказываюсь открывать рот». Он отказался даже назвать свое имя или признать, что является врачом.

Коронер Хикс обобщил все сказанное в кратком обзоре доказательств. Автор шантажистского письма, отправленного доктору Уильяму Бродбенту, знал, что Матильду Кловер отравили стрихнином, еще за несколько месяцев до того, как ее тело эксгумировали. Письмо написано почерком Крима. Он знал Кловер, знал, где она живет, и свидетели видели, как он с ней встречался. «Могут ли у вас быть какие-либо обоснованные сомнения, – спросил он, – что Нил и есть человек, давший ей яд, и что он должен предстать перед судом за убийство?»

Если сомнения и оставались, то они испарились в течение последующих 20 минут. «Мы единодушно согласны, – заявили присяжные в записке, зачитанной коронером по возвращении в зал заседаний, – что Матильда Кловер умерла от отравления стрихнином, который она употребила под давлением Томаса Нила».

Коронер покосился на Крима, но не заметил никакой реакции. Снаружи отряд из девяти офицеров столкнулся с толпой численностью около 1000 человек, собравшейся вокруг кэба, который должен был доставить преступника в тюрьму. Когда несколько человек прорвались через оцепление и вступили в драку с полицией, охранники Крима воспользовались отвлекающим маневром, затолкали его в кэб и умчались.

Коронерское жюри высоко оценило усилия полиции по расследованию убийства Кловер, а Хикс отметил «образцовую» работу следователей, выделив Танбриджа и инспектора Джорджа Харви. И все же расследование указало на то, что Скотленд-Ярд не уделил должного внимания письмам с шантажом, отправленным доктору Бродбенту и Расселу, – уликам, которые могли бы привести полицию к убийце Кловер в течение нескольких недель после ее смерти и, возможно, спасти жизни Марш и Шривелл. На тот момент пресса демонстрировала снисходительное отношение к полиции. «Шаг за шагом, – отмечали в The Daily News, – кусочки этой головоломки, поначалу кажущейся неразрешимой, собираются воедино благодаря неослабевающей бдительности полиции».

Приговор гарантировал, что Крим предстанет перед судом по крайней мере в течение одного года и в ближайшие недели Скотленд-Ярд соберет достаточно дополнительных доказательств, чтобы обвинить его в убийствах Марш, Шривелл и Эллен Донворт.

Тем временем по другую сторону Атлантики инспектор Фредерик Смит Джарвис изучал годы, проведенные Кримом в Соединенных Штатах в 1880-х годах, – вел расследование, которое выявит еще больше преступлений и представит доказательства того, что доктор Крим способен на жестокость и убийство.

По ночам соседи Элизабет Грин постоянно расхаживали туда-сюда. На рассвете жительницу верхнего этажа дома 1056 по Уэст-Мэдисон-стрит, Хэтти Мак, видели убегающей вместе с тремя детьми, а чуть позже тошнотворный, ни с чем не сравнимый запах смерти распространился по всему зданию. В жаркий августовский день зловоние усилилось. Муж Грин, Джордж, поднялся на второй этаж по шаткой пожарной лестнице и попробовал открыть дверь. Она оказалась заперта, а потому он направился в полицейский участок на Уэст-Лейк-стрит в Чикаго, чтобы сообщить о запахе и поспешном отъезде соседки.

Люди, проходившие по улице рядом с домом, зажимали носы. Лейтенант Эдвард Стил и сержант Джон Рем выломали дверь и обнаружили, что в комнате, на залитой кровью кровати, лежало тело женщины. Ее руки были безмятежно сложены на груди, но лицо и шея ужасно раздулись и почернели от разложения. Офицеры отступили в дверной проем, хватая ртом воздух.

Элизабет Грин сказала полицейским, что это, должно быть, та самая изящная женщина, которая переехала к Мак примерно 10 дней назад. Мак была известна в округе как акушерка и медсестра, и с момента ее приезда врач посещал квартиру два-три раза в день. Однажды, когда Грин спросила доктора, кто заболел, он заявил, что лечит одного из детей Мак, а затем протянул ей свою визитную карточку. На ней значилось имя Томаса Нила Крима.

Стил и Рем нашли Крима в аптеке White Brothers, в нескольких кварталах от его съемной комнаты. При обыске в его офисе, находящемся в доме 434 по улице Уэст Мэдисон, в двух километрах от квартиры Мак, обнаружили записки. Одна помогла опознать мертвую женщину как Мэри Энн Матильду Фолкнер, родившуюся в Оттаве, Канада. Другая, нацарапанная карандашом и полная грамматических и орфографических ошибок, была от пропавшей Хэтти Мак:

Доктор Крим, меня сегодня не будет дома. Я пыталась увидеться с вами. У меня есть ключ, но я не могу забрать детей домой, пока она не уедет. Я никому не говорила, пожалуйста, позвольте мне увидеть вас как можно скорее. Я очень переживаю, а потому пока что поживу у своих сестер.

Х. М.

Окно открыто, будьте осторожны с женщиной наверху.

Крима допросили по дороге в участок. Он признал, что Фолкнер была его пациенткой. Однако затем показания стали путаться: сначала он сказал, что лечил Фолкнер от дизентерии, а затем заявил, что она страдала от поражения шейки матки, или, как он выразился, «изъязвления матки».

Когда полиция задержала Мак в доме ее сестры, она обвинила Крима в том, что тот сделал умершей аборт. Она сделала все возможное, чтобы позаботиться о женщине, поскольку ее состояние резко ухудшилось вскоре после операции. Столкнувшись с заявлением Мак, Крим предложил еще одну версию: Мак, действуя в одиночку, неправильно провела аборт, что повлекло за собой развитие инфекции. По его словам, к тому времени, как его позвали на помощь, было уже слишком поздно, чтобы Фолкнер можно было спасти.

«Жестокий случай злоупотребления служебным положением», – кричал заголовок The Chicago Daily News от 21 августа 1880 года, выпущенный на следующий день после обнаружения тела. И Крима, и Мак решили держать в камерах участка на Уэст-Лейк-стрит до тех пор, пока коронерское жюри не рассмотрит доказательства и не решит, кто говорит правду.

* * *

Крим прибыл в Чикаго в июле 1879 года, вскоре после поспешного отъезда из Онтарио. Прошло всего восемь лет с тех пор, как мощный пожар унес жизни сотен людей и превратил более пяти квадратных километров города в пепел и руины. На окраинах «Сожженного района» все еще стояли остовы церквей и других зданий без окон, напоминающие жуткие памятники катастрофе. Однако в то время прилагались масштабные усилия по восстановлению города: улицы в центре застроили новыми огнестойкими зданиями из камня и кирпича, некоторые возвышались на семь этажей. «Город восстал из собственного пепла, – восхищалась приезжая британская писательница леди Даффус Харди, – и стал величественнее и грандиознее, чем когда-либо». Другие искали правильные слова, чтобы передать стойкость и неуклонный рост города. Актриса Сара Бернар, приехавшая в город в 1881 году, назвала царящую там атмосферу пульсом Америки. Даже канцлеру Германии Отто фон Бисмарку было любопытно, что такого особенного в этом городе. «Хотел бы я поехать в Америку, – по слухам, сказал он, – хотя бы для того, чтобы увидеть Чикаго».

Иммигранты наводняли город каждый год, и многие из них были именно из молодой Германской империи Бисмарка. За десятилетие после пожара население Чикаго почти удвоилось, достигнув полумиллиона человек, что сделало возрожденный Чикаго четвертым по величине городом Соединенных Штатов Америки. В начале 1880-х годов леди Харди обнаружила, что город «полон энергии и предприимчивости» и «полностью посвящен зарабатыванию денег». Тысячи молодых женщин находились в поисках работы и начинали новую жизнь в городе, позволяющем взглянуть на себя с новой стороны. Они приезжали с ферм Среднего Запада, из Канады и Европы, находили работу на фабриках, в ателье, школах и больницах, а также в магазинах.

Большинство же работающих женщин в Америке 1870-х годов – один миллион по всей стране – были горничными в частных домах, и Фолкнер, которой на момент смерти было 29 лет, занималась именно этим.

Она добросовестно отправляла часть заработка своей овдовевшей матери в Канаду, чтобы помочь содержать младших братьев и сестер. До этого, примерно за шесть недель до смерти, она уволилась с должности официантки, сказав работодателю, что собирается замуж.

Город, «полный энергии и предприимчивости». Стейт-стрит в Чикаго в 1880-х годах (авторская коллекция)

Крим, также стремясь начать все сначала, открыл практику в Вест-Сайде. Двадцать второго августа 1879 года Совет здравоохранения штата Иллинойс внес его имя в реестр лицензированных врачей.

У доктора, недавно приехавшего в Чикаго, должно было быть много работы. Грязная вода, получаемая из загрязненного сточными водами озера Мичиган, приводила к частым вспышкам брюшного тифа и холеры. К тому же передающаяся через воду дизентерия, вызывавшая боли в кишечнике и кровавый понос, была настолько распространена, что получила название «летней болезни». Крим изо всех сил пытался привлечь пациентов, несколько раз переезжал и менял кабинет и все равно говорил, что ему «очень трудно сводить концы с концами».

Смотровая комната Крима, как обнаружил инспектор Скотленд-Ярда Фредерик Смит Джарвис, прибывший в Чикаго летом 1892 года, находилась по адресу дом 434 по улице Уэст Мэдисон, над парикмахерской, напротив конюшни и Вест-Эндского оперного театра. Этот район находился всего в километре от центра города, но был очень далек от впечатляющих новых зданий Чикаго. Его кабинет окружали обветшалые жилые дома и ночлежки, битком набитые недавно прибывшими и людьми, переселенными из-за пожара. Сломанная сантехника заполняла подвалы сточными водами. На задних дворах громоздились горы мусора. Соседи закрывали окна в жаркие летние дни, чтобы уберечься от неприятного запаха.

Вест-Сайд считался одним из самых жестоких и опасных районов Чикаго – «рассадником преступников», как пожаловалась одна газета незадолго до приезда Крима. Бездомные и бандиты бродили ночами по улицам, грабя припозднившихся прохожих и нападая на беззащитных женщин. В городе процветала проституция, и один издатель даже составил путеводитель «Для искателей удовольствий» с рискованным девизом: «Тут найдутся развлечения на любой вкус, а все предпочтения быстро удовлетворятся». Администрация мэра Картера Харрисона, избранного в 1879 году, разрешила игорным заведениям и борделям – «публичным домам», как их называли, – открыто работать в специальных районах с такими же сомнительными нравами, как и названия этих заведений: «Адские пол-акра», «Гиблые земли», «Миля Сатаны».

Криминальные авторитеты и владельцы публичных домов контролировали голоса и подкупали полицию, чтобы она не обращала внимания на их нарушения.

«Чикаго находится в ужасном положении, – жаловался один житель Нью-Йорка своему другу, – его захватили игроки и мошенники». Самая могущественная фигура преступного мира, Майк Макдональд, контролировал игорную империю – а также, по словам многих, полицию и весь остальной город – из казино в центре города и штаб-квартиры, известной как «Магазин».

Фолкнер и другие молодые женщины, «брошенные на произвол судьбы в большом городе», как описала их одна газета, сталкивались с враждебностью и дискриминацией и рисковали быть втянутыми – добровольно или насильно – в проституцию. Им платили меньше, чем мужчинам, даже если они не пользовались поддержкой мужа или отца. Домовладельцы часто отказывались сдавать комнаты незамужним женщинам, предполагая, что они неразборчивы в связях.

«Если девушка не жила дома, – вспоминала чикагская женщина той эпохи, – мы думали, что она пропащая».

Одинокие женщины тяготели к Вест-Сайду и другим захудалым районам, где жилье было дешево, а им задавали меньше вопросов. Миссис Линдер Стоун, президент Женской христианской ассоциации, которая в 1880-х годах управляла женским пансионом в Чикаго, предупреждала о трудностях и отчаянии, с которыми уже сталкивались многие из ее подопечных. «Всю зиму они будут мерзнуть на чердаках или голодать в подвалах, – со страхом сетовала она, – или, не дай бог, жертвовать своей честью, чтобы обеспечить себя едой и теплом». В то время как сутенеры и мадам охотились на бедных и уязвимых, некоторые женщины добровольно обращались к проституции, чтобы избежать жизни в бедности и тяжелой работы. Швеи и кружевницы в цехах Чикаго, как на галерах, работали сверхурочно менее чем за три доллара в неделю, что составляло лишь десятую часть того, что могла заработать проститутка.

В Чикаго можно было без труда найти специалиста по абортам. Одна газета утверждала, что эта практика «процветает» в городе, где «десятки самозваных врачей [занимаются] этим делом в производственных масштабах». Говорили, что некоторые предлагали свои услуги всего за два доллара, что значительно ниже обычной ставки в 10 долларов в Нью-Йорке и Бостоне. До XIX века аборт, сделанный на первых неделях беременности, не считался преступлением. Считалось, что плод не является живым до момента «оживления» – когда женщина впервые чувствует движение, примерно через 14 недель после зачатия. Однако к середине XIX века проведение аборта или провокацию выкидыша в любой момент беременности стали считать убийством.

Тем не менее вера в то, что жизнь начинается через несколько месяцев после зачатия, оставалась широко распространенной, и многие женщины считали, что имеют право прервать беременность на ранних стадиях. По оценкам государственного управления здравоохранения, прерывалось около трети всех беременностей. Считалось, что самодельные средства, в том числе ядовитая смесь скипидара и сахара, могут вызвать выкидыш, а газетные объявления о множестве патентованных лекарств, обещавших избавление от «женских нарушений» и восстановление менструального цикла, были завуалированной рекламой средств для прерывания беременности. Некоторые поставщики включали четкие предупреждения о желаемом побочном эффекте: «Женщинам, у которых есть основания подозревать беременность, – отметили промоутеры французской компании Friar’s French Female Regulator, – рекомендуется воздерживаться от использования этих таблеток». Многие женщины умоляли врачей о лекарствах или операциях. «Когда вас просят вмешаться для облегчения этих несчастных, пожалейте их, пожалейте их всем сердцем, – советовал один врач своим коллегам в 1875 году, – но отвечайте на их мольбы быстрым, решительным отказом». Однако некоторые практикующие врачи готовы были взяться за такое дело даже под угрозой судебного преследования. В 1880 году чикагские газеты часто публиковали сообщения о незаконных абортах со всех концов Соединенных Штатов, в том числе о тех, в результате которых женщина погибла, а врача обвинили в убийстве.

В отчаянии беременных женщин Крим, испытывающий нехватку денежных средств и изо всех сил пытающийся продолжать медицинскую практику, увидел возможность.

Он позиционировал себя как эксперта по «болезням матки» – похоже, это был хитроумный способ выразить готовность прервать нежелательную беременность. Миссис Гудвин, сдававшая ему кабинет в Вест-Сайде, выселила Крима, как только обнаружила истинный род его деятельности. «Проведение абортов, – едко заметила она, – было самой важной частью его бизнеса». Согласно одному сообщению в прессе, Крим в конце концов признался, что специализировался на проведении абортов для незамужних женщин, помогая им «преодолевать трудности». Хэтти Мак, его предполагаемая сообщница в убийстве Фолкнер, в свою очередь, утверждала, что Крим сделал аборты 15 проституткам, работавшим только в одном из многочисленных публичных домов города.

В обществе считалось, что в подобном затруднительном положении виновата незамужняя беременная женщина, а не предполагаемый отец. «До тех пор пока страсть будет втягивать женщин в незаконные отношения с мужчинами, – писали летом 1880 года в газете The Chicago Daily Tribune, – будут и те, кто ищет нечестного врача или соглашается на аборт, чтобы избежать позора или неприятностей».

Когда Мэри Энн Фолкнер обнаружила, что беременна, она обратилась за помощью к коллеге из Канады, и ее ужасная смерть обернулась угрозой для сомнительной врачебной карьеры Крима.

* * *

Утром 23 августа, в понедельник, полицейский участок на Уэст-Лейк-стрит выглядел так, словно находился в осаде, поскольку люди боролись за места на дознании. Опоздавшие стояли снаружи, пока не появились полицейские, чтобы расчистить тротуар. Мак, первый свидетель, утверждала, что на нее оказывали давление, заставляя ухаживать за Фолкнер, – она была должна ей деньги и чувствовала, что не может отказать в просьбе. Договоренность должна была оставаться в секрете. «Доктор Крим снова и снова напоминал, – свидетельствовала она, – что нужно держать двери запертыми и никого не впускать». Врач приходил несколько раз в день, а во время одного из визитов принес хирургические инструменты в спальню Фолкнер и сделал ей аборт. По словам Мак, он помыл окровавленные инструменты в ее кухонной раковине, и она даже увидела плод. После смерти Фолкнер она сбежала из квартиры и оставила Криму записку, умоляя его о помощи. Когда она разыскала его, он сказал, что разберется с телом.

«Сколько вы возьмете за свою мебель? – спросил он. – У меня есть идея сжечь дом». Когда она отказалась от его предложения в 35 долларов, он задумался о том, чтобы нанять пару человек, способных избавиться от тела посреди ночи. «Если кто-нибудь помешает, – сказал он, согласно ее рассказу, – я застрелю его».

Крим нервничал, когда ему представился шанс высказаться. Его руки и губы дрожали, и временами ему было трудно говорить. Показав свои эдинбургские документы, он настаивал на том, что ничего не знал ни о Фолкнер, ни о ее состоянии, пока Мак не вызвала его в ее квартиру. По его словам, Фолкнер сказала ему, что упала, из-за чего у нее случился выкидыш, но он подозревал, что она лжет.

«Я продолжал настаивать, убеждая ее ради ее же здоровья сказать, использовались ли какие-либо инструменты», – заявил он. По словам Крима, Мак призналась, что использовала катетер, чтобы вызвать аборт. Было слишком поздно спасать Фолкнер жизнь, но он сделал все, что мог, прописав обезболивающее с хинином. Он также попросил доктора Дональда Фрейзера, выпускника Макгиллского университета, практикующего в Вест-Сайде в Чикаго, осмотреть Фолкнер и высказать мнение о ее состоянии. После того как она умерла, добавил Крим, он убедил Мак обратиться в полицию и к коронеру.

Записка акушерки Хэтти Мак с предупреждением о том, что она сбежала из дома, в котором позже полиция обнаружила тело Мэри Энн Фолкнер (дело № 10926, Уголовный суд округа Кук, 1880 год)

Заместитель коронера округа Кук, майор У. Э. Уэйт, выразил удивление, что Крим, лицензированный врач, не смог подать свидетельство о смерти.

– Разве вы не знаете, что лечащий врач должен предоставить свидетельство о смерти?

– С тех пор как я приехал сюда, мне приходилось делать это лишь однажды, – ответил Крим, – и я просто не знал, как себя вести.

– У вас умер только один пациент?

– Да, сэр, – сказал он и добавил, как будто это имело значение: – И это был ребенок.

Затем зачитали отчет о вскрытии, подтверждающий, что аборт провели с помощью инструментов, достаточно острых, чтобы пробить матку и вызвать смертельную инфекцию. Вызвали доктора Фрейзера, который подтвердил, что он осмотрел Фолкнер по просьбе Крима и обнаружил, что она серьезно больна из-за последствий аборта. Удивительно, но ни один из врачей, похоже, не считал, что Фолкнер необходимо отправить в больницу.

Доктору Фрейзеру показали катетер, с помощью которого, как полагали, проводили процедуру аборта.

– Врач, который использовал бы этот инструмент, глупец? – спросили его.

– Я думаю, что любой человек, который занимается подобным, – глупец.

Членам коронерского жюри потребовалось менее получаса, чтобы прийти к единому мнению по поводу вердикта. «Фолкнер умерла от инфекции, – объявил глава присяжных Уильям Нефф, – после аборта, совершенного с ведома и при содействии доктора Томаса Н. Крима и миссис Хэтти Мак». По законам Иллинойса, паре грозило бы до 10 лет тюремного заключения, если бы их признали виновными в незаконном аборте. Но смерть Фолкнер во время процедуры сделала это тяжким преступлением, а потому их обоих поместили в тюрьму, где они должны были дождаться заключения большой коллегии присяжных по обвинению в убийстве.

Тем временем чикагские газеты узнали о столкновении Крима с законом в Онтарио. «Послужной список доктора весьма плох», – гласил один из заголовков, возглавлявших репортаж в The Chicago Daily News, пусть в нем и признавалось, что «нет ничего, что могло бы доказать связь доктора Крима» со смертью Кэтрин Гарднер. В The Daily Tribune, однако, не сомневавались в его виновности. Гарднер, как и Фолкнер, умерла после аборта, утверждалось в статье, и Крим, надеясь «выдать преступление за самоубийство», переместил ее тело в уборную.

Крим пытался спасти свою репутацию. Когда журналисты брали у него интервью в тюрьме, он настаивал, что «ни один образованный врач», подобный ему, не стал бы использовать хлороформ, чтобы вызвать аборт. Ожоги на лице Гарднер наводили на мысль, что виноват какой-то «неопытный непрофессионал». «Это сделал ее соблазнитель, – утверждал он, – чтобы помешать ей вернуться к родителям, которые заставили бы его отвечать за свои поступки». Однако, как бы Крим ни пытался оправдаться, у него едва ли были шансы на успех. Все в Чикаго, как отметил один интервьюер, считали, что доктор Крим виновен в убийстве Фолкнер.

Мнение прессы склонялось не в его сторону. «Преступление Крима» – заголовок, появившийся во многих газетах, каждая из которых была уверена в его виновности. В The Chicago Times поиграли с его фамилией, и так появилась статья под заголовком «Взбивая Сливки» (англ. cream переводится как «сливки»), а затем вышла статья «Сливки Тартар». Некоторые в прессе называли его шарлатаном или заключали название его профессии в кавычки, предполагая, что он не являлся настоящим врачом. Имя Крима запятнали даже на страницах The New York Times, опубликовавшей статью, в которой его назвали замешанным в «роковом и отвратительном случае злоупотребления служебным положением». Его предполагаемая жертва, напротив, изображалась как падший ангел. Фолкнер была уважаемой женщиной из «бедной, но честной» семьи, как выразилась одна газета; к тому же никто из обитательниц борделя, по словам очевидцев, не обращался за услугами Крима. Мак рассказала душераздирающую историю о том, как Фолкнер попросила бумагу и карандаш, когда поняла, что умирает, а затем нацарапала записку, в которой указала адрес матери и местонахождение сундука со своими немногочисленными вещами.

Когда известного специалиста по абортам Чарльза Эрлла обвинили в убийстве пациентки через несколько дней после смерти Фолкнер, The Daily Tribune потребовала, чтобы власти нашли способ остановить «дьявольскую практику».

По сообщениям прессы, Эрлл, «профессиональный мясник», уже отбыл годичный тюремный срок за непредумышленное убийство после другого аборта со смертельным исходом. Крим в глазах общественности оказался «столь же некомпетентным, беспринципным и бессердечным врачом, имеющим опыт в этом более чем жестоком деле». В The Daily Tribune требовали «беспощадного судебного преследования» правонарушителей. «Если Эрлл и Крим виновны, как это представляется из всех имеющихся доказательств, пусть их повесят! Это – самое верное средство против распространения абортов как медицинской практики».

Крим оказался в 45-й камере тюрьмы округа Кук – помещении-гробу размером два на три метра на верхнем этаже, известном как этаж убийц, – которую делил с седобородым Эрллом. Как сообщила одна газета, они находили «большое утешение в обществе друг друга», и их часто видели болтающими во время ежедневных часовых упражнений. Возможно, они обменивались идеями для своей защиты. Крим отчаянно пытался восстановить свою репутацию, однако дружба с «профессиональным мясником» Эрллом никак этому не способствовала. Позже, когда журналист The Daily Tribune брал у него интервью, Крим перешел в наступление. Он предъявил эдинбургскую лицензию, степень Макгиллского университета и другие сертификаты, чтобы подтвердить свою квалификацию и опровергнуть представление о нем как о шарлатане. «Почему я должен делать аборт незнакомой женщине, у которой нет ни денег, ни друзей?» – спросил он. «Он уверен в триумфальном оправдании по тому, что считает грязным обвинением, – отметил репортер, – и говорит, что ему симпатизируют все врачи города, любой из которых может легко попасть в ту же ловушку».

Для бравады Крима имелась причина. Один из самых известных, скандальных и дорогих адвокатов в Чикаго готовился защищать его на суде, без сомнения, благодаря деньгам, предоставленным отцом обвиняемого. Альфреду Труду, с зачесанными назад темными волосами и пристальным взглядом, было 34 года, и он занимался своим делом – уголовным правом – уже 10 лет. Один журналист позже подсчитал, что он добился оправдательных приговоров для «большего количества убийц, воров и негодяев, чем любой другой ныне здравствующий адвокат в Чикаго». К 1880 году он защитил около 30 мужчин и женщин, обвиняемых в убийстве; лишь немногих из них осудили и ни одного не повесили. Его самым печально известным клиентом был глава подпольной империи азартных игр Майк Макдональд, который полагался на Труда, чтобы уберечь своих приспешников от тюрьмы. Красноречивый, острый на язык и бесстрашный в зале суда, он продолжил стоять на своем, даже когда судья пригрозил оштрафовать его за неуважение к суду: «Он мог оштрафовать меня всего на пять долларов, – парировал Труд, – в то время как я презирал его на миллион долларов». Он мог быть резким в нападках на свидетелей обвинения, но также знал, как расположить к себе скептически настроенных присяжных. «Он хорошо разбирается в человеческой натуре, – отметил один его поклонник, – и знает, как вызвать у людей симпатию». Труд также был скрупулезен и всегда посещал места преступлений, когда готовился к защите.

Однако ходили слухи, что Труд не полагался исключительно на убедительные юридические аргументы и силу убеждения, чтобы добиться оправдательных приговоров. Система правосудия Чикаго была печально известна своей коррумпированностью, и он, похоже, играл по нечестным правилам так же хорошо, как и все остальные. Через несколько лет газета обвинит человека, который собирался защищать Крима, в подкупе свидетелей, судебных чиновников и присяжных заседателей. Труд, как утверждали в The Chicago Herald, был замешан в «беспринципной серии заговоров против правосудия и защите игроков, воров и убийц».

Коротко подстриженные бакенбарды обрамляли лицо Крима, когда 15 ноября его сопровождали в зал суда. В его руках была стопка книг и два рулона бумаги, которые оказались анатомическими рисунками, нарисованными им самим. Нервный, уклончивый человек из расследования Фолкнер исчез. Один наблюдатель отметил, что Крим держался с профессионализмом и уверенностью, демонстрируя сочетание «интеллекта и власти». Он был одет в деловой костюм с белым галстуком и выглядел «как помощник адвоката по делу, – подумал обозреватель, – а не как человек, обвиняемый в ужасном преступлении, который может лишиться жизни по решению суда».

Когда начался судебный процесс, в зале суда находилось около 100 человек, многие из которых были афроамериканцами. Зрители предположили, что они присутствовали, чтобы поддержать Хэтти Мак, которая тоже была чернокожей. Назначили отдельное судебное разбирательство, и Мак, заключившая сделку со стороной обвинения, стала главным свидетелем против Крима. Местом проведения стало здание уголовного суда на Мичиган-стрит, возведенное через три года после пожара и описанное как «привлекательное своей первозданной белизной». Окружная тюрьма располагалась по соседству, и Крима, который находился под стражей почти три месяца, сопровождали в зал суда и обратно по надземному переходу, который опасливые заключенные прозвали «мостом стонов». Осужденных вешали на территории, хорошо видной из окон зала суда.

В тот день председательствовал Джозеф Итон Гэри, немногословный судья, которым восхищались за его здравый смысл и глубокое понимание закона. «Нечестные люди боятся его, а хитрые адвокаты избегают», – заметили в The Daily Tribune. Ему скоро должно было исполниться 60, и усталость в глазах судьи наводила на мысль, что за 17 лет работы он повидал немало человеческих страданий. Он проводил судебные процессы быстро, молниеносно затыкая любого адвоката, который осмеливался испытывать его терпение. Отмечалось, что «неуместные ораторские выпады» были редкостью в его зале суда. И все же он проявил удивительную терпимость к театральности и напыщенности Альфреда Труда при защите Крима.

Потребовался целый день, чтобы собрать присяжных, поскольку Труд и помощник государственного прокурора Джордж Ингэм расспрашивали кандидатов об их отношении к делу. Одного за другим отклоняли, и судебным чиновникам пришлось прочесать близлежащие улицы, чтобы найти еще больше людей. Труд спрашивал потенциальных присяжных заседателей, поверят ли они «женщине с дурной репутацией», намекая, что планирует напасть на главного свидетеля обвинения. Один репортер язвительно заметил, что одного человека сочли неподходящим для вынесения приговора врачу, «потому что он был виновен в том, что читал газеты».

«Кто же тогда должен быть наказан, – спросил Ингэм присяжных в своем вступительном слове, – подсудимый или эта жертва обмана?» По его словам, разумно заключить, что аборт проводил врач, а не «невежественная цветная женщина», и штат вызовет свидетелей, чтобы подтвердить историю Мак. Позиция защиты, возразил Труд, предельно проста. Крим, как профессионал, обладавший «способностями, которыми обладают немногие врачи в этом городе, если вообще обладают», слишком опытен, чтобы провести операцию так грубо, что в результате это привело бы к гибели Фолкнер.

Мак повторила свои обвинения в адрес Крима, и по крайней мере некоторые журналисты в зале поверили, что она говорит правду. Труд подверг ее длительному перекрестному допросу, варьируя вопросы «от прямых до вкрадчивых», как сказал один репортер, но адвокат не смог оспорить ее показания «ни в малейшей степени». Он добился большего успеха с другими свидетелями, которые усомнились в том, что Мак – предполагаемый автор обличительного письма Криму – вообще умела писать. И после того как Мак поклялась, что она ни с кем не говорила о своих показаниях, Труд предпринял странный шаг, вызвав прокурора в качестве свидетеля; Ингэм признал, что он коротко разговаривал с ней накануне.

Полицейские подтвердили показания Мак. Лейтенант Стил и сержант Рем рассказали об уклонениях Крима после ареста и описали, как нашли письмо Мак, драгоценности и бумажник Фолкнер в его офисе. Труд, однако, достиг некоторого успеха, добившись положительных показаний от медицинских свидетелей обвинения. Теодор Блутхардт – врач округа Кук, проводивший вскрытие, – считал, что травмы Фолкнер были делом рук «невежественного и безрассудного человека», и признал, что «детоубийство в основном практиковалось женщинами». Фрейзер – врач, которого вызвали перед смертью Фолкнер, – согласился с тем, что травмы, по-видимому, появились из-за «неуклюжей работы» любителя.

Адвокат Крима, Альфред Труд, добился оправдательных приговоров для «большего числа убийц, воров и негодяев, чем любой другой ныне живущий адвокат в Чикаго» (авторская коллекция)

Труд вызвал полдюжины свидетелей, чтобы они дали показания о хорошем характере Крима, в том числе бизнесмена, который много лет знал его отца, но главным свидетелем стал сам его клиент. Присяжным показали его дипломы и лицензии, подтверждающие годы учебы, проведенные в Канаде и Великобритании с целью получения «глубоких знаний в области медицины». Ни Криму, ни Труду не пришлось напоминать присяжным, что Чикаго наводнен шарлатанами, которые обещали чудесные исцеления и использовали в своих интересах больных и отчаявшихся. Примером был доктор Фриц, другой врач с Уэст-Мэдисон-стрит, который рекламировал себя как величайшего врача современности и лечил бешенство, прикладывая «бешеный камень» к укусам животных. Газеты переполняла реклама «Радикального лекарства Сэндфорда», «Масла из горных пород» и других смесей для борьбы с головокружительным множеством заболеваний – от ревматизма и ожогов до опухолей, «церебральных застоев» и плохого настроения. В 1880-х годах государственный совет здравоохранения и Медицинское общество штата Иллинойс вели широко освещаемую войну с шарлатанами, продавцами змеиного масла и нелицензированными практикующими врачами, разоблачая и преследуя самых злостных преступников. Крим с его эдинбургской лицензией и другими документами казался – как утверждал Труд – одним из самых квалифицированных врачей в городе.

Крим спокойно изложил свою версию событий. Ему поручили осмотреть Фолкнер после аборта, и он сделал все, что мог, чтобы спасти ее.

Он объяснил, что не знал о проколах в ее матке и полагал, что женщина страдает от заражения крови. Он обвинил Мак в том, что та подставила его, чтобы свалить на него вину за свою грубую работу. Развернув анатомические рисунки, он, по словам репортера, «в очень откровенной манере» проиллюстрировал присяжным процесс родов. Предъявив лекарства, изъятые из его кабинета и квартиры Мак – «их было достаточно, чтобы открыть небольшую аптеку», согласно другому сообщению прессы, – Крим объяснил состав и свойства каждого из них. Зал суда наполнился смехом, когда он открыл несколько бутылочек и попробовал содержимое на вкус. Обнаружение кошелька и драгоценностей Фолкнер в его кабинете объяснялось тем, что после ее смерти Мак отдала ему «безделушки», как он их назвал, на хранение.

Ингэм использовал перекрестный допрос, чтобы обсудить противоречивое прошлое Крима. Крим отрицал, что покинул Лондон, что в провинции Онтарио, из-за женщины, найденной мертвой возле его кабинета. Его «никогда прежде не арестовывали за преступление ни в одной части земного шара», – сказал он, тщательно подбирая слова. Также он добавил, что «никогда в жизни не делал абортов», уверенный, что никто в зале суда не слышал имени Флоры Брукс.

В своем заключительном заявлении Труд обвинил полицию в попытке подставить невиновного человека. Сержант Рем, по его словам, «натаскивал» Мак, и было бы «чудовищно», если бы присяжные поверили ее истории, а не показаниям «уважаемого врача, против которого никогда не выдвигалось никаких обвинений». Крим, высокообразованный и опытный врач, «стоявший на самой верхней ступени науки и образования», никогда бы не провел дилетантскую операцию, которая убила Фолкнер. Более того, затем Труд решил испытать судьбу. Он понимал, что, если присяжные усомнились в рассказе Крима, они могли осудить его за убийство. «Тут не может быть полумеры, – прогремел он, – потому что доктор Крим либо невиновен и должен быть оправдан, либо виновен в таком убийстве, которое мог совершить только обманщик, шарлатан и знахарь, и его следует повесить». У нескольких присяжных, тронутых эмоциональным порывом адвоката, на глазах выступили слезы.

Затем Ингэм поднялся на ноги. Ему еще не исполнилось 30, но он считался одним из самых умных и талантливых юристов в городе. «Добросовестный, трудолюбивый и кропотливо работающий адвокат», – вспоминал один из свидетелей суда, такой же серьезный и прямой, насколько Труд был громким и крикливым. Он утверждал, что имелись доказательства, подтверждающие историю Мак, и Труд в отчаянии атаковал полицию, чтобы укрепить слабую защиту. Затем он решил надавить на жалость, напомнив присяжным, что Фолкнер провела последние часы «без друзей и в одиночестве и, чувствуя, что на нее надвигается тень смерти, написала свое имя и адрес матери на клочке бумаги». Один из репортеров взглянул на Крима, желая увидеть его реакцию на описание смерти Фолкнер. «В его холодных серых глазах сверкнула свирепая искра, – отметил он, – а на лице появилась сардоническая улыбка».

Указания судьи были равносильны подталкиванию к оправданию. Присяжным заседателям, по словам Гэри, следовало рассмотреть вопрос о том, были ли травмы Фолкнер «делом рук умелого и образованного врача или неквалифицированного и невежественного человека». Следует принять во внимание «хороший характер и репутацию Крима как человека и как специалиста». Если бы он оперировал Фолкнер или давал ей лекарства, «искренне веря, что может принести ей пользу», его следовало признать невиновным. Присяжным также напомнили, чтобы они не принимали во внимание показания Мак. Они должны «внимательно изучить дело и отнестись с большой осторожностью» к свидетелю, который признался в соучастии в убийстве, особенно учитывая, что Мак в случае признания вины Крима полагался иммунитет от судебного преследования.

Присяжные заседатели вышли из зала суда в половине четвертого, чтобы начать обсуждение, и для вынесения приговора им понадобилось менее часа.

«Мы, присяжные, – объявил старшина присяжных, – признаем подсудимого Томаса Крима невиновным».

Настроение Крима заметно улучшилось. Услышав вердикт, он вскочил на ноги и пожал Труду руку, а затем проделал то же самое с каждым из присяжных заседателей.

Нападки и буйство Труда сработали. Если у присяжных оставались сомнения относительно Мак и ее истории, впечатляющие дипломы и лицензии Крима, возможно, склонили чашу весов в его пользу. Впрочем, возможно, имелось и более мрачное объяснение той непринужденности и фамильярности, которые демонстрировал Крим, пожимая руки людям, способным приговорить его к смерти. Труд подозревался в подкупе присяжных заседателей, чтобы дополнить послужной список оправдательных приговоров по делам об убийствах. Подобное влияние на присяжных было в Чикаго тех лет обычным делом. «В наши дни, когда присяжным предлагают взятки, а те часто их берут, – отметили в The Chicago Daily News через несколько дней после оглашения вердикта, – удивительно, что по уголовным делам вообще выносятся обвинительные приговоры».

Прокуратура штата сняла с Мак обвинение в убийстве на следующий день после оправдательного приговора, хотя ее показания и не привели к заключению виновного под стражу. Оба предполагаемых убийцы Мэри Энн Фолкнер остались безнаказанными. Заголовок в The Chicago Times сообщал об оправдании доктора, отпуская последнюю шутку по поводу его имени: «Чистые Сливки».

* * *

После суда Крим несколько раз заходил в офис Труда, чтобы поболтать. Он, без сомнения, был благодарен адвокату за усилия, но, казалось, он делал это, лишь чтобы похвастаться своими познаниями в медицине. «Он был самым очаровательным собеседником, – вспоминал Труд, – и если рассуждал о своих любимых теориях, о медицине и людях, то мог часами удерживать внимание слушателей».

Одной из таких любимых тем были проститутки. «Угроза обществу»[23] – так он их называл. И Труд соглашался. Как он сказал The Chicago Times через несколько месяцев после суда, уличных женщин не следует «оставлять на свободе, чтобы они распространяли болезни, грабили и обкрадывали неосторожных». Он поддержал решение Чикаго, которое допускало проституцию в специально отведенных для этого районах и вне поля зрения респектабельных граждан. У Крима, однако, имелось собственное решение. По словам Труда, он «без умолку говорил» о своем желании «избавить землю от этих несчастных существ».

* * *

Почти 12 лет спустя, летом 1892 года, инспектор Фредерик Смит Джарвис вышел на платформу вокзала в Чикаго, продолжая копаться в прошлом Крима. Офицер чикагской полиции по имени О’Хара проинформировал его о репутации доктора как специалиста по абортам и доказательствах, представленных на суде по делу об убийстве Мэри Энн Фолкнер. Оправдательный приговор Криму был маловероятен, но эта победа в зале суда, похоже, придала ему смелости. В ближайшие месяцы Крима обвинят в других подозрительных смертях от отравления, и одно из этих убийств, как вскоре выяснил Джарвис, должно было стать для него последним.

К тому моменту, как в марте 1881 года Эллен Стэк пришла к врачу, она уже несколько дней чувствовала себя плохо. Ей было 25 лет, она родилась в Ирландии и работала горничной в доме Чарльза Боулера, чикагского продавца одежды. Вернувшись в дом Боулеров, она сказала своим работодателям, что врач по имени Биб сделал ей прививку от оспы. Он также выписал рецепты на лекарства, и она остановилась в аптеке на Уэст-Мэдисон-стрит, чтобы купить их.

Стэк приняла лекарство перед тем, как лечь спать, но около часа ночи хозяина дома разбудили ее стоны. Когда Чарльз Боулер вошел в ее комнату, она «металась по постели и, по-видимому, испытывала сильную боль». Ее тело билось в конвульсиях. «Воды», – выдохнула она. Боулер вызвал Дональда Фрейзера, того самого врача, который помогал в защите Крима по делу Фолкнер. Медик жил более чем в пяти километрах от дома Боулера, и к тому времени, когда он приехал, Стэк умерла.

В тот вечер Стэк не консультировалась с доктором Бибом. Вскоре выяснилось, что она обращалась к другому врачу, который лечил ее когда-то в прошлом. Она солгала своим работодателям, зная, что они бы этого не одобрили. Жена Боулера, Минни, не раз говорила ей: «Не смей больше иметь ничего общего с доктором Кримом».

После окончания расследования по делу Фолкнер Крим вновь открыл свою медицинскую практику в доме 434 по Вест-Медисон. Хотя в одной газете и предположили, что после судебного процесса его репутация осталась «незапятнанной», она была разорвана в клочья. К тому же он оказал себе медвежью услугу, посетив процесс по делу об убийстве доктором Чарльзом Эрллом в начале декабря 1880 года уже через пару недель после освобождения из-под стражи. Репортеры заметили его в зале суда, и ходили слухи, что он мог дать показания в защиту своего бывшего сокамерника, возможно, в качестве свидетеля-эксперта. Однако Крим остался в галерее, поскольку Эрлла уже признали виновным в менее серьезном преступлении – попытке аборта – и приговорили к пяти годам тюремного заключения.

В конце января 1881 года Крим поместил в The Daily Tribune рекламное объявление, в котором жирным шрифтом сообщалось следующее: «ДОКТОР КРИМ, выпускник Королевского колледжа врачей и хирургов Эдинбурга в Шотландии, вернулся к практике».

Чтобы произвести впечатление на пациентов, он заказал пачку рецептурных бланков, в которых рекламировались его эдинбургские достижения и обучение в больнице Святого Томаса. Крим переехал в новое жилье в полутора километрах к югу от своего кабинета, в дом 105 на 13-й Западной улице – еще более захудалом районе, граничащем с трущобами Максвелл- и Холстед-стрит. Чикагская полиция назвала его районом ужаса – царством преступности, нищеты и печали. Он снял комнату у вдовы Мэри Макклеллан и вскоре обручился с ее 28-летней дочерью Линой.

Врач округа Кук Теодор Блутхардт провел вскрытие Эллен Стэк днем 10 марта 1881 года. «Установлено, что девушка не была отравлена, – сообщила одна газета, – и с ней не обращались жестоко». Журналист не сообщил никаких подробностей о проведенных исследованиях, если таковые проводились, на наличие яда. Не сделал этого и Блутхардт, который зафиксировал причину смерти как «коллапс, вызванный спазматическими коликами» – непроходимостью или воспалением пищеварительного тракта.

Почему она рискнула выйти из дома ночью, чтобы проконсультироваться с Кримом, одним из самых известных специалистов по абортам в Чикаго? Ответ казался очевидным. «Ходили слухи о том, что девушка умерла от аборта», – сообщила газета The Chicago Times, но при вскрытии не обнаружили никаких доказательств того, что она была беременна или делала аборт – обследование Блутхардта «полностью подтвердило это», как выразилась газета. Возможно, она пришла к Криму с подозрением на беременность, но переживания были напрасны.

Реклама услуг Крима появилась в The Chicago Daily Tribune в январе 1881 года

Репортеры разыскали Крима, который признался, что Стэк действительно к нему приходила. «У девушки были симптомы ранних стадий оспы», – заявил он. Лихорадка, боли, а иногда и рвота предшествовали образованию характерной кожной сыпи и язв; к тому же в том году в городе отмечались отдельные вспышки оспы. Да, он сделал ей прививку, и да, он выписал рецепты на два лекарства. «Странно, – размышлял Крим, – что девушка умерла в течение нескольких часов» после визита. Прописанное лекарство, заверил он журналистов, «не могло вызвать судороги или спазмы». Он даже перечислил точное количество каждого ингредиента, указанного в его рецептах.

Несмотря на выводы Блутхардта, Крим предположил, что Стэк отравили. Он указал пальцем на Фрэнка Пайетта, 29-летнего жителя Нью-Йорка, чья аптека находилась всего в двух дверях от кабинета Крима. Крим потребовал проведения коронерского расследования и анализа лекарства, которое она принимала, чтобы определить, «не была ли допущена ошибка при приготовлении лекарства». Но имелась одна проблема. Каким-то образом в неразберихе, связанной со смертью Стэк, жидкое лекарство и капсулы, которые Пайетт приготовил для нее, – лекарства, которые, по мнению Крима, должны были доказать, что виноват Пайетт, а не он, – исчезли. «Врач делает особый акцент на том факте, что лекарства не удается найти, – сообщила The Daily Tribune. – Он надеется, что дознание проведут в ближайшее время и дело должным образом расследуют».

Неужели Пайетт совершил трагическую ошибку? Дела о случайных отравлениях лекарствами время от времени попадали в заголовки газет, что побудило Нью-Йорк в 1880 году выпустить постановление, обязывающее аптекарей хранить мышьяк и другие яды в запертых шкафах. Хотя такого закона в Чикаго не было, многие аптеки в городе приняли аналогичные меры предосторожности. Ошибки, однако, все равно допускались. За несколько недель до смерти Стэк чикагский аптекарь по ошибке добавил морфий в препарат для детей, из-за чего два ребенка умерли, а аптекаря привлекли к ответственности за преступную халатность.

Несмотря на обвинения, которые выдвигал Крим, расследование не проводилось. Стэк похоронили на католическом кладбище «Голгофа» через два дня после вскрытия. The Daily Tribune отступила в течение 24 часов после сообщения о заявлениях Крима, извинившись за то, что запятнала репутацию Пайетта. «Нет никаких сомнений, – заявляли в статье, – что лекарства отпустили в точном соответствии с рецептом и всеми правилами».

Чикагская полиция уже подозревала, что Крим способен на убийство.

Подозревал его и Блутхардт, который всего несколькими месяцами ранее осматривал тело Мэри Энн Фолкнер. Вырисовывалась закономерность. Молодые женщины, которые консультировались с Кримом, умирали. Он должен был стать главным подозреваемым в загадочной смерти Стэк, но, обнародовав информацию с заявлением, что Стэк отравили, и потребовав расследования, Крим сумел замести следы. При дальнейшем обследовании ее тела коронеры могли бы обнаружить следы яда, но без образца лекарства для анализа слово Крима было против слова Пайетта. Это казалось рискованным шагом, но у Крима имелся и еще более темный мотив для того, чтобы перейти в наступление и скинуть с себя груз ответственности.

Тринадцатого марта, на следующий день после того, как Пайетта оправдали на страницах The Daily Tribune, он получил письмо от Крима. «Я понимаю, что вы расстроены моим заявлением в связи со смертью Эллен Стэк, – начиналось оно. – Я не хотел никого обидеть». Однако Пайетт должен был знать, что у него серьезные проблемы:

Я ожидаю, что вас арестуют и привлекут к ответственности за смерть Эллен Стэк. Ее отравили, и в этом нет никаких сомнений. Этот факт доказали путем лабораторных исследований. Я получил эту информацию сегодня утром, и, чтобы показать свое расположение к вам, я написал, чтобы вы могли воспользоваться полученной мной информацией и предпринять любые шаги, которые сочтете разумными в этом вопросе. Ради бога, молчите и никому не доверяйте, мой горький опыт научил меня с подозрением относиться ко всем, кого я встречаю. Мне жаль, что все в этом деле обернулось против вас.

Эти слова звучали как шантаж. Так и было. В последующем письме от 24 марта Крим утверждал, что адвокат, расследующий смерть Стэк, беседовал с ним. «Они готовятся привлечь вас к ответственности, – предупредил он, – и все доказательства явно говорят о вашей виновности». Имя и почерк Пайетта были на флаконе с лекарством, который, «без сомнения, содержит яд». Крим сообщил газетам, что лекарство пропало, однако теперь он намекал Пайетту, что у него есть и флакон, и капсулы и он может предоставить их полиции. Если же Пайетт вернет изобличающие улики, объяснил Крим, «тогда дело против вас развалится». Также он зловеще добавил: «Если эта история снова появится в газетах, она навсегда убьет вас и ваш бизнес. Я поделился с вами этой информацией с желанием оказать вам дружескую услугу».

Хотел ли Крим денег, или его угрозы были направлены на то, чтобы обеспечить молчание Пайетта? И если у него действительно были пропавшие лекарства Стэк, как предполагалось в письме, то как он их получил? Пайетт не знал ответов. Но в тот день, делая лекарства, он видел, как Стэк вышла из своего магазина и повернула в сторону кабинета Крима. Если она вернулась к врачу, у него был бы шанс подделать лекарства, а затем появиться в магазине и обвинить аптекаря в том, что тот совершил ошибку и убил Стэк. Крим велел аптекарю уничтожить выписанный рецепт. «Я спросил его, считает ли он меня дураком, – вспоминал Пайетт, – и приказал ему выйти из магазина».

Последовавшие за этим письма с шантажом убедили Пайетта в том, что Крим пытался обвинить его в убийстве. И у него не осталось никаких сомнений относительно того, кто на самом деле убил Эллен Стэк. Позже он утверждал, что Крим отравил ее, «подменив лекарства во флаконах и капсулах», а затем попытался «свалить вину на аптекаря».

* * *

В субботу, около 21:00, девушка нажала на звонок у стойки регистрации отеля «Дом Шелдонов» на Уэст-Мэдисон. Девушке со светлой кожей, каштановыми волосами и карими глазами было чуть за 20. Поверх ее платья был накинут черный плащ, защищающий ее от прохлады ранней весны, а страусиное перо стильной дугой возвышалось над ее белой шляпой. «Женщина утонченная и со вкусом», – подумал владелец отеля Сэмюэл Шарп. Прямо настоящая леди. Она хотела снять комнату на ночь, но отказалась назвать свое имя. Шарп вручил ей ключ от номера 43 на верхнем этаже. Девушка попросила стакан и столовую ложку, а затем направилась наверх с маленькой кожаной сумкой в руках.

Примерно через час Шарп услышал женские крики и, поднявшись, обнаружил гостью на полу в коридоре, корчащуюся от боли. Ее перенесли в комнату и положили на кровать, а затем вызвали двух врачей, которые ввели ей эфир, чтобы облегчить страдания. Они подумали, что узнали причину ее сильных спазмов и конвульсий, которые также соответствовали предсмертным мукам Эллен Стэк, – отравление стрихнином. «Вы что-то принимали?» – спросил ее врач. Девушка ответила утвердительно, но была слишком слаба, чтобы сказать что-то еще. Она потеряла сознание и спустя несколько минут умерла.

«Смерть, окруженная множеством подозрительных и любопытных обстоятельств, – объявили в The Daily Tribune на следующий день, 10 апреля 1881 года. – Было ли совершено убийство, самоубийство или отравление из-за преступной беспечности или непростительного невежества, еще не известно».

Чикагская полиция и газетные репортеры быстро опознали женщину и проследили ее передвижения в последние часы ее жизни. Сара Элис Монтгомери работала официанткой в столовой Иллинойской отоларингологической больницы, расположенной в 20 минутах ходьбы от отеля «Дом Шелдонов». «Она была очень умной, всеобщей любимицей в этом заведении, полной жизни и с бойким духом», – отметили в одной газете. Элис – она предпочитала называть себя вторым именем – была родом из Иллиополиса, деревни недалеко от столицы штата, Спрингфилда. Она приехала в Чикаго, чтобы лечиться в больнице, а затем осталась работать в столовой. Ей исполнилось 22 всего за несколько дней до смерти.

Полиция обыскала ее комнату и обнаружила пузырек, содержащий темную жидкость, и рецепт на спорынью – алкалоид, который врачи часто использовали для стимуляции родов. Также было известно, что средство может привести к выкидышу. Спорынья в больших дозах могла быть смертельной, но бутылка осталась почти полной – девушка приняла всего одну или две ложки.

Монтгомери покинула лазарет за день до смерти, сказав соседке по комнате, что собирается остановиться у подруги. Вместо этого она пошла к начальнику больницы, объявила, что нашла новую работу, и попросила выплатить ей причитающуюся зарплату. Примерно в 16 часов она вошла в аптеку Х. Ф. Крафта на Уэст-Мэдисон и протянула человеку за стойкой рецепт на спорынью, разведенную в воде. Клерк заколебался, потому что рецепт был копией, а не оригиналом. Монтгомери объяснила, что доктор Дональд Фрейзер – врач, которого месяц назад вызывали, чтобы помочь Эллен Стэк, – прописал лекарство одному из ее друзей, позволившему ей выписать копию. Клерк, который, вероятно, понимал, зачем молодой женщине может понадобиться спорынья, и знал, что она безвредна в предписанной дозировке, приготовил лекарство.

Вскрытие показало, что Монтгомери находилась на третьем месяце беременности. Когда образец, взятый из ее желудка, скормили кошке, животное умерло в течение 20 минут.

Причиной, по-видимому, была спорынья. Химический анализ содержимого бутылки позже подтвердил, что в ней содержался стрихнин. Но кто добавил его туда и когда? Смерть Монтгомери больше не выглядела как самоубийство или случайное отравление отчаявшейся женщины. «Кто-то совершил роковую ошибку, – говорилось в Chicago’s Daily Inter Ocean, – если не задумывал убийство изначально». Расследование, отложенное на время анализа лекарства, наконец началось 23 апреля в похоронном бюро «Дж. Роджерсон и сыновья», находившемся в доме 487 по улице Вест-Медисон. Продавец в аптеке оставался непреклонным: он не мог перепутать стрихнин с другим ингредиентом, когда делал лекарство.

Коронер округа Кук Канут Мэтсон предъявил письма, которые он получил после смерти Монтгомери. Их происхождение было неясно, но в одном, возможно написанном рукой Монтгомери, доктор Фрейзер обвинялся в том, что согласился сделать аборт. Врач, явившийся на дознание, тут же вскочил и принялся отрицать какие-либо нарушения. Вызванный для дачи показаний, доктор Фрейзер настаивал, что никогда не встречался с Монтгомери.

Разбираться в запутанных, противоречивых доказательствах предоставили коллегии присяжных из шести человек. Присяжные пришли к выводу, что Монтгомери была отравлена стрихнином и проглотила яд вместе с содержимым бутылька со спорыньей. «Кроме того, стало ясно, что аптекарь никоим образом не несет ответственности за стрихнин, обнаруженный в бутылке».

Ключевые вопросы остались без ответа. «Как, – спрашивали в статье в The Daily Tribune, – стрихнин попал в эту бутылку?» И где Монтгомери находились почти пять часов, что разделяли ее визит в аптеку и прибытие в «Дом Шелдонов»? «Могла ли Элис получить лекарство от кого-то другого, и если да, то дали ли ей стрихнин, – спросили в The Chicago Times, – велев подмешать его в бутылку со спорыньей?» The Daily Tribune подвела итоги расследования коротким заголовком: «Крайне неудовлетворительно».

Должен был быть очевидный подозреваемый – врач из Вест-Сайда, который меньше месяца назад публично выдвигал обвинения в том, что Эллен Стэк отравили. Кабинет Крима находился в двух кварталах от «Дома Шелдонов», как раз по пути, который Монтгомери, вероятно, выбрала, чтобы пройти к аптеке Крафта, а затем в отель. Если бы она заходила к нему в кабинет, он мог бы подделать лекарство. К тому же он был известен городской полиции как «обычный специалист по абортам», как позже выразился один офицер.

Но обмануть власти Чикаго оказалось легкой задачей для опытного и коварного убийцы; то же самое он уже проделывал в Лондоне, Онтарио. Коронер Мэтсон, как и доктор Джон Флок до него, изо всех сил пытался разобраться в паутине противоречивых улик и ложных обвинений: молодая женщина, отчаянно пытающаяся прервать беременность; пузырек с лекарством, в котором оказался смертельный яд; предположительно поддельные письма, указывающие на другого подозреваемого. И, как и лондонский коронер, Мэтсон, похоже, почти не получил помощи от местной полиции. Патрульные и детективы были перегружены работой, плохо обучены и погрязли в коррупции. «Убийца разгуливает на свободе, и все же закон, кажется, не может привлечь злодеев к ответственности, – жаловался ведущий чикагский бизнесмен незадолго до смерти Фолкнер, Стэк и Монтгомери. – Полиция слаба, а методы ее работы неэффективны». Десятидолларовой взятки офицеру, производившему арест, было достаточно, чтобы с некоторых нарушителей сняли обвинения. Патрульные в форме нагло посещали салуны и бордели прямо во время дежурства. Король азартных игр Майк Макдональд регулярно платил офицерам всех рангов, включая капитанов участков и суперинтендантов полиции, чтобы они прикрывали его темные делишки и устраивали рейды на его конкурентов. Более того, всем было известно, что адвокатом и помощником Макдональда являлся Альфред Труд; его энергичная защита Крима в зале суда и нападение на офицеров, расследовавших смерть Фолкнер, возможно, дали полиции понять, что доктор из Канады неприкосновенен.

Если Крим отравил Монтгомери и хотел отвести от себя вину, доктор Фрейзер казался удобной мишенью. Он был кем-то, кого Крим знал, и не только как однокурсника-коллегу из Макгиллского университета или по его роли свидетеля в деле Фолкнер. Теперь они были соседями – дом доктора Фрейзера находился в двух кварталах от комнат Крима на Тринадцатой Уэст-стрит. В новостях сообщалось, что арест доктора Фрейзера неминуем. Письма поставили его «в бедственное положение», как выразились в The Chicago Times. Однако его так и не привлекли к ответственности. Как и кого-либо другого. «Тайна смерти Элис Монтгомери, – сообщили 24 апреля в The Daily Tribune, – до сих пор остается неразгаданной».

И все же несколько месяцев спустя имя предполагаемого убийцы Монтгомери наконец обнародовали. Откровение пришло из удивительного источника – от высокопоставленного сотрудника правоохранительных органов в Белвидире, городе примерно в 110 километрах к северо-западу, прямо на границе Иллинойса и Висконсина. Шериф округа Бун Альберт Т. Эймс не стал бы стесняться в выражениях. «Крим, – заверил он газетного репортера, – и есть убийца Элис Монтгомери».

Когда в 1881 году почтальон доставил три открытки в Вест-Сайд в Чикаго, на дворе стояла солнечная погода. Послания были адресованы Джозефу Мартину, 30-летнему скорняку[24] из Англии, который жил в доме 129 на Тринадцатой Уэст-стрит со своей женой Деборой и двумя маленькими дочерьми. В процессе чтения шок и возмущение Мартина стремительно усиливались.

«Я обязан сообщить вашим соседям и работодателям, – гласила одна открытка, – что вы, ваша жена и дети страдаете от отвратительной болезни, называемой сифилисом, чтобы они могли защитить себя». Послание было подписано: «Доктор Крим». В двух других сообщениях, заканчивающихся инициалами «Т. Н. К.», оскорблялась Дебора Мартин. «Вам лучше научить вашу вульгарную жену держать ее грязный рот на замке, – предупредил автор письма. – В эту игру могут играть двое. Очень надежные источники сообщили мне, что вам пришлось покинуть Англию из-за оставшегося там внебрачного ребенка».

Мартин узнал бы имя отправителя, даже если бы открытки остались без подписи. Он уже получил два письма с угрозами от Крима, который жил в нескольких кварталах от него, и с легкостью узнал его почерк. В письмах врач утверждал, что получил от аптекаря рецепт, подтверждающий, что семья лечилась от сифилиса. Какими бы тревожными ни были первые два письма, последнее оказалось еще хуже – открытка полнилась злобными, оскорбительными обвинениями.

До конца дня Крим находился под стражей у маршалов США. Ему предъявили обвинение в нарушении федерального закона, согласно которому использование почтовой службы для распространения «непристойных, похабных и порочащих» сообщений считалось преступлением. Обвинения были серьезными. В случае признания виновным Криму грозил штраф в размере до 5000 долларов – эквивалент примерно 120 тысячам долларов в наши дни – и тюремный срок от года до 10 лет на каторжных работах. Когда 20 июня ему предъявили обвинение, он сослался на незнание закона и, похоже, признал, что отправил оскорбительные послания по почте. «Люди в Канаде часто делали подобные вещи, – запротестовал он, – и никогда не попадали из-за этого в неприятности».

Обвинения вернули Крима в центр внимания. Газеты напомнили читателям, что «печально известный доктор Крим» в прошлом году был подозреваемым по делу об убийстве Мэри Энн Фолкнер. Журналисты The Daily Tribune были рады вновь видеть его в суде, так как надеялись, что он наконец «получит по заслугам», а некоторые редакторы снова стали называть его «доктором» Кримом – взяв профессию в кавычки, они недвусмысленно указывали на то, что он был шарлатаном. Заголовки высмеивали его имя, поскольку были уверены в виновности Крима: «Взбитые Сливки», – гласил один; «Непристойные Сливки», – гласил другой.

Крим нанял адвоката, и ему предоставили недельный перерыв. Его выпустили под залог в 1200 долларов, который заплатила Мэри Макклеллан – домовладелица и мать его невесты, заложившая для этого свою собственность. Мотив для отправки оскорбительных писем чуть позже осветили в The Daily Tribune: Крим утверждал, что Мартин задолжал ему 20 долларов за медицинские услуги, а потому «прибегнул к отвратительному плану» из угроз и оскорблений, чтобы заставить его заплатить. Тем не менее Мартин настаивал на том, что заплатил Криму сполна, а утверждение, что он заразился венерической болезнью и передал ее своей жене и детям, было «позорной ложью».

Крим не явился на слушание, состоявшееся в понедельник, 27 июня. Мэри Макклеллан, которая не видела его несколько дней, пригрозили не возвращать залог, равный почти 30 тысячам долларов США на сегодняшний день. Полиция выдала ордер на арест.

«Дело против Крима очень простое, – считали в The Daily Tribune, – и он, несомненно, понимает, что если предстанет перед судом, то отправится в тюрьму как минимум на год». Но к тому времени возможный тюремный срок за отправку непристойных открыток был наименьшей из забот Крима.

Было поздно – два часа ночи, – когда поезд Джулии Стотт прибыл в депо Чикагской и Северо-Западной железной дороги в Гарден-Прери, деревню на севере Иллинойса. Ее муж, начальник станции, страдал эпилепсией, и врач из Чикаго прописал лекарства, которые облегчат симптомы и припадки Дэниела Стотта. Она ездила в город, чтобы заказать новую порцию лекарств.

Следующим вечером, когда грохот грозы затих, а с водосточных желобов стекли последние капли дневного ливня, Дэниел Стотт откупорил бутылку с этикеткой чикагских аптекарей Buck & Rayner перочинным ножом. Он отмерил столовую ложку жидкости и проглотил ее вместе с тремя капсулами, которые дал ему доктор. Мужчина поежился. Горький вкус стал неожиданностью.

Примерно 15 минут спустя, лежа в постели, Дэниел закричал от боли и схватился за живот. Джулия Стотт зажгла лампу. «Его лицо искривилось в жуткой гримасе, – сказала она позже, вспоминая ту ужасную ночь, – а глаза наполовину вылезли из орбит». Джулия несколько раз попыталась поднять его на ноги, но конвульсии мешали ему контролировать свое тело. «Боже мой, – воскликнул он, – я умираю».

«Нет, Дэн! Я уже спасала тебя раньше, попробуй помочь мне». «Это бесполезно. Ты сделала для меня все, что могла. На этот раз оно точно прикончит меня».

Через несколько минут Дэниел умер. Миссис Стотт позвала соседа, который проверил пульс и подтвердил, что сердце Дэниела остановилось.

Скорбящие собрались у могилы Стотта два дня спустя, 14 июня 1881 года, на кладбище на восточной окраине деревни. Но его тело – и тайна, которую оно хранило, – недолго оставались погребенными.

Курьер «Вестерн Юнион» застал доктора Фрэнка Уитмена в его офисе в соседнем городе, Белвидире, два дня спустя – он должен был передать ему телеграмму из Чикаго. «Хочу, чтобы вы провели вскрытие тела Дэна Стотта из Гарден Прери, – требовал отправитель. – Исследуйте содержимое его желудка. Я подозреваю, что совершено преступление». На следующее утро пришла вторая телеграмма: автор повторял призыв к расследованию, а также советовал доктору Уитмену взять на себя ответственность за производство лекарств, купленных Стоттом незадолго до гибели.

Доктор Уитмен, грузный коронер округа Бун с бородкой клинышком, был озадачен. Стотту недавно исполнился 61 год, и он страдал эпилептическими припадками. В его смерти не было ничего подозрительного, а потому коронер не видел необходимости во вскрытии или расследовании. Неужели власти что-то упустили? И кто стоял за этими сообщениями? В одной телеграмме отправитель был назван доктором Крэмом, в другой – доктором Крамом. Коронер пролистал справочник врачей штата Иллинойс, но не нашел ни одно из этих имен в разделе «Чикаго». Интересно, как таинственный доктор так быстро узнал о смерти Стотта и почему он был так непреклонен в вопросе необходимости расследования?

Доктор Уитмен, которому было чуть за 30, почти 10 лет занимался медициной в Белвидире, главном городе округа Бун. Он работал коронером в течение пяти лет. «Мастерство и выдающиеся способности» врача, как утверждал один поклонник, «сделали его настоящим экспертом». Он знал, когда смерть выглядела подозрительно, был уверен, что сможет распознать работу шутника. «Кто-то, – заключил он, – неудачно попытался меня разыграть». Уитмен проигнорировал эти просьбы. Затем из Чикаго пришло письмо с той же датой, что и первая телеграмма, – 16 июня. В нем повторилось требование о проведении расследования. «Стотт умер не от естественных причин, – настаивал автор. – Похоже, что он умер от отравления стрихнином, однако вы сможете сказать точно лишь после того, как проведете вскрытие».

Местный прокурор штата Рубен Кун получил записку, написанную тем же почерком, отправитель которой пожаловался на бездействие коронера и повторил утверждение о том, что Стотта, его пациента, отравили. «Он не страдал от какой-либо болезни, которая могла бы так внезапно унести его жизнь». На письмах стояла подпись, которая окончательно раскрыла источник обвинений, – «Томас Н. Крим».

В ту субботу, 18 июня, доктор Уитмен проехал на поезде несколько километров до Гарден-Прери, чтобы поговорить с женой Стотта. «Он умер от одного из своих эпилептических припадков, которыми страдал давно, – заверила она коронера, – разве что этот оказался достаточно сильным, чтобы убить его». Доктор Уитмен завладел пузырьком с лекарством, но не видел причин для эксгумации тела.

«Здесь некого винить, – написал он в ответ на сообщения Крима. – Если преступление и было совершено, то вина за него, вероятно, лежит на аптекаре, продавшем лекарства». Впрочем, также существовала вероятность, что рецепт был выписан неверно, учитывая диагноз Стотта. Прокурор штата поддержал коронера. Кун пообещал предпринять «стремительные шаги для выявления любых преступников и привлечения их к ответственности», если Крим представит доказательства того, что Стотта отравили.

Крим пришел в ярость. «С рецептом все было в порядке, – ответил он в письме от 20 июня. – Я позабыл больше лекарств, чем большинство врачей Иллинойса знает вообще». Он пригрозил обратиться в газеты с требованием об эксгумации. Время было на вес золота. «Погода теплая, разложение происходит быстро, – добавил он, как будто читая лекцию ребенку, а не обращаясь к коллеге-врачу, – и если вы немедленно не приступите к работе, обследование не даст результатов».

Одна из телеграмм Крима коронеру в Белвидире, штат Иллинойс, с требованием провести вскрытие и расследование смерти Дэниела Стотта (дело № 4580, Окружной суд округа Бун, 1881 год)

На следующий день Крим принес извинения за свою тираду: «Я был в плохом настроении и не на шутку разгневан», – сказал он, а затем предложил коронеру Уитмену протестировать столовую ложку оставшегося лекарства на собаке или кошке. «Возможно, в бутылку положили больше стрихнина, чем заказывали, – отметил он. – Эта ошибка уже совершалась раньше». Объяснение того, как он узнал о смерти Стотта, звучало неубедительно: женщина, которую он никогда раньше не встречал, пришла к нему в кабинет на следующий день после похорон – она оказалась ясновидящей, которая сказала, что ее послали предсказать его судьбу. «Я не верил в подобную чушь», – объяснил Крим, однако он все же решил проверить ее вопросами о своих пациентах. Когда он упомянул имя Стотта, женщина объявила, что он мертв – его отравили. В общении с гадалкой не было ничего необычного; в чикагских газетах ежедневно появлялась реклама дюжины ясновидящих, обещавших предсказать будущее всего за 25 центов. Мадам Зерафа, Великая египетская пророчица с Вабаш-авеню, и вовсе утверждала, что может предсказывать судьбу и лечить ревматизм лично или с помощью писем. И все же ясновидящие обычно не появлялись в кабинете врача с известием о смерти его пациента.

Несмотря на снисходительный тон Крима и странную историю о гадалке, доктор Уитмен прислушался к его совету. Он дал собаке ложку лекарства Стотта. Через несколько минут животное перевернулось на бок и забилось в судорогах, а спустя еще 25 – умерло. Он направился обратно в Гарден-Прери, чтобы эксгумировать тело. Желудок удалили, как и предлагал Крим, и отправили профессору химии и токсикологии Медицинского колледжа Раша для анализа. Доктор Уолтер Хейнс обнаружил стрихнин и предположил, что Стотт проглотил более трех зерен, что было «в несколько раз больше смертельной дозы». Затем врач проверил лекарство в бутыльке и обнаружил, что в нем содержалось около 2,5 зерна яда на жидкую унцию.

Не оставалось никаких сомнений в том, что Стотта убили. И доктор Уитмен, и прокурор штата Кун были уверены, что знают, кто несет за это ответственность.

Дэниел Стотт прибыл в Гарден-Прери в конце Гражданской войны. Он работал торговцем в Канаде, пока его бизнес не обанкротился, вторая жена не бросила его, а единственный сын не умер молодым. Стотт приехал в округ Бун, чтобы начать все сначала.

В округе, который граничил с Висконсином, все еще чувствовалась атмосфера глуши. Первые белые поселенцы появились там менее чем за 50 лет до приезда Стотта, в результате чего многие жители были старше, чем население округа в целом. Деревни сгрудились вокруг складов после того, как в 1850-х годах железная дорога соединила район с Чикаго. Одна из этих остановок получила свое название, когда пассажир сошел с поезда, осмотрел простирающиеся во всех направлениях поля и деревья и объявил это место «садом в прерии». В нескольких километрах к западу от нового дома Стотта находился центр округа Белвидир, город с населением около 3000 человек. Стотт возглавил склад Гарден-Прери, а затем вступил в масонскую ложу. У него был большой дом с верандой, которая идеально подходила для того, чтобы поболтать с проходящими мимо соседями. «Человек с хорошими манерами и добродушным характером, – по одному из свидетельств, – любимый и уважаемый всеми, кто его знал». Стотт отлично вписался в местное общество, но о его третьей жене нельзя было сказать того же. Джулия Эбби родилась в Англии и работала горничной у местных семей. Брак с начальником станции перенес ее в высший эшелон общества, и она это знала. Доктор Уитмен, коронер, слышал сплетни. «Джулия была склонна выражать пренебрежение к своим соседям», – прямо выразился он. Ее вкусы были слишком утонченными, а манеры – чересчур надменными. У пары был один ребенок – их дочь Ревел родилась в 1871 году, но об их браке все равно говорили как о неблагополучном. Дэниел Стотт болел уже много лет, а Джулия была на 36 лет моложе его. «Ходили слухи, тихие, но настойчивые, – вспоминал доктор Уитмен, – что она устала от стареющего мужа».

Впервые Стотт побывал на приеме у доктора Крима в начале 1881 года и остался доволен результатами. «Я очень быстро поправляюсь благодаря вашему лечению», – сообщил он в письме новому врачу. Лекарства, которые прописал Крим, улучшили его пищеварение и «сотворили чудеса с почками», благодаря чему он стал лучше спать. Даже его настроение улучшилось – лекарство, по его словам, помогало ему «чувствовать себя счастливым». Крим осматривал его только один раз. Примерно каждые 10 дней Джулия Стотт садилась на поезд в Чикаго, чтобы посетить офис Крима и получить рецепт на новую партию лекарств. Если доктор был занят или у него были другие дела, домовладелица Крима, миссис Гридли, разрешала ей пользоваться одной из своих свободных комнат. Известно, что во время одного визита она даже осталась на ночь. Ее последняя поездка в город состоялась 11 июня, в субботу – именно после нее она вернулась посреди ночи с лекарством в бутыльках и капсулами, которые ее муж принял незадолго до смерти.

Новость о предполагаемом отравлении появилась в The Belvidere Standard в конце июня, в статье на последней странице, в которой описывались требования Крима о проведении расследования, эксгумации и эксперименте на собаке. «Если дальнейшее расследование докажет, что мистеру Стотту дали яд, даже если он был введен случайно, это будет ужасное дело».

Джулия Стотт (Полное собрание детективных дел, май 1940 года, авторская коллекция)

Дознание проводилось в кабинете доктора Уитмена в Белвидире вечером 14 июля. Джеймса Рейнера, партнера владельцев сети аптек Buck & Rayner, вместе с одним из его продавцов вызвали из Чикаго. Они настаивали на том, что при производстве лекарства по рецепту Крима не допустили никакой ошибки – для него требовалось ничтожное количество стрихнина. «Все сильнодействующие яды хранятся в темном шкафу», – сказал Рейнер; это делали для того, чтобы клерки знали, когда имеют дело с опасными веществами. Ошибочно добавить большую дозу, которая убила Стотта, было «совершенно невозможно».

Джулию Стотт попросили подробно описать свою поездку в Чикаго за лекарством и внезапную смерть мужа. Она ходила пешком в аптеку Buck & Rayner – туда и обратно более пяти километров, – чтобы получить лекарство, хотя поблизости были и другие аптеки. По ее словам, Крим не притронулся к лекарству в бутылке, когда она вернулась в его кабинет, но он вскрыл одну из капсул и попробовал содержимое на вкус.

При допросе доктора Уитмена и прокурора штата ее история начала распутываться. Оказалось, что она оставила упаковку с лекарством без присмотра в кабинете Крима, но не думала, что к ней прикасались. Джулия утверждала, что не разговаривала с Кримом после смерти Стотта, а затем призналась, что вернулась в Чикаго, чтобы поговорить с ним о его письмах и телеграммах с требованием расследования.

«Вы думаете, я неправильно дала лекарство?» – спросила она его. «Миссис Стотт, мне это и в голову не приходило, – ответил он, согласно ее воспоминаниям о том разговоре. – Если бы вы дали ему больше предписанной дозы, она бы не убила его». Но все это при условии, что «лекарство сделано правильно».

Репутация Крима снова пострадала. Клерк, который заполнял предварительный рецепт, знал, что Крим «замешан в не поддающихся описанию делах».

Все в недоверии подняли брови, когда адвокаты проанализировали заявление о том, что он узнал о смерти Стотта от ясновидящей. Джулия Стотт упомянула, что Крим находился в тюрьме до декабря прошлого года. Видела ли она его когда-нибудь пьяным? «Кажется, однажды видела, – сказала она, а затем добавила: – Он всегда был остроумнее, когда немного выпивал».

Доктор Уитмен оказался самым убедительным свидетелем. Он зачитал вслух телеграммы Крима и предъявил свои письма в качестве доказательства. Он отметил, что врача вызвали в суд для дачи показаний на следствии, но он не явился. Коронер же раскрыл информацию, которую почерпнул из бесед с Джулией Стотт. Ее муж, как она сказала коронеру, однажды описал Крима как человека, который «очень хитер, и при общении с ним стоит быть осторожнее».

Присяжные оправдали аптекарей и пришли к выводу, что только один человек мог подсыпать в лекарство большее количество стрихнина. «Улики указывают на некоего Томаса Н. Крима, – объявили они в своем вердикте, – как на убийцу покойного». Шериф округа Бун Альберт Эймс направился в Чикаго с ордером на арест. Но Крим, которому грозило судебное преследование за отправку непристойных открыток – одна из его телеграмм коронеру была отправлена 17 июня, в тот же день, когда он отправил оскорбительные сообщения бывшему пациенту Джозефу Мартину, чикагскому скорняку, – давно уехал. Он освободился под залог более двух недель назад.

Доктор Уитмен и Эймс продолжали давить на Джулию Стотт, выпытывая подробности ее отношений с Кримом. Они подозревали, что эти двое были любовниками и замышляли заговор, чтобы избавиться от ее мужа. В тот момент ее история снова изменилась. Теперь Джулия утверждала, что, когда она столкнулась с Кримом после смерти ее мужа, он настаивал на том, чтобы она дала ему доверенность – так он смог бы подать в суд на Buck & Rayner за чрезмерное количество стрихнина в лекарстве. «Аптекари совершили ошибку и должны заплатить за нее», – сказал он ей тогда, добавив, что суд может присудить тысячи долларов в качестве компенсации ущерба. Она отказалась от этого предложения.

Доктор Уитмен обнародовал новую информацию в последнюю неделю июля. «Это был случай преднамеренного отравления», – сказал он газете The Belvidere Standard, отметив, что обвинение аптекарей изначально было лишь «попыткой подставить». Теперь полиции было ясно, что Крим спланировал убийство и отравил Стотта – это было частью причудливого плана шантажа, который, к несчастью для Крима, привел к обратным результатам. Потребовав эксгумации и расследования, он преуспел только в том, чтобы изобличить самого себя.

«Теперь человеком, которого разыскивают, – добавили в газетной статье, – является доктор Крим».

Двое мужчин сошли с поезда Большой западной железной дороги[25], следовавшего из Виндзора, Онтарио, июльским вечером 1881 года, а затем направились к отелю «Готье». Облака, плывущие с северо-запада, заслоняли заходящее солнце. Белл-Ривер, деревня на берегу озера с населением в несколько сотен человек, находилась примерно в 25 километрах от канадской границы. Служащий отеля указал на комнату гостя, который называл себя доктором Дональдом Россом. Мужчины обнаружили, что снаружи, к стене прямо около его окна, прислонена лестница – казалось, их цель была готова к побегу в любой момент.

Они разработали план. Шериф Альберт Эймс, мужчина с аккуратно подстриженными волосами и длинными усами, должен был встать у подножия лестницы на случай, если цель попытается сбежать, когда Уильям Бейнс постучится в дверь номера. Бейнс был начальником полиции в Виндзоре. Детройт, находящийся через реку от отеля «Готье», он рассматривал с настороженностью – тот был в 20 раз больше города, в котором он жил. Бейнса часто привлекали, чтобы он помогал американским правоохранителям выслеживать беглецов. Международная граница, через которую легко перейти, сделала Виндзор воротами для «мошенников всех мастей, спасающихся от американского суда, – ворчали редакторы местной газеты, – зоной безопасности для грабителей, обманщиков, воров и бродяг».

В час ночи, когда все гости отеля уже спали, Бейнс постучал в дверь. Крим открыл дверь как раз в тот момент, когда офицер собирался ее выломать. Увидев ордер на арест, обвиняющий его в убийстве Дэниела Стотта, Крим тут же заявил о своей невиновности. Оказавшись лицом к лицу с Эймсом, согласно сообщению прессы, «он побледнел и задрожал как осиновый лист».

На следующий день, 28 июля, ему предъявили обвинение перед магистратским судом в Виндзоре. Крим снова отрицал какую-либо причастность к убийству. По его словам, он бежал из Чикаго только для того, чтобы избавиться от «дурной славы этого дела» и посоветоваться со своим отцом и другими членами семьи. Оказалось, что его же беспечность и раскрыла его убежище в Онтарио – почтовые чиновники в Чикаго перехватили письмо, которое он отправил кому-то в городе, и предупредили Эймса.

– Я не понимаю, как меня могут впутывать в это дело, – сказал он репортеру, который в тот же день появился в его камере в Виндзорской тюрьме. – Я был первым человеком, который потребовал расследования.

– Что заставило вас сбежать, если вы так уверены в том, что сможете доказать свою невиновность? – спросили его.

– У меня возникли некоторые проблемы, к тому же дела шли не очень хорошо, и я отправился искать новое место, – пробормотал он, предоставив репортеру возможность подробно рассказать о судебном преследовании за рассылку клеветнических открыток и уклонение от внесения залога. Он отметил, что покинул Чикаго в середине июня, за несколько недель до того, как его обвинили в убийстве Стотта.

Крим согласился вернуться в Иллинойс, чтобы предстать перед судом. У него не осталось ни денег, ни связей, ни идей. Он прибыл в Канаду с 35 долларами в кармане и был вынужден заложить свои драгоценности, чтобы хоть иногда пить виски в отеле, в котором он залег на дно. Проблемы с экстрадицией в лучшем случае отсрочили бы неизбежное на две-три недели. Взлом сейфа и кража не входили в число преступлений, подпадающих под действие договора об экстрадиции между двумя странами. Зато убийство входило.

Репортер The Daily Tribune догнал Крима в депо Лейк-Фронт Центральной железной дороги Мичигана около восьми часов утра 2 августа, когда они с Эймсом пересаживались в Чикаго на последний отрезок 800-километрового пути до Белвидира. Растрепанный Крим в наручниках не брился уже пару недель. Он клялся, что невиновен в «деле Гарден-Прери», как он это называл, и был уверен, что его отец наймет «лучшего адвоката по уголовным делам в штате», чтобы защитить его. Он отрицал, что подделывал лекарство Стотта. Он отрицал участие в заговоре с целью шантажа или предъявления иска Buck & Rayner. Джулия Стотт, по словам Крима, была «самой большой обманщицей на свете», и ему не терпелось встретиться с ней в суде.

Эймс сопроводил его в поезд Чикаго – Норт-Вестерн, который отправлялся в четверть десятого. В округе Бун поля чернозема, усеянные усадьбами и каменными силосными башнями, простирались до горизонта. Прямо перед Белвидиром они с грохотом проехали мимо свежевырытой могилы и небольшого деревянного здания станции с названием «Гарден-Прери», где работал Дэниел Стотт. К обеду Крим уже сидел в камере окружного суда.

В прессе Крима осудили задолго до того, как он предстал перед судом. Редакторы напомнили читателям, что он был «печально известным чикагским специалистом по абортам», которого год назад судили за убийство. Одна газета описала это дело как «совершенно аналогичное» нераскрытому убийству Элис Монтгомери, произошедшему несколькими месяцами ранее, хотя предполагаемая схема отравления и попытки шантажа больше совпадали с делом Эллен Стэк. В The Daily Tribune подробно описали грязную историю, произошедшую на ее заднем дворе. «В анналах преступности редко встречается более странный случай отравления, – объявила газета. – Если все описанное действительно прозошло именно так, преступление этого человека вышло за грань обычной жестокости и подлости». Судебное заседание строилось на противостоянии слов Крима и Джулии Стотт, а потому The Tribune встала на сторону обвинения. «В поведении миссис Стотт нет ничего, что указывало бы на то, что она причастна к какому-либо заговору с целью отравления своего мужа», – говорилось в статье, в которой Стотт также называли «легким орудием в его руках».

Наибольший ущерб огласка нанесла, когда жителям Бельвидира, которые должны были войти в состав присяжных, предложили ознакомиться с делом и узнать о темном прошлом подозреваемого. «Общее мнение, по-видимому, состоит в том, что миссис Стотт непредумышленно дала мужу яд», – сообщила газета The Belvidere Standard через несколько дней после ареста. Крим «замыслил подстроить, что в отравлении виновны сотрудники аптеки Buck & Rayner, и захотел заработать кругленькую сумму» с помощью шантажа. Газета воскресила подробности дела Кэтрин Гарднер в Онтарио. А когда шериф Эймс объявил, что Крим убил и Элис Монтгомери из Чикаго, The Belvidere Standard поместила эту новость на первой странице вместе с предсказанием: «„Доктору“ придется ответить за несколько убийств». Авторы заголовков снова поиграли с его именем: один дал Криму прозвище «Прокисшие Сливки», а другой остановился на «Плохих Сливках». «Такой труСЛИВый человек, – острили в The Belvidere Standard, – должен быть весь в сливках».

Суд над Кримом по обвинению в убийстве – второй менее чем за год – начался в Белвидире в понедельник, 19 сентября. Сотни людей собрались у здания суда округа Бун, двухэтажного здания из красного кирпича, предмета гордости местных, с арочными окнами и высокой центральной башней. Многие стали свидетелями или вызвались в качестве присяжных заседателей. Как отметил посетитель, жена шерифа украсила коридоры и свежевыкрашенный зал суда комнатными растениями, «сделав его действительно приятным местом» – по крайней мере, для тех, кого не судили и кто не мог лишиться жизни в результате страшного приговора.

На то чтобы подобрать присяжных, ушел почти день. Отклонили так много кандидатов – вероятно, из-за негативной рекламы, – что судебным чиновникам пришлось приглашать людей из зала и с прилегающих улиц. Большинство отобранных были из Белвидира, и некоторые из них являлись представителями высшего общества округа. «Люди здравого смысла, – сказал один наблюдатель, – добросовестные и честные».

К тому времени, когда 20 сентября первый свидетель дал показания, нация облачилась в траур. Президент Джеймс Гарфилд, сраженный пулей наемного убийцы неделями ранее, скончался. «Горе и печаль, казалось, накрыли всю страну, как облако», – отмечалось в статье в Белвидирской газете. В магазинах появились черные флаги. Офисы закрыли. Обвинители Крима, однако, настаивали на важности своего дела. Их ключевым свидетелем была Джулия Стотт, находившаяся под стражей и подозреваемая в причастности к смерти ее мужа. Для Стотт, однако, назначили отдельное судебное разбирательство, и она согласилась дать показания против Крима. Ожидалось, что ее слова будут касаться вопросов, слишком неприятных и откровенных для женщин в галерее, а потому их попросили уйти.

Крим предстал перед судом за убийство Дэниела Стотта в здании суда округа Бун в Белвидире, штат Иллинойс (авторская коллекция)

Миниатюрная и худая, как жердь, Стотт нервничала, глядя на Крима через переполненный зал суда. Ее голос был слабым, ответы робкими, а показания обличительными. «Она опровергла доказательства штата, – отметил корреспондент The Chicago Daily Tribune, – и попыталась осудить доктора Крима, чтобы спасти собственную шкуру». Она отказалась от истории, которую рассказала на коронерском дознании. По ее словам, Крим проинструктировал ее, чтобы Buck & Rayner сделали лекарство, и сопроводил ее в аптеку. Когда они вернулись в его кабинет, он уже разобрался с лекарством. «Она видела, как он что-то с ним делал, – сообщил один репортер, – хотя и не видела, чтобы он что-то добавлял в капсулы или бутылек». Она подтвердила широко распространенную версию о том, что Крим пытался оказать на нее давление, чтобы она подала в суд на аптекарей за причиненный ущерб. И она впервые призналась, что они с Кримом были любовниками – «преступно близки», как говорили в те времена. Ее дочь, Ревел, сопровождала ее во время как минимум одного визита в кабинет Крима. «Доктор Крим сказал мне, что любит мою маму, – рассказала 10-летняя девочка, когда ее вызвали для дачи показаний, – и что он хотел бы на ней жениться».

Мэри Макклеллан, бывшая квартирная хозяйка Крима, закопала его еще глубже. Крим посетил ее 12 июня, в день смерти Стотта, и сделал экстраординарное предсказание – очевидно, без помощи ясновидящей. «Он ожидал услышать о смерти Дэниела Стотта в любой момент, – вспоминала она, – поскольку знал, что его отравили». Кроме того, он сделал в ее присутствии и еще более компрометирующее заявление: отметил, что сказал Джулии Стотт, будто он «может сделать лекарство, которое убьет ее мужа за 20 минут».

Обвинение представило выводы доктора Уолтера Хейнса из Медицинского колледжа Раша, который обнаружил стрихнин в останках Стотта и во флаконе с лекарством. В Великобритании лабораторные ошибки и противоречивые мнения заставили бы присяжных неохотно принимать выводы экспертов; американцы же были еще более низкого мнения о врачах и ученых, вызываемых на свидетельскую трибуну по уголовным делам. «Общественность не доверяет показаниям экспертов» – такова была оценка одного из авторов престижного издания Journal of the American Medical Association. Споры по поводу процедур и выводов сделали экспертов «предметом всеобщих насмешек и издевательств». Пресса обвиняла их в «безвкусной и неприкрытой лжи» или даже отвергала их слова как «откровенный бред». Но Крим – первый, кто заявил, что Стотт умер от отравления стрихнином, – не смог оспорить лабораторные тесты, которые доказали, что он был прав. Его адвокат Дэниел Манн кратко изложил присяжным позицию защиты: Стотта отравили, но они «судили не того человека».

Крим хвастался, что нанял лучшего адвоката по уголовным делам в штате, но его отец отказался финансировать его защиту.

Вместо этого Дэниел Крим и его сестры объединили силы и послали 300 долларов, чтобы помочь с юридическими счетами. Манн же, выступавший от имени Крима по обвинению в рассылке непристойных открыток, взялся за дело об убийстве. Это была тяжелая битва. Он был аутсайдером из Чикаго, которому противостояла команда известных юристов, выступавших со стороны обвинения: прокурор штата Рубен Кун, его брат Амос и Чарльз Фуллер – сенатор штата, чьи «боевые качества», как говорили, вызывали восхищение как у сторонников, так и у политических противников. Манн допрашивал Стотт несколько часов, но она упрямо придерживалась новой версии событий. Макклеллан признала свои «обиды» на Крима – он бросил ее дочь, и она все еще переживала из-за 1200 долларов, которые внесла в качестве залога, – но она тоже выдержала натиск Манна во время перекрестного допроса.

Криму пришлось спасать самого себя. Его привели к присяге в качестве свидетеля на третий день судебного процесса. «Невзрачный, грубоватый на вид мужчина, – подумал репортер The Belvidere Standard, – с редеющими темными волосами». Ему исполнился 31 год, но выглядел он на 10 лет старше. Низкий голос Крима эхом разнесся по залу суда. Его опровержения казались настолько громкими и решительными, что репортер был уверен, что их можно услышать за пределами здания суда.

По его словам, Джулия Стотт попросила у него стрихнин. Он отказался предоставить его, но ей каким-то образом удалось раздобыть яд. Она показала его ему, попросив «подобрать дозу» для своего мужа. Он отрицал, что убил Дэниела Стотта. «В моем рецепте, – сказал он, – не было ничего, что могло бы вызвать смерть». Он также не признавался, что имел сексуальные отношения с Джулией Стотт, посылал ее в аптеку Buck & Rayner и делал что-либо с лекарством Стотта.

Всех интересовало, почему он потребовал расследования. «Я подозревал, что миссис Стотт отравила его». Тем не менее прокурор штата быстро расправился с подозреваемым. Во время перекрестного допроса Крим «признался во множестве противоправных действий, – сообщили в The Chicago Times, – и его опровержения не охватывали версию государственного обвинения». В суде также представили телеграммы и письма Крима, делающие некоторые из его показаний «полностью противоречащами» его предыдущим утверждениям.

Заключительные прения длились более семи часов, что продлило судебный процесс на четвертый день. Пресса сообщала, что Манн выступал «блестяще, способно и красноречиво», но и Фуллер, искусный оратор с напряженными, глубоко посаженными глазами, представлял «мастерскую и убедительную аргументацию». Судья ознакомился с законом и доказательствами, прежде чем присяжные вышли из зала суда. Пока они совещались, дождь барабанил по сводчатым окнам здания. Зрители делали ставки на исход дела и склонялись к тому, что присяжные не придут к единому мнению.

Однако, вернувшись спустя четыре часа, присяжные все же озвучили свой вердикт: «Виновен».

Как выяснили репортеры, первое голосование закончилось с итогом девять голосов против трех в пользу осуждения. В результате четырехчасового спора присяжные, голосовавшие за вину, одержали победу над несогласными. Также они решили и вопрос с наказанием Крима: лишь трое проголосовали за то, чтобы отправить его на виселицу, а потому присяжные сошлись на пожизненном заключении, обязательным условием которого был ежегодный день в одиночной камере.

Журналист взглянул на Крима, чтобы увидеть его реакцию. «Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда он услышал ужасный приговор».

Манн рассматривал возможность подачи апелляции в верховный суд штата, но новый судебный процесс был сопряжен с огромным риском: второй суд присяжных мог обречь Крима на скорую смерть. Выступая перед прессой после суда, Фуллер выразил уверенность в том, что правосудие восторжествовало. «Если у кого-либо и был справедливый суд и умелая защита, то этот человек – доктор Крим, – заявил он. – Никаких сомнений в виновности подсудимого нет и быть не может».

* * *

Прибыв в Чикаго в 1892 году, инспектор Фредерик Смит Джарвис допросил доктора Уолтера Хейнса, химика, который обнаружил стрихнин в желудке Дэниела Стотта. Затем он отправился на север, в Белвидир, чтобы узнать больше о деле, кульминацией которого стало осуждение Крима за убийство. Он встретился с шерифом округа Бун Альбертом Эймсом, который проинформировал его о расследовании и судебном процессе по делу об убийстве Стотта. Как ни странно, Эймс не предупредил его о другом убийстве, которое, как и убийство Стотта, было связано с испорченными лекарствами, отравлением стрихнином и ложными обвинениями, которые перекликались с убийствами в Ламбете. Еще в 1881 году шериф был убежден, что Крим отравил Элис Монтгомери незадолго до того, как убил Стотта; он даже объявил его виновным в ее убийстве в прессе. Однако по какой-то причине он не привлек внимания Джарвиса к ее смерти, а потому инспектор не упомянул об отравлении Монтгомери в своих отчетах для Скотленд-Ярда.

* * *

Джулия Стотт провела в тюрьме округа Бун шесть месяцев, но так и не предстала перед судом. Многие подозревали, что она участвовала в заговоре с целью убийства, и даже Фуллер публично объявил их «одинаково виновными», но прокуратура согласилась освободить ее, если она расскажет все, что знала о смерти мужа. Джулия выполнила свою часть сделки, и в феврале 1882 года ее освободили.

Чуть раньше, 1 ноября 1881 года, Крима перевели в исправительную колонию штата Иллинойс, где он начал отбывать пожизненное заключение. «Конец опасной карьеры», – гласил заголовок в The Chicago Daily News.

Заявление оказалось преждевременным.

«Свежая рыбешка» – так заключенные называли только что прибывших в тюрьму штата Иллинойс в Джолиете. В то время как рецидивисты едва вздрагивали при виде его неприступных стен, «сравнительные новички в преступлениях, – отметил Сидни Уэтмор, тюремный архивариус, – отшатывались в страхе и ужасе». «Их щеки бледнеют, а тела нервно дрожат, когда они смотрят на жуткую громадину, в которой на долгие годы или даже всю жизнь будут похоронены их надежды, амбиции и само их „я“».

Томас Нил Крим и раньше сидел за решеткой, ожидая суда за убийства Мэри Энн Фолкнер и Дэниела Стотта, но сейчас все было иначе. Он знал, что, возможно, не выйдет оттуда живым.

Шериф Альберт Эймс доставил Крима в тюрьму в первый день ноября 1881 года. Там Крима отвели в приемное отделение, где ему приказали раздеться. Кто-то из сопровождающих, вероятно Уэтмор, отметил дату и тщательно записал опознавательные признаки преступника. Он весил 82 килограмма, имел крепкое телосложение и «массивные челюсти и подбородок». Клерк отметил и продолжительность его приговора, подчеркнув каждое слово: «Вся его жизнь». В графе «законная профессия» Крима записали как врача. Его «умственную культуру» сочли хорошей, а «жизненные привычки», такие как жевание табака, – умеренными. Он назвал себя вдовцом, но никто не спросил, что случилось с его женой. Тюремных чиновников больше интересовал глубокий шрам на левой стороне его живота. Крим ответил, что перенес операцию, но не объяснил причину процедуры.

Ему приказали искупаться в ванне в открытой комнате, а затем выдали пальто, жилет, фуражку и пару штанов, украшенных черно-белыми горизонтальными полосами. Такой узор облегчит его обнаружение, если он попытается сбежать. Униформа также была призвана унизить заключенных – одна женщина, посетившая тюрьму впервые, подумала, что ее муж похож на циркового клоуна. Лицо Крима выбрили, а волосы коротко подстригли, что окончательно превратило его в заключенного – в то время у большинства мужчин были длинные волосы и усы или бороды. Его сфотографировали для «галереи преступников», хранившейся в тюрьме на случай, если ему удастся перелезть через высокие стены и ускользнуть от стрелков, которые их патрулируют. Кроме того, ему выдали новое удостоверение личности. Теперь он стал заключенным № 4374.

Пенитенциарное учреждение штата Иллинойс – тюрьма Джолиет, как ее чаще называли, – было одним из самых суровых и печально известных тюрем страны. В 900 камерах содержались «самые выдающиеся негодяи и закоренелые преступники Америки», по словам Уэтмора, «которые очернили и опозорили все слои общества». Открытое в 1869 году учреждение представляло собой обширное скопление тюремных блоков и мастерских, окруженных стеной, возведенной предыдущим поколением заключенных. К моменту, как Крим прибыл в тюрьму, в ней отбывали срок около 1500 человек.

Как заметил один историк, последние десятилетия XIX века стали «темными временами для американских тюрем». Условия были доисторическими. В тесных камерах, рассчитанных на одного человека, обычно содержались двое. Камеры плохо отапливались и тускло освещались. Заключенные проводили по 10 часов в день, добывая камень или молча трудясь в тюремных мастерских; считалось, что тяжелая работа и дисциплина избавляли их от преступных привычек. Когда заключенные не подчинялись приказам или правилам, надзиратели могли выбирать между наказанием правонарушителей или их исправлением – и обычно предпочитали первое. К тому времени, когда Крима отправили в Джолиет, порка, затыкание ртов, обливание холодной водой и другие архаичные методы запретили в пользу заключения в одиночной камере. «Моя идея наказания, – объяснил реформаторски настроенный надзиратель Джолиета Роберт Макклафри, – состоит в том, чтобы удержать человека от дальнейших противоправных действий, не причиняя ему боли и не совершая ничего подобного в качестве возмездия. В то же время необходимо однозначно указать ему на то, что он находится в руках закона».

Тюремный блок в исправительной колонии штата Иллинойс в Джолиете и коридор за пределами блока одиночных камер (авторская коллекция)

Крим провел свою первую ночь в одиночной камере тюрьмы, спя в помещении с видом на остальные камеры. Этот обряд посвящения не только соответствовал требованию о вынесении приговора в виде одного дня в году в одиночке, но и напоминал новичкам, куда отправляют непослушных преступников. Затем тюремный священник прочитал Криму правила Джолиета.

Ему не разрешалось разговаривать – ни с охранниками, ни с посетителями, ни даже с другими заключенными – без разрешения тюремного персонала.

Он мог общаться со своим сокамерником, «вполголоса» и по вечерам, но не с теми, кто находился в соседних камерах. Отбой в 21:00. Летом ванну принимают раз в неделю, зимой – каждую вторую неделю. Службы в часовне обязательно посещать каждое воскресенье, если только причина отсутствия не в болезни или договоренности. В знак уважения нужно прикасаться к своей фуражке или ко лбу, прежде чем заговорить с любым тюремным чиновником. Список казался бесконечным. Если он ослушается или будет плохо себя вести, то может лишиться своей еженедельной порции табака и свечей или оказаться в одиночной камере. Капеллан вручил ему карточку с изложением правил для удобства ознакомления. Его предупредили: если он испачкает или испортит ее, то будет «строго наказан».

Крима отвели в его камеру – каменный гроб размером со шкаф, высотой 2 метра, длиной 2 метра и шириной всего 1,3 метра. Двухъярусная кровать с железной рамой, пара табуретов и полка для книг и бумаг – вот и вся мебель. Камеры едва хватало для одного человека, но только у нескольких сотен заключенных была отдельная камера. Он спал на тонком соломенном матрасе, укрытый грубым шерстяным одеялом в тон нашивкам на его униформе. Ему выдали два ведра: одно – для мытья, а второе – для использования в качестве туалета. Вскоре он привыкнет к вони мочи и фекалий. Окна в камере не было – только небольшое отверстие, ведущее на крышу для вентиляции. На полоске дерева, прикрепленной к окованной железом двери камеры, было написано имя и номер заключенного.

Каждое утро, кроме воскресенья, звонок будил Крима без четверти шесть, возвещая о начале рабочего дня. Мужчины спешили одеться, умыться и заправить постели. Пятнадцать минут спустя охранники открывали двери камер и сопровождали заключенных к канализационным отверстиям, куда они выливали туалетные ведра. Они маршировали туда и обратно, на работу и с работы, на обед и обратно, гуськом и в ногу. Каждое утро Крим брал завтрак из кофе, хлеба, тушеного или рубленого мяса и проглатывал его в своей камере. Без четверти семь визжал паровой свисток котельной, и Крим направлялся к своему рабочему месту. Он работал с семи часов утра до шести вечера с 40-минутным перерывом на обед, обычно состоящий из большой порции мяса и картофеля. После легкого ужина из хлеба и кофе или чая он мог отдохнуть в своей камере или почитать при свечах до 21:00.

Каждую ночь с наступлением темноты жуткую тишину тюремного блока нарушал кашель. Измученные люди погружались в сон. Затем охранник нажимал на кнопку. Звенел утренний звонок. И все начиналось сначала.

* * *

Крима распределили в цех резьбы по камню, где изготавливались памятники и декоративные элементы для зданий – орел для украшения таможни в Терре-Хоте, штат Индиана, был типичным заказом для этой мастерской. Тюремные чиновники, вероятно, считали, что крепкое телосложение делало Крима пригодным для тяжелой работы. Среди его «коллег» оказались растратчик, экстрадированный из своего убежища в Южной Америке, и бывший полицейский, осужденный на 25 лет за убийство. Они работали бок о бок по 10 часов в день, шесть дней в неделю, месяц за месяцем, в полной тишине. Человек, который заговаривал или отрывал взгляд от своей работы, знал, что на него донесут и его накажут. «Молчание, послушание и внимание к труду, – отметил Уэтмор, – основа суровых законов этого места».

Репрессии против рецидивистов вызвали прилив новых заключенных. «Тюрьма быстро заполняется самыми отъявленными негодяями, – отмечали в The Chicago Daily Tribune, – большинство из которых возвращаются на второй, третий и четвертый сроки». Грабители банков маршировали в ногу со взломщиками сейфов; насильники, воры и убийцы работали бок о бок в магазинах. Угроза внезапного насилия распространилась по тюрьме. Заключенные набрасывались то друг на друга, то на охранников; надзиратели без конца наказывали упрямых, непослушных заключенных. Через полтора года после прибытия Крима Майк Муни, отбывавший срок за кражу, методично заточил украденный металлический напильник, дождался, пока его сокамерник Джон Андерсон уснет, и зарезал его. Фрэнк Рэнд, отчаянный житель Дикого Запада, который, как считалось, убил более 10 человек, в 1884 году получил к сроку дополнительные семь лет, из-за того что напал на заместителя начальника тюрьмы и чуть не убил его.

Некоторые пытались сбежать. Уэтмор подсчитал, что преуспевал тем не менее только 1 преступник из 100, ведь большинство из тех, кому удавалось взобраться на стены или сбежать от рабочей бригады, быстро ловили. Один мужчина вынул труп заключенного из гроба, забрался в него и оставался там, пока гроб не вынесли за стены тюрьмы. Другой зарылся в телегу с конским навозом, но все же был обнаружен. Впрочем, существовал и еще один способ покинуть тюрьму. Только в 1885 году умерло 39 заключенных – «освобожденных смертью», как выразилась одна газета, – и большинство из них стали жертвами туберкулеза. Других отправили в приюты для душевнобольных. Некоторые мужчины сдались и повесились в своих камерах; один кухонным ножом вскрыл вену на ноге и истек кровью. Когда заключенный умирал, а никто из членов семьи не заявлял права на его тело, похороны проводились на кладбище на холме в километре к востоку от тюрьмы. Сотни вертикальных сосновых досок, на которых черными буквами были написаны имя человека, номер тюрьмы, возраст и дата смерти, отмечали их могилы, пока дерево не сгнивало.

«Заключенные вели двойную жизнь», – вспоминал Франклин Холлингруд, отбывавший срок в одно время с Кримом. После «монотонного дневного полубессознательного существования» многие поглощали газеты, журнали и книги, прежде чем им приказывали задуть свечи. По крайней мере несколько часов по вечерам их умы были свободны. Заключенные могли брать книги из тюремной библиотеки или подписываться на переодические издания. К моменту прибытия Крима библиотека насчитывала более 8000 томов, включая труды по истории, религии, науке, искусству и философии. Также там было несколько книг по медицине и учебники по химии под названиями «Наркотики, которыми мы балуемся», «Яды, которые мы выбираем» и «Запахи, которыми мы наслаждаемся». Крим мог использовать как средство эскапизма романы Джейн Остин, Чарльза Диккенса, Виктора Гюго, Германа Мелвилла и Марка Твена. В результате непреднамеренной жестокости люди, которые не могли покинуть своих камер, получили доступ к более чем 600 книгам о путешествиях.

Крим имел право принимать одного посетителя раз в два месяца. Его брат Дэниел несколько раз приезжал в Джолиет, находящийся в 1500 километров от его дома, хотя встреча и длилась не больше получаса. Тема разговора всегда была одной и той же. «Каждый раз, – вспоминал Дэниел, – он заявлял о своей невиновности в преступлении, говоря, что его осудили на основании ложных показаний». Похоже, что только один член семьи поддерживал связь с осужденным. Во время пребывания в тюрьме Крим переписывался с живущим в Бруклине Дэниелом.

Заключенные Джолиет маршируют в ногу (авторская коллекция)

Начальник тюрьмы, Макклафри, был знаком с Кримом. Он видел его почти каждый день, по крайней мере на расстоянии, пока в 1888 году не ушел в отставку, чтобы стать начальником другого исправительного учреждения. «Образцовый офицер, – сказал Уэтмор о своем боссе, – которого уважал, боялся и которым восхищался каждый преступник». Годы спустя у журналиста появилась причина расспросить бывшего начальника об одном из таких заключенных – докторе Криме. «Он был умным парнем, – вспоминал Макклафри, – и всегда утверждал, что был осужден на основании лжесвидетельских показаний».

* * *

Небольшую заметку в колонках объявлений The Belvidere Standard за март 1885 года легко было не заметить. «НАСТОЯЩИМ УВЕДОМЛЯЕТСЯ, – говорилось в нем, – что нижеподписавшийся намерен обратиться к губернатору штата Иллинойс с просьбой о помиловании». Нижеподписавшимся был Томас Н. Крим.

С момента прибытия в Джолиет Крим постоянно посылал отцу письма, в которых заявлял о своей невиновности и умолял о помощи, и в конце концов Уильям Крим согласился поддержать прошение о помиловании к губернатору Ричарду Оглсби. Чтобы оплатить судебные издержки, летом 1885 года он отправил надзирателю тюрьмы Джолиет сумму, эквивалентную примерно 5000 долларов в американской валюте сегодня. Старший Крим «не придавал большого значения заявлению своего сына, – отметил начальник тюрьмы Макклафри, который читал и контролировал переписку каждого заключенного, – но был готов, если существовала хоть какая-то вероятность установления невиновности, предоставить деньги для этой цели».

Пожизненное заключение[26] в Иллинойсе XIX века не обязательно превращалось в пожизненное заключение, если только заключенный не умирал за решеткой. Губернатор мог помиловать или сократить срок наказания до определенного количества лет, и политическое давление часто становилось решающим фактором. Успешное прошение о досрочном освобождении «было не столько признанием реабилитации заключенного», как отмечалось в одном исследовании пенитенциарной системы штата, «сколько доказательством симпатии, которую он смог вызвать у влиятельных граждан». Если у заключенного имелись сторонники с хорошими связями и он мог убедить достаточное количество людей подписать петицию, обретение свободы было весьма реальной перспективой. Из 153 убийц, приговоренных к пожизненному заключению в Иллинойсе в период с 1818 по 1885 год, 42 помиловали, причем некоторые из них отсидели всего год. Еще дюжине пожизненные приговоры заменили на фиксированные сроки. Шансы на досрочное освобождение Крима составляли примерно 1 к 3.

Он нанял адвоката – Омара Райта из Белвидира, который также служил в законодательном собрании штата. Он взялся за это дело, даже несмотря на то, что представлял Джулию Стотт на коронерском расследовании смерти ее мужа. Это был проницательный выбор, и не только потому, что они оба верили, что Джулия Стотт лжесвидетельствала в суде. Райт был республиканцем, так же как и губернатор Оглсби, который недавно назначил Райта одним из трех комиссаров, курировавших тюремную систему Иллинойса.

Райт объединился с Джоном Дженнисоном, чикагским адвокатом, чтобы получить доказательства. Дженнисон собрал показания нескольких человек под присягой, которые подслушали разговор Крима с Мэри Макклеллан. Никто не вспомнил замечаний о неминуемой смерти Стотта или предложения «смешать лекарство», которое убило бы его через 20 минут. Дженнисон также поговорил и с самой Макклеллан. Оказалось, что у нее имелось несколько мотивов приукрасить показания. Она считала, что Крим планировал отравить ее и ее дочь Лину после того, как они поженятся, чтобы он мог унаследовать их имущество. «Он получил то, что заслужил», – сказала она. Более того, оказалось, что Макклеллан не потеряла 1200 долларов, которые внесла в качестве залога перед тем, как Крим сбежал в Канаду. Находившаяся в разговорчивом настроении, она рассказала, что шериф Эймс убедил ее, будто свидетельствовать против Крима будет «в ее интересах». По-видимому, так оно и было. «Она вышла из ситуации, – сообщил Дженнисон, – и ей не пришлось ничего платить, чтобы выполнить условия залога». Адвокат добавил к рассказу и собственное заявление с подробностями своего разговора с Кримом вскоре после смерти Стотта, когда врач сообщил об угрозе Джулии Стотт отравить мужа. Дженнисон подтвердил, что, следуя его совету, Крим связался с коронером округа Бун и настоял на эксгумации.

Райт, седобородый бывший директор школы, – адвокат противоположной стороны за глаза называл его «адвокатом учителей» – сосредоточил свои усилия на Джулии Стотт. Он отказался представлять ее интересы после коронерского расследования, сказал он губернатору, и почувствовал, что может раскрыть свои конфиденциальные разговоры с ней, потому что был убежден, что она убила своего мужа и действовала в одиночку. Она лжесвидетельствовала либо на следствии, говоря, что не прикасалась к лекарству мужа, либо на суде, обвинив Крима в его подделке. Более того, Райт утверждал, что судебный процесс был несправедливым – слухи и сообщения в новостях осудили Крима еще в процессе заседаний. Что еще хуже, судебный пристав, который сформировал состав присяжных, признал, что коллегия состояла из людей, которые заранее были настроены на обвинительный приговор. Райт распространил петицию в поддержку помилования с преамбулой, в которой Крим изображался жертвой предубеждения и лжесвидетельства. Также в ней утверждалось, что настоящий убийца «вышел на свободу, передав доказательства штатам». Петицию подписали более 170 человек, в том числе соседи семьи Стотт в Гарден-Прери.

Крим сделал свое дело. В мае того же года он составил бессвязное пятистраничное прошение о помиловании.

Он назвал улики против него ошибочными и заявил, что «не виновен ни в какой степени: ни словом, ни делом, ни мыслью». Два месяца спустя он попросил канадское правительство вмешаться в дело от его имени. К 1885 году Канада была самоуправляющимся государством менее 20 лет, и Великобритания все еще вмешивалась в ее отношения с другими странами. Запрос направили в британское консульство в Чикаго. Вице-консул Джон Данн несколько раз встретился с Райтом и в итоге согласился представить губернатору петицию Крима и подтверждающие документы, включая стенограммы слушаний и письменные показания под присягой, содержащие новые доказательства. «Я не сомневаюсь, что этот человек был осужден ошибочно и является невиновным в инкриминируемом преступлении», – заявил Данн в сопроводительном письме, когда представил материалы губернатору Оглсби в начале ноября.

Тем временем в апреле 1885 года Крим провел неделю в одиночной камере за то, что испортил часть своей работы по камню. Четыре месяца спустя его отправили туда снова, на этот раз – на восемь дней за то, что в тюремных протоколах было описано как «невыполнение соответствующей работы». Позже ему предстояло отсидеть еще два срока в одиночной камере за нарушение дисциплины. Время, проведенное в одиночестве, – ужасное, разрушающее душу испытание, которое угрожало здоровью и рассудку человека. Одиночные камеры этой тюрьмы были пусты – лишь доска на холодном каменном полу служила кроватью. Небольшое окно в крыше пропускало немного света, но тяжелая деревянная дверь отгораживала заключенного от внешнего мира. Обитатели одиночной камеры в день съедали лишь половину ломтика хлеба и выпивали небольшую кружку воды.

Крима каждый день приковывали наручниками к зарешеченной внутренней двери камеры, заставляя его стоять в течение 10 часов, которые он должен был проводить на работе.

Тех, кто сопротивлялся, избивали дубинками. Тем, кто молил об освобождении, затыкали рот кожаным ремнем.

Начальник тюрьмы Макклафри верил в силу одиночного заключения для исправления поведения заключенного. «Ужасное одиночество угнетает их, – сказал он чикагской аудитории в 1882 году, – и рано или поздно они сдаются». Бывший заключенный, отбывавший срок с Кримом в 1880-х годах, утверждал, что во время таких наказний многие сходили с ума. Один из преступников, просидевший взаперти 15 дней, «вышел оттуда совершенно разбитым и умер через 18 месяцев».

Губернатор не знал о проступке Крима – его тюремное дисциплинарное досье не включили в дело о помиловании. Но Чарльз Фуллер, прокурор на суде, выступил в защиту обвинения в убийстве. Теперь он стал членом Палаты представителей штата Иллинойс и еще одним видным республиканцем, который мог привлечь внимание Оглсби. «Мне и в голову не приходило, что я помогаю отправить невиновного человека в тюрьму на пожизненное заключение», – заверил он губернатора. Доказательств, представленных на суде над Кримом, «было достаточно, чтобы установить его вину вне всяких сомнений». Однако после встречи с Райтом Фуллер смягчил свою позицию и сказал Оглсби, что не будет возражать против того, чтобы пожизненное заключение Крима заменили на 14-летний срок.

Другие, более серьезные возражения поступили к губернатору из столицы штата, Спрингфилда. Джеймс Рейнер из чикагской аптеки Buck & Rayner, ставший объектом неудавшегося шантажа Крима после смерти Дэниела Стотта, направил четыре письма с протестом против возможного помилования. «Крим – слишком опасный человек, чтобы выпустить его на волю», – предупредил он. Убийство Стотта «было одним из самых страшных в истории: совершенно неспровоцированное, хладнокровно и хитро спланированное и исполненное», – отмечалось в одном из писем. «В Чикаго есть люди, – добавлялось в другом, – у которых имеются веские основания полагать, что в его послужном списке это не первое преступление такого рода». Кроме того, судья первой инстанции, присяжные заседатели и другие официальные лица округа Бун должны были подписать встречное ходатайство, которое в декабре 1885 года все еще находилось в обращении, возражая против помилования. Последнее слово оставалось за доктором Фрэнком Уитменом, коронером, который эксгумировал тело Стотта по просьбе Крима. Он сказал губернатору, что нельзя выдать помилование человеку, ответственному за «одно из самых хладнокровных, жестоких и кровожадных убийств в истории» в округе Бун.

* * *

В последний день 1885 года, приводя дела в порядок и готовясь к предстоящему году, губернатор Оглсби нацарапал решение на одной странице и вставил его в толстую папку с надписью «Дело о помиловании № 613». Осуждение Крима и пожизненное заключение останутся в силе. В то время как заключенный № 4374 и его сторонники задавали вопросы о мотивах и показаниях ключевых свидетелей, Джулия Стотт настаивала, что она говорила правду, обвиняя врача в том, что он подмешал отраву в лекарство ее мужа. Оглсби не счел данный случай «достаточно очевидным», чтобы выдать помилование. «Если вы действительно невиновны в преступлении, то вполне вероятно, что обнаружатся доказательства, подтверждающие сей факт», – написал он. А так как эти доказательства еще не появились, было бы «серьезной ошибкой» позволить человеку, который может «осознавать свою вину», избежать наказания «под предлогом невиновности».

Крим был опустошен. Тревожные свидетельства Райта о возможной даче ложных показаний и вмешательстве присяжных в сочетании с растущей поддержкой помилования – даже британское правительство было на его стороне – скорее всего, вселили в него надежды. Однако несколько росчерков пера Оглсби перечеркнули несколько месяцев упорной работы. Крим провел в Джолиете четыре года и два месяца. Он мог бы остаться там, погребенный в крошечной камере или высекающий камень в тишине до конца своей жизни. Его ненависть к Джулии Стотт, предательнице, из-за которой он оказался за решеткой, становилась все сильнее. Убеждение в том, что проститутки являются настоящим злом и должны быть уничтожены, успело укорениться в его сознании еще прочнее. Отвращение к женщинам лишь росло.

Отклонение прошения о помиловании не стало неожиданностью для Роберта Макклафри. За 10 лет работы надзирателем в Джолиете он повидал сотни мужчин, которые приходили и уходили, и гордился тем, что умел отличать закоренелых преступников от людей, которых можно перевоспитать и вернуть в общество. «Некоторые люди рождаются преступниками[27], другие совершают преступления, – заявил он во время лекции о преступном поведении в Чикаго, перефразировав «Двенадцатую ночь» Шекспира, – а третьим навязывают преступление».

Крим, по его мнению, был «человеком с преступными инстинктами и склонностями», который способен на самые ужасные поступки.

Крим был одним из 117 человек, заполнивших первые ряды похожей на пещеру часовни Джолиета в июне 1886 года. У каждого был букетик белых цветов, приколотый к груди полосатого пиджака, и все смотрели на кафедру и отрезвляющие библейские картины, нарисованные на стене над ней. «Когда нечестивый человек отвернется от злодеяния, которое совершил, и будет делать то, что законно и правильно, – готическим шрифтом вещал ветхозаветный пророк Иезекииль, – он спасет свою душу». Играла музыка, исполняемая тюремным оркестром из 12 человек. Букеты свежесрезанных цветов вдохнули жизнь в мрачное помещение, где раз в неделю собиралась на богослужение конгрегация убийц, насильников, грабителей и воров.

«Белвидирский отравитель», как теперь называла его The Chicago Daily Tribune, выступил вперед, чтобы подтвердить свое обращение в католичество. Архиепископ Чикагский Патрик Фихан осенил его крестным знамением и слегка похлопал по щеке – напоминание, как отметил наблюдатель, что в будущем ему предстоит «терпеливо страдать и даже умереть за Христа».

Крим отказался от пресвитерианской веры за много лет до этого. Когда в форме, заполняемой при приеме в тюрьму, мужчину спросили, верующий ли он, он ответил кратко: «Нет». Позже он признался, что перешел в католичество, чтобы повысить вероятность помилования. Спасение, которого он искал, не было духовным – он хотел спастись лишь от того, чтобы провести остаток жизни в тюрьме. И примерно через год после церемонии он получил известие, обещавшее ускорить его освобождение.

Суровые зимы в Квебеке не были добры к Уильяму Криму. Он страдал от проблем с дыханием, и каждую осень, когда наступали холода и лед останавливал поставки древесины в Европу, он направлялся на юг, где искал курорты со спа-салонами и горячими источниками. Литл-Рок, штат Арканзас, стал его излюбленным местом. Имея свободное время и деньги, он начал присматриваться к местному рынку недвижимости и в какой-то момент даже задумался об открытии банка. Вскоре его стали называть «крупным владельцем» недвижимости в Литл-Роке и в Конвее, округе к северу от города. Каждую весну он возвращался в Квебек, но его неприятное партнерство с экспортером древесины Джеймсом Маклареном закончилось в 1882 году после размолвки из-за раздела прибыли. Он продолжал покупать и продавать пиломатериалы, готовя своего второго сына Дэниела к тому, чтобы тот возглавил бизнес. Уильям Крим находился в Дансвилле, курортном городке на западе штата Нью-Йорк, когда 12 мая 1887 года умер в возрасте 64 лет.

Душеприказчики оценили его имущество – портфель объектов недвижимости в Канаде и Арканзасе, акции банков Квебека и другие инвестиции – примерно в 60 тысяч долларов. Согласно условиям завещания, составленного в 1885 году, пятеро из его шести детей получили по 5000 долларов каждый – около 140 тысяч долларов на сегодняшний день. Томас Крим, однако, ничего не унаследовал.

Он отправил сына в медицинскую школу и, вероятно, оплатил юридические счета за его первый судебный процесс по обвинению в убийстве в 1880 году; большего давать сыну он не хотел.

Остаток имущества должен был использоваться для поддержки миссионерской работы пресвитерианской церкви и других религиозных целей. Одно положение показалось газете Литл-Рока достаточно странным, чтобы заслуживать упоминания в ее колонках. В нем сообщалось, что «эксцентричный старый джентльмен» оставил деньги для поддержки «некоего общества, работающего над обращением евреев в пресвитерианство». В другом завещании ясно давалось понять, что он не одобрил бы принятие его сыном католицизма – деньги были выделены на поддержку американского священника, занимающегося «евангелизацией римских католиков». Но его старший сын не оказался в полной изоляции. «Я хочу оставить его дела на усмотрение душеприказчиков, – отметил отец Томаса Крима, составляя завещание. – Если они сочтут желательным оказать ему некоторую финансовую помощь, то они могут это сделать». Однако любые дальнейшие выплаты должны были быть «умеренными».

Один из душеприказчиков, бизнесмен из Квебека Томас Дэвидсон, начал задаваться вопросом, можно ли что-то сделать, чтобы освободить сына своего старого друга. Он связался с властями Иллинойса и собрал копии документов и доказательств, связанных с делом Стотта. Чем больше он читал, тем сильнее убеждался, что Крим невиновен и его осудили исключительно на основании лжесвидетельских показаний Джулии Стотт. Более того, имелась еще одна несправедливость, которую ему не терпелось исправить. Дэвидсон был уверен, что Уильям Крим умер раньше времени, измученный «сокрушительным бременем этого великого горя». Он преисполнился решимости, как объяснил позже, «использовать все возможное влияние», чтобы убедить политиков Иллинойса освободить Томаса Нила Крима. Дэниел Крим, который выслушивал заявления своего брата о невиновности каждый раз, когда навещал его в Джолиете, поддержал эти усилия.

Дэвидсон собрал письма от друзей и бывших деловых партнеров Уильяма Крима, свидетельствующие о религиозности семьи и солидной репутации. Кримы «были и остаются респектабельными людьми, – написал один из сторонников, – я бы даже сказал, обладающими самым благородным характером». Бывшие работодатели и другие жители Квебека вспоминали Крима как честного, трудолюбивого молодого человека, но они потеряли с ним связь, как только он уехал учиться в медицинскую школу. Дэвидсон в своем письме, говоря от имени многих, выразил недоверие тому, что «достойный сын таких богобоязненных родителей в одно мгновение превратился в кровожадного преступника, которым его заклеймил вердикт присяжных».

Дэвидсон нашел союзника в том, о ком прежде никто не смел и подумать. Он завербовал Чарльза Фуллера, который помог посадить Крима в тюрьму, но теперь желавшего вытащить его оттуда. «Я очень тщательно расследовал это дело, – сообщил Фуллер в прокуратуру в конце 1888 года, – и жители округа Бун считают, что он достаточно наказан». Под новой петицией, призывающей смягчить приговор Криму до 14 лет, собрали подписи некоторых из самых влиятельных людей в обществе: мэра Белвидира, трех членов муниципалитета, высокопоставленных городских и окружных чиновников, издателей газет, а также бизнесменов и юристов.

Судьба Крима теперь находилась в руках нового губернатора-республиканца. Джозеф Файфер, сменивший Оглсби в январе 1889 года, был ветераном Гражданской войны и бывшим прокурором, считавшим, что помилование и смягчение приговоров должны зависеть от прошлого заключенного, его поведения и справедливости судебного процесса, а не от популярности или политического влияния. Некоторые присяжные выносили суровые приговоры, в то время как другие – «оправдательные присяжные», как он их называл, – назначали самые легкие наказания из возможных. «Мне это показалось несправедливым», – однажды заметил он. Файфер считал, что право губернатора вмешиваться нужно использовать для выравнивания условий игры, чтобы «уравновесить суровое правосудие рациональным милосердием».

Вскоре его попросили рассмотреть дело, которое, казалось, специально создано для осуществления помилования исполнительной властью: об этом молил заключенный, который утверждал, что стал жертвой лжесвидетельства и предвзятого суда присяжных. Фуллер, близкий друг губернатора, выступал в качестве посредника. Он переслал письма Дэвидсона и другие документы в офис губернатора и ответил на вопросы по делу. Когда Файфер потребовал заверений в том, что Крим покинет Иллинойс в случае освобождения, Фуллер передал эту просьбу Дэниелу Криму. «Вы можете пообещать губернатору, что мой брат покинет штат, как только освободится, – ответил он в июне 1889 года. – Вполне вероятно, что он отправится в Англию или Шотландию, где у него есть родственники, и начнет жизнь заново».

Губернатор Иллинойса Джозеф Файфер использовал свою власть для изменения тюремных приговоров, чтобы «уравновесить суровое правосудие рациональным милосердием» (авторская коллекция)

Дэвидсон продолжал давить. В марте 1890 года он обратился непосредственно к правительству, ссылаясь на то, что Крим стал жертвой несправедливого судебного преследования. «Произнесите слово, – призывал он, – которое освободит пленника и позволит угнетенным выйти на свободу». Затем он обратился к Фрэнсис Уиллард, президенту Женского христианского союза трезвости из Иллинойса и неутомимому стороннику сухого закона, избирательного права женщин и других реформ. Крим «так же невинен, как нерожденный ребенок», настаивал Дэвидсон. Уже через несколько дней в Вашингтоне рассмотрели аргументы в пользу обвинительного приговора Крима. Уиллард лоббировала сенатора США Шелби Мура Каллома, бывшего губернатора Иллинойса, который согласился поднять этот вопрос в разговоре с Файфером. Если, как полагали Дэвидсон, Райт, а теперь и Уиллард, «доктор Крим невиновен, – сказал Каллом Файферу в июле 1890 года, – конечно, его следует помиловать».

Дэвидсон, однако, кое-что скрывал от растущего круга сторонников – в какой-то момент он начал сомневаться в психическом здоровье Крима. Некоторые из писем, которые он получил из Джолиета, оказались тревожными, написанными «в самом необычном и бессвязном стиле». Он опасался, что Крим «сошел с ума».

Прорыв произошел весной 1891 года, когда Дэниел Крим убедил Джеймса Рейнера, чикагского аптекаря, прекратить сопротивляться освобождению Крима. Фуллер тем временем продолжал оказывать давление на Файфера. «Цели правосудия уже достигнуты, – сказал он ему в июне того года, – благодаря назначенному наказанию».

Двенадцатого июня Файфер наконец смягчился – прямо в 10-ю годовщину смерти Дэниела Стотта. «Ввиду неопределенного характера доказательств и существующих сомнений в виновности заявителя, – написал губернатор, – Крим является подходящим заключенным для помилования со стороны исполнительной власти». Пожизненное заключение заменили на 17 лет. Это было помилование на жизнь под другим именем, дающее ему право на освобождение в течение нескольких недель. Хорошее поведение во время пребывания в Джолиете, несмотря на нарушения, из-за которых он попадал в одиночную камеру, сократило новое наказание до отбытого срока. Он должен был выйти на свободу 31 июля.

Позже в прессе всплывут утверждения о том, что Крим купил себе свободу. «Разумное использование политиками 5000 долларов, – написали в The St. Louis Post-Dispatch, – обеспечило освобождение доктора Крима». Альфред Труд, чикагский адвокат, который успешно защищал доктора на процессе 1880 года по обвинению в убийстве Мэри Энн Фолкнер, считал, что «свободное использование денег поспособствовало „побегу“ Крима из Джолиета». «Деньги были переданы в руки хорошо известного политика, – сказал он журналисту, – который разумно ими воспользовался». Хотя он и не назвал имени политика, Труд был видным демократом, и, поскольку республиканцы стояли у власти в столице штата, он, вероятно, наслаждался возможностью напасть на своих соперников. Дэниел Крим позже признал, что вызволение его брата из тюрьмы обошлось его семье в 1000 долларов – эквивалент 28 тысяч долларов в наши дни, – но он не раскрыл имени того, кто потребовал или получил эту выплату. Душеприказчик Томас Дэвидсон, со своей стороны, отрицал какие-либо нарушения. Он настаивал, что семья Крима и судебные исполнители «оказали лишь законное влияние» и не более того. Благочестивый Дэвидсон, возможно, считал выплату целых 5000 законным средством положить конец тому, что он считал вопиющей несправедливостью.

Приказ об освобождении Крима в 1891 году, подписанный после того, как он отбыл почти 10 лет пожизненного заключения за убийство (архив штата Иллинойс)

Если Файфер внимательно читал дело о помиловании, он знал, что Крим предстал перед судом за убийство – и что его подозревали в других убийствах в Чикаго – за год до смерти Стотта. Даже если он и был невиновен в отравлении в Белвидире, Крима считали опасным человеком. Шокирующее число женщин, обратившихся к нему за медицинской помощью или абортом, умерли через некоторое время после процедур.

* * *

Артур Конан Дойл, ворвавшийся в детективную литературу после создания Шерлока Холмса, начал задумываться о преступлении и последующем за ним наказании. Некоторые люди, заключил он, настолько опасны – и с такой вероятностью совершат еще больше преступлений, – что их ни за что не следует выпускать на свободу. Если убийцу выпускают на свободу и он убивает снова, «разве государство не становится соучастником преступления, – спросил он, – даже если сторож, который намеренно открыл клетку и выпустил тигра, несет ответственность за жертвы этого тигра?»

Одной из первых остановок Крима после освобождения из тюрьмы Джолиет 31 июля стал чикагский офис «Национального детективного агентства Пинкертона». Годом ранее он нанял знаменитых частных детективов, чтобы разыскать Джулию Стотт, которая покинула Гарден-Прери после суда; признание, что она солгала на суде, объяснил он, могло помочь его ходатайству о досрочном освобождении. В «Пинкертоне» проверили слухи о том, что она снова вышла замуж или вела «сомнительную жизнь» в Сент-Луисе, но детективы так и не смогли ее найти. После освобождения Крим продолжил убеждать Фрэнка Мюррея, суперинтенданта чикагского отделения, продолжать поиски, хотя ему больше и не нужен был ее отказ от показаний.

«Задача кажется невыполнимой, – сказал детектив Криму, – и может стать пустой тратой денег». Агентство, по его словам, не собиралось проводить никаких дальнейших расследований. Если Крим хотел отомстить – если он планировал противостоять или причинить вред женщине, которая посадила его за решетку, – Мюррей больше не хотел иметь ничего общего с этим делом. «Казалось, он очень хотел найти миссис Стотт, – вспоминал он, – но в конце концов все же отказался от этой идеи».

Крим был в Чикаго только проездом. Он направлялся в Квебек, где провел остаток лета, предшествующего отъезду в Англию. Он так и не узнал, что случилось с Джулией Стотт. Но он запомнил имя Мюррея. И, выдумав детектива для осуществления одной из своих многочисленных схем шантажа в Лондоне, он наделил его именем У. Х. Мюррея.

Находясь летом 1892 года в Иллинойсе, инспектор Фредерик Смит Джарвис просмотрел тюремное досье Крима и подтвердил, что подозреваемый Скотленд-Ярда освободился из тюрьмы Джолиет всего за два месяца до начала отравлений в Ламбете. Он немедленно отправил копию записей инспектору Джону Беннету Танбриджу в Лондон.

Бывший начальник тюрьмы Джолиет Роберт Макклафри, который выступал за использование системы измерений Бертильона для выявления рецидивистов, гордился тем, что мог выявлять заключенных, которые, вероятно, снова будут совершать преступления после освобождения.

Он не удивился, узнав, что заключенный № 4374 снова подозревается в убийстве. «Он хорошо помнит Крима, – отметил Джарвис в кратком обзоре своих чикагских расследований, – поскольку видел его почти ежедневно».

Тем временем, вернувшись в Лондон, канадец по имени Джон Кэнтл вошел в штаб-квартиру Скотленд-Ярда и объявил, что у него есть информация, способная помочь офицерам, расследующим убийства в Ламбете. Кэнтл видел фотографию Крима в газетах и узнал в нем пьяного, одурманенного наркотиками пассажира, которого встретил в январе прошлого года на борту лайнера «Сарния», когда Крим направлялся в Квебек за деньгами и стрихнином. Крим, по его словам, показал ему коробку с пустыми капсулами от таблеток и заявил, что располагает информацией об отравленной в Лондоне женщине. Сержант взял у него показания и записал имена и адреса других пассажиров лайнера. Кэнтл был уверен, что они запомнили Крима.

Информацию по телеграфу передали Джарвису, и он вернулся в Канаду, чтобы опросить попутчиков Крима. Роберт Касвелл, тюремный капеллан, слышал, как Крим хвастался своим распутством во время путешествия. Уильям Селлар – продавец, терпевший пьяные ночные визиты Крима в свою каюту, – по словам Джарвиса, «считал его виновным в отравлении женщин». Начальник полиции Квебека Леон Вол неохотно обсуждал свой опыт общения с Кримом, и на то была веская причина – он обедал с эксцентричным мужчиной, который признался в проведении незаконных абортов и «специального исследования» ядов, но он его не арестовал. Прошел месяц, прежде чем Вол согласился сделать официальное заявление. Оказалось, что Крим несколько раз заходил к нему в офис во время пребывания в отеле «Бланшар». Вол даже попросил его подобрать для него несколько галстуков в лондонском ателье, которые прибыли уже после возвращения Крима в Англию. Крим, который в Лондоне играл с сержантом Макинтайром и сыщиком-любителем Джоном Хейнсом, наверняка был рад подружиться с лучшим сотрудником правоохранительных органов в своем родном городе.

Танбридж также поручил Джарвису расследовать смерть тещи Дэниела Крима. Луиза Мэри Рид умерла 29 августа 1891 года в возрасте 63 лет, когда семья проводила лето в коттедже недалеко от Квебека. Крим, недавно освобожденный из тюрьмы и вскоре отправившийся в Англию, также жил в коттедже, и ходили слухи, что Рид видели в его компании и в добром здравии менее чем за два дня до ее смерти. Джарвис разыскал доктора Генри Рассела, который лечил Рид от одной из форм холеры. Официальной причиной смерти, как он выяснил, значилось кровоизлияние в мозг. Рид сильно болела и была слаба, и врач «со всей уверенностью заявил, что в ее смерти нет ничего подозрительного», – сказал Джарвис Танбриджу. Доктор Рассел, один из ведущих врачей Квебека, знал, что Крим отбыл тюремный срок за отравление, поэтому был «настороже», как он сказал детективу. Не было никаких симптомов передозировки стрихнином или отравления другим веществом, и эксгумация не планировалась и не требовалась. «Нет ни малейших оснований подозревать преступление», – заключил Джарвис.

Другие расследования ни к чему не привели, или обвинения так и не предъявили. Джарвис отправился в Гамильтон и Кингстон после того, как прочитал в газетах, что Крим практиковал и в этих городах Онтарио, но детектив в итоге пришел к выводу, что сообщения оказались ложными. Затем Эдвард Леви, владелец гостиницы в Англии, который знал Крима, когда они оба жили в Чикаго, признался, что доктор говорил об отравлении двух женщин в Квебеке в конце 1870-х годов. Одной из них могла быть его жена, Флора Брукс. В то время как Танбридж рассматривал возможность обращения в полицию Квебека с просьбой провести расследование, никаких действий в ответ на заявление Леви не предприняли.

В Монреале Джарвис узнал о другом возможном отравлении. Он допросил Эмили Тернер, которая прошлой зимой работала в лондонском Королевском аквариуме. Мужчина, с которым она там познакомилась – майор Гамильтон, – несколько раз приглашал ее на ужин. Ему было за 40, у него были «странные глаза», и он предложил ей снять комнату на Ламбет-Пэлас-роуд – улице, где жил Крим, – если она согласится жить с ним. Мужчина дал ей желатиновые капсулы, которые обожгли ей язык и вызвали у нее тошноту. Джарвис показал ей образец почерка Крима, и она сказала, что он похож на записки, которые этот человек посылал ей. Убежденный, что нашел главного свидетеля, Джарвис предъявил фотографию Крима. «Нет, – сказала Тернер, – это не майор Гамильтон». Джарвис подозревал, что она лжет, возможно, чтобы избежать общественного позора или необходимости столкнуться с Кримом в суде. «Я придерживаюсь мнения, что эта молодая женщина знает больше, чем говорит», – сказал он своему начальству. Но поскольку она оставалась непреклонна в том, что Крим не тот человек, который дал ей таблетки, было бесполезно продолжать расследование. Когда таблетки протестировали, эксперты обнаружили, что они содержат только хинин – безопасное и распространенное лекарство с горьким вкусом. «Поскольку таблетки оказались безвредны, – отметил Танбридж после ознакомления с отчетом Джарвиса, – даже если она получила их от Крима, это не имело значения».

Следующей задачей Джарвиса было отследить образцы лекарств Крима. Он сел на поезд до Саратога-Спрингс в северной части штата Нью-Йорк, чтобы допросить президента «Компании Г. Ф. Харви» Джорджа Харви, который рассказал о встрече с Кримом и о своем нежелании делать его лондонским агентом фирмы. Джарвис просмотрел отчеты о продажах компанией лекарств и ингредиентов для Крима, включая стрихнин и другие яды, доставленные в отель «Бланшар». Харви показал ему кейс, в котором хранились бутылочки с образцами продукции фирмы. «Он был в точности таким же, – сообщил Джарвис, – как тот, что нашли у Нила».

Но самый большой прорыв Джарвиса произошел, когда мужчина связался с полицией Монреаля, заявив, что у него есть важная информация по этому делу. Джон Маккаллох встретился с Джарвисом и рассказал то, что Крим поведал ему во время их пребывания в отеле «Бланшар» ранее в том же году. Продавец повторил комментарии Крима о том, что он давал женщинам яд в таблетках, «чтобы избавить их от тягот жизни», и описал бутылку яда, которую Крим ему продемонстрировал. Джарвису поручили немедленно принять меры по отправке Маккаллоха в Англию для дачи показаний.

Джарвис рассчитывал вернуться в Англию к середине июля, но появились новые зацепки, и начальство неоднократно просило его о дальнейшем расследовании. Скотленд-Ярд хотел убедиться, что Крим не получал яд из других источников, кроме «Компании Г. Ф. Харви». Детектив опросил розничных аптекарей и оптовых поставщиков в Монреале, Квебеке и Нью-Йорке – городах, которые врач посетил после освобождения из тюрьмы. Эту задачу невозможно было выполнить в одиночку, а потому Джарвис заручился помощью полиции в каждом из перечисленных городов. Так или иначе, множество магазинов и оптовых торговцев он посетил лично, демонстрируя фотографию Крима каждому сотруднику. В квебекских газетах поместили объявление, предлагавшее вознаграждение в 25 долларов за информацию о том, где Крим мог приобрести стрихнин. Затем Джарвис руководил вторым раундом проверок, понадобившимся после того, как Скотленд-Ярд предположил, что Крим мог купить или украсть яд у врача или ветеринара. «Крайне важно проследить путь стрихнина до Нила, если это возможно», – отметил инспектор Танбридж после совещания с прокурорами. Несмотря на интенсивные поиски, никакого другого источника стрихнина не обнаружили.

Скотленд-Ярд отозвал Джарвиса лишь в середине сентября. Он спустился по трапу парохода «Монгол» в Ливерпуле 28 сентября, после более чем трехмесячного «изнурительного расследования», как он позже выразился. Его допросы и открытия рассказывали историю многообещающего канадского врача, который, как реальное воплощение доктора Джекила, превратился в монстра. Он был специалистом по абортам. Шантажистом. Коварным отравителем. Хладнокровным убийцей. Подробные отчеты Джарвиса дали бы прокурорам необходимое оружие, если бы Крим снова попытался изобразить себя уважаемым профессионалом, которого ошибочно обвинили в чудовищных преступлениях. По сообщению The Chicago Daily Tribune, Джарвис вернулся в Лондон с доказательствами, необходимыми «для того, чтобы представить сильное и решительное опровержение любой защиты, на которую Нил или Крим… мог рассчитывать».

Процесс над Кримом начался днем 17 октября 1892 года в Центральном уголовном суде Лондона. На протяжении более чем двух столетий некоторые из самых отъявленных преступников Британии – в том числе Уильям Палмер, пионер отравления стрихнином в 1850-х годах и врач, столь же печально известный в прошлом, как и Крим, – представали перед судом в этом похожем на крепость здании. В обшитом деревянными панелями зале, битком набитом адвокатами и зрителями, Крим слушал зачитываемые ему обвинения. Болтовня на нависающей галерее быстро затихла. Генри Хокинс – судья в алой мантии, отороченной белым мехом, и парике до плеч, свисающем с обеих сторон головы, – хмуро наблюдал за подозреваемым со своего места. На скамье присяжных сидели 12 человек, которым предстояло решить судьбу Крима, – такие же неподвижные и бесстрастные, как, по мнению одного зрителя, восковые фигуры в музее мадам Тюссо. Дневной свет просачивался сквозь ряд высоких окон, выходивших на мрачные стены Ньюгейтской тюрьмы, где Крима содержали во время судебного процесса.

Очки в золотой оправе помогали скрыть косоглазие, ставшее его отличительным признаком. Он был одет в темный пиджак и жилет с белым галстуком, завязанным морским узлом. Охранники Ньюгейтской тюрьмы сказали, что он казался нервным, раздражительным и плохо спал. Однако, оказавшись в зале суда, он показал себя таким же бесстрастным, как и присяжные заседатели, время от времени наклоняясь вперед, чтобы что-то прошептать своим адвокатам. Только легкое подергивание рта и ерзание на стуле, казалось, выдавали его внутреннее смятение. Люди, обвиняемые в мелких преступлениях, по мнению одного опытного журналиста, выглядели более испуганными и растерянными, чем Крим – человек, обвиняемый во множестве убийств, которому грозила виселица.

«Томас Нил Крим на скамье подсудимых в Олд-Бейли» (черно-белая иллюстрация: A Weekly Illustrated Record and Review, 29 октября 1892 года, авторская коллекция)

Крим сел на угол скамьи подсудимых, как можно дальше от присяжных и ньюгейтских охранников, когда сэр Чарльз Рассел поднялся, чтобы начать разбирательство с выступления обвинения. Ирландец по происхождению, с глубоко посаженными пронзительными глазами и властной осанкой, Рассел был одним из ведущих корпоративных юристов Лондона, прежде чем в 1880 году занялся политикой. Несколько лет спустя он был посвящен в рыцари, а затем стал лордом Расселом Киллоуэнским. Его личное отношение к обвинению в качестве генерального прокурора – его привлекли к делу двумя месяцами ранее, когда премьер-министр Уильям Гладстон сформировал свою четвертую администрацию, – подчеркнуло серьезность обвинений. Тщательно готовясь к судебному разбирательству и безжалостно и эффективно допрашивая свидетелей, он считался одним из ведущих адвокатов своего времени. «Рассел, – отметил коллега, – производил на свидетеля тот же эффект, который кобра производит на кролика». Его юридические аргументы были такими же простыми, прямыми и убедительными. «Его метод можно описать одним предложением, – написал другой коллега, – четкое заявление, окончательное и бесповоротное, как удар молота Тора».

К тому моменту Криму предъявили семь обвинений. После того как в результате коронерского расследования в июле предшествующего года его признали виновным в смерти Матильды Кловер, предварительное слушание перед магистратским судом Боу-стрит добавило обвинения в убийстве Эллен Донворт, упавшей в обморок у вокзала Ватерлоо, а также Элис Марш и Эммы Шривелл – женщин, отравленных в комнате, которую они делили на ламбетской Стэмфорд-стрит. Криму также предъявили обвинение в попытке убийства Луизы Харви, которая обманула его, заставив думать, что она проглотила отравленные таблетки, и в двух эпизодах шантажа. «Но пока, – объяснил Рассел присяжным, – доктор предстанет перед судом только по обвинению в убийстве Кловер».

Он отметил, что прошел год, почти с точностью до дня, с тех пор как «жалкая и безвестная жизнь» Кловер внезапно и ужасно оборвалась. В течение нескольких месяцев, как признался Рассел, даже детективы Скотленд-Ярда, расследующие отравления других проституток Ламбета, не знали, что ее убили. Излагая суть обвинения, он продолжал: «Только один человек из ныне живущих мог знать, что ее смерть была трагичной и мучительной, и именно он ввел ей смертельную дозу стрихнина». Рассел преисполнился решимости доказать, что тот самый человек сидел на скамье подсудимых, прислонившись к перилам и подперев лицо правой рукой, как будто глубоко задумавшись.

* * *

Каждое утро люди часами стояли перед Олд-Бейли, как еще называли здание уголовного суда, надеясь стать свидетелями заседания. Чтобы предотвратить адскую давку при открытии дверей, полиция возвела у здания подобие баррикад. Судебные чиновники получали шиллинг или два от зрителей, готовых заплатить, чтобы попасть внутрь, – «праздных людей, – по высокомерному мнению корреспондента The New York Times, присутствовавшего на процессе, – привлеченных любопытством и желающих посмотреть, как двое мужчин борются за жизнь ближнего». Женщины тоже толкались, желая получить место в суде, и их широкополые шляпы с перьями смешивались с напудренными париками младших юристов, жаждущих увидеть легендарных судей и адвокатов в действии. Гораздо более широкая аудитория могла насладиться последней криминальной сенсацией на страницах крупнейших лондонских газет, которые ежедневно публиковали стенографические отчеты показаний.

Крим нанял для судебного разбирательства четырех юристов, и его ведущий адвокат начал пробивать дыры в позиции обвинения. Джеральд Гейган был опытным адвокатом и, по слухам, защищал больше убийц, чем любой другой адвокат в стране. Сын знаменитого ирландского поэта, он говорил с успокаивающим акцентом и очаровывал присяжных своим обаянием и остроумием. Оказавшись в его руках, вспоминал коллега-адвокат, «даже самое „мертвое“ дело обретало шанс на оправдательный приговор». Он был «одним из величайших прирожденных ораторов в адвокатуре, – согласился другой, – но, как и большинство таких людей, его чрезвычайно трудно остановить». Эта упертость проявлялась и за пределами зала суда – Гейган не мог выпустить из рук стакан. Он постоянно приставал к коллегам с просьбами присоединиться к нему в пабе и пил еще больше, когда боялся, что одного из его клиентов вот-вот осудят. Алкоголь медленно разрушал блестящую карьеру юриста. За несколько лет до того, как его нанял Крим, он ушел с поста ведущего адвоката накануне крупного судебного процесса по делу об убийстве, и причиной тому, вероятно, стал запой.

Одного из его клиентов, польского иммигранта по имени Исраэль Липски, обвиняемого в том, что он влил кислоту в горло молодой женщине, признали виновным и повесили.

Но Гейган был на пике своей славы – и, по-видимому, трезв, – когда работал над защитой Крима. Он допросил Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, женщин из Ламбета, которые наблюдали, как Крим последовал за Кловер в ее комнату, и единственных свидетелей, которые могли связать ее с доктором. Он выразил сомнение в справедливости опознания, проведенного в полицейском участке на Боу-стрит, отметив, что Крим, не брившийся во время заключения, был единственным бородатым мужчиной в представленной группе. Он привел правовые доводы, чтобы помешать Расселу раскрыть предсмертные слова Кловер о некоем Фреде, давшем ей отравленные таблетки. Чтобы посеять семена сомнения в умах присяжных, он попросил фельдшера Френсиса Коппина и доктора Роберта Грэма повторить их утверждения о том, что Кловер умерла от чрезмерного употребления алкоголя, а не от отравления стрихнином.

* * *

Затем выступил доктор Томас Стивенсон, известный химик, который обнаружил стрихнин в останках Кловер. Он оказался в центре внимания еще три года назад, когда жители Британии увлеченно следили за сенсационным судебным процессом Флоренс Мейбрик по обвинению в отравлении ее мужа, богатого ливерпульского торговца. Анализы, сделанные Стивенсоном, подтвердили обнаружение другим химиком смертельной дозы мышьяка в останках жертвы – открытие, которое привело к осуждению Мейбрик за убийство, несмотря на доказательства того, что ее муж был ипохондриком, принимавшим множество лекарств, содержащих мышьяк и другие яды. Несмотря на свой опыт и знания, доктор Стивенсон никогда не чувствовал себя комфортно на свидетельской трибуне. Заметно нервничая, особенно при перекрестном допросе, он отвечал резко и говорил, как вспоминал один журналист, «со странно обороняющимся видом». Он явно боялся, когда его вытаскивали из маленького, упорядоченного мира лаборатории, чтобы объяснить и защитить свои выводы на самом публичном из форумов.

Гейган перешел в наступление, безжалостно уничтожая единственного свидетеля обвинения – эксперта-медика – и единственное прямое доказательство того, что Кловер убили. Гейган отметил, что стрихнин – быстродействующий яд. Столбнячные судороги обычно начинаются через полчаса после принятия яда, а смерть наступает в течение часа или двух, и все же Кловер провела в постели несколько часов, прежде чем у нее начались судороги. «Если пациент спит, – предположил доктор Стивенсон, – действие стрихнина может замедлиться на два или три часа».

Гейган высказал недоверие. Неужели он предполагал, что действие смертельного яда может быть отсрочено простым сном?

Доктор Стивенсон отступил и заявил, что это возможно, если жертва также принимала опиум или морфий.

Нашел ли он следы этих наркотиков в останках Кловер?

Доктор признался, что следов он не обнаружил, но добавил, что были случаи, когда жертвы отравления стрихнином оставались живы в течение пяти или шести часов после начала судорог.

Гейган напомнил присяжным, что Кловер была алкоголичкой с плохим здоровьем. Если ее отравили стрихнином, как она могла прожить почти шесть часов?

«Если бы человек был на грани белой горячки, логично предполагать, что это сделало бы его более восприимчивым к действию стрихнина, – признал доктор. – Я думаю, что такой человек почувствовал бы симптомы отравления даже раньше, чем человек, ведущий умеренный и здоровый образ жизни».

Гейган предположил другую возможную причину смерти. Могло ли заболевание, поражающее позвоночник, вызвать сильные спазмы, от которых страдала Кловер?

Доктор Стивенсон согласился, что это возможно. И хотя при обследовании позвоночника не выявили никаких признаков болезни, он признал, что такие недуги трудно обнаружить в теле, эксгумированном через много месяцев после смерти.

Затем Гейган сосредоточился на лабораторных тестах. Жидкость, извлеченная из останков Кловер, была введена под кожу лягушки и убила ее. Не было бы более уместно, подумал Гейган, протестировать жидкость на кролике или собаке – теплокровном животном, больше похожем на человека?

Доктор Стивенсон объяснил, что лягушек предпочтительнее использовать для тестов на отравление, потому что у них легко проявляются симптомы. «Лягушка – очень нежное животное», – отметил он.

Гейган почувствовал брешь в защите. Может быть, лягушка была слишком нежной, а потому и чрезмерно восприимчивой к инъекции?

Свидетель снова засомневался. «Не могу сказать, насколько это соответствует правде».

Когда доктора спросили, трудно ли обнаружить алкалоидные яды, такие как стрихнин, он ответил утвердительно.

Достаточно ли надежен цветовой тест, используемый для обнаружения стрихнина в жидкости, извлеченной из тела? Разве не правда, что результаты таких тестов могут быть «неопределенными и ошибочными»?

«Неопытный человек может ошибиться при проведении цветового теста, если препараты загрязнены, – парировал доктор Стивенсон. – Цвет, на который я полагаюсь, – это пурпурно-фиолетовый, для которого свойственна игра оттенков. Мне не знакомы другие вещества, способные дать такой же результат». Гейган остановился на этом, чтобы напомнить присяжным: доказательства того, что Кловер умерла от отравления стрихнином, сводилось к мертвой лягушке, нескольким оттенкам цвета и мнению одного-единственного врача.

Рассел, стремясь компенсировать ущерб, поднялся на ноги. Он попросил доктора Стивенсона обобщить свои выводы и заключения. Положительный цветовой тест. Обнаружение в останках Кловер одной шестнадцатой гранулы стрихнина, наводящей на мысль, что она приняла смертельную дозу. Судороги и быстрая смерть после того, как лягушке ввели жидкость, взятую из тела жертвы. «Я пришел к выводу, что причиной смерти стал стрихнин, рассматривая каждое доказательство не как изолированное, – объяснил доктор Стивенсон, – а как часть целого, которая поддерживает другие».

Джон Маккаллох и Джон Хейнс, бывшие доверенные лица Крима, также подверглись жесткому перекрестному допросу. Маккаллох, продавец, который познакомился с Кримом в отеле «Бланшар» в Квебеке, затруднился объяснить, почему поддерживал дружеские отношения с человеком, который хвастался тем, что раздавал женщинам отравленные таблетки. Гейган обвинил Хейнса в попытке выслужиться перед Скотленд-Ярдом в надежде, что его наймут в качестве детектива – достаточный стимул, по мнению присяжных, чтобы приукрасить историю. Но адвокат решил не оспаривать нового эксперта обвинения по анализу почерка – Уолтера де Грея Берча из Отдела рукописей Британского музея, – который заменил опального Джорджа Смита Инглиса. Берч был уверен, что письмо с обвинением доктора Уильяма Бродбента, врача королевской семьи, в убийстве Кловер написано Кримом. Гейган был готов признать, что его клиент – шантажист, хотя и не особо успешный.

Инспектор Танбридж, давая показания на третий день судебного процесса, признал, что Скотленд-Ярд не предпринял никаких действий в связи с получением Бродбентом письма, кроме попытки устроить ловушку для шантажиста.

Судья Хокинс разозлился.

– Не было сделано никаких запросов о девушке по фамилии Кловер? – проревел он со своей скамьи.

– Вообще никаких, – подтвердил Танбридж. Документ списали со счетов как «дело рук сумасшедшего», добавил он позже, ведь полиция часто получала подобные письма-подделки.

Это объяснение не удовлетворило судью.

– Это реальная женщина, которая на самом деле жила на Ламбет-роуд в доме 27, и говорят, что ее отравили стрихнином. Эта информация поступает в Скотленд-Ярд, расположенный в четверти часа ходьбы от места предполагаемого преступления. Как получилось, что никто не потрудился навести справки на Ламбет-роуд?

– Этого просто не сделали, милорд.

– Я поражен, что такое могло случиться, – ответил судья Хокинс.

Полиция явно сочла более важным попытаться поймать шантажиста доктора Бродбента, чем расследовать, была ли убита женщина, о чем, по-видимому, и свидетельствовало письмо. Судья поинтересовался, стал бы Скотленд Ярд проводить расследование в отношении Кловер, если бы шантажиста арестовали?

– Я полагаю, что да, милорд.

– Я бы предположил, что нет, – едко ответил Хокинс, – судя по тому, что вы не заинтересовались этим сразу.

Судья дал защите возможность, и Гейган воспользовался ей, чтобы поставить Скотленд-Ярд в неловкое положение. Во время перекрестного допроса Танбридж признался, что телеграфные линии связывали столичное полицейское управление с его отдаленными участками, и тогда Гейган спросил, посылал ли кто-нибудь телеграмму на Кеннингтон-лейн – ближайшую к Ламбет-роуд станцию – с вопросом о Кловер?

– Нет, – сказал Танбридж. – Вина за несвоевременное раскрытие преступления лежит на Скотленд-Ярде.

* * *

Судьба Крима зависела от того, какое решение вынесет судья Хокинс по вопросу, который оставался неурегулированным в соответствии с английским законодательством. Имело ли обвинение право подкрепить свою версию «доказательствами аналогичных фактов» – фактически привлечь обвиняемого к суду за аналогичные преступления, которые не включили в обвинительное заключение, представленное суду? Мог ли Рассел представить доказательства причастности Крима к трем другим отравлениям и попытке убить Луизу Харви? Защита предполагала, что Кловер умерла от естественных причин, утверждал Рассел, и это должно было позволить ему установить модель поведения – «систематический и преднамеренный курс действий», – который указывал на Крима как на ее убийцу. Дополнительные свидетели могли доказать, что у Крима имелся стрихнин, а также что он снабжал женщин таблетками и связан с аналогичными убийствами.

Генри Уорбертон, еще один член команды защиты, выступил с возражениями. Считаясь восходящей звездой в сплоченном мире адвокатов Олд-Бейли, он утверждал, что это было бы равносильно тому, чтобы заставить Крима предстать перед судом по всем семи обвинениям сразу. Обвиняемый имел право на то, чтобы присяжные «рассматривали каждое дело по существу». Доказательства, основанные на аналогичных фактах, должны допускаться только в том случае, если обвиняемый утверждал, что смерть стала случайной или непреднамеренной, и от имени Крима не выступали сторонники оправдательного приговора.

В то время как Рассел ссылался на прецеденты в поддержку своего ходатайства, Уорбертон отмечал, что обвиняемый предоставлял еду жертвам, не зная, что в ней содержится яд. В случае с Кримом не было необходимости в дополнительных доказательствах того, что у него был такой «сравнительно распространенный препарат», как стрихнин, ведь врачи могли легко купить его в любой аптеке. Сильнее всего адвоката беспокоило то, какое влияние на присяжных окажут доказательства других преступлений. Это могло поставить под угрозу объективность судебного разбирательства.

Решение оставалось за одним из самых опытных и знаменитых британских судей. Как для обвиняемых, так и для сотрудников полиции сэр Генри Хокинс был одним из самых страшных людей. «Холодный, рассудительный, опытный светский человек» – так его описал репортер, освещавший процесс Крима для The New York Times. Фредерик Уэнсли из Скотленд-Ярда запомнил его как «сурового судью», и Танбридж, последняя мишень его гнева, несомненно, разделял эту оценку. Хокинс работал судьей с 1870-х годов, и в самом начале карьеры его блестящее выступление в нашумевшем деле «Истца Тичборна» – самозванца, выдававшего себя за пропавшего наследника состояния, – вознесло его на вершину юридической профессии. Он стал известен как Вешатель Хокинс – ярлык, который многие судьи заслужили в эпоху, когда осуждение за убийство автоматически влекло за собой смертный приговор, – и однажды приговорил к виселице четырех преступников за одну неделю. Под грубоватой внешностью скрывалась некоторая эксцентричность. Он настоял на том, чтобы его огромный парик, который покрывал голову, такую же лысую сверху, как у Крима, каждый день освежали помадой и пудрой. Кроме того, он души не чаял в своей собаке, фокстерьере по кличке Джек, и иногда приводил его в зал суда, чтобы тот сидел рядом с ним во время слушаний. Опубликовав свои мемуары много лет спустя, он включил в них несколько причудливых глав, написанных как бы от лица Джека. Говорили, что собака рычала, когда юридические споры становились утомительными, намекая адвокатам, что пора заканчивать.

Судья Хокинс отмел в сторону опасения защиты. Доказательства сходных фактов могут быть полезны для установления мотива, и «чем более необычным, редким и необъяснимым является мотив, – заметил он, – тем важнее получить дополнительные доказательства». Он явно считал, что случайные отравления четырех женщин и попытка убийства пятой подпадают под эту редкую категорию преступлений. Генеральному прокурору разрешили представить доказательства, чтобы затем присяжные могли решить, имели ли они отношение к смерти Кловер. «Наличие доказательств – это одно, – отметил Хокинс, – а весомость доказательств – совсем другое». Уорбертон умолял судью передать этот вопрос в уголовный суд второй инстанции – раннюю форму апелляционного суда – для вынесения окончательного решения, однако судья Хокинс заверил защитников Крима, что в этом не было необходимости. Он был уверен в разумности своего решения.

* * *

В судебном процессе наступил поворотный момент. Луиза Харви дала показания о попытке Крима скормить ей таблетки в тот вечер, когда они встретились на набережной возле вокзала Чаринг-Кросс, – «изобличающая улика», как отметила лондонская газета The Standard, связывающая орудие убийства и обвиняемого. Присяжным описали ужасную смерть Донворт, Марш и Шривелл. Лаура Саббатини опознала письма с шантажом, которые она написала по приказу своего бывшего жениха.

Генеральный прокурор сэр Чарльз Рассел представил доказательства причастности Крима ко всем четырем отравлениям в Ламбете (авторская коллекция)

Развязность Гейгана испарилась. Он задал несколько вопросов и не высказал никаких возражений, поскольку свидетель за свидетелем разоблачали ложь его клиента, рассказывая об угрозах шантажа и связи с другими убитыми женщинами. Когда Рассел закрыл дело на четвертый день судебного процесса, Гейган объявил, что не будет вызывать свидетелей, чтобы не столкнуться со свирепым взглядом генерального прокурора. Ни один медицинский эксперт не стал бы оспаривать выводы доктора Стивенсона. Если бы Гейган осмелился предположить, что газеты ошибались, а его клиент имел хорошую репутацию и был компетентным врачом, это дало бы возможность для опровержения доказательств обвинения – и обнародовало бы убедительные выводы инспектора Фредерика Смита Джарвиса.

Ожидаемое признание невменяемым так и не состоялось. Возможно, Гейган не смог найти сторонников «отчуждения»: в то время некоторые психиатры (считалось, что психически больные отчуждены от своего нормального «я») утверждали, что такие расчетливые, хладнокровные убийцы не несут ответственности за эти действия. В Иллинойсе Крим дважды выступал в качестве свидетеля, утверждая, что невиновен в убийстве, но в Великобритании он не имел права давать показания от своего имени.

Считалось, что обвиняемые по уголовным делам наверняка будут лгать, и пройдет еще шесть лет, прежде чем британский закон разрешит приводить их к присяге в качестве свидетелей.

Некоторые судьи разрешали обвиняемым делать заявления перед присяжными, но лишь после того, как заслушаны доказательства. Крим ничего не сказал.

Заключительное выступление Гейгана продлилось большую часть дня. На улицах Лондона можно было встретить тысячи респектабельных усатых мужчин в темных пальто и цилиндрах. Могли ли свидетели, опознавшие Крима, ошибаться? И как могла Кловер прожить так долго, если, как утверждал доктор Стивенсон, ее отравили стрихнином, смерть от которого наступает очень быстро? Он не пытался обелить подпитываемый наркотиками и беспорядочным сексом образ жизни своего клиента и постоянно напоминал присяжным, что Крима судят за убийство, а не за безнравственность. Вполне возможно, что Крим узнал о смерти Кловер из разговоров с проститутками Ламбета, с которыми был близко знаком. Воспользовавшись медицинскими знаниями, он соотнес ее мучительную смерть с симптомами отравления стрихнином и решился на шантаж доктора Бродбента. Гейган утверждал, что злоупотребление Крима опиумом и морфием могло объяснить его дилетантские угрозы и «абсурдные заявления», которые он делал в своих письмах. Более того, Гейган высмеял тесты, использованные для подтверждения наличия стрихнина в останках Кловер, заявив, что нелепо сравнивать реакцию лягушки с реакцией человека. «Научные данные, представленные доктором Стивенсоном, недостоверны, – сказал он присяжным, – ведь на основе проведенного эксперимента нельзя сделать никаких выводов, способных определить степень опасности вещества для жизни человека».

Когда Гейган закончил, раздались разрозненные аплодисменты, но они были скорее выражением признательности за страстное выступление, нежели поддержки его отвратительного клиента. Судья грубо приказал хлопающим остановиться.

Расселу не потребовалось много времени, чтобы подвести итог дела. Свидетели связали Крима с Кловер, и письмо, написанное его почерком, показало, что он знал, что ее отравили стрихнином, за несколько месяцев до того, как ее тело эксгумировали. «Возможно ли, что невиновный человек, заподозривший такое убийство, написал шантажистское письмо доктору Бродбенту, – спросил он, – вместо того чтобы связаться с полицией?» Гейган едва упомянул обличительные показания Луизы Харви, но Рассел посчитал, что ее «замечательная история» об инциденте на набережной Темзы подтверждала, что Крим побуждал женщин принимать таблетки. Это значительно помогло «прояснить дело». Если бы предоставление ей лекарства от прыщей было «добрым, а не смертельно опасным поступком», обвиняемый мог бы выписать ей рецепт, однако вместо этого он договорился о ночном свидании и настоял, чтобы она проглотила капсулы на месте. Рассел защищал судебно-медицинские доказательства обвинения, подчеркивая «научные достижения» своего свидетеля-эксперта и «определенные выводы», касающиеся смертельной дозы принятого Кловер яда. «У доктора Стивенсона нет никаких интересов, кроме желания докопаться до истины, – утверждал он, – и, смею предположить, он использовал самые известные и передовые методы анализа». Если доказательства оставляли у присяжных «твердое убеждение в том, что этот человек виновен», генеральный прокурор напомнил заседателям, что возможен только один вердикт.

«Наивно было ожидать, – сказал судья Хокинс присяжным, когда судебное разбирательство возобновилось на следующее утро, – что доказать факт совершения преступления будет легко». Судья с неудовольствием заметил, что часто, как и в данном случае, свидетелей этого деяния просто нет. Именно поэтому присяжным заседателям пришлось ориентироваться в лабиринте косвенных улик, чтобы определить, было ли у суда достаточно доказательств того, что Крим – убийца.

Когда двери зала суда открылись, люди поспешили занять места, чтобы стать свидетелями заключительного акта ламбетской трагедии. «Ни дюйма свободного места», – отметил репортер The Morning Post, осматривая зал суда. Опоздавшие стояли в проходах между столами и креслами, и даже Лаура Саббатини пришла, чтобы узнать о судьбе человека, за которого чуть не вышла замуж. Стояла такая пронзительная тишина, что было слышно шуршание бумаги, когда заметки журналистов передавали посыльным, которые должны были доставить их в редакции газет на соседней Флит-стрит. Прошел ровно год со дня смерти Матильды Кловер.

Крим занял свое место. Хотя он выглядел более бледным и немного менее спокойным, чем накануне, он заверил одного из своих адвокатов, что хорошо выспался, и назвал ту ночь лучшей за последние месяцы. Казалось, Крим был уверен, что его оправдают. Он спросил адвоката, вероятно ли, что его будут преследовать за шантаж, как только с него снимут обвинения в убийстве Кловер.

Судья хотел, чтобы присяжные вынесли вердикт. Окна душного зала суда приоткрыли, и, когда судья начал свое выступление, одно из них с грохотом закрылось. Это был зловещий знак. Частые гости Олд-Бейли знали, что, если судья Хокинс уверен в виновности подозреваемого, он сделает все возможное, чтобы добиться обвинительного приговора. В течение трех часов, ни разу не заглянув в свои записи, судья кропотливо указывал на доказательства, латая дыры в деле обвинения и выделяя каждую улику, указывающую на вину Крима. Если присяжные поверили Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй, которые видели Крима с Кловер, то человек на скамье подсудимых – в этот момент он повернулся и указал на Крима карандашом, чтобы подчеркнуть это, – знал жертву и навещал ее. Он согласился с предположением Рассела: автор письма к Бродбенту, Крим, должно быть, и отравил Кловер.

Судья Генри Хокинс. «Холодный и рассудительный» судья, известный как Вешатель Хокинс, был убежден в виновности Крима (авторская коллекция)

Судья Хокинс был хорошо осведомлен об опыте и репутации доктора Стивенсона: тот выступал в качестве эксперта на процессе по делу об убийстве доктора Джорджа Генри Лэмсона 10 лет назад, где представил доказательства того, что жертва, молодой шурин обвиняемого, убит редким ядом – аконитином. Он также знал, что присяжные не слишком доверяли судебно-медицинским экспертам и неохотно отправляли преступника на виселицу, основываясь на научных экспериментах и мнениях, которые мало кто из них мог понять. Хокинс преисполнился решимости уничтожить любые сомнения, которые Гейган, возможно, посеял в умах людей на скамье присяжных. Доктор Стивенсон, как заверил их судья, – это «джентльмен больших научных дарований, с огромным опытом и неутомимой настойчивостью в поиске истины». Результаты его лабораторных анализов делали очевидным то, что Кловер умерла от смертельной дозы стрихнина.

Нужно было сделать еще одно заключительное замечание. Судья Хокинс объяснил, что присяжные заслушали подробности похожих смертей в Ламбете, потому что было бы «невозможно прийти к какому-либо удовлетворительному заключению» без этих дополнительных доказательств. Крим воспользовался бы любыми сомнениями, которые могли возникнуть относительно его вины, – так считал судья. «Но если они уверены, что он действительно совершил преступление, тогда их долг – сказать об этом бесстрашно и твердо».

Присяжные вышли из зала суда в 13:45. Зрители едва начали обсуждать комментарии судьи, когда 12 мужчин уже вернулись с вердиктом. Судья Хокинс с трудом протиснулся сквозь толпу, чтобы вернуться на место. Крим успел лишь спуститься в подземный переход, ведущий в Ньюгейт, и его охранникам пришлось развернуться, торопясь обратно в зал суда. Крим встал лицом к присяжным, небрежно прислонившись к скамье подсудимых.

Клерк задал вопрос: «Виновен ли заключенный в убийстве Матильды Кловер?» – «Виновен», – ответил старшина присяжных.

Крим не дрогнул и никак не отреагировал. Пассивность и равнодушный вид, которые он демонстрировал на протяжении четырех месяцев выступлений в суде, остались неизменными.

Во второй раз за немногим более чем десятилетие его признали виновным в убийстве.

Среди зрителей раздались звуки рыданий. Где-то в галерее закричала женщина. Послышался топот ног, когда люди бросились распространять новость среди гигантской толпы, собравшейся снаружи под темным небом, грозившим разверзнуться дождем. Все в зале суда знали, что будет дальше.

«Существует ли причина, по которой суд не должен выносить вам смертный приговор в соответствии с законом?» – спросил клерк.

Крим медленно покачал головой. Охранники подошли к скамье подсудимых и встали рядом с ним. Капеллан проскользнул сквозь малиновую занавеску за скамьей подсудимых и занял место слева от судьи. Помощник вышел вперед и положил квадрат черной ткани – страшную «шапочку для вынесения приговора» – на свежевымытый и напудренный парик. Судья Хокинс заявил, что Крим виновен в «самом ужасном преступлении», «убийстве настолько дьявольском по своему характеру, отличающемуся такой хладнокровной жестокостью, что едва ли можно говорить о деталях». «Пытки», которым подвергли Кловер, он назвал «беспрецедентным злодеянием», преступлением, которое «можно искупить только смертью». Он приказал Криму вернуться в Ньюгейт и ожидать казни.

«И помилует Господь вашу душу».

Вскоре после суда над Кримом судья Генри Хокинс вызвал к себе Мелвилла Макнотена, главного констебля столичной полиции Скотленд-Ярда. В специально подобранном костюме, с коротко подстриженными седыми волосами, он выглядел намного меньше, чем казался на судейском месте. Без парика и алой мантии он вполне мог бы сойти за бизнесмена, отправившегося к властям сообщить о краже со взломом или о растрате денег сотрудником. Однако судья хотел обсудить важные вопросы.

Судья Хокинс считал себя вправе указывать полиции на то, как ей следует выполнять свою работу. Было известно, что он устраивал перекрестные допросы офицерам, как если бы все еще был адвокатом. «Горе полицейскому, – заметил один журналист, – который допустил промах во время их разговора». Речь о поведении полиции, которую он произнес 10 лет назад, излагая свои взгляды на все – от правильной модели допроса подозреваемых до вреда сплетен и безделья, – позже включили в руководство для сотрудников столичной полиции. Он считал, что долг офицера состоит не только в том, чтобы арестовывать правонарушителей. Проявляя бдительность и подозрительность, офицеры также могли гарантировать, что у преступников не возникнет соблазна нарушить закон. «Когда в каком-либо конкретном районе совершается много преступлений, – отметил он в руководстве, – можно заподозрить, что с бдительностью местных офицеров что-то не так».

Не сумев расследовать убийство Кловер в конце 1891 года, когда доктор Бродбент пожаловался на шантаж, Скотленд-Ярд упустил шанс схватить Крима, прежде чем он заявил о новых жертвах. Хуже того, полиция проигнорировала и второе письмо, обвинявшее Эрла Рассела в убийстве Кловер, – ошибка в расследовании, которая никогда не упоминалась на суде. Графиня Мейбл Рассел была слишком больна, чтобы давать показания, а судья Хокинс, похоже, не знал, что полиция упустила еще одну ценную зацепку.

Резкая перепалка судьи с Танбриджем и ссылка в его речи к присяжным на «слабые попытки» найти шантажиста доктора Бродбента побудили лондонскую прессу к нападкам. «Четверо несчастных были убиты, – жаловались в The Pall Mall Gazette, – и все же полиция не имела ни малейшего представления о личности убийцы». Скотленд-Ярд, по мнению The Daily News, виновен в «шокирующем и необъяснимом пренебрежении» письмом Бродбента. The Times of London хотя и была более сдержанна в своей критике, но ясно дала понять, что общественность не потерпит подобных промахов в будущих расследованиях. Reynolds’s Newspaper же отреагировала письмом в редакцию, опубликованным под заголовком «Преступность и полиция». Автор, использующий псевдоним Нортумбриец, не упомянул о поимке Крима, но настаивал на том, что для борьбы с преступностью в Лондоне необходим детектив нового типа. «Чтобы выявлять преступников, у вас должна быть порода умных людей, прошедших специальную подготовку в преступных кругах, – утверждал Нортумбриец, – хладнокровных, активных, спортивных людей; хорошо образованных и способных выдержать любую усталость, давление или трудности». Кто-то считал, что автор описывал Шерлока Холмса – непогрешимого детектива, который никогда бы не упустил такие важные улики.

Судья Хокинс уже пытался возместить ущерб, нанесенный репутации Скотленд-Ярда. Когда 22 октября суд собрался для рассмотрения нового дела – на следующий день после того, как он приговорил Крима к смертной казни, – он принес то, что можно было назвать извинениями. Хокинс посовещался с полицией, получил «наиболее удовлетворительное объяснение» того, что произошло с письмом Бродбента, и захотел стереть «любое неблагоприятное впечатление», созданное его комментариями. «Я далек от того, чтобы порицать их, и думаю, что поведение полиции с начала и до конца дела достойно восхищения». Поведение инспектора Танбриджа и офицеров Ламбетского отдела, добавил он, было «весьма похвальным».

Визит судьи в офис Макнотена, возможно, стал еще одной попыткой наладить отношения. После обсуждения дела Крима Хокинс упомянул кое-что, что показалось ему загадочным: почему Крим написал письма, которые решили его судьбу? У Макнотена имелась своя теория на этот счет. Крим, по его словам, был «безнадежно развращенным человеком», который после удовлетворения «безумной жажды жестокости» страдал от приступов депрессии. «В качестве своего рода бальзама для совести он затем садился и писал кому-то письмо, подробно описывая факты, свидетельствующие о том, что совершено убийство». Шантаж был почти случайным, что, возможно, объясняло, почему Крим не предпринял никаких попыток получить требуемые деньги. «Крим, – предположил Макнотен, – хотел поделиться своими преступными секретами».

«Доктор Томас Нил Крим, – говорилось в лондонской газете News of the World, – несомненно, величайший монстр беззакония, которого видел наш век». В The Standard возмущенный редактор оценил убийство Кловер как «безжалостное злодеяние… почти не имеющее аналогов в анналах истории человеческих преступлений». Лондонский журнал Black and White окрестил его «самым жестоким и подлым из всех убийц этого века». В журнале отметили, что Джек-потрошитель, несмотря на всю свою жестокость, никогда не пытал жертв и не старался извлечь выгоду из их смерти, в то время как Крим выбрал яд, который, как он знал, приводит к медленной, мучительной смерти. The Daily Chronicle, газета, которую Крим заполучил в качестве невольного союзника в своих планах шантажа доктора Бродбента и доктора Джозефа Харпера, охарактеризовала его преступления как ядовитую комбинацию «грязной жадности, низкой хитрости, безжалостной жестокости и дьявольского садизма».

Художник из газеты представил себе, как «Чудовище Беззакония» может вспомнить «свое ужасное прошлое», ожидая казни (Illustrated Police News, 5 ноября 1892 года)

Были ли жестокие преступления Крима делом рук сумасшедшего? Юридическое определение безумия, сформулированное за полвека до этого в деле Дэниела Макнотена[28] – человека, пытавшегося убить премьер-министра Роберта Пиля, – требовало доказательств того, что преступник бредил и страдал тяжелым психическим заболеванием. Ключевым фактором было то, осознавали ли убийцы, что они лишают жизни, и понимали ли, что убивать другого человека неправильно. Генеральный прокурор сэр Чарльз Рассел принял меры предосторожности, пригласив на суд над Кримом четырех медицинских экспертов, которые вели записи и могли дать показания в случае необходимости. У Гейгана имелись доказательства, с которыми можно было работать: дикое поведение Крима во время визитов к друзьям и родственникам в Канаде, разрушающие разум годы в тюрьме Джолиет и пребывание в одиночной камере, сводившее с ума многих заключенных. Даже косоглазие, возможно, сказалось на его психическом состоянии. Джеймс Эйтчисон – оптик, с которым Крим консультировался в Лондоне, – считал, что проблемы со зрением и постоянные головные боли сделали Крима морфиновым наркоманом, что, в свою очередь, «вызвало изменения в моральной природе – как поразительные, так и отталкивающие».

На другом конце света, в Чикаго, адвокат, который успешно защитил Крима по обвинению в убийстве в 1880 году, выразил удивление тем, что его психическое состояние никогда не обсуждалось в суде.

«В Чикаго есть дюжина людей, которые могли бы засвидетельствовать его манию убийства, – сказал Альфред Труд в интервью, переизданном в Великобритании, – и я – один из них».

Однако заявление о невменяемости было бы бесполезным. Случай Макнотена сформировал правовой стандарт, который не соответствовал некоторым медицинским определениям безумия. «Все виды совершенно невменяемых[29] людей, не отвечающих за свое поведение, – заметил один ученый-юрист, – могут быть признаны виновными». Причудливые планы Крима по убийству и шантажу, казалось, возникли в голове сумасшедшего. И какой разумный человек стал бы распространять письма, написанные его собственным почерком, выставляя себя убийцей? Но его действия не были неконтролируемыми действиями сумасшедшего. Он выбирал свои цели наугад, но в его убийствах просматривалась определенная закономерность и возможный мотив – деньги. Он опирался на профессиональные знания о ядах и совершенствовал методы введения стрихнина. Он знал, что делал. Его попытки обвинить других и избежать ареста служили доказательством того, что он знал, что убивать неправильно. Врач из Ньюгейтской тюрьмы, представляя отчет накануне суда, заверил прокуроров, что за время четырехмесячного заключения Крима не заметил «никаких признаков безумия». Уважаемый The British Medical Journal, который внимательно следил за этим делом, также предположил, что психическое состояние Крима подпадало под определение вменяемости Макнотена. «Морально, без сомнения, этот человек безумен, – утверждали редакторы журнала, – но он не безумен ни в каком юридическом смысле».

Крим оказался новым видом монстра. «Однако таких, как он, гораздо больше, – предупреждали в The Times of London, – совершенно лишенных морали и способных на подобные ужасные преступления».

«Их единственная цель в жизни – удовлетворить собственные порочные страсти, и они преследуют ее, совершенно не считаясь со страданиями собратьев, без угрызений совести и раскаяния». Пройдут десятилетия, прежде чем термины, необходимые для правильной классификации Крима, – психопат и серийный убийца – войдут в обиход. Мелвилл Макнотен из Скотленд-Ярда и вовсе считал Крима сексуальным маньяком[30], «жаждущим крови». Похожим образом к Криму и его привычке писать письма, чтобы привлечь внимание к убийствам, относились и авторы статьи в The Daily News: «Частью его мании было то, что преступления должны были вызвать сенсацию, даже если эта сенсация могла повлечь за собой его собственную гибель».

Поскольку казнь Крима назначили на 8 ноября, его адвокаты наконец прибегли к варианту с безумием. Министерство внутренних дел согласилось отложить казнь до тех пор, пока из Канады не пришлют документы – данные под присягой письменные показания его родственников и друзей, которые пообещали пролить свет на его психическое состояние. Этого могло быть достаточно, чтобы убедить Х. Х. Асквита, министра внутренних дел и будущего премьер-министра, смягчить смертный приговор и отправить Крима в лечебницу для душевнобольных преступников. Казнь отложили на неделю.

Редакторы газет негативно отнеслись к идее сохранить жизнь такому бессердечному убийце. «Не должно возникнуть и мысли о милосердии к Нилу» – таково было мнение The Pall Mall Gazette. «Такой человек совершает акты насилия против своего народа, – отметили в лондонском издании The Spectator, – и должен быть справедливо лишен всякой возможности совершить что-либо еще». В The Standard также требовали, чтобы смертный приговор остался в силе. «Крим принадлежит к тому типу человеческих паразитов, – рассуждали в газете, – которых каждое цивилизованное сообщество обязано ловить и уничтожать для своей же безопасности». Кроме того, даже закоренелые преступники считали, что Крим заслуживал повешения за трусливое[31] применение яда. «Нил – настоящий паразит, – сказал один из них лондонскому изданию Illustrated Police News, – и я буду болеть за „Энери“ Авкинса».

Мир Крима теперь представлял собой каменную камеру размером 4 на 2,5 метра. Кокосовая циновка защищала его ноги от холода. Мебели было немного: маленький столик, табурет и кровать; из книг – только Библия и сборник религиозных гимнов. Окно располагалось высоко, чтобы заключенные не могли заглянуть во двор тюрьмы и увидеть постройку, в которой вешали осужденных. Место, где в девять часов утра 15 ноября должен был умереть и сам Крим.

«Меня никогда не повесят!» – заявил он надзирателям вскоре после вынесения приговора.

К нему приставили охрану на случай, если он попытается покончить с собой. Его очки в золотой оправе конфисковали и заменили парой в роговой оправе, чтобы он не порезался куском зазубренного металла. Он ел из деревянной посуды и деревянными приборами. Когда он попросил письменные принадлежности, ему вручили гусиное перо вместо стального. Один из офицеров, расследовавших отравления, счел эти меры предосторожности излишними. «Он совершенно не заботится о жизнях других людей, – заверили журналисты, – но особенно печется о своей собственной шкуре».

Он хорошо спал – до 12 часов в сутки – и запивал еду ежедневной порцией из двух пинт крепкого пива. Его забирали из камеры только тогда, когда он просил разрешения прогуляться по двору. Адвокат Джон Уотерс и капеллан Ньюгейта стали его постоянными посетителями. Он отправил сообщение Саббатини с просьбой тоже навестить его, но она не ответила. Крим, бывший учитель воскресной школы, ставший убийцей, знал Библию и наизусть читал Евангелие от Святого Матфея. Охранники находили спокойствие Крима удивительным и нервирующим. «Если бы я только служил Богу так же хорошо, как служил своим страстям и злым наклонностям, – выпалил он в какой-то момент, – то не оказался бы здесь». Казалось, он даже простил судью Хокинса за то, что тот помешал его оправданию. «Судья выступал категорически против меня, – сказал он в другой раз. – Но, возможно, таков был его долг».

Крим вспомнил свою учебу в Макгиллском университете, где он узнал, как быстро человек умирает, будучи повешенным. «В худшем случае, – сказал он Уотерсу, – меня ждет мучение длиной лишь в несколько секунд, а затем все будет кончено». Однако у него, казалось, имелась надежда, что он избежит виселицы, как это случалось уже дважды. Когда ему сообщили об отсрочке на одну неделю, он затанцевал и запел прямо в своей камере. Крим назвал это «добрым предзнаменованием», как утверждал свидетель. «Он был уверен, что сохранит свою жизнь».

День за днем газеты предлагали все новые доказательства его жестокости и порочности. В письмах, написанных Кримом Саббатини из тюрьмы, перехваченных властями и просочившихся в прессу после суда, он заявлял о своей невиновности и пытался убедить бывшую невесту в том, что неназванный член парламента собрал 200 свидетелей, которые могли бы очистить его имя. Корреспонденция также раскрыла и его попытки оказать на нее давление, чтобы она уничтожила улики и солгала в его пользу. «Я был в полной безопасности, пока вы не свидетельствовали против меня», – жаловался он в одном из посланий. По его словам, она должна была отказаться от своих показаний о написании для него писем с шантажом и поклясться, что не смогла узнать его почерк. Он замаскировал свой почерк в письмах, чтобы избежать передачи полиции дополнительных улик, а потом узнал, что Саббатини передала его завещание и другие образцы письменных документов инспектору Танбриджу. На ее предательство мужчина отреагировал возмущением и угрозами. «Если вы будете раздражать меня каким-либо образом или причините мне какой-либо вред… у вас будут ужасные неприятности, – предупредил он. – Мысли о том вреде, что вы мне причинили, – угрожающе добавил он в другом письме, – приводят меня в бешенство».

Самое ужасное откровение прозвучало из уст Джона Хейнса. Безработный и живущий на подачки из Скотленд-Ярда – Танбридж, который нуждался в его показаниях и боялся, что он склонен к самоубийству, санкционировал выплаты, – он продолжал давать интервью прессе, ведь за это полагалось вознаграждение. Хейнс рассказал о компрометирующем разговоре, который забыл упомянуть в суде. Он утверждал, что однажды отругал Крима за то, что тот болтал с проститутками средь бела дня.

– Тьфу! Я убил много подобного скота.

– Вы действительно утверждаете, что убивали женщин?

– Да, – ответил Крим. – Все представительницы этой профессии должны умереть!

Вскоре лондонские газетчики в унисон завопили: «Полное признание доктора Нила». The News of the World сообщила, что он признался в отравлении трех жертв в Ламбете – всех, кроме Эллен Донворт, – однако эту новость быстро разоблачили как поддельную. Затем Центральное информационное агентство Лондона распространило сообщение, в котором утверждалось, что Крим признался в убийстве «большого количества женщин» в Канаде в конце 1870-х годов. Как и Кловер, их «похоронили без каких-либо подозрений в том, что смерть была неестественной». Это тоже признали ложью.

Телеграфные линии и подводные кабели – всемирная сеть связи тех времен – сделали отравления в Ламбете международной сенсацией. Сообщения о суде над Кримом разлетелись из Олд-Бейли в редакции газет по всей Британии, с грохотом вылетели из прессов в городах и деревнях по всей территории Соединенных Штатов и Канады, с помощью приемников азбуки Морзе добрались до далекой Австралии. Читатели The Herald в Глазго, недалеко от места рождения Крима, узнали, что он не дрогнул, когда ему вынесли смертный приговор. «Неужели Нил сумасшедший?» – гласил заголовок газеты Globe, издаваемой в Торонто. В Монреале, городе, где он получил медицинскую степень, The Gazette на следующий день опубликовала подробный отчет о последних моментах судебного процесса и назвала заключение судьи Хокинса «шедевром ясности и лаконичности». Предстоящая казнь попала на первые полосы новостей в столице Миннесоты Сент-Поле. Редактор The True Republican в Сикаморе, штат Иллинойс, с населением в 3000 человек, придерживался мнения, что осужденный «вполне заслуживает своей участи». В Австралии краткие материалы о предполагаемом признании Крима также появились в мельбурнском Argus и в аделаидском The Observer. Краткое описание его судебного процесса попало и в колонку лондонских новостей The Tasmanian.

«Вся жизнь Нила была наполнена преступлениями, – отмечали в The New York Times. – Ни у кого не было ни малейшего сомнения в том, что приговор справедлив». Другая нью-йоркская газета, The Sun, назвала Крима «самым опасным, самым коварным, самым развратным убийцей эпохи и одним из самых заметных в истории человечества». В Белвидире, штат Иллинойс, жалели, что присяжные округа Бун не смогли приговорить Крима к смертной казни в 1881 году. «Мир избавился бы от монстра, – отмечали в статье в The Belvidere Standard, – и губернатор Файфер не совершил бы худшей ошибки в своей жизни, помиловав его». В Чикаго, где властям не удалось привлечь Крима к ответственности за целых три убийства, основное внимание уделялось преступнику, а не недостаткам местной полиции и прокуратуры. «В характере этого человека не было ни единой искупительной черты, – заключили в The Chicago Times. – Он был преступником с того момента, как получил право заниматься медициной». Редакторы одной из городских газет попытались отвести от себя вину и прояснить ситуацию. В то время как многие новостные репортажи говорили, что Крим родом из Америки, в The Daily Inter Ocean хотели, чтобы всем стало известно: «Он канадец, а не американец в обычном и общепринятом смысле этого слова».

Некоторые даже пытались нажиться на дурной славе Крима. Лондонец Х. Дж. Мич, который изготовил копии голов знаменитых и печально известных людей, рекламировал «Первоклассную и реалистичную модель доктора Нила и его жертвы Матильды Кловер». В The Illustrated Police News, делая ставку на то, что дальнейших отсрочек не будет, объявили, что в выпуске газеты от 19 ноября появится полностраничная иллюстрация казни, основанная на описаниях тюремных чиновников – журналистам на казни присутствовать не разрешали. Читателям рекомендовали предварительно заказать копии и внести по пенни, поскольку ожидался «огромный спрос». Френологи попросили Министерство внутренних дел разрешить сделать слепок головы Крима перед смертью, чтобы ее форму можно было изучить «в интересах науки». Правительственный чиновник назвал их «шарлатанами» и отказал в просьбе. Кроме того, шла война за его одежду и личные вещи. Музей мадам Тюссо отказался от запрашиваемой цены – 200 фунтов, – и победителем стал шоумен из Глазго. Предполагалось, что вырученные средства пойдут на оплату юридических счетов Крима. Неустрашимый музей Тюссо выставил восковое изображение на всеобщее обозрение в течение четырех дней после его осуждения, как часть своей Комнаты ужасов. Вход стоил один шиллинг, но дети младше 12 лет могли увидеть настоящего отравителя из Ламбета всего за шесть пенсов.

Лондонский музей восковых фигур мадам Тюссо добавил фигуру Крима в свою Комнату ужасов уже через несколько дней после вынесения ему обвинительного приговора (Reynolds’s Newspaper, 1 января 1893 года)

Министерство внутренних дел собрало внушительную стопку документов по делу, в которую вошли вырезки из обширного репортажа The Times of London о судебном разбирательстве и подробные заметки судьи Хокинса о доказательствах. Газетные репортажи и данные, привезенные инспектором Джарвисом из Америки, отметил в служебной записке заместитель министра внутренних дел Годфри Лашингтон, показали «ужасную карьеру, состоящую из преступлений, абортов и убийств». Из Канады прибыли ожидаемые письменные показания нескольких родственников и друзей, описывающие странное поведение Крима после его освобождения из тюрьмы Джолиет. «Они не могли всерьез думать о его безумии, – отметил представитель Министерства внутренних дел после ознакомления с заявлениями, – если позволили ему приехать в Англию одному». Никаких медицинских заключений не прилагалось. Крим подал написанную от руки петицию, в которой оспаривал большую часть улик против себя и отрицал, что делал «что-либо, способное привести к чьей-то смерти».

Решение госсекретаря Асквита обнародовали 11 ноя-бря. «Нет ни малейших оснований предполагать, что Нил не осознавал последствий своих действий, – объяснил он в записке своим сотрудникам. – И закон должен действовать с учетом этого обстоятельства».

Пятнадцатого ноября Крим встал с постели около семи часов утра. Он выглядел бледным и изможденным, так как почти не спал. Крим выбрал завтрак из яиц, хлеба и чая, а затем надел черный пиджак и коричневые брюки, в которых выступал в суде. Когда за его спиной раздался голос охранника, он как раз поправлял воротник рубашки: «На вашем месте я бы не надевал его сегодня утром», – сказал охранник. Крим на мгновение задумался и отбросил его в сторону.

Тюремный капеллан прибыл около восьми, одетый в белое, и спросил у Крима, не желает ли он попросить прощения у Бога. Они просидели в едва освещенной газовым светом камере 45 минут. Сначала Крим ничего не говорил, но под конец отведенного времени все же нарушил молчание. Он сделал короткое заявление, которое прозвучало как признание, но не содержало никаких подробностей. «Он молил Бога простить его за преступления, – позже сообщили в Министерстве внутренних дел, – которые он совершил без каких-либо смягчающих обстоятельств».

В коридоре послышались тяжелые шаги. Начальник Ньюгейта вошел в камеру в 8:57 в сопровождении других тюремных чиновников и охранников. Джеймс Биллингтон, лондонский палач, зафиксировал руки Крима за спиной кожаными ремнями. Пока он делал это, Крим поблагодарил начальника тюрьмы и надзирателей за их доброту. «Вы все сделали последние два дня одними из самых счастливых в моей жизни».

Капеллан и охранник повели его по темному проходу, который также называли «путем мертвеца». Казненных преступников хоронили под каменным полом. Лишь одна буква, вырезанная на стене, – инициал фамилии – служила для каждого из них надгробием.

Потребовалось около минуты, чтобы добраться до постройки для виселиц на противоположной стороне двора. Шел мелкий дождь. За высокими стенами Ньюгейта люди собрались еще за час до казни, хотя им и не разрешили стать свидетелями последних мгновений жизни Крима. Их число возросло до 5000; говорили, что это – самая большая толпа, собравшаяся в Лондоне на повешение с тех пор, как публичные казни запретили в 1860-х годах. Большинство были «пьяными мужчинами» и «отталкивающими женщинами», отметил журналист, присоединившийся к их рядам. Полицейские изо всех сил старались расчистить улицу для движения транспорта. Еще больше людей выглядывали из окон близлежащих домов. Вокруг царило праздничное настроение, как будто в центре Лондона проходил карнавал. Казалось, никто не обращал внимания на дождь и промозглую сырость. «Лучше болтаться здесь, – съязвил один мужчина, – чем внутри».

Крим в сопровождении охранников добрался до сарая для повешения. Внутри на звеньях тяжелой цепи, прикрученной к балке, свисала пеньковая веревка диаметром в 2,5 сантиметра, завязанная в петлю. «Я есмь воскресение и жизнь», – продекламировал капеллан, когда они вошли в выложенную кирпичом комнату. Биллингтон связал ноги Крима и натянул ему на лицо белый мешок, а затем накинул петлю. Зазвонил тюремный колокол. В 9:00 колокола близлежащих собора Святого Павла и церкви Гроба Господня прозвенели, отмечая этот час.

«Посреди жизни в смерти пребываем», – продолжал капеллан. Биллингтон потянул за рычаг. Люк под ногами Крима распахнулся с глухим стуком. Его тело упало на 1,5 метра, прежде чем веревка натянулась, сломав ему шею. Тюремный врач спустился в яму под эшафотом и проверил пульс на левом запястье. Сердце Крима перестало биться.

Толпа взорвалась радостными криками, аплодисментами и смехом. «Теперь ты болтаешься на веревке», – крикнул кто-то. Празднование было слышно внутри постройки для казней. Тело оставалось подвешенным еще час, а к полудню его похоронили под каменными плитами «пути мертвеца», и вскоре на стене появилась новая буква.

Выпуск The Illustrated Police News появился через несколько дней после казни и представил обществу наброски, запечатлевшие последние моменты жизни Крима (19 ноября 1892 года). Судебный процесс доктора Нила Крима. Последние сцены карьеры великого преступника

Толпа разошлась. На следующий день у железных дверей Ньюгейта слонялось лишь несколько человек, под дождем разглядывавших официальные объявления, написанные на ярко-синей и желтой бумаге. Уведомление, подтверждающее казнь Томаса Нила Крима, вскоре стало слишком мокрым, чтобы его удалось прочесть, – слова размылись, превратившись в чернильные полосы и подтеки. Так закончилась история «жалкого убийцы потерянных женщин» – таковым его окрестили в одном из новостных репортажей.

Осуждение и казнь Крима спасли Скотленд-Ярд от повторения удара, нанесенного его репутации после убийств Джека-потрошителя. Оплошности, которые почти сорвали расследование дела отравителя из Ламбета, – потерянные или проигнорированные письма с шантажом, а также обвинение невиновного мужчины в убийстве Эллен Донворт – были скрыты, поскольку столичная полиция закрыла досье по этому делу. Суперинтендант Джеймс Брэннан из отдела L, составляя заключительный отчет для помощника комиссара Роберта Андерсона, похвалил офицеров, которые нашли и поймали «одного из самых чудовищных и коварных преступников эпохи». Брэннан отметил, что его люди занимались этим делом днем и ночью в течение нескольких недель, без конца опрашивали проституток и патрулировали Стрэнд и главные улицы Ламбета в поисках мужчины, подходящего под описание нападавшего. «Поворотным моментом всего расследования, – писал он, – стало обнаружение письма Крима коронеру Уайатту, написанного его рукой и в конечном счете приведшего следователей к доктору Харперу и его сыну». Он не упомянул не только об угрозах шантажа, которые Скотленд-Ярд отверг как дело рук шутников или сумасшедших, но и о самой серьезной ошибке из всех – отсутствии своевременного расследования того, была ли отравлена женщина по имени Матильда Кловер, как утверждалось в некоторых письмах.

Андерсон также стремился сосредоточиться на полученном результате, а не на допущенных ошибках. За несколько дней до казни Крима Андерсон распространил служебную записку, восхваляющую офицеров, которые привлекли убийцу к ответственности. В Скотленд-Ярде имелась традиция раздавать награды за раскрытие крупных дел. Инспекторы Танбридж, Джарвис и Харви, а также еще шесть человек, которые помогли раскрыть это дело, разделили между собой около 20 фунтов стерлингов – примерно 2700 долларов США на сегодняшний день. Танбридж в знак признания его роли ведущего следователя получил самую большую награду – 5 фунтов. «Ведя это дело, – отметил Андерсон, – он сохранил заработанную им безупречную репутацию». В 1894 году его повысили до старшего инспектора, а три года спустя он отправился в Новую Зеландию, чтобы реформировать раздираемую скандалами полицию страны. Он занимал этот пост до 1903 года, пока не вышел в отставку и не вернулся в Англию.

Раскрытие тайны отравлений в Ламбете будет расхваливаться как один из лучших моментов в истории столичной полиции – столь необходимый триумф после неудачи в поимке Джека-потрошителя. «Поразительный пример неустанной заботы и бдительности, характерных для Скотленд-Ярда», – писал в 1920-х годах журналист У. Тейнмут Шор. Когда в 1970-х годах Reader’s Digest собрал отчеты о «громких делах» полиции, грязная история Крима возглавила список. Историк Скотленд-Ярда Дуглас Браун, однако, не смог понять, как письма с шантажом могли потерять или забыть. «Как правило, проверка всех подобных обвинений – обычное дело, – отметил он, – какими бы невероятными они ни были».

Расспросы свидетелей и долгие часы работы принесли свои плоды. Лабораторные тесты доктора Стивенсона на выявление стрихнина выдержали пристальное внимание одного из ведущих лондонских адвокатов защиты. Джарвис проделал впечатляющую работу, чтобы подтвердить преступления Крима в Соединенных Штатах и Канаде. Этим делом занимались «инспектор Удача» и «сержант Шанс», что привело Танбриджа в аптеку Бенджамина Приста и к обнаружению письма с шантажом, которое Крим неосторожно отправил доктору Джозефу Харперу. Полицию нельзя было винить в том, что она не расследовала смерть Кловер, – свидетельство доктора Роберта Грэма, определившего ее симптомы как признаки белой горячки, гарантировало, что осенью 1891 года расследования не будет. Его халатность не осталась безнаказанной. В январе 1893 года он предстал перед судом по обвинению в выдаче фальшивого свидетельства о смерти, был осужден и приговорен к внесению залога в размере 100 фунтов стерлингов, который аннулируют, если его снова признают виновным в ненадлежащем поведении. «Точные свидетельства о смерти, – напомнила журналистам одна газета после суда, – необходимы для предотвращения безнаказанного совершения преступлений».

Случай с Кримом укрепил репутацию доктора Томаса Стивенсона и помог добиться доверия общественности к лабораторным тестам, используемым для обнаружения стрихнина и других ядов. Министерство внутренних дел обратилось к нему с просьбой проанализировать образцы или дать показания по меньшей мере в 20 крупных делах об отравлениях за три десятилетия – больше, чем к любому другому аналитику или химику в стране. В 1904 году он даже был посвящен в рыцари и прославился в заголовках как «Искатель ядов» и «Мастер ядов». В 1908 году он скончался. «Британское правосудие потеряло одного из своих самых способных кадров, – гласило одно из сообщений о его смерти, – возможно, самого успешного разгадывателя загадок современности!» Два года спустя команда аналитиков, в которую входил доктор Бернард Спилсбери – преемник Стивенсона на посту самого известного британского судмедэксперта, – обнаружил токсичный алкалоидный гиосцин в частях тела, захороненных в лондонском подвале, а затем связал останки с пропавшей женой американского врача Хоули Харви Криппена. Драматический судебный процесс и осуждение Криппена в 1910 году стали переломным моментом для судебной медицины, которая со времен доктора Альфреда Тейлора изо всех сил пыталась завоевать расположение скептиков. Союз ученых и детективов в борьбе с преступностью, который мы сегодня считаем само собой разумеющимся, получил прочную основу именно после этого дела.

Некоторые суровые истины тем не менее остались неизменными. Скотленд-Ярд месяцами не обращал внимания на кровавый разгул Крима, и обвинить халатного доктора Грэма в этом можно лишь отчасти. Отдел L, не разбираясь, предположил, что Эллен Донворт покончила с собой, чтобы избежать жизни на улице, хотя и оставалось неясным, как она могла раздобыть стрихнин. Кроме того, Крим легко отвел подозрения и одурачил следователей небылицами о своем соседе по квартире, Уолтере Харпере. Слишком легко. Его медицинских свидетельств и футляра с образцами лекарств оказалось достаточно, чтобы убедить высокопоставленных офицеров в том, что он – не причастный к убийству человек, который держал ухо востро и виновен только в пристрастии к проституткам. Статус врача почти позволил ему в очередной раз избежать правосудия: полицейские, идущие по следу Крима, отклонили показания проституток из Ламбета как «ненадежные». Так или иначе, ловушки, расставленные Скотленд-Ярдом в попытке поймать человека, шантажирующего видных лондонцев, разоблачили предвзятость и двойные стандарты Крима. Так же бдительны офицеры должны были быть, как указал судья Хокинс во время судебного процесса, когда дело дошло до проведения обычных расследований, чтобы подтвердить, умерла ли «несчастная женщина» по имени Матильда Кловер.

Элизабет Мастерс и Элизабет Мэй стали единственными свидетелями, которые могли указать на его связь с Кловер. Лаура Саббатини, несмотря на шок и унижение, вызванные открытием, что она чуть не вышла замуж за монстра, набралась смелости, чтобы опознать его почерк и признать роль невольного пособника шантажа. Луиза Харви же была полна решимости рассказать присяжным, как Крим отравлял своих жертв, – эти важнейшие показания и решили его судьбу.

Скотленд-Ярду повезло. В отличие от Джека-потрошителя, Крим, казалось, хотел помочь своим преследователям. Он отправлял шантажистские письма, написанные характерным почерком. Выставлял напоказ свои образцы лекарств и ядов. Подружился с офицером полиции, сержантом Патриком Макинтайром, и будущим детективом Джоном Хейнсом. Предпринимал неуклюжие попытки убедить их в том, что убийства совершил кто-то другой. Настоящая загадка заключается в том, почему Скотленд-Ярду потребовалось так много времени, чтобы понять, что отравитель из Ламбета скрывался на виду – врач-наркоман, который общался с проститутками, имел доступ к стрихнину и слишком много знал об ужасных смертях четырех женщин.

В газете The Illustrated Police News проиллюстрировали лондонские преступления Крима (29 октября 1892 года).

Далее приводится перевод подписей

Дело «отравителя из Ламбета»

1. Нил учится в медицинской школе

2. Покупает очки

3. Следует за Матильдой Кловер

4. Марш и Шривелл принимают смертельные таблетки

5. Нил дает таблетки Луизе Харрис

6. Коронерский суд

7. На Боу-стрит Лаура Саббатини дает показания против своего жениха

8. Хороший сон в ночь перед вынесением приговора

9. Оглашение смертного приговора

«Я – Джек…»

Эти слова породили более чем столетие предположений о том, что Крим был Джеком-потрошителем. В газетных сообщениях, появившихся через 10 лет после казни Крима, утверждалось, что это были последние слова, произнесенные им перед смертью в постройке для казней Ньюгейтской тюрьмы. Неужели это – сделанное в последнюю секунду признание в убийствах в Уайтчепеле?

Сходство между двумя убийцами очевидно и отмечалось во время расследования отравлений в Ламбете. Оба убийцы охотились на женщин в захудалых районах Лондона, не имея никаких видимых мотивов, кроме желания убивать. «Сходство, – признали в The Pall Mall Gazette на следующий день после осуждения Крима, – просто поразительно». Но отравитель из Ламбета сидел в тюрьме Иллинойса, когда Джек-потрошитель преследовал своих жертв. У Крима имелось железное алиби.

Вот только было «но» – Крим мог дать взятку и выйти из тюрьмы Джолиет еще до 1888 года, чтобы затем добраться до Лондона. Канадский писатель Дон Белл выдвинул эту теорию в 1970-х годах, игнорируя массу документальных свидетельств, подтверждающих, что заключенный № 4374 вышел на свободу только в 1891 году. Идея набрала популярность, и Крима добавили в длинный список подозреваемых на роль Джека-потрошителя. В нем он соседствовал с таким маловероятным кандидатом, как принц Альберт Виктор, герцог Кларенс, – наследник престола, который умер в 1892 году. Исследователи даже выдвинули причудливую теорию, объясняющую записи о тюремном заключении Крима: они считали, что у Крима был двойник, который отбывал наказание, пока тот бродил на свободе и убивал проституток.

Предполагаемое признание висельника впервые появилось в нескольких американских газетах в январе 1902 года. В короткой заметке, приписываемой The London Chronicle, сообщали, что палач Крима Джеймс Биллингтон услышал слова «Я – Джек…» и заявил, что он – тот человек, который повесил Джека-потрошителя. Сообщения появились уже после смерти Биллингтона и в то время привлекли мало внимания. Ни один другой свидетель казни не выступил, чтобы подтвердить это утверждение. Однако история повторялась на протяжении многих лет, мелькая в статьях о преступлениях Крима.

Большинство исследователей преступлений Джека-потрошителя в Уайтчепеле отвергли Крима как возможного кандидата на роль легендарного убийцы, и не только потому, что в 1888 году он отбывал срок в американской тюрьме. «Другой метод, другое место, другое время, другой человек», – отметили редакторы одной подборки документов и теорий, связанных с Джеком-потрошителем. Они утверждали, что «потрошитель с ножом», подобный Джеку, «не становится осторожным отравителем».

Так или иначе, это не исключает другой возможной связи между самыми известными серийными убийцами Викторианской эпохи: убийства Джека-потрошителя могли вдохновить Крима пересечь Атлантику, чтобы начать охоту на лондонских проституток. Сомнительного признания оказалось достаточно, чтобы Крим заслужил упоминание в теориях, окружающих убийства в Уайтчепеле. Если когда-нибудь вы окажетесь на экскурсии по «Лондону Джека-потрошителя», в списке имен возможных личностей преступника вы непременно услышите имя доктора Томаса Нила Крима.