Андрей АндреевКафедра и трон. Переписка императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота

Исследование

Император Александр I и профессор Г. Ф. Паррот: роман в письмах

Георг Фридрих Паррот (1767–1852) – ученый-физик, который родился в германском княжестве Вюртемберг, а большую часть жизни провел на территории Российской империи. В 1802–1825 гг. он занимал кафедру физики в Дерптском (ныне Тартуском) университете. Также он являлся первым ректором этого университета и значительно способствовал развитию в нем научного и учебного процесса. В 1826 г. Паррот был избран в действительные члены Академии наук, переехал в Петербург, где и оставался до конца жизни, продолжая научную деятельность.

При этом в историю России профессор Паррот вошел не только как ученый, но и как собеседник и личный друг императора Александра I. Свидетельством этого общения является их обширная переписка, введению которой в научный оборот и посвящена данная книга.

В период либеральных преобразований начала XIX в., связанных с воцарением Александра I, Паррот принадлежал к целой плеяде друзей молодого императора, в которых тот нуждался для обсуждения важнейших политических реформ в России. В этом смысле переписка между Парротом и Александром I служит очень редким примером доверительных отношений, соединявших самодержавного правителя огромной империи и одного из его подданных, который использовал эту связь не для личной выгоды, но пытался дать толчок изменениям, направленным на улучшение состояния всей страны.

Чисто с количественной точки зрения эта переписка занимает, по-видимому, второе место среди всей личной корреспонденции Александра I (уступая по объему лишь переписке царя с его швейцарским воспитателем Ф.-С. Лагарпом). По обычаям своего времени переписка велась на французском языке. Всего в ней содержится свыше 180 писем Г. Ф. Паррота за 1802–1825 гг., к которым зачастую прилагались подробные записки по различным проблемам внутренней и внешней политики России, а также 38 собственноручных писем Александра I, которые в большинстве своем представляют собой короткие записки, пересылавшиеся царем Парроту во время пребывания последнего в Петербурге, но есть среди них и несколько достаточно развернутых текстов.

Содержание корреспонденции охватывает широкий круг вопросов, связанных с реформами в России, на которые дерптский профессор смотрел с общих позиций либерализма, характерного для общественной атмосферы начала XIX в. в целом. Переписка несомненно отражает глубокую веру Паррота в то, что этим же духом был проникнут и его царственный собеседник. Таким образом, очевидно значение, которое имеют данные письма как исторический источник о политических взглядах и проектах Александра I.

Но ценность переписки не ограничивается тем, что она предоставляет богатый материал для изучения истории александровских реформ, – едва ли не в большей степени письма отражают личные отношения корреспондентов, свидетельствуют об их дружеских переживаниях. Можно по праву сказать, что перед нами своего рода «роман в письмах»: среди всех друзей Александра I профессор Паррот как никто иной в своих посланиях смог выразить сентиментальную сторону их общения, которая оказалась неразрывно связана с происходившими политическими событиями и обсуждавшимися проектами реформ. В этом уникальность данной переписки и ее значение для изучаемой эпохи.

О дружбе, существовавшей между Александром I и профессором Парротом, в российской историографии стало известно еще в середине XIX в. благодаря историку и библиографу Модесту Алексеевичу Корфу, который оказался первым и на очень долгое время единственным читателем этих писем (подробнее – в следующем очерке). Именно Корф впервые отметил: «Александр, неведомо для массы, поставил дерптского профессора в такие к себе отношения, которые уничтожали все лежавшее между ними расстояние. Паррот не только был облечен правом, которым и пользовался очень часто, писать к государю в тоне не подданного, а друга, о всем, что хотел, о предметах правительственных, домашних, сердечных, не только получал от него самого письма самые задушевные, но и при каждом своем приезде из Дерпта в Санкт-Петербург шел прямо в государев кабинет, где по целым часам оставался наедине с царственным хозяином. Александр искал приобрести и упрочить дружбу скромного ученого, нередко доверяя ему свои тайны, и государственные и частные»[1].

Хотя, как будет ясно из дальнейшего анализа, эта фраза слишком упрощенно и даже неточно изображает характер отношений Александра I и Паррота, к тому же полностью игнорируя их внутреннюю динамику, нельзя не признать, что высказывания Корфа должны были стимулировать интерес историков к изучению наследия дерптского профессора. Действительно, такая попытка была предпринята в конце XIX – начале XX в., когда Фридрих Бинеман (специалист по изучению истории остзейских провинций Российской империи) издал на немецком языке книгу, в которой опубликовал в собственном переводе некоторые важные письма Паррота и записки Александра I, а также пересказал содержание других фрагментов переписки[2]. Именно труды Бинемана позволили российским историкам начала XX в., занимавшимся биографией Александра I, более подробно судить об общем характере отношений Паррота с царем и значении их отдельных встреч. Однако в дальнейшем – несмотря на то, что со времени выхода книги Бинемана прошло уже более ста лет! – корректное и полное введение переписки в научный оборот так и не было выполнено. Очерки о Г. Ф. Парроте до самого последнего времени ограничивались изучением его научной деятельности, а также освещением его вклада в историю Дерптского университета. Хотя о его личной дружбе с Александром I и особенностях их переписки периодически упоминалось в отечественной историографии, но использовались для этого опять-таки цитаты, почерпнутые из трудов Бинемана (и, кстати, по этой причине представляющие собой двойной перевод исходного источника, т. е. сперва с французского на немецкий, а затем с немецкого на русский).

Между тем именно целостное изучение этой переписки позволяет получить действительно новый взгляд на правление Александра I – перспективу со стороны отношений царя с человеком незаурядным, романтически пылким, который не только нес в себе идеалы Просвещения, но и страстно хотел их претворять в жизнь. Называя подобную перспективу «романом в письмах», хочется подчеркнуть, что сама структура переписки содержит, словно в романе, четкое начало, совпадающее со знакомством героев в 1802 г., несколько кульминационных моментов, связанных с их встречами и расставаниями, а также ясно очерченный конец, которым по воле судьбы стало письмо, написанное за месяц до смерти Александра I: в нем Паррот, направляя императору просьбу по поводу пенсии, в последний раз обозревал весь путь, который прошли их отношения. При этом между началом и концом переписки уместилась даже не одна, а несколько политических эпох – от «дней александровых прекрасного начала», минуя борьбу России с Наполеоном, вплоть до «александровского мистицизма» и Священного союза, и каждая из них самым прямым образом влияла на содержание писем. Менялся и характер отношений корреспондентов друг с другом, и именно внимательное чтение «романа» позволяет реконструировать динамику этого процесса. Обе стороны ценили взаимную дружбу и пытались ее сохранить как можно дольше, но расставание Александра I с Парротом было, по-видимому, неизбежно (как это произошло и со многими другими людьми, питавшими дружеские чувства к Александру I). Их окончательный разрыв произошел зимой 1815/1816 гг., а точнее, император не стал возобновлять встречи с Парротом после долгого перерыва, вызванного Отечественной войной, Заграничными походами и Венским конгрессом. Интересно, однако, что согласно внутренней структуре переписки этот разрыв наступил, когда их отношения достигли своей кульминации: в марте 1812 г. Парроту довелось обсуждать с императором самое важное из всего, что когда-либо звучало в их разговорах, поскольку касалось оно ближайшего будущего российского государства, – решение об отставке М. М. Сперанского.

Паррот остро воспринимал после этого невозможность более видеться с Александром I, как переживал он и раньше сложные моменты их отношений, но переписка с его стороны продолжалась вплоть до смерти императора. Вообще же чувства, эмоции Паррота (и отчасти даже Александра I) – радость по поводу достижений на поприще реформ, горечь от неудач, счастье от встреч, надежды на будущее, тревоги и опасения в настоящем, наконец, любовь к общему благу и неприятие тех, кто на этом пути возводит препятствия, – все это выражено в отдельных письмах с удивительной силой, а их текст обладает несомненными литературными достоинствами, приближаясь к лучшим образцам произведений романтического стиля.

Вышесказанное позволяет сформулировать тезис о том, что если раньше изучение дружеского окружения императора Александра I проводилось исключительно в рамках политической истории или истории идей, концепций государственных реформ, то, на наш взгляд, к нему можно и нужно применять также иные подходы. Необходимо привлекать методы такого недавно сформировавшегося направления, как «история эмоций», в чьем фокусе находятся не сами события и идеи (последовательность действий, речей, проектов и т. д.), а переживания исторических личностей, накопление ими «эмоционального опыта», который столь же реален, сколь и идейный, изменения «эмоциональных стандартов» различных исторических эпох и т. д.[3] Для применения подобных методов прекрасно подходят эго-тексты, и прежде всего письма, где происходит «репрезентация личности самой себе и окружающим»[4]. Дошедший же до нас корпус источников обладает тем дополнительным преимуществом, что сохранились черновики писем, обогащающие анализ непосредственных эмоций пишущего (через колебания почерка, зачеркивания, вставки и изменения смысла тех или иных выражений и т. д.).

Таким образом, изучение переписки императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота ставит перед историком важные вопросы относительно ее значения для обоих корреспондентов, влияния их встреч и общения на принятие государственных решений. Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо исследовать не только идейное содержание переписки (обсуждаемые проекты реформ, проблемы внутренней и внешней политики), но и эмоциональную сторону дружбы двух людей, которые находились на столь разных ступенях социальной лестницы. Этот анализ следует начать с обозрения того, каким образом вообще ученый из далекого от России немецкого уголка смог приблизиться к трону российского императора.

Паррот на пути в Россию и к профессорской кафедре

Георг Фридрих Паррот родился 5 июля 1767 г. в Монбельяре – столице одноименного графства, наследственного владения герцогов Вюртембергских. Отделенное от основной территории Вюртемберга и со всех сторон окруженное Францией (с которой в итоге слилось после 1796 г. вследствие революционных войн), оно располагалось на левом берегу Рейна, неподалеку от границ Швейцарии, в исторической области Франш-Конте. В XVIII в. Монбельяр представлял собой спокойный городок у подножия Юрских гор с населением около трех тысяч человек, преимущественно лютеран по вероисповеданию, занимавшихся ремеслами (славились кузнечное и часовое дело), обработкой сельскохозяйственных культур – льна и конопли, торговлей и даже немного контрабандой (в силу своего изолированного географического положения). Над городом еще высился рыцарский замок – последний свидетель независимости средневекового графства, но казалось, что в новые времена история выбрала для себя другие дороги и ее события никогда уже не будут развиваться в этом укромном уголке Европы. Правда, это ощущение поколебалось в 1769 г., когда в замке поселился со всем своим двором младший брат правящего герцога Вюртембергского, Фридрих Евгений, а с ним и его старшая дочь, десятилетняя София Доротея. Для веселого времяпровождения своей семьи Фридрих Евгений тут же приказал выстроить летний дворец Этюп, молва о прекрасных садах которого разлетелась далеко за пределы этих мест (вся герцогская резиденция будет потом уничтожена революционными властями). Именно здесь прошло беззаботное детство и юность Софии Доротеи, которая еще не знала, что войдет в историю под именем русской императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I и матери Александра I. Будущий дерптский профессор и мать его обожаемого друга, российского императора, оказались земляками – на такие удивительные и знаменательные совпадения всегда богата история!

Семья Паррота по преданию вела происхождение от шотландских протестантов, но ко времени его рождения уже полностью слилась с местной средой. Отец, Жан-Жак Паррот, был хирургом, а позже стал лейб-медиком герцога Вюртембергского, также ведал инспекцией дорог и даже избирался бургомистром родного города; мать, Мария Маргарита, происходила из семьи фабриканта льняной и тиковой ткани по фамилии Буажоль; многочисленные родственники будущего профессора также служили в Монбельяре и появлялись при герцогском дворе – среди них, вероятно, и его старшие братья, ибо сам он родился последним ребенком в большой семье, после более чем двадцати лет брака родителей. От матери Паррот воспринял религиозность и то представление о христианском благочестии, которое, по собственному признанию, оказало влияние на всю последующую его жизнь. Отец же мало участвовал в его воспитании, занимаясь городскими делами, но показал сыну важность служения общему благу[5].

Интересным и важным является вопрос о языковой идентичности Паррота. Очевидно, что он рос в среде, где постоянно говорили и по-французски, и по-немецки, но тем не менее непосредственно он был окружен именно французским обиходом – его мать носила французскую фамилию, а отец – французское имя, так что, строго говоря, и сам он в детстве и юности привык именоваться не Георг Фридрих Па́ррот, а Жорж-Фредерик Парро́. То, что французский язык был для него родным, ярко отразилось в письмах к Александру I, где Паррот демонстрирует виртуозное владение всеми красками и силой слова – но в то же время являет и значительную «неприглаженность» правописания (см. следующий очерк). Последнее, возможно, происходило от того, что в Монбельяре использовался местный диалект французского языка, так что на письме потом приходилось переучиваться. В ходе же дальнейшей жизни Паррот потеряет связь с родной языковой средой: тридцать лет в Лифляндии его будут окружать люди, говорящие только по-немецки (в том числе в его собственной семье), на этом языке он продолжит изъясняться в Петербурге и на этом же языке в конце жизни будет составлять мемуары.

После учебы в местной гимназии (где Паррот встретил земляка, который станет на многие годы не только его другом, но и собратом по ученым трудам, – знаменитого естествоиспытателя Жоржа Кювье) в 15 лет Жорж-Фредерик покинул родной город и был послан родителями продолжать образование в Карловой академии в Штутгарте – главной и самой привилегированной высшей школе Вюртембергского герцогства. Здесь Паррот впервые стал Георгом Фридрихом, выучил немецкий язык, а главное, приобрел весьма основательную подготовку по широкому спектру наук. Высшая школа в Штутгарте, преобразованная из военной академии, в 1781 г. получила все традиционные привилегии университета, но преподавание в ней отражало новые тенденции просветительской мысли. Помимо обычных факультетов – медицинского, юридического и философского – были открыты для обучения прикладным навыкам будущих профессий новые факультеты – искусств, военного дела и экономических наук[6]. Именно последним, т. е. политической экономии, и учился Паррот (о чем несколько раз будет вспоминать в переписке с Александром I, выдвигая предложения по финансовым реформам) – однако лишь «pro forma, склонности же влекли его к математике и физике»[7]. Одним из ближайших его друзей по обучению стал И. А. Пфафф (будущий выдающийся немецкий математик, профессор Гельмштедтского университета и учитель К. Ф. Гаусса), который живо поддержал интерес юного Паррота к исследованию природы. В этом же с ним был солидарен и Кювье, поступивший в академию и присоединившийся к дружескому кругу Паррота двумя годами позже.

Помимо собственно научных знаний, необходимо учесть, что среда Карловой академии также влияла и на формирование личности и мировоззрение Паррота: она была проникнута идеями зарождающегося немецкого романтизма, течения «Бури и натиска». Достаточно вспомнить, что несколькими годами раньше здесь учился Фридрих Шиллер, который именно в Штутгарте принял окончательное решение посвятить себя поэзии (после чего бежал с учебы), и почитание автора «Разбойников», рассказы о нем сохранялись в студенческой среде.

О ранних проявлениях у Паррота «культуры чувств» в ее романтическом понимании свидетельствует эпизод, который одновременно можно счесть вторым из знаменательных пересечений его юношеской биографии с Россией (впрочем, тесно связанным с предыдущим). Великая княгиня Мария Федоровна и ее супруг, великий князь Павел Петрович, совершая заграничное путешествие, не могли, конечно, миновать Монбельяр, а уже на обратном пути остановились в Штутгарте, где 25 сентября 1782 г. нанесли визит в академию. Предание, рассказывавшееся в семье Паррота, гласило, что тому выпала честь от имени студентов выступить перед почетными гостями с речью, в которой бы доказывалось бытие Божие. Но Паррот неожиданно объявил во всеуслышание, что не может этого сделать. На вопрос великого князя, не отрицает ли он, что Бог существует, 15-летний юноша ответил: «Я не отрицаю бытие Божие, я чувствую его. Это больше, чем логическое умозаключение»[8].

В апреле 1786 г. Паррот закончил обучение в академии и поспешил принять предложение, сулившее хороший заработок, – место домашнего учителя в одной из богатых семей Нормандии. Ради скорейшего отъезда туда он даже отказался от получения ученой степени в Штутгарте, на которую вполне мог рассчитывать. Друзья провожали его с сожалением, но приветствовали обретенную им свободу (чему посвящено шуточное стихотворение, которое при расставании преподнес другу Кювье)[9].

Во время двухлетнего пребывания во Франции (1786–1788) Паррот воспитывал сына графа д’Эриси и жил попеременно летом – в семейном замке Фикенвиль, а зимой – в городе Кане у берегов Ла-Манша, где получил возможность бывать на собраниях лучшего дворянского общества. Впрочем, Паррот чувствовал себя там (несмотря на безукоризненное владение языком) немцем и вюртембержцем; его даже называли «любезный германец». Вероятно, некоторое отчуждение развило его привычку к долгим одиноким прогулкам, во время которых Паррот наблюдал за природой Нормандии, а также за занятиями ее жителей на земле и на воде (именно тогда, например, он с интересом изучал в близлежащем Шербуре укрепления для защиты города от разгула морской стихии – о чем позже упомянет в письме Александру I, посвященном спасению Петербурга от наводнений). Результаты своих наблюдений Паррот заносил в специальный дневник, озаглавленный «Заметки о механике». Первая научная работа Паррота по математике (курс начал арифметики), посланная им в Париж, летом 1788 г. удостоилась одобрения известного французского академика, астронома Ж. Лаланда. При этом в личных письмах из Нормандии Паррот сознательно рисует образ «нежного и преданного друга, оказавшегося в чужих краях», в них уже тогда культивируется романтический идеал дружбы, и легко найти выражения, подобные тем, которые он будет позже писать Александру I, например: «Дар от единственного друга для меня бесконечно дороже всеобщего признания». А в заметках той поры находится составленный для самого себя «рецепт счастья», куда входят «ингредиенты», почерпнутые из трудов Сократа, Катона, Фенелона и Руссо: трудолюбие, терпение, истина, польза, любовь[10].

Два благополучных года в жизни Паррота вскоре сменились периодом испытаний. Еще во время обучения в академии он обручился с невестой, Сюзанной Вильгельминой Лефорт, дочерью одного из профессоров, который вскоре скончался, что ввергло всю семью в нужду. Узнав об этом, Паррот принял решение досрочно оставить свое место (передав его из рук в руки Кювье) и осенью 1788 г. вернулся на родину, чтобы поскорее подготовиться к бракосочетанию, которое было совершено в апреле следующего года. Супруги обосновались в Карлсруэ, столице Бадена, где жили родственники жены Паррота. Вскоре родились два сына: Вильгельм (1790–1872), позже – пастор в Лифляндии, и Фридрих (1791–1841), который в свое время сменит отца на кафедре физики Дерптского университета. Однако молодая семья никак не могла обрести финансового благополучия: в Карлсруэ Парроту не нашлось подходящей должности для ученых занятий, к которым он стремился, и ему пришлось зарабатывать на жизнь частными уроками математики. Научные работы он теперь писал на немецком языке, сперва даже вынужденно извиняясь за то, что еще не владеет им в должной степени, но ими не удавалось заинтересовать публику, хотя Паррот обращался к темам, сулившим различные практические применения (он предложил теорию и новый способ конструкции ветряных мельниц, затем опубликовал работу по теории света и его разложения на цвета).

В 1792 г. Паррот переехал в Оффенбах, город на Майне, возле Франкфурта. Здесь жизнь была дешевле, чем в Карлсруэ, но начинающему ученому опять не удается получить место в учебном заведении, на которое он рассчитывал, и он продолжает жить частными уроками, а также надеждами на успех научных трудов. В Лондон на конкурс Общества улучшения кораблестроения Паррот выслал работы о защите кораблей от пожаров и о спасении судна, получившего пробоину, во Франкфурте-на-Майне опубликовал книгу, посвященную теории и практике очищения воздуха в помещениях, а также небольшой, но ценный по содержанию трактат «Дух воспитания, или Катехизис отцов и наставников». Одновременно Паррота одолевали бытовые трудности: он вынужден был ютиться в двух комнатах вместе с женой и маленькими детьми, за обедом не хватало мяса, все члены семьи болели. А происходившие вокруг политические события не обещали никаких радостных перспектив. Во Франции наступала эпоха Террора, что делало абсолютно невозможными поиски там места для службы. На Среднем Рейне, сравнительно недалеко от города, где жил Паррот, уже начались боевые действия, обернувшиеся поражением войск первой антифранцузской коалиции. В соседнем Майнце вообще была провозглашена республика по революционному образцу, а с октября до декабря 1792 г. знамя революции временно развевалось даже над Франкфуртом, куда вошли французские войска. Надо полагать, что, хотя прямых высказываний Паррота о Французской революции не сохранилось и как человек, воспитанный на идеях Просвещения, он, скорее всего, приветствовал ее, в дальнейшем Паррот весьма серьезно страдал от ее непосредственных следствий, а более всего – от полной неопределенности будущего, которая ощущалась в близких к Франции немецких землях.

Именно поэтому Паррот без раздумий ухватился за приглашение, которое в начале осени 1793 г. прислала его сестра Клеманс, – отправиться домашним учителем в Лифляндию[11]. Уже в октябре он вместе с семьей покинул Оффенбах, несмотря на то что его жена едва оправилась от долгой легочной болезни. Но в Байройте, спустя лишь пару дней пути, ей стало хуже. Путешествие остановилось, больная не могла ехать дальше ввиду надвигавшейся зимы, а через несколько недель она скончалась. В своем дневнике Паррот записал: «12 декабря 1793 г. был несчастнейший день моей жизни. В этот день я потерял супругу, которую почти семь лет влачил за собой на цепи из моих бедствий. Она скончалась ровно в то время, когда казалось, что проблеск надежды обещает мне лучшее будущее, разделить которое с Вильгельминой было бы для меня неизъяснимым счастьем»[12]. Смерть любимой жены стала тяжелым испытанием для Паррота, в котором тот выстоял и потом бережно хранил память о ней в течение всей жизни, а также передавал эти воспоминания своим сыновьям.

В Байройте Паррот оставался полтора года. Собственно, возвращаться ему было практически некуда: Баден и Вюртемберг были в это время уже серьезно затронуты революционными войнами, а Монбельяр оккупирован французами, так что родного брата Паррота, служившего прежде в финансовом управлении графства, якобинцы занесли в список подозрительных лиц, и тот едва смог спастись бегством. По поручению же прусских властей, к которым Байройт отошел с 1792 г., Паррот занялся устройством громоотвода на местном замке, познакомившись при этом с Александром фон Гумбольдтом, выполнявшим здесь функции главы горного ведомства. Как и прежде, Паррот много путешествовал по окрестностям, изучая природу, быт и занятия людей, и в качестве результатов наблюдений опубликовал работы об улучшении мельничного колеса (впервые показав, что для его вращения важнее не вес падающей воды, а ее импульс), а также о физических принципах устройства более экономной печи.

Весной 1795 г. счастье повторно улыбнулось Парроту. Он вновь получил приглашение в Лифляндию, от Карла Эберхарда фон Сиверса из замка Венден, предложившего молодому ученому стать воспитателем его младших сыновей, девяти и тринадцати лет. 28 апреля Паррот выехал из Байройта в Любек, а оттуда на корабле – в Ригу. Плавание было долгим из-за штормов на Балтике, за это время будущий профессор успел дать несколько уроков математики корабельному штурману. 12/23 июня 1795 г. Паррот с двумя своими детьми ступил на берег Лифляндии, которая для всех троих станет второй родиной. Почти сразу по прибытии Паррот узнал о смерти отца, и тем самым порвалась главная нить, еще связывавшая его с местами, где началась его жизнь. Теперь он чувствовал себя в полном одиночестве, на новой земле, лежавшей «почти за пределами Европы»[13].

Однако эта земля оказала ему неожиданно теплый прием. Карл Эберхард фон Сиверс (1745–1821) принадлежал к видным представителям остзейской знати, служил с честью в голштинской, австрийской и русской армиях, а в 1798 г. был возведен в графское достоинство вместе со старшим братом, выдающимся деятелем екатерининского времени, новгородским генерал-губернатором, дипломатом, сенатором Якобом Иоганном (Яковом Ефимовичем) фон Сиверсом. В 1777 г. Карл Эберхард приобрел во владение заброшенный замок ливонских рыцарей Венден, а затем отстроил его в соответствии со вкусами новой эпохи и превратил в центр дворянской салонной культуры. Летней же своей резиденцией он избрал усадьбу Альт-Оттенхоф в идиллическом природном уголке, на берегу озера Буртнек, где к тому же совсем неподалеку в своем имении часто и подолгу бывал его знаменитый брат. Именно в Альт-Оттенхоф Паррот сразу направился из Риги и дальше большую часть времени проводил там или в Вендене. Таким образом, он с самого начала попал в среду местных просвещенных дворян, получил возможность завязать с ними дружеские отношения и в том числе наблюдать их усилия по налаживанию хозяйства в имениях и улучшению условий труда крестьян. Один из старших сыновей Карла Эберхарда, граф Георг (Егор Карлович) фон Сиверс, перед тем как сделать блестящую военную карьеру на русской службе, пройдет курс обучения в стенах Гёттингенского и Дерптского университетов, где Паррот будет читать ему физику, но еще до этого, со времени первой встречи в Альт-Оттенхофе, их уже связала крепкая дружба. Наконец, в одной версте от Альт-Оттенхофа лежала соседняя усадьба, Ной-Оттенхоф, где молодой ученый был не только гостеприимно принят, но и дочь хозяина, Амалия фон Гаузенберг, согласилась стать его женой и матерью для малолетних сыновей (второй брак Паррота был заключен в Риге в феврале 1796 г.).

Впрочем, Паррота недолго прельщала сельская жизнь, поскольку он всегда стремился найти точку приложения для своих научных занятий. В 1795 г. в Риге с разрешения Екатерины II, благодаря пожертвованному капиталу, открывалось Лифляндское общеполезное и экономическое общество, которое должно было объединять 13 членов, представлявших лифляндское дворянство, и ежегодно отчитываться перед ландтагом (дворянским собранием) о своих достижениях. Обществу был нужен постоянный секретарь, и Паррот прекрасно подходил на эту должность, рекомендовал же его туда еще один новообретенный друг из рода Сиверс, Фридрих Вильгельм (1748–1823), предводитель дворянства Лифляндской губернии. 11 декабря 1795 г. Паррот выступил с речью перед ландтагом, в которой среди прочего призвал помещиков облегчить участь крестьян-латышей через улучшения в сельском хозяйстве, и был единодушно избран секретарем общества, а 10 января 1796 г. состоялось его первое заседание[14].

Должность секретаря принесла Парроту немалое годовое жалованье в 500 альбертовых талеров (что составляло около 700 рублей серебром), а также бесплатную квартиру в съемном доме общества, снабженную всем необходимым. Это позволило ему вновь начать семейную жизнь – его второй брак оказался не только счастливым, но на этот раз и материально обеспеченным. Место домашнего учителя в семье Сиверс он, естественно, оставил, что вовсе не означало прекращения их дружеских связей. В Риге у Паррота появились и новые друзья: его свояк, архитектор Иоганн Вильгельм Краузе, который позже также станет профессором университета в Дерпте; пастор и литератор Карл Готлоб Зонтаг, выдающийся педагог, автор многочисленных сборников проповедей и речей, посвященных нравственному воспитанию; молодой аптекарь Давид Гриндель, страстный экспериментатор, будущий дерптский профессор химии и член-корреспондент Петербургской академии наук. Такое расширение круга знакомых Паррота за счет «светлых умов» отражало общий процесс развития в Риге идей Просвещения: в него включилась и элита местного дворянства, рассматривавшая проекты в пользу крестьян, и писатели-просветители – так, именно в 1796 г. была опубликована книга Г. Меркеля «Латыши», значительно повлиявшая на дальнейшее национальное движение. В этом смысле как нельзя более кстати пришлись практические идеи Паррота: он составлял планы по очистке воды из Двины, очистке воздуха в сиротских приютах и больницах, конструированию новых печей, проект медицинского термометра и т. д. Не забывал он и о теоретических трудах: так, в Риге ученый впервые описал физическое явление осмоса, т. е. прохождения жидкостей через тонкие мембраны за счет диффузии, и его влияние на процессы в живом организме (на этих же результатах Паррот позже построит написанную им для Александра I заметку о вреде шерстяных фуфаек). Тогда же вместе с Гринделем Паррот провел первые на территории Российской империи эксперименты по изучению гальванического тока[15]. Кроме того, ежегодно под его редакцией выходили отдельные тетради трудов Лифляндского общеполезного и экономического общества, а родственные по научной тематике экономическое общество в Лейпциге и общество естествоиспытателей в Йене избрали Паррота в свои члены.

Приобретенные за несколько лет пребывания в Риге научные и общественные связи оказались настолько крепкими, что, едва была высказана мысль об основании университета в Лифляндии, кандидатура Паррота рассматривалась для него как само собой разумеющаяся. После того как проект университета, выдвинутый лифляндским, эстляндским и курляндским дворянством, был согласован с Павлом I, с середины лета 1800 г. начались поиски профессоров, которыми руководила комиссия дворянских кураторов, заседавшая в Дерпте. Парроту сперва предложили кафедру «смешанной математики» и военных наук, но тот ответил, что предпочел бы профессуру по чистой и прикладной математике. Его просьба была удовлетворена, и в ноябре Паррот получил официальное приглашение занять кафедру в университете. Однако прежде ему необходимо было завершить свои дела в Риге: Паррот направил членам общества обширное рассуждение, в котором объяснял причины, склоняющие его к принятию новой должности. 10 декабря 1800 г. Лифляндское общеполезное и экономическое общество рассмотрело это рассуждение (а также новую положительную рекомендацию Ф. В. фон Сиверса) и одобрило переход Паррота с должности секретаря на университетскую кафедру – именно с этого дня он потом и будет отсчитывать свою профессорскую службу.

Еще до прибытия в Дерпт Паррот позаботился о том, чтобы формально подтвердить свою научную квалификацию: для этого в апреле 1801 г. он получил от философского факультета Кёнигсбергского университета диплом доктора за свои работы по физике[16]. Конечно, в маленьком Дерпте Парроту будет не хватать круга друзей и общественно значимой деятельности, которые у него были в Риге, а также ее спокойной, обеспеченной жизни. Материальные условия пребывания профессоров в Дерпте были куда более стесненными, а наплыв студентов не предвещал покоя. Чтобы не терять возможности заработка, Паррот уже 25 ноября 1801 г., до публичного открытия университета, состоявшегося 21 апреля 1802 г., открыл в Дерпте свои первые частные лекции по механике. Летом этого же года в университете освободилась кафедра теоретической и экспериментальной физики, которую Паррот охотно принял и оставался на ней в течение всей дальнейшей профессорской карьеры. Ее начало, сопряженное с обустройством кабинетов и лабораторий, строительством университетских зданий, организацией самого университетского управления, обещало быть трудным. Но, конечно, даже в самых смелых мечтах Паррот и представить себе не мог, на какую высоту вознесет его этот путь и какое знакомство ожидает его здесь, в Дерпте, спустя всего месяц после открытия университета.

Профессор и император в 1802–1812 гг.: десять лет личных встреч и общения

Переходя непосредственно к рассказу о дружбе Паррота и Александра I, хотелось бы прежде всего привести некоторые общие сведения, описывающие характер их отношений. С мая 1802 г., когда состоялось их знакомство, и до марта 1812 г., когда они виделись в последний раз, профессор регулярно встречался с российским императором. Специально ради этого Паррот восемь раз приезжал в Петербург – и в учебное время (официально оформляя свое отсутствие в университете, с октября по декабрь 1802 г., с июля по сентябрь 1803 г., в первой половине октября 1810 г.), но наиболее часто – во время зимних каникул, прибывая под Новый год и стараясь уехать в течение месяца, чтобы успеть к началу весеннего семестра, хотя иногда приходилось вынужденно задерживаться (это были визиты с января по май 1805 г., в январе 1806 г., с января по март 1807 г., в январе 1809 г. и с января по март 1812 г.). Его личные встречи с Александром I происходили или сразу по прибытии, или спустя долгий период ожидания, и в любом случае не так часто, как хотелось бы самому Парроту (и как просил он в своих письмах). Только за долгое пребывание в 1805 г. Александр принял его пять (или, возможно, даже шесть) раз, в 1807 и в 1812 гг. – по четыре раза, но во все остальные петербургские визиты профессор имел не более двух встреч с императором, поэтому цитированное выше высказывание М. А. Корфа, будто бы Паррот в любой момент мог идти «прямо в государев кабинет», явно преувеличено.

Что же происходило на этих встречах? Какое влияние они имели на самих участников? Каково было значение переписки, которая поддерживала связь между обоими друзьями тогда, когда они находились вдали друг от друга? Наконец, имели ли эти отношения какое-либо воздействие на решения государственного масштаба? Чтобы проанализировать это, необходимо сперва подробнее остановиться на некоторых важных особенностях характера, которыми обладал венценосный друг профессора.

Личность и царствование императора Александра I многократно привлекали внимание историков благодаря политическим реформам и проектам, ставившим целью, базируясь на общих либеральных принципах, модернизировать Российскую империю. В своих стремлениях Александр I был не одинок, у него имелась возможность опереться на определенный слой просвещенной элиты, способной помочь ему в разработке и проведении реформ. Конкретные отношения с отдельными представителями этой элиты у Александра I складывались по-разному, тем не менее традиционно выделяется круг людей, в которых видят «друзей императора» (а применительно к началу царствования даже специально используется термин «молодые друзья», под которыми обычно понимают членов так называемого Негласного комитета[17]).

Участие личных друзей Александра I в государственных реформах можно назвать одной из особенностей его царствования. Назовем здесь имена князя А. Чарторыйского, П. А. Строганова, Н. Н. Новосильцева, В. П. Кочубея, Ф.-С. Лагарпа, В. Н. Каразина, а для более позднего периода – князя А. Н. Голицына. Императора несомненно объединяли с этими людьми общее мировоззрение и политические принципы. В беседах с ними в юношеские годы Александр находил поддержку своим либеральным идеям. Достаточно вспомнить его памятную встречу с Чарторыйским в мае 1796 г. в саду Таврического дворца[18]. Другим значимым примером служат отношения харьковского помещика В. Н. Каразина с российским императором, которые начались в первые же недели царствования Александра I с того, что он обнаружил на своем столе письмо Каразина, где пылко высказывались доводы в пользу необходимости скорейшего освобождения крестьян. Каразин затем был приближен Александром I к себе и мог навещать его кабинет для бесед, получив фактически роль «доверенного лица» императора в различных вопросах. Особенно весомым оказался вклад Каразина в дело народного образования при основании нового университета в Харькове[19]. Наконец, огромное значение имеет многолетнее общение Александра I и швейцарца Ф.-С. Лагарпа, который не только был наставником царя с самых ранних лет его жизни, но и потом сохранил с ним тесные дружеские связи, а после восшествия того на престол посылал ему письма и мемории с советами, касавшимися различных сторон политической жизни России и Европы в целом. В совокупности эта переписка представляет собой свыше трехсот писем и ста сопровождавших их документов, являющихся весьма информативным источником, который прекрасно показывает и с какой степенью полноты и искренности можно было обсуждать с Александром I проблемы российских реформ, и каким образом царь выстраивал личные отношения со своими собеседниками[20].

Но важно подчеркнуть и иной аспект: Александр I и сближавшийся с ним друг представляли свои отношения не только как общность мыслей и идей, но и как совместные переживания, взаимные чувства – уникальные для двоих, которыми именно поэтому можно со всей полнотой души делиться друг с другом. Об этом, например, ясно свидетельствует Чарторыйский, вспоминая слова Александра, что «свои чувства он не может доверить никому без исключения, так как в России никто еще не был способен их разделить или даже понять их», и князь «должен был чувствовать, как ему будет теперь приятно иметь кого-нибудь, с кем он получит возможность говорить откровенно, с полным доверием»[21]. В том же ключе более поздняя переписка Александра I с Голицыным наполнена не просто изложением идей Священного союза, но живыми религиозными переживаниями, которые император стремился поверять своему другу[22].

Примеры сочетания в отношениях с Александром I, с одной стороны, идейной близости, а с другой – чувствительности хорошо демонстрирует его переписка с Ф.-С. Лагарпом в 1795–1797 гг. О том, что мировоззрение молодого великого князя в этот период полностью находилось под влиянием идей, переданных швейцарским просветителем, говорит сам Александр, когда в письме, отправленном в момент расставания с наставником, признается, что обязан ему «всем, кроме рождения своего на свет» (эту формулу в отношении Лагарпа Александр будет еще неоднократно повторять в разных обстоятельствах); венцом же их идейной близости послужит знаменитое письмо Александра от 27 сентября / 8 октября 1797 г. с обсуждением замысла и просьбой о советах Лагарпа относительно будущей российской конституции[23]. Лагарп с торжеством признавал эту идейную общность, говоря, что страницы таких писем Александра «достойно отлить в золоте». Одновременно во многих своих письмах он показывал и душевную близость к ученику: «Ваши речи, Ваши чувства, все, что до Вас касается, навеки в сердце моем запечатлены. <…> О дорогой мой Александр, позвольте назвать Вас так, дорогой мой Александр, сохраните дружеское Ваше расположение, кое Вы мне столько раз доказывали, а я Вам до последнего вздоха верен буду»[24]. И Александр платил ему той же монетой – особенно показательно в этом смысле письмо к Лагарпу от 13 октября 1796 г., в котором великий князь в тяжелой для него ситуации последних месяцев царствования Екатерины II сдерживает себя от изложения каких-либо суждений, но дает волю излияниям своих чувств: «Учусь в тишине, наблюдаю, сравниваю, делаю выводы не всегда приятные, однако надеждой смягчаемые. Надежда, по мнению моему, есть душа жизни; вовсе несчастливы были бы мы без нее. Она-то мне и служит поддержкой и позволяет думать, что даровано мне будет счастье с Вами еще раз свидеться, любезный друг мой. Ах! сколько бы я таким свиданием был утешен. Одна мысль об этом меня чарует, и нередко ей предаюсь. Рассказал бы Вам о многом. Ах! почему Вы так далеко!.. Право, мог бы я сочинить целый трактат о терпении; ибо мне его очень много требуется. Будем надеяться, вот мой вечный припев. Спросите сердце Ваше и чувства, они Вам доскажут то, о чем я молчать должен»[25].

Добавим к этому, что именно Лагарп сознательно развивал у юного Александра культ дружбы, учил, что она есть «драгоценное достояние человека» и отвечает естественному побуждению человека «раскрыть душу», но в то же время предупреждал его, что друзья будут склонны злоупотреблять доверием императора, а потому сближаться с ними нужно «с великой осмотрительностью», выбирая «по преимуществу людей скромных»[26]. Можно подчеркнуть, что наставления Лагарпа не только наполняли мировоззрение Александра идеями эпохи Просвещения, но также и воспитывали его характер в духе сентиментализма.

Все это надо учитывать, чтобы верно оценить умонастроения и эмоциональные порывы души Александра I в тот момент, когда зарождалась его дружба с Парротом. Императору тогда было 24 года (т. е. на десять с половиной лет меньше, чем профессору), и в мае 1802 г. он отправился из Петербурга в свое первое заграничное путешествие – в прусский Мемель, чтобы встретиться там с королем Фридрихом Вильгельмом III и заручиться союзом с ним. Но дружеские отношения, к которым открыто было сердце молодого императора, подстерегали его на этом пути еще раньше, внутри границ Российской империи.

22 мая 1802 г. Александр I прибыл в Дерпт. Поскольку это одновременно была и первая его поездка по стране после восшествия на престол, то неудивительно, что царь не ограничился проездом через город, а решил в нем остановиться и посетить только что возникший университет. Профессора и университетское начальство (кураторы) узнали об этом накануне и пребывали в волнении. Решено было, что кураторы встретят Александра I на площади перед ратушей, чтобы от лица дворянства остзейских провинций выразить благодарность за открытие университета, а затем проведут в аудиторию, где собраны профессора и студенты. Именно от их имени должна прозвучать кульминация праздника – торжественная речь, обращенная к Александру I. Произнести ее поручили Парроту.

Надо сказать, что выбор этот напрашивался сам собой. Паррот к тому моменту стал деканом философского факультета, т. е. получил все права говорить от лица корпорации, а также прекрасно владел требуемым для этой речи французским языком и не только: зная о симпатиях Александра I к идеям Просвещения, именно он мог подобрать достойные того выражения (правда, кураторы до последней минуты пытались проконтролировать конкретное содержание речи[27]). И его слова действительно произвели на императора сильное впечатление. Начав с обычных похвал монарху-благодетелю, Паррот затем торжественно выразил надежду на то, что наступившее царствование облегчит участь крепостных крестьян, которых «феодальная система обрекла на жизнь весьма скудную», а также произнес клятву университета, что тот положит все силы ради блага «человечества во всех его классах и формах» и будет «бедного отличать от богатого, а слабого от могущественного для того лишь, чтобы бедному и слабому участие выказывать более деятельное и заботливое»[28].

Несомненно, что Александра I привлекли энергия и либеральный запал профессора – они не только соответствовали его собственным надеждам на реформирование России, но и доказывали, что при проведении политики реформ царь обретет себе деятельных помощников. Иными словами, он нашел в Парроте те же черты, какие видел у своих друзей по Негласному комитету или у Каразина. Речь Паррота так понравилась Александру I, что он попросил для себя ее письменный текст, не подозревая, что тот существует лишь в виде небольшого чернового листка, сложенного со всех сторон так, чтобы поместиться в шляпу (Паррот потом бережно хранил его). Но как только коляска с императором скрылась из виду под прощальные возгласы профессоров и студентов, Паррот тут же побежал к себе и снял со своего листка беловую копию (также сохранившуюся среди бумаг Паррота), а уже с нее сделали список для императора, успев вручить ему на следующей почтовой станции.

Успех Паррота означал для него и нечто большее: как он неоднократно потом подчеркивал, в самом взгляде императора чувствительное сердце профессора прочитало признание правоты собственных слов и любовь к общему благу. Это внутреннее переживание заставляло Паррота стремиться продолжить общением с царем – на письме, но втайне мечтая о личном разговоре. Многое способствовало тогда воплощению этой мечты, а в иных случаях Паррот готов был обращать в свою пользу любые поводы. Уже 28 июня университет избрал его (вот еще одно следствие успеха!) проректором, т. е. главой всей профессорской корпорации, которая в это самое время начала противостояние с кураторами по вопросам университетских прав и привилегий (о чем подробнее – в следующем параграфе). Решение этого вопроса с 8 сентября 1802 г. оказалось в руках созданного по указу Александра I Министерства народного просвещения. Так служебные устремления Паррота совпали с его личными, поскольку вели проректора в Петербург.

Но и до этого Паррот уже нашел два способа, чтобы напрямую обратиться к Александру I. Еще весной от императора в Дерпт официальным путем поступило сочинение брауншвейгского ученого Э. А. Циммермана (написанное, очевидно, по российскому заказу), в котором обсуждалась организация в Лифляндии университета. Паррот воспользовался этим и составил огромный отзыв (на 27 листах), где, далеко выходя за рамки университетских вопросов, значительную часть посвятил описанию бедственного положения прибалтийских крестьян и доказательству необходимости отмены крепостного права, которое должно происходить через постепенное предоставление латышам и эстонцам свободы и земли в собственность, дарование защищающих их законов и судов, а также развитие народного образования, поскольку только это позволит им стать настоящими гражданами своей страны. 11 августа труд Паррота (от имени всего философского факультета) был послан Александру I, благодаря чему тот впервые мог познакомиться с развернутым изложением проблем крепостного права в Прибалтике и способов их решения. Это безусловно возвысило оценку Паррота в глазах императора, а особенно значимым для автора стало то, что Александр собственноручно написал ему письмо, где выразил свое согласие с содержанием отзыва, «наполненного идеями столь же просвещенными, сколь и благотворными». Поэтому 30 августа, в день тезоименитства императора, Паррот решился обратиться к нему с новым посланием, основной сюжет которого затрагивал личное здоровье государя – это была та самая записка о вреде шерстяных фуфаек, в которой профессор трогательно беспокоился, чтобы фуфайки эти не превратились для Александра в «медленный яд», объяснял, как правильно от них отказываться, а для того даже пересылал изготовленное его женой трико специальной вязки. При этом в заключительном абзаце письма затрагивалась и наиболее волновавшая всех профессоров тема – «несовершенство устройства» университета в Дерпте, исправить которое может только император, для чего необходимы его личные консультации с одним из университетских ученых.

Именно с этой целью 5 октября 1802 г. Паррот выехал в Петербург. Отметим, что в его поступке содержался немалый риск: никто не мог гарантировать, что он добьется для университета искомых решений, выступая с инициативой против воли своих начальников. Вероятно, поэтому, официально извещая корпорацию о своем отъезде, Паррот назвал его причиной «личные обстоятельства», т. е. по сути обманывал не только кураторов, но и своих товарищей. Но профессор готов был пойти на этот риск ради главного – надежды на личную встречу с императором. Козырем, который он вез с собой, был его давний друг Георг фон Сиверс, окончивший в 1799 г. Пажеский корпус и сохранивший связи при дворе. В первые же свои дни в Петербурге они нанесли визиты знакомым, постоянные контакты с которыми профессор будет поддерживать и в дальнейшем (среди них – видный чиновник Коллегии иностранных дел Христиан Бек, польский аристократ граф Людовик Платер, придворный художник Герхард фон Кюгельген). Благодаря им Паррот с каждым днем приближался к своей цели: Бек представил его В. П. Кочубею и М. Н. Муравьеву (товарищу министра народного просвещения), а Платер – Чарторыйскому и Новосильцеву. 13 октября через Кочубея Паррот передал письмо для Александра I – еще один блестящий образец красноречия с целью убедить царя в том, что Дерптскому университету необходим Акт постановления, высочайше утвержденная грамота с перечислением всех университетских привилегий, которые бы позволили уберечь ученых от «коварных заговоров» врагов Просвещения. Александр I явно счел доводы убедительными: 18 октября он передал через Новосильцева, что готов принять Паррота лично, Чарторыйский же обещал перед этой встречей обсудить предварительный текст Акта с императором и даже успел сообщить его поправки Парроту[29].

Но Парроту и этого оказалось мало для первой личной встречи с Александром I. По собственному почину он вмешался в обсуждение острого вопроса, касавшегося Лифляндии. Речь шла о причинах и следствиях так называемого Каугернского восстания (9–10 октября 1802 г.) – возмущения крестьян-латышей в Вольмарском уезде, вину за которое Паррот целиком возлагал на местных помещиков и судей. Он почувствовал, что должен стать «защитником страдающей нации»[30]. Профессор умолял Чарторыйского и Новосильцева сообщить это его мнение государю, а потом, выяснив максимум подробностей через Бека, составил записку, обличавшую истинных виновников.

Таким образом, держа в руках сразу два документа, направленных на защиту прав «угнетаемых» и демонстрировавших либеральные взгляды автора, Паррот впервые пересек порог императорского кабинета. Это произошло 26 октября 1802 г. Неудивительно, что Александр I, извещенный об обсуждаемых темах, встретил Паррота словами: «Вас ненавидят, потому что Вы служите человечеству. Ваши враги без устали работают против Вас. Но рассчитывайте на меня – у нас одни и те же принципы, мы идем по одной дороге»[31].

Действительно, Паррот получил от императора полное одобрение тем идеям, с которыми явился. Но не менее важной оказалась и эмоциональная сторона разговора, изображение которой, правда, дает только сам Паррот, в своих мемуарах описывая ключевые штрихи возникавших личных отношений. Поприветствовав профессора, Александр протянул ему руку. «Я схватил ее, чтобы прижать к сердцу, – пишет Паррот. – Я уже принадлежал ему. Он однако же подумал, что я хочу ее верноподданно поцеловать, и отдернул ее. В одно мгновение укоризненный взгляд с моей стороны известил его об ошибке. Он протянул мне ее снова. Я прижал ее к сердцу с неизъяснимым чувством. Он взял меня за плечи, обнял с нежностью обеими руками и повел на несколько шагов прочь от места этой сцены. – О, Природа! Не существует препятствий, коих не могли бы преодолеть сердца, которые Тебе принадлежат. Как чудесно поняли мы друг друга!» При расставании же Паррот сказал императору, что готов ради него пожертвовать жизнью, и наблюдал ответную реакцию Александра: «Он закрылся рукой, затем схватил мою руку обеими своими и долго удерживал с неописуемым выражением лица», так что Паррот вынужден был освободиться из этого «сладкого плена». «Прощайте, – сказал император с нежностью, бросился мне на шею, прижал меня к сердцу и поспешил вон из комнаты с глазами, мокрыми от слез. Еще пару слов, сказанных им на удалении, я не смог разобрать»[32].

В мемуарах Паррот предельно ярко выразил дискурс взаимных чувств между ним и императором: «Каждый человек, – рассуждал профессор, – переживает очень счастливый период в своей жизни, период первой любви, в котором есть мгновение наивысшего восторга, когда его девушка говорит ему: „Я люблю тебя“. Нечто подобное было в моем тогдашнем положении, хотя и совсем по-другому. Любящие уединяются друг с другом, погруженные в их любовь, их счастье только для них. У меня же все было наоборот: я принадлежал всему человечеству, братался с тысячами, которым я теперь мог плодотворно служить. К этому возвышенному чувству примешивалась и самая нежная и твердая привязанность к человеку, которому я теперь особенно принадлежал и который так же точно мне принадлежал, и тем самым в моей груди соединялось все, что может сделать человека счастливым»[33].

Подчеркнем, что аналогия, которую Паррот приводит для характеристики своих чувств («любовь к девушке»), четко использована им не в сопоставительном, а в противительном смысле. Речь тем самым идет не об обычной любви, а о ее высшем, целомудренном содержании, когда через любовь к конкретной личности человек постигает любовь к ближнему вообще – к тем миллионам людей, которых Паррот теперь ощущает как братьев и служению которым он намерен посвятить жизнь. Стоит ли напоминать, насколько эти слова близки программным изречениям эпохи романтизма («Seid umschlugen, Millionen! Diesen Kuss der ganzen Welt!»[34]).

Новый дискурс отношений будет четко проявляться теперь и в личной переписке (разрешение на которую дал император). Если первые обращения Паррота к царю в августе 1802 г. и ответное письмо Александра еще содержали формальные черты и по сути являлись общением между российским императором и проректором Дерптского университета, то затем всякая формальность исчезает из переписки, а ее стиль и обороты речи становятся предельно возвышенными и трогательными. Слова «любовь», «возлюбленный»[35] будут дальше постоянно употребляться Парротом при обращении к Александру I, но при этом зачастую через запятую с упоминанием любви к людям как к братьям, любви царя к народу, любви к истине и справедливости, указывая именно на платонический контекст употребления этого понятия. Характерно, что профессор подписывает письма не иначе как «Ваш Паррот», опуская при этом все требовавшиеся эпистолярным этикетом формулы («Ваш покорнейший слуга» и проч.) и тем самым подчеркивая принципиальное равенство двух корреспондентов перед лицом их дружбы и взаимных чувств. И надо сказать, что и Александр I мог отвечать ему с не меньшей эмоциональностью и симпатией – особенно часто это происходило в 1805 г. (см. ниже). Правда, несколько раз Александр все же пенял Парроту за избыток нежных выражений в письмах и даже при новой личной встрече в Дерпте в 1804 г. попросил не быть к нему столь «пристрастным» и не любить так сильно[36].

Эмоциональная привязанность Паррота к Александру I создавала моральную дилемму, которую тот осознал далеко не сразу. Паррот спешил «служить человечеству», т. е. реализовывать свои либеральные идеи, опираясь на поддержку императора. Но возникающая при этом необходимость преодолевать служебные механизмы часто ставила Александра I в затруднительное положение по отношению к его подчиненным. Так, например, добиваясь подписания Акта постановления для Дерптского университета, Паррот фактически дезавуировал мнение министра народного просвещения, графа П. В. Завадовского, делавшего ряд возражений, и заставил Александра I признать, что тот «не будет снисходить к министру до такой степени, чтобы идти наперекор тому, о чем они [Александр I и Паррот] уже договорились»[37]. Таким образом, перед Парротом постоянно стоял выбор – добиваться ли своих целей, как он их понимал, ради всеобщего блага, или отступить, но зато избежать огорчений и трудностей для императора. Анализируя это противоречие, Паррот со временем пришел к мысли о необходимости «владеть Александром», руководить его деятельностью, постоянно убеждая его и «направляя к добру» – именно такой вывод сделали ранее и «молодые друзья» императора, члены Негласного комитета[38].

Корреспонденция Паррота за 1803–1804 гг. прекрасно показывает, как постепенно развивалось в нем желание доминировать над личностью Александра I, причем абсолютно в параллель с повышением градуса эмоциональности писем. Так, 16 апреля 1803 г. Паррот написал императору обширное письмо[39], обличая местных «утеснителей» университета, и Александр I захотел подробно ему ответить, взяв с профессора обещание сжечь это письмо. Паррот исполнил его волю, но сохранил пепел в отдельном конверте[40], в память об особой искренности императора, которая чрезвычайно тронула его друга. Ясно, что в тот момент она была нужна и самому Александру I. Сожженное письмо могло положить начало доверительной переписке, в которой, однако, едва ли затрагивались бы сущностные вопросы, волновавшие тогда Паррота (о защите университета от нападок дворянства и проч.), – для императора было важнее самому эмоционально выговориться, поделиться общими размышлениями о противостоянии «врагам добра», о том, что человек познается в посылаемых ему испытаниях (намекая, несомненно, на свою судьбу), и тем самым утешить друга[41]. Иными словами, Александр I вновь проявлял себя как герой эпохи сентиментализма, погруженный во внутренние ощущения, из которых не следовала какая-либо ясная программа действий.

Бурная же натура Паррота в своих проявлениях оказалась более под стать наступающему веку романтизма. Увидев душевное движение Александра к нему навстречу, он поспешил сам сделать несколько шагов вперед. Уже 5 июля 1803 г. происходит их следующее свидание (профессор прибыл в Петербург для подписания Устава Дерптского университета), после которого Паррот почувствовал необходимость прояснить для обоих характер их дружбы: он просил Александра (в черновом отрывке, который потом будет исключен из письма) «окинуть взором ход их отношений», говорил, что готов ответить на ряд «невысказанных вопросов» со стороны императора, и, в частности, отвергал возможность остаться в Петербурге при его особе, не желая изменять своему профессорскому призванию за исключением одного-единственного случая, о котором императору «известно» (профессор был готов сопровождать царя на войне, где будет возможность умереть подле него)[42].

Следующая важная веха падает на 12 декабря 1803 г., день рождения Александра I и одновременно годовщину принятия Акта постановления Дерптского университета (уступая настойчивой просьбе Паррота, император намеренно подписал Акт так, чтобы оба торжества соединились). В этот день профессор составил письмо чрезвычайного эмоционального накала, с выражением возвышенной любви к императору и резким, спонтанным переходом на «ты» в финале, где писал: «Слезы навернулись на глаза. О мой Герой! Друг человечества! Смертный, всем людям столь драгоценный. Если желанию моему не суждено сбыться, если предпочтешь ты моему сердцу чье-то другое – не думай, что сделаешь меня несчастным. <…> Останется мне любовь к добродетелям твоим, любовь, коей в высшей степени ты достоин, и обрету я в ней счастье своей жизни. Да, останется она мне, потому что ты пребудешь всегда прежним, потому что продолжишь всегда братьев моих любить с прежней нежностью»[43].

Правда, вслед за этим и следующим письмом (отправленным вскоре, в качестве своеобразного отголоска) последовал почти полугодовой перерыв в переписке, но его с лихвой компенсировало новое свидание с Александром I, состоявшееся 16 мая 1804 г. Император тогда нанес короткий визит в Лифляндию, переночевав в Дерпте. Он осмотрел местный полк и университетские постройки, лаборатории и библиотеку, а в десять вечера дал часовую аудиенцию Парроту (с которым, впрочем, разговаривал и днем, во время прогулок по городу). Итоги этой встречи привели профессора в восторг. Паррот писал потом о своем счастье: «Последнее Ваше в Дерпте пребывание, сей час навеки памятный никаких мне желаний не оставляет, кроме одного: сердце еще более чувствительное завести, чтобы Вас любить еще сильнее»[44]. Излияния чувств к Александру появляются теперь практически в каждом письме, а сами письма отправляются в Петербург гораздо чаще, чем раньше, почти ежемесячно. Новым шагом становится то, что Паррот в июне 1804 г., ввиду разгорающегося противостояния между Россией и Францией, впервые осмеливается давать Александру I советы по вопросам внешней политики (хотя и скромно замечает, что его это не касается) – очевидно, ощущая соответствующую степень доверия и возможность влиять на императора.

Однако длительное пребывание Паррота в Петербурге в январе – мае 1805 г. стало подлинным «испытанием чувств», поскольку явило множество препятствий для развития личных отношений и реализации либеральных проектов. Главным из последних был план организации приходских училищ для народа (о нем подробнее – в следующем параграфе). Попытка реализовать этот проект поставила Паррота в острый конфликт не только с руководством Министерства народного просвещения, но даже с одним из его, казалось бы, единомышленников – Новосильцевым, который резко возражал против отягощения казны дополнительными расходами накануне грядущей войны[45]. В этой ситуации Паррот всячески пытался использовать свое влияние на Александра I. Тот же, хотя и принял профессора сразу после приезда и получил из его рук текст проекта, не захотел вмешиваться в рассмотрение этих документов в министерстве и тем самым не мог избавить Паррота от всяческих внутриведомственных возражений и проволочек. В ожидании желаемого решения, растянувшемся на многие недели, Паррот со всем пылом своего темперамента изливал досаду в письмах к императору, непрерывно увеличивая давление на него, особенно в споре с Новосильцевым.

Александр же в своих коротких ответных записках несколько раз проявлял сочувствие к Парроту, утешая его заверениями в неизменности их отношений: «…огорчен, что Вы на мой счет можете сомнения питать; остаюсь и буду всегда тот же» (29 марта), и в еще более эмоциональной форме: «Отчего Вы всегда так страстны, отчего отчаиваетесь так скоро? Решимость должна рука об руку идти со спокойствием, неужели Вы без него обойтись хотите? Есть случаи, когда сомневаться значит обижать; чем же дал я повод сомневаться в моих чувствах к Вам? Разве уважение Ваше ко мне доверия не предполагает?» (8 мая). Но одновременно император явно дистанцировался от проектов Паррота, а встреча, на которой тот хотел получить окончательное согласие Александра I на учреждение приходских училищ, все время откладывалась.

Наконец, 11 мая Паррот добился своего, получив, как ему тогда представлялось, полное одобрение императора (и в последующем несколько раз он подчеркнуто приписывал этот проект не себе, а самому Александру I). Но для романтической дружбы этого оказалось недостаточно – в письме по итогам встречи профессор явственно упрекал императора, что тот, одобряя реформу, «не был счастлив», т. е. требовал не только внешнего, но и внутреннего признания своей правоты. В такого рода замечаниях можно увидеть ключевые особенности характера Паррота и его отношения к дружбе: ему мало было, что его друг делал то, что хотел Паррот, соглашался с мыслями Паррота, – ему требовалось еще, чтобы друг чувствовал так же, как и он сам. Именно в этом и заключался смысл «владения Александром» (к которому, как отмечалось, в той или иной степени стремились все его друзья), и это отношение существует и трактуется именно внутри эмоциональной культуры романтизма.

Неудивительно поэтому, что вместо того, чтобы щадить друга и ослабить свой нажим на него, Паррот лишь его усиливал. В цитированном выше письме он советовал царю открыто подвергнуться всем неудовольствиям, сопряженным с этим решением, – и вообще быть деспотом, чтобы спасти свою нацию[46]. Следующее же письмо, зачитанное Парротом Александру I при их расставании 27 мая 1805 г., вообще выглядит как весьма дерзновенное по своему масштабу вмешательство частного человека в компетенции императора, с критикой и советами, как тому лучше управлять страной. Раз вступив на этот путь, Паррот не будет упускать данную линию из виду в дальнейшей переписке, продолжая давать царю как общие, так и частные советы в различных государственных областях.

Как представляется, весна 1805 г. знаменовала первый серьезный кризис в отношениях Александра I и Паррота. Заметно было, что Александр I дорожил связью со своим другом на эмоциональном уровне, ценил его и свои переживания, но вовсе не спешил реализовывать идеи Паррота – последний же, напротив, убедился в необходимости доминировать над императором для воплощения в жизнь проектов, нацеленных на «всеобщее благо», и теперь готов был вмешиваться в любые стороны управления государством. Это противоречие уже не исчезнет из их отношений и будет дальше только усугубляться.

Впрочем, неизвестно, как бы эти отношения развивались в ближайшей перспективе, если бы не начавшаяся в том же 1805 г. война с Наполеоном. Поэтому новые встречи Паррота и Александра I в январе 1806 г. состоялись на совершенно ином фоне: царь только что потерпел жестокое поражение, но на поле Аустерлица «думал» о Парроте[47]. Едва он вернулся в Петербург, как профессор уже спешил туда. После Аустерлица его дружба, теплые слова действительно нужны Александру, поэтому тот встречает Паррота запиской: «Я также с нетерпением нашей встречи жду и очень ей рад», говоря затем, что сам пригласил бы профессора в Петербург, если бы тот уже не приехал[48]. Дальше происходит немыслимое в отношениях императора с обычным подданным: Александр I больше часа ждет Паррота, который по какой-то неизвестной причине опоздал и затем написал записку с извинениями, – и император легко его прощает, назначая новую встречу. После нее Паррот напишет, что нашел Александра именно таковым, каким желал видеть[49]. Само собой, что ощущение этой близости сохраняется в последующих письмах Паррота за 1806 г.: например, в мае, узнав о беременности императрицы, он дает Александру советы о воспитании ребенка[50].

Зато следующий визит Паррота в Петербург в январе – марте 1807 г., по сути, был неудачным. Деловым поводом для визита стало желание профессора завершить учреждение приходских училищ, которое находилось в подвешенном состоянии, встретив сопротивление со стороны не только Министерства народного просвещения, но и местного дворянства. Но Паррот, как всегда, был полон и других идей – так, к полному удивлению Александра I, он хотел обсудить с ним состояние собранного для войны с Наполеоном народного ополчения в остзейских губерниях. И хотя император немедленно среагировал на тему, касавшуюся его армии, но попросил изложить ее письменно, а личную встречу отложил почти на месяц. За это время жаловавшийся на свое нездоровье Паррот буквально изнывал от нетерпения, что непосредственно отражалось в его письмах – Александр же в течение трех недель не отвечал ему ни слова, усугубляя болезненность ситуации.

Когда же император наконец принял своего друга, то выяснилось, что вопрос о приходских училищах требует повторного рассмотрения в министерстве. Откладывавшееся из-за этого подписание соответствующего указа доводит Паррота до отчаяния, причем не только от неудачи в делах – ему кажется, что он теряет «своего Александра», что тот от него отдаляется. В письме от 10 марта 1807 г. эмоции Паррота особенно заметны, не только по содержанию, но и по тому, как изменяется почерк в черновике (от твердого в начале до почти не читаемого в конце): «Александр! Возлюбленный мой! <…> Излейте же Ваши печали единственному другу. Не бойтесь меня огорчить, страдать вместе с моим Александром, ради него есть наслаждение для моего сердца. Но знать, что Вы тревожитесь, быть может, страдаете, и не разделять с Вами эти чувства – для меня самое жгучее мучение. Доверьтесь же Вашему прежнему Парроту. Обязаны Вы это сделать ради самого себя, ради священной дружбы, нас связующей, даже в том случае, если причина Вашего огорчения не кто иной, как я сам. – Взволнован я сверх меры. Отчего не могу Вам это чувство сообщить, руки Вам в этот миг протянуть, к сердцу Вас прижать, своей нежностью Вас принудить душу облегчить!»[51]

В середине марта 1807 г. Александр I собирается уезжать из Петербурга в Восточную Пруссию, а указ об учреждении приходских училищ так и не подписан. Паррот всеми силами пытается этого добиться, но тщетно – после внесения поправок устное согласие императора получено, однако его подпись должна появиться только тогда, когда документ пройдет еще один круг оформления в министерстве, император же к тому моменту уже покинет столицу. Действительно ли Александр I подвел «своего Паррота»? Или он просто пытался следовать бюрократической процедуре, а с отъездом на театр военных действий новые заботы полностью заслонили этот вопрос? Как бы то ни было, результат не был достигнут, и на профессора это произвело очень тяжелое впечатление.

Вскоре последовали и новые удары. В июле 1807 г. Паррот направился в командировку от университета для осмотра школ в городах Лифляндии; подлинный же его мотив заключался в том, чтобы не упустить возможность вновь увидеть Александра I, когда тот будет проезжать из Тильзита в Петербург. Профессору это удалось 3 июля в Вольмаре; император повторил обещание относительно скорого появления указа и разрешил, не дожидаясь его, готовиться к открытию приходских училищ уже в наступающем учебном году (как выяснится, свое слово император не сдержал). Но самое главное случилось две недели спустя: в письме от 15 июля 1807 г. из Риги Паррот решился на чрезвычайное предложение, которое долгое время гнал от себя. Считая, что наступил критический момент царствования своего друга, которому предстоит огромная работа по урегулированию политических дел как внутри империи, так и за ее пределами, Паррот просил назначить себя личным секретарем императора.

Стоит подчеркнуть, что профессор не только точно обозначил масштабы нового этапа государственных преобразований, перед которым находился Александр I в 1807 г., но и сам хотел занять центральное место в реформаторской деятельности – ровно то место, которое в результате получил М. М. Сперанский (именно он с октября 1807 г. стал личным секретарем императора). Ради этой деятельности Паррот готов пожертвовать своей ученой карьерой, налаженным семейным бытом в Дерпте и т. д. Конечно, такой шаг для него был обусловлен не только рациональными побуждениями (неизменным, многократно отмеченным выше стремлением «помочь Александру» управлять страной), но и эмоциональным порывом: «Заканчиваю письмо с волнением; ощущаю огромность ноши, какую на себя взвалить готов. Приблизиться к Вам есть для меня вещь самая священная. Боже всемогущий! Боже милостивый! Сделай так, чтобы я в своей решимости не раскаялся!»[52]

Письмо из Риги, особенный вес которого подчеркнут еще и тем, что профессор (возможно, намеренно ошибаясь на пару недель) датировал его днем своего 40-летия, выглядит одной из наивысших точек во всем ходе отношений. Оно подчеркивает жертвенную любовь Паррота к императору – и одновременно масштаб его притязаний. Но Александр I никак не отреагировал на этот порыв, что не могло не причинить профессору глубокое огорчение. После нескольких писем, в которых Паррот снова и снова пытался достучаться до императора, с ноября 1807 г. переписка замирает. А в двух новых письмах, которые были отправлены в апреле и июне 1808 г., выражена неприкрытая обида: оба они написаны в подчеркнуто официальном стиле, профессор представлял государю счет расходов за так и не открытые приходские училища, выверенный до копейки, и впервые в их переписке подписался в строгом соответствии со служебным этикетом: «Вашего Императорского Величества смиреннейший и покорнейший слуга и подданный Паррот».

И вдруг неожиданно 3 сентября 1808 г. он получил от Александра I письмо, причем довольно необычным образом: император должен был проезжать через Дерпт, направляясь на конгресс в Эрфурт, а городские чиновники ждали его на почтовой станции, чтобы приветствовать, как того требовал этикет – и тут, в присутствии, как пишет Паррот, «всего университета» царский камергер передал ему это письмо (тогда как сам император даже не выходил из экипажа). Содержание письма удивляет, ведь Александр I извинялся (!) перед профессором: «Когда неправ, предпочитаю это признавать. Перед Вами кругом виноват и все доказательства тому имею, а потому спешу несправедливость исправить и в том Вам честно признаюсь». Император передавал профессору требуемую денежную компенсацию и заключал, что его уважение к Парроту после случившегося лишь возросло[53].

Итак, у Александра I хватило мужества извиниться за свои ложные обещания и последующее молчание. Для профессора же это письмо было не только поводом к огромной радости, едва-едва сдерживаемой (судя по почерку ответного черновика), но и сигналом к продолжению переписки. Тем не менее оставалось сомнение, сохранят ли их отношения свой прежний теплый характер. Действительно, следующий визит Паррота к Александру I в Петербург в январе 1809 г. протекал не совсем так, как в начале их дружбы. Император отреагировал на его прибытие лишь спустя 20 дней. Внешне встреча прошла хорошо, во многом еще и потому, что профессор не затрагивал столь тяжелую в прошлом тему приходских училищ, стараясь, напротив, заинтересовать Александра новыми проектами, в частности своими изобретениями, полезными на войне. Решение же конкретных деловых вопросов, с которыми приехал Паррот, было передано Сперанскому.

После этой встречи Паррот продолжал посылать Александру I письма из Дерпта, но с куда меньшей интенсивностью, так что перерывы между ними достигали трех-четырех месяцев, а то и полугода. Как показывает письмо от 18 августа 1809 г., Паррот счел, что император по какой-то причине сердится на него, и целый год потом писал ему, только имея формальные поводы (покупка физического кабинета, вручение первого тома своего учебника) или желая прокомментировать важнейшие государственные реформы (введение экзаменов на чин и меры в области финансов). Каких-либо личных излияний при этом он избегал, но черновики сохранили жалобы Паррота (убранные потом из текста) на то, что он чувствует себя оставленным.

На его счастье, этот второй «период обиды» прекратился в начале сентября 1810 г. с приходом нового письма от Александра I, свидетельствовавшего, что тот ценит их дружбу. Император всячески опровергал, что испытывал какое-либо неудовольствие в отношении Паррота, приглашал того к продолжению переписки по актуальным вопросам («…не спрашивайте у меня больше позволения присылать мне полезные сочинения, ибо я им всегда рад») и даже просил копировать свои записки неизвестным почерком, чтобы Александр мог их свободно показывать в Петербурге, где руку Паррота «слишком многие знают»[54]. Все это были очередные знаки особой доверительности и приязни, которые император выказывал своему другу.

В ответ в октябре 1810 г. Паррот бросает лекции в Дерпте ради того, чтобы поехать в Петербург и донести до императора свои идеи по спасению российских финансов и стратегию борьбы с Наполеоном. Среди прочего совершенно неожиданным явилось предложение Паррота на время будущей войны и отсутствия Александра I в столице передать регентские полномочия императрице Елизавете Алексеевне, за которой профессор признавал «ум глубокий» и «суждения справедливые», чтобы быстро ориентироваться в политике и принимать правильные решения. При этом немалая похвала императрице сопровождалась упреками в адрес самого Александра, который пренебрегает обязанностями главы семьи. Паррот с горечью констатировал, что Александр уже не находится на той «нравственной высоте», на которой профессор знал его раньше, и его враги пользуются этим, чтобы лишить императора уважения его подданных[55]. Некоторые историки видят в этих словах, которые Паррот доверил бумаге (в своей «весьма секретной записке» от 15 октября 1810 г.), вопиющую бестактность по отношению к Александру I, которая не могла не повлиять на характер их отношений в дальнейшем[56]. Думается, однако, что с точки зрения Паррота это вовсе не была бестактность и он отнюдь не занимался морализаторством в отношении Александра: просто он не отделял личные качества императора от судьбы страны в целом, а первые должны были соответствовать идеалу, сформировавшемуся в душе Паррота. Иными словами, по мысли Паррота, чтобы победить Наполеона, император должен был вновь стать тем Александром, который некогда смог всецело завоевать сердце профессора.

Возможно, Александр I понял благородство логики Паррота – по крайней мере никаких указаний на немедленное охлаждение отношений не видно: напротив, весь следующий год профессор довольно активно писал императору, затрагивая не только обычные дела, касавшиеся Дерптского университета, но и вопросы подготовки к войне. Столь же часто в своих письмах Паррот подчеркивал важность для императора ощущать себя прежним, «его Александром» – т. е. верным своим принципам начала царствования. «Ощутите Вы глубокую истину этого чувства, когда на прошлое оглянетесь, на девять лет тех задушевных отношений, в какие Вы меня к себе поставили. В течение долгих этих лет все переменилось вокруг нас. Только мы друг другу верны остались, несмотря на множество бурь, которые между нами вспыхивали. Постоянство это есть Ваша добродетель, добродетель столь редкостная в монархе, если так называемый его друг не льстец! Чувство это должно Вам удовольствие доставлять, а для меня великое наслаждение Вам о том напомнить»[57].

Беспокойство за судьбу своих новых идей (главной из которых был оптический телеграф, т. е. средство быстрой связи на дальние расстояния, необходимое на войне) вновь привело Паррота в Петербург в канун 1812 года. На этот раз, правда, его там никто не ждал, и Паррот сам себя поставил в неловкое положение, упорно добиваясь встречи и не получая ответа от императора в течение почти месяца. Это опять заставило профессора думать, что он впал в немилость, а 28 января его пылкий характер не выдержал – он впервые по собственной инициативе объявил Александру I, что считает их частные отношения разорванными[58]. В этом письме он вновь менял свой стиль (отказываясь от обращения «Возлюбленный» и заменяя его на «Государь»), выяснял с Александром I финансовые отношения (причем не только требовал оплатить стоимость изготовления телеграфов, но и указывал, что хорошо бы покрыть ему все расходы на поездки в Петербург) – словом, давал понять, что с его стороны речь идет о полном и окончательном разрыве. Финальный же абзац письма поднимал до предела градус эмоций, открываясь восклицанием: «О! если когда-нибудь захочется Вам опять приблизить к себе душу чувствительную и порядочную, – вспомните о Парроте и оставьте эту злосчастную мысль».

Такая атака на чувства императора достигла цели: тот просто не смог промолчать. В своем ответе, довольно пространном по сравнению с другими его письмами, Александр I даже пытался имитировать стиль Паррота («Вот письмо в духе Ваших посланий»). Император оправдывал свое молчание тем, что из-за государственных дел никак не мог найти свободный вечер, чтобы встретиться с профессором, жаловался ему на огромную загруженность работой и днем, и значительную часть ночи, сетовал на «экзальтацию» своего друга и решительно отказывался принять их разрыв, ибо назначал ему долгожданное свидание; впрочем, желая, видимо, отчасти извиниться, высылал также и требуемые деньги и соглашался покрыть расходы на его поездки[59]. Отдадим должное Александру: уже в третий раз он доказывал, что хочет продолжать дружбу. И хотя его письмо не выглядело особо теплым, по сути оно все же было таковым, поскольку позволяло преодолеть конфликт, к которому профессор сам подвел их отношения из-за своего нетерпения и горячности. Об этом свидетельствуют и последующие события: в феврале 1812 г., повидавшись, наконец, с Парротом и одобрив некоторые его начинания, в частности работы над оптическим телеграфом, Александр потом неизменно проявлял внимание к другу в течение его дальнейшего пребывания в Петербурге и старался хотя бы кратко отвечать на его письма.

А 16 марта наступил финал, доказывавший, что их дружеские отношения сохранили тот же высокий эмоциональный накал, что демонстрировали раньше. Александр I находился в особом настроении. Во-первых, он должен был проститься с другом перед отъездом в армию, на новую войну с Наполеоном, которая по своему масштабу страшила его гораздо больше, чем предыдущие: он был готов погибнуть «в этой страшной борьбе», но в таком случае просил Паррота рассказать о нем потомкам[60]. Во-вторых, в этот день фактически решалась судьба М. М. Сперанского, обвиненного противниками в государственной измене. Паррот застал царя удрученным и разгневанным на своего бывшего помощника настолько, что Александр в лицо высказал своему другу, что хотел бы «расстрелять» изменника. И в личном разговоре, и в пространном письме, которое профессор написал сутки спустя, он постарался смягчить ожесточение императора против Сперанского, а также советовал отложить разбирательство этого дела на ту пору, когда война будет окончена, покамест удалив того из столицы. Нет никаких причин думать, что Александр I перед Парротом был неискренним (хотя детальный анализ и показывает, что решение о ссылке Сперанского было принято им независимо от советов Паррота)[61]. Напротив, получив упомянутое письмо, император ответил профессору, что прочел его «с чувствительностью и сопереживанием», тем более что заключительная часть письма Паррота была посвящена действительно эмоциональным напутствиям на войну и молитве за Александра перед Богом. Стоит отметить, что Александр I также передал Парроту искомую компенсацию путевых расходов и пообещал особую награду в знак признательности за работы над телеграфом[62] – профессор же, который прежде из принципа отвергал все вещественные знаки монаршего благоволения, на сей раз согласился принять награду (естественно, после завершения войны) и даже описал желаемое (речь шла об оплате годового заграничного путешествия с научными целями).

В последних строках прощального письма от 21 марта 1812 г. Александр I писал Парроту: «Верьте мне, что остаюсь всегда весь Ваш». Действительно, все указывало на то, что их расставание произошло с прежней теплотой, и, конечно, вряд ли кто-то из них тогда думал, что видятся они в последний раз в жизни. Но прежде чем перейти к описанию драматической финальной фазы их отношений, обратимся к анализу собственно основного содержания переписки в тот период, когда она показывала, какие политические идеи, концепции, проекты служили предметом постоянных дискуссий профессора и императора.

Обсуждение государственных дел

Оценивая в целом сферу политических вопросов, затрагивавшихся в переписке, можно лишь поразиться широте ее охвата. Многие письма Паррота, по сути, представляли собой развернутые мемории, которые Александр I иногда передавал для дальнейшего обсуждения своим высшим чиновникам. Особое место в них отводилось реформам народного просвещения, в которых Паррот принимал непосредственное участие, вступая в спор с Министерством народного просвещения и сообщая императору о возникающих проблемах университетской жизни,

а) На страже интересов университета

Главной заслугой Паррота – не только перед Дерптским университетом, но и перед системой высшего образования в Российской империи в целом – явился его вклад в утверждение университетской автономии. Источником этого понятия были традиции и права ученой корпорации, восходившие к Средневековью, но и в Новое время служившие привычной, неотъемлемой основой университетской жизни, в особенности для профессоров, приглашаемых в Россию из-за границы. Именно из них в абсолютном большинстве состоял Дерптский университет, однако его кураторы, избранные местным дворянством, смотрели на проблему автономии по-другому, исходя из концепций эпохи Просвещения, согласно которым желание повысить качество преподавания вело к установлению плотной опеки над университетом и лишало профессоров определенных корпоративных прав[63]. Так, в Дерпте разгорелся сперва скрытый, а затем и явный конфликт между кураторами и учеными: перед открытием университета профессора поставили под сомнение формулу присяги, где они клялись «выказывать послушание кураторам как законному начальству», а также соблюдать составленные последними, но еще не утвержденные высочайше «статуты» университета[64]. В августе 1802 г. под председательством Паррота (как проректора) Совет Дерптского университета обсудил эти «статуты» с целью внести в них ряд изменений, но 30 сентября Коллегия кураторов, изучив предложения профессоров и похвалив в принципе их старания на благо университета, отказалась одобрить эти поправки. Тогда Паррот решил, что сможет добиться их принятия путем личной встречи с Александром I в Петербурге. Именно для этого он предложил издать Акт постановления Дерптского университета (который, как тип документа, восходил к средневековым императорским грамотам) с перечислением всех его привилегий, а полный Устав утвердить позже.

Процесс редактирования Акта в ноябре 1802 г. был длительным и довольно сложным: судя по архивным документам, самому Александру I четыре раза приходилось лично заниматься внесением правки в отдельные параграфы Акта, каждый раз идя навстречу настойчивым просьбам своего друга, сближение с которым только начиналось[65]. Этот вопрос занял заметное место уже на первой личной аудиенции 26 октября 1802 г. Паррот вспоминал: «Я вынул из папки мой проект Акта постановления и хотел пройтись по его основным позициям вместе с императором. „Нет, нет, – сказал он, – я согласен с Вами почти по всем пунктам. Лишь по пункту о юрисдикции полагаю, что не могу с Вами согласиться“. – „Это мне досадно, – ответил я, – между тем он мне нужен“. Он улыбнулся и произнес: „Что ж, я знаю, что у Вас есть свои основания; у меня же есть свои. Скажите мне Ваши, я Вам скажу мои. Тот, кто будет не прав, уступит“». После объяснений Паррота, почему любой университет, и в особенности Дерптский, нуждается в собственной юрисдикции, Александр заметил: «Всеми моими силами я работаю над тем, чтобы установить равенство в правах среди моей нации, уничтожить различные разряды, поскольку это ни к чему хорошему не служит. Ради этого я употребляю всю меру власти, которую провидение мне доверило. А вы, вы хотите этому помешать! Образовав новую касту, не буду ли я вынужден впоследствии с нею сражаться?» Паррот записал в воспоминаниях, что был поражен, слыша такие слова от «величайшего деспота Европы». Профессору удалось убедить Александра, что Дерптский университет станет «помощником в его трудах», если будет «избавлен от неудобств», и в ответ император пообещал сделать все, что от него зависит, чтобы «удовлетворить» профессоров, хотя «общее предубеждение этому совершенно противоположно»[66].

Однако до достижения цели оказалось еще далеко, и главная причина состояла в том, что новое преобразование Дерптского университета не отделялось в глазах Александра I и его окружения от реформы университетов в России в целом. На следующий после аудиенции день Чарторыйский несколько остудил восторг Паррота, дав понять, что тому следует сообразовываться с подготовкой преобразований в Московском и Виленском университетах, как старейших по возрасту, а это как минимум замедляло решение дела[67]. В ответ на новое письмо Паррота с изложением возникших затруднений Александр I 5 ноября распорядился создать специальный комитет для выработки окончательного текста Акта постановления Дерптского университета. Членами комитета стали Чарторыйский, Новосильцев и Паррот, которые внесли в Акт несколько изменений и дополнений, перевели его на русский язык и в середине ноября представили императору, собственноручно отредактировавшему русский текст. Поразительно, но с частью императорских поправок Паррот не согласился и заставил Новосильцева вновь нести текст к Александру I, после чего проект вернулся к профессору уже в удовлетворившем его виде[68].

Теперь профессору предстояло выиграть схватку с министром народного просвещения графом П. В. Завадовским, который справедливо полагал, что все университетские привилегии, на которые Паррот сейчас получал согласие монарха, войдут затем и в общее устройство российских университетов. Сам Паррот не без гордости писал, что «старался не только для Дерпта», хотя, по его же словам, это лишь умножало трудности[69]. Идя на уступку министру, Александр I назначил новый согласительный комитет в составе членов министерства: Чарторыйского, Потоцкого, Новосильцева, Строганова, а также Паррота. Именно этот комитет и должен был окончательно определить судьбу Акта. Его единственное заседание состоялось в конце ноября 1802 г. в доме у Новосильцева и длилось до трех часов ночи (лакей и кучер не дождались Паррота, думая, что тот остался ночевать, и ему пришлось идти домой пешком). На обсуждении Потоцкий, «хотя и не был другом министра», решительно возражал против предоставления университету судебной автономии, и лишь «споря до изнеможения» Паррот смог одержать верх[70].

В начале декабря 1802 г. текст Акта передали для ознакомления графу Завадовскому, который, вопреки ожиданиям, попытался внести в него собственные изменения, в частности опять-таки настаивая на отмене университетской юрисдикции. После неудачной попытки договориться с министром при посредничестве Муравьева Паррот явился утром 4 декабря к Новосильцеву, требуя, чтобы тот немедленно вел его к императору. Поскольку Александр был тогда занят, профессор написал ему тут же записку, где жаловался, что «всякий день и едва ли не всякий час новые приносит возражения графа Завадовского» против Акта постановления, который уже был согласован в Комитете и одобрен императором[71]. Очень характерно, что в этой записке Паррот сознательно смешивал рвение к общему делу (отстоять права университета) и личные отношения с императором: он просил или выслушать его, или удалить в немилость, подписав записку: «счастливейший или несчастнейший из ваших подданных». Все это, как и во многих других случаях во время их дружбы, подействовало на Александра I, и содержание Акта сохранилось во всей своей полноте.

Тем самым корпоративная университетская автономия впервые появилась в российском законодательстве и затем вошла и в последующие документы Министерства народного просвещения[72]. Наиболее важными высочайше утвержденными привилегиями, которые смог «завоевать» Паррот, были права университета управлять своими доходами, иметь собственную юрисдикцию и независимый суд для всех своих членов и их семей, самостоятельно избирать путем голосования в Совете университета профессоров на вакантные кафедры, а также на административные должности (ректора, деканов и т. д.), печатать ученые труды без цензуры и осуществлять цензуру на территории университетского учебного округа, выплачивать пенсии вдовам и сиротам профессоров; что же касалось самих профессоров, то через 25 лет их полный оклад обращался в пожизненную пенсию, которой каждый «может пользоваться, где сам за благо изберет».

Парроту удалось отстоять эти права не только благодаря личному влиянию на Александра I, но и потому, что российская власть была заинтересована в том, чтобы интегрировать основанный остзейским дворянством «местный университет» (Landesuniversität) в структуру управления Российской империи, т. е. передать в ведение Министерства народного просвещения и под прямую власть монарха, превратив его тем самым в Императорский, иначе говоря, в российский университет (Reichsuniversität)[73].

Это, впрочем, обещало дальнейшие трудности с местным дворянством, которые не замедлили проявиться уже весной 1803 г. Дело в том, что «Предварительные правила народного просвещения», принятые министерством в конце января 1803 г.[74], не только повторили основные принципы автономии, но и не предусматривали для Дерпта дальнейшее существование дворянских кураторов, а функции высшего контроля над университетом передавали одному из членов министерства со званием попечителя. В частности, кураторы должны были передать университетскую кассу в полное ведение Совета. Попечителем же Дерптского университета был назначен Ф. М. Клингер, друг Паррота, не имевший никакой связи с остзейским дворянством. А вот стремившийся к этой должности лифляндский граф Г. А. фон Мантейфель, напротив, получил назначение в Казанский учебный округ.

Реакцией ландтагов Лифляндии и Эстляндии стало то, что они отказались от дальнейших пожертвований в пользу университета и местных училищ (поскольку их интересы не будут больше представлены в их управлении). Кроме того, они пытались оспаривать назначение попечителя в Дерпт как противоречившее Акту постановления и особым привилегиям дворянства, выданным еще Петром I[75]. Обрушивались они с критикой и на дерптскую профессорскую корпорацию, якобы не способную самостоятельно пригласить достойных ученых в университет. Все это заставило Паррота – который с декабря являлся первым избранным ректором университета – встать на защиту себя и своих коллег перед лицом государя, чему и послужило его письмо от 16 апреля 1803 г., вызвавшее уже упомянутый сочувственный отклик на него Александра I («сожженное письмо»).

Последней попыткой дворянских кураторов сохранить свои должности стали их обращения в апреле и мае 1803 г. к министру внутренних дел В. П. Кочубею с просьбой, «чтобы мы участвовали в сочинении статутов, которые окончательно постановят управление университета, основанного на иждивении нашем»[76]. Благодаря усилиям Новосильцева, Чарторыйского и Клингера император полностью отклонил это требование (несомненно, сыграло свою роль и письмо Паррота). Кочубей написал об этом кураторам 8 июня 1803 г., после чего, передав в университет кассу и архив, они сложили полномочия[77].

Что же касается работы над Уставом, то она началась в профессорской корпорации Дерпта еще в феврале, а к концу марта был готов его детальный проект из 290 параграфов. Чтобы представить его на утверждение, университет по окончании семестра направил в Петербург делегата, которым, естественно, вызвался быть Паррот (причем он настоял на том, что должен ехать один – т. е. в очередной раз рассчитывал на свое личное влияние на императора![78]). Действительно, судя по сохранившимся письмам Паррота в Дерпт, Александр I сам обсудил с ним отдельные пункты Устава и студенческих правил и внес правку (в частности, об участии представителей от студентов в заседаниях университетского суда)[79]. Не обошлось и без нового столкновения Паррота с графом Завадовским. По мнению профессора, министр намеренно затягивал дело, внося бесконечные поправки в уже одобренные на заседаниях министерства параграфы и ожидая, когда Паррот уедет из Петербурга к началу нового семестра, что позволило бы действовать бесконтрольно[80]. Среди изменений были весьма существенные: так, в параграф, где говорилось, что «университет принимает в студенты людей всякого состояния», министр дописал: «всякого свободного состояния». Эта поправка вызвала неприятие не только у Паррота, ратовавшего за доступ всех сословий к образованию, но и у многих членов министерства, которые сочли, что предложенное ограничение «может в чужих краях подать повод к неприятным заключениям и толкам»[81]. В итоге Паррот оставался в Петербурге до самого дня подписания Устава – 12 сентября 1803 г., а затем лично привез его экземпляр в Дерпт, где новые постановления были оглашены 21 сентября вместе с очередной похвальной речью Паррота в адрес Александра I[82].

Надо сказать, что торжественное оглашение Устава и введение в действие университетского суда вызывали недовольство у некоторых жителей Дерпта – там, например, с удивлением узнали, что под университетскую юрисдикцию подпадают даже арендаторы университетской земли. В этом смысле большой вес приобрела скандальная история, случившаяся с богатым горожанином Шпалькгабером, который счел, что его оскорбили студенты, но при этом не выказал уважения университетскому суду, за что тот выписал ему штраф, истец же в свою очередь в жалобах дошел до генерал-губернатора. По сути, это была первая «проверка на прочность» университетской юрисдикции, и поэтому Паррот большое внимание уделил ей, обращаясь к Александру I со словами: «Государь, от решения этого дела зависит, будет у Вас в Дерпте университет или нет»[83].

Но вскоре другие важные вопросы стали доминировать в переписке. К ним относились проблемы, связанные с наделением университета землей и строительством его новых зданий. Для них предназначался участок так называемой Домской горы, возвышавшейся над городом и переданной во владение университета. 8 июня 1803 г. была образована Строительная комиссия во главе с профессором Краузе, архитектурные и ландшафтные проекты которого и легли в основу застройки новой территории. Паррот, с давних пор породнившийся и друживший с Краузе, горячо поддерживал все эти проекты, которые через попечителя Клингера отправлялись в Петербург к императору[84]. В итоге Министерство народного просвещения выделило на строительство сумму в 120 тысяч рублей на три года. Однако уже очень скоро выяснилось, что реальные расходы значительно превышают эту сумму, причиной чего были и нехватка поблизости строительных материалов, и необходимость поиска рабочих, которых в Дерпте было мало, и общее повышение цен и падение стоимости ассигнационного рубля. Покрыть недостаток можно было бы, обратившись к помощи дворянства, но с тех пор, как ушла дворянская опека над университетом, прекратились и пожертвования на него. Поэтому Парроту ничего не оставалось, как добиться прямой помощи Александра I. В этом, собственно, состояла одна из главных целей его долгого пребывания в Петербурге зимой – весной 1805 г.

Как показывают его письма, к этому моменту смета дополнительных расходов на строительство зданий сверх исходной достигла уже очень значительной величины – 364 541 рубля[85]. Император санкционировал рассмотрение этого запроса в министерстве, которое постановило сократить запрашиваемую сумму до 270 тысяч рублей, но при этом оттуда до Паррота дошли сведения, что в Дерпт будет назначена комиссия для проверки столь большого перерасхода средств. Эта новость сильно огорчила профессора, который тут же написал Александру I протест, ибо, по его мнению, это означало университету «неслыханное оскорбление нанести, которое нас во мнении публики погубит», да и к тому же заденет доброе имя Краузе и «обескуражит» его самого[86]. В ответ император поспешил успокоить друга: Александр опровергал слух, что в Дерпт будет послана ревизионная комиссия, и сообщал о своем решении выделить на нужды университета в текущем году 100 тысяч рублей[87]. Той же осенью, 15 сентября 1805 г., в Дерпте состоялся праздник – торжественная закладка нового главного здания университета (которое будет окончено в 1809 г.), и в его фундамент по решению Совета заложили листок с сочиненным Парротом текстом, кратко описывавшим историю университета до этого дня[88].

Другим важным вопросом, затрагивавшимся в корреспонденции, было участие дерптских профессоров в управлении учебным округом, т. е. в организации губернских гимназий и уездных училищ. Для этого в университете 1 апреля 1803 г. под председательством Паррота открылась Училищная комиссия; в дальнейшем же, даже не будучи ректором, он оставался членом этой комиссии на протяжении восемнадцати лет (лишь немногие профессора университета проявляли столько же внимания и рвения к средним школам – среди последних был еще один университетский друг Паррота, профессор К. Моргенштерн). Наверное, самым ярким и запоминающимся для Паррота стало открытие гимназии и уездных училищ в Выборгской губернии, куда он прибыл в январе 1805 г. и получил там восторженный прием со стороны местного общества, о чем подробно сообщал в письме к Александру I[89]. В конце же мая 1806 г. профессор уже подводил итоги этой деятельности: «Наши гимназии и наши уездные училища полностью обустроены. Это дело завершено, и, надеюсь, таким образом, который Университету и даже Вашему царствованию сделает честь»[90].

Неудивительно, что, когда в конце декабря 1806 г. Паррот был официально командирован университетом в Петербург для участия в заседаниях Главного правления училищ, Александр I счел необходимым наградить его за успехи в развитии школьного дела Дерптского учебного округа. Профессору вручили орден св. Владимира 4-й степени (о чем он, впрочем, не просил и неоднократно потом напоминал об этом). В ходе этой же поездки Парроту разрешили в министерстве участвовать в обсуждении спорного вопроса, относившегося к его учебному округу, – о статусе Митавской гимназии. Это училище для дворянской элиты, основанное еще в бытность Митавы столицей Курляндского герцогства, претендовало на особое положение в системе народного просвещения, которое бы приближалось в правах к университету, с тем чтобы выходящие оттуда курляндские юноши могли сразу поступать на государственную службу. Подразумевалось, что Митавская гимназия не должна подчиняться контролю Училищной комиссии Дерптского университета, а находилась бы под плотной опекой местного дворянства[91]. Университет, естественно, возражал против этого, что вызывало конфликты, но в начале 1807 г. курляндцам удалось добиться в министерстве компромиссного решения в свою пользу – особый статус и привилегии Митавской гимназии восстанавливались по образцам XVIII в., но она при этом ставилась в зависимость от Дерптского университета как центра учебного округа[92].

Однако Паррот, узнавший об этом решении, категорически его опроверг в письме к императору: он указывал, что оно разрушает саму систему народного просвещения, возводимую с начала александровского царствования, что в случае восстановления привилегий гимназии университет не сможет контролировать ни ее учебную, ни хозяйственную часть и, наконец, что само ее возвышение угрожает университетскому образованию, ведь «дворяне курляндские желают восстановления гимназии в ее прежнем виде из ненависти к университету, из нежелания свое юношество в Дерпт отправлять»[93]. О том, что Александр I внял этим доводам, свидетельствует его распоряжение, переданное министру на другой день после получения письма Паррота: «приостановить, если еще можно, исполнение Высочайшего указа»[94]. На следующем же заседании Главного правления училищ Паррот, поддержанный также попечителем Клингером, с удовлетворением увидел, что прежнее решение было пересмотрено. Несмотря на это, попытки преобразовать Митавскую гимназию в «Академию со всеми прерогативами университетскими» продолжились, и в октябре 1807 г. Парроту пришлось повторять императору все свои аргументы с удвоенным возмущением: «Так-то, убеждая Вас на подобные уступки пойти, желают Вас заставить собственными руками уничтожить Дерптский университет, который Вы основали с всевозможным тщанием и который на препоны наталкивается только потому, что Ваши истинные замыслы воплощает»[95]. В итоге подписание нового Устава Митавской гимназии было отложено Александром I на неопределенное время.

Наконец, немаловажное место в переписке по университетским делам занимали проблемы, связанные со студентами. По мнению Паррота, «враги на каждую шалость одного из наших студентов внимание обращают и всем без исключения ее приписывают; ссылаются на происшествия выдуманные или представленные куда более предосудительными, чем требуется»[96]. Впрочем, если у Александра I были основания высказывать в этом вопросе Парроту свое неудовольствие, то делал он это с большим тактом и деликатностью. Когда в марте 1805 г. Александра I серьезно обеспокоили студенческие беспорядки в Дерпте, в своем письме к Парроту император выразил это так, словно извинялся за свои упреки и оправдывался словами о том, что поведение студентов превосходит любую разрешенную меру и ему в таком случае просто невозможно терпеть подобные вещи[97]. Профессор, впрочем, почувствовал серьезность упреков императора в адрес университета и пообещал ему на ближайших выборах «биться за должность ректора с пылом честолюбца», чтобы не допустить повторения таких историй. Действительно, сразу по возвращении из Петербурга Паррот был вновь избран ректором на 1805/1806 учебный год (что доказывало его высокий авторитет в корпорации) – хотя и в этом году ему пришлось сообщать Александру I о студенческой дуэли со смертельным исходом. Во второй половине 1806 г. ему удалось добиться поправок к указу императора относительно того, чтобы студенты не только из дворян, но и из мещан могли ускоренно получать на военной службе офицерский чин. Правда, в 1808 г. он уже тщетно пытался отменить очередное распоряжение Александра I, вызванное студенческими историями, – а именно о том, чтобы арестованных студентов держали в кордегардии (а не доставляли сразу к ректору, как полагалось по Уставу в соответствии с принципами университетской автономии). В этот раз уже восклицания Паррота, что «речь идет о существовании Дерптского университета» и что это происки «заклятых врагов» образования, не помогли смягчить решение императора[98].

Отметим все же, что по большинству обсуждавшихся с Парротом дел по Министерству народного просвещения Александр I принимал сторону Паррота (или уступал его давлению) – но зачастую при этом не только не прибегал к своей неограниченной власти, а, напротив, всячески пытался скрыть свое влияние в спорном вопросе, возлагая отстаивание собственного мнения на других чиновников. Поэтому, прежде чем утверждалось то решение, о котором император заранее условился с Парротом, оно должно было пройти все этапы обсуждения в министерстве, и на данной стадии важную роль в качестве «инструмента влияния» внутри министерства играл попечитель Дерптского учебного округа Ф. М. Клингер (которого Паррот считал не столько своим прямым начальником, сколько личным другом)[99]. Так, например, в 1805 г. Александр I писал Парроту: «Срочно предупредите Клингера и сообщите ему проект, который Вы мне представили, чтобы он совершенно в нашем духе высказался, когда обратится к нему министр»[100]. Благодаря Клингеру профессор в деталях знал о ходе обсуждения вопросов на заседаниях Главного правления училищ, где попечитель выступал «защитником университета», и пытался смягчить противоречия между ним и министерством. Неудивительно, что Паррот неоднократно предлагал Александру I теснее приблизить к себе Клингера и даже назначить его министром народного просвещения.

б) Свобода и просвещение для крестьян

Успешная деятельность Дерптского университета всегда рассматривалась Парротом не как самоцель, а как средство для преобразования остзейского края на основе идей Просвещения ради улучшения жизни его обитателей. А поскольку большинство из них представляли собой крестьяне, то проекты Паррота, обсуждавшиеся с Александром I, нередко касались судьбы последних, в частности затрагивая проблему отмены крепостного права. Надо сказать, что Александр I безусловно разделял здесь взгляды своего друга, о чем свидетельствуют его собственные размышления о возможности освобождения крестьян, обсуждение этого вопроса в Негласном комитете в 1801–1802 гг., появление закона о вольных хлебопашцах (1803), наконец, переписка с Лагарпом, где учитель императора советовал тому постепенно принимать меры, направленные на дарование подданным свободы, «слова этого не произнося»[101]. В череде таких мер важное место занимало урегулирование взаимоотношений помещиков и крестьян в прибалтийских губерниях, поскольку те со времен Петра I находились на особом положении в Российской империи (и, следовательно, меры по отношению к ним можно было отделить от общеимперских, чтобы на первых порах не затрагивать помещиков внутренней России).

Паррот видел себя и весь университет ближайшими помощниками царя в данном вопросе и противопоставлял в глазах Александра I интересы своей корпорации и местного дворянства (тем самым оправдывая наделение университета автономией). С одной стороны, у него действительно были основания говорить о противостоянии с дворянством, которое уже в 1803 г. обвинило профессоров во вмешательстве в отношения между ним и крестьянами, ссылаясь на выступления того же Паррота в защиту прав народа[102]. С другой стороны, нельзя не заметить, что Паррот слишком легко изображал Александру I своих врагов в обобщенном виде – а ведь и сам ученый появился и нашел должность в Лифляндии благодаря просвещенным дворянам, а за годы проживания в Риге был свидетелем того, как они обсуждали на ландтаге проекты улучшений быта крестьян. Да, собственно, и университет в Дерпте возник благодаря покровителям наук и образования из числа остзейского дворянства. Причем Паррот как в первые свои годы в Лифляндии, так и потом поддерживал теплые отношения со многими представителями местных фамилий, в частности с одним из активных деятелей дворянского самоуправления, ландратом Ф. В. фон Сиверсом. Думается, что столь ярая «антидворянская» позиция Паррота в крестьянском вопросе возникла после того, как он обрел в Александре I друга – именно тогда профессор счел, что не следует ждать и готовить улучшения для крестьян на местном уровне, если их можно добиться напрямую от верховной власти, т. е. от императора.

В силу таких соображений важно, что уже к первой личной встрече с Александром I 26 октября 1802 г. Паррот подготовил письменное обличение жестокости и алчности местных помещиков, толкающих крестьян к бунту. Император разделил его озабоченность – в ответ он сам сказал, что готовит улучшения для лифляндских крестьян, но хочет действовать с осторожностью, предвидя многочисленные трудности, а в ходе дальнейшего разговора попросил Паррота подготовить проект соответствующего Положения[103]. Паррот признал, что у него может не хватить опыта для создания такого рода документа, и попросил разрешения заручиться помощью «людей с широкими взглядами» (среди них он назвал Сиверса, а также деятелей лифляндской лютеранской консистории), на что царь согласился.

Так в распоряжении Паррота оказался целый неофициальный Комитет, деятельность которого должна была протекать в Дерпте в начале 1803 г. Еще в Петербурге, в разгар работы над Актом постановления для университета, профессор получил тексты обращений к царю от лифляндского ландтага (1798) и от ревельского дворянства (1802), затрагивавших крестьянский вопрос, и тут же написал на них отзывы, причем своей рукой и за собственной подписью, поскольку желал придать обсуждению этого вопроса надлежащую публичность. Действительно, о деятельности Комитета стало известно депутатам ландтага в Риге[104]. На прощальной аудиенции у царя профессор пообещал ускорить свою работу, и уже в январе ландрат Сиверс отправился в Петербург с развернутой запиской от имени Комитета, составленной Парротом[105], которая (в форме «замечаний» к существующему положению крестьян) содержала программу будущей реформы: запрет на продажу или дарение крестьян, передача рекрутских наборов от помещиков в руки крестьянских старост, точное определение размера повинностей, запрет помещикам самовольно сгонять крестьян с их дворов, учреждение судов для разбора споров крестьян с помещиками и т. д. Через министра внутренних дел В. П. Кочубея «замечания» были вручены Александру I, который в своем рескрипте от 30 января 1803 г. на имя Сиверса признал их «во всех отношениях соответственными великодушным намерениям рыцарства» (лифляндского дворянства) и поручил обсудить эти пункты на ландтаге[106].

Однако думается, что император уже очень скоро пожалел о своем решении – как только об этих предложениях стало известно дворянству, оно тут же начало выражать протесты, причем настолько быстро, что за день до открытия ландтага, когда Сиверс по дороге из Петербурга в Ригу заехал в Дерпт, он передал Парроту личное неудовольствие императора за то, что профессор попытался «живостью своей побудить взять меры мало приличные». На ландтаге Сиверс выдерживал ожесточенные нападки на него со стороны лифляндских депутатов и едва ли не со слезами на глазах отстаивал собственное желание вызвать у дворян «просвещенное и человеколюбивое намерение возвратить крестьянам права, единственно злоупотреблением власти у них отнятые», – но в итоге все основные предложенные им пункты были отклонены или пересмотрены ландтагом[107]. Парроту же впервые в жизни пришлось извиняться перед Александром I, и профессор это сделал с присущей ему эмоциональностью. Он не увидел способа разрешить ситуацию, кроме как ценой своей жертвы, и в письме к Кочубею отказался от дальнейшего участия в обсуждении крестьянских дел[108].

Данная история весьма красноречиво демонстрирует, каким образом надежды Паррота добиться освобождения крестьян сразу от центральной власти, без согласования с местными интересами, терпели неудачу. Характерно, что поражение Паррота вовсе не означало отказ от подготовки крестьянской реформы в Лифляндии – напротив, разногласия и споры на ландтаге способствовали тому, что правительство в Петербурге, выступая в роли «третейского судьи», образовало официальный Комитет по лифляндским делам во главе с министром внутренних дел (по указу Александра I от 11 мая 1803 г.), который подготовил «Положение для поселян Лифляндской губернии», высочайше утвержденное 20 февраля 1804 г.[109] Тем самым можно сделать вывод, что деятельность Паррота в конце 1802 – начале 1803 г. положила начало процессу, который завершился через год принятием мер, серьезно улучшивших правовое положение прибалтийских крестьян. Но сам Паррот оценивал эти достижения скептически: точнее, напрямую в переписке с императором он больше никогда не затрагивал вопрос о крепостном праве в Прибалтике, но в 1805–1806 гг., когда этот вопрос вновь обострился, несколько раз напомнил, что император сделал «слишком много уступок» дворянству, тогда как ему надо было идти тем путем, какой предлагал Паррот[110]. Казалось бы, приведенная история должна была научить профессора, что в отношениях между центральной и местными властями достичь результата можно только через поиск компромисса – но в реальности он сделал противоположные выводы, а именно что любой компромисс здесь пагубен и ради благой цели необходимо употреблять всю силу самодержавной власти.

Радикализм Паррота в деле «борьбы за права угнетаемых народов» можно объяснить влиянием на него идей раннего национального движения, которое в то время развивалось в Прибалтике. Профессор был лично знаком со многими его деятелями и оказывал им поддержку. Так, он породнился с пастором К. Г. Зонтагом (на его дочери женился старший сын Паррота, также ставший пастором) – а именно многолетняя деятельность Зонтага как генерал-суперинтендента Лифляндии (т. е. главы ее лютеранской консистории) способствовала распространению церковных служб на латышском языке и формированию единства самого этого языка. Паррот многократно в своих письмах к Александру I просил оказать Зонтагу поддержку. Также заступался профессор перед императором за пастора И. Ф. фон Рота, который издавал в Дерпте в 1806 г. первую газету для крестьян на эстонском языке, подвергшуюся преследованиям со стороны местных властей. Тогда же в 1806 г. генерал-губернатор наложил арест на написанное Густавом Эверсом (в будущем – известным историком и правоведом) сочинение «О состоянии крестьян в Эстляндии и Лифляндии» с обширными рассуждениями об их политической и религиозной судьбе – Паррот справедливо усмотрел в этих гонениях прямое нарушение цензурного Устава и активно выражал свой протест императору. Сочувственное отношение профессора к латышскому и эстонскому населению Прибалтики ясно выражено, например, в его письме к Александру I от 11 декабря 1804 г., где Паррот рассказывал, как «университетский дух» внушает студентам необходимость помогать выходцам из народа: «Один из них, например, был еще год назад простым латышом, крепостным дворянина лифляндского. Хотя сей простой латыш не усвоил еще манер утонченных, с ним обходятся дружески и предупредительно все студенты, дворяне и мещане; многие от развлечений отказались, чтобы ему деньгами помочь, в коих очень он нуждался по приезде сюда»[111].

Но более всего деятельность Паррота как «защитника народа» выразилась в его борьбе за открытие приходских училищ на территории Дерптского учебного округа (т. е. в Лифляндской, Эстляндской, Курляндской и Финляндской губерниях). Эти училища были предназначены для обучения крестьян грамотности и по плану Паррота помещались под прямой контроль университета и на казенное иждивение, что шло вразрез с утвержденными в 1803 г. в министерстве принципами системы народного просвещения, где открытие и содержание начальных школ зависели от инициативы и доброй воли помещиков. Паррот настаивал, что распространение задуманного им проекта в Прибалтике необходимо для реализации дальнейших планов по освобождению крестьян, поскольку именно тут у них со времен шведского владычества сохранились некоторые правовые отношения, такие как договоры с помещиком на пользование землей и право выступать в суде (в этом смысле они резко отличались от русских крепостных), а для того, чтобы пользоваться этим, крестьянам необходима грамотность. Так, например, применительно к Финляндской губернии Паррот писал Александру I: «Крестьянин здесь уже свободен, но беден и унижения терпит потому исключительно, что образования не имеет, которое человеку достоинство сообщает. То, что я Вам рассказывал о крепостных крестьянах в судах лифляндских, в точности подходит и к здешним краям. Невежество этих добрых людей каждого из них подчиняет тому, кто познаниями их превосходит»[112].

Первый раз свою идею открыть начальные школы для народа под эгидой центральной власти, а не помещиков Паррот сообщил Александру I летом 1803 г. (вскоре после неудачи своего проекта крестьянской реформы), а затем постоянно возвращался к ней вплоть до 1809 г.[113] Александр I ни разу напрямую не отказывал другу в его благородном желании просветить огромную массу крестьян – напротив, сочувственные слова и обещания императора на эту тему не раз заставляли профессора ликовать. Например, после разговора с Александром I 5 июля 1803 г. профессор писал: «Вчера Вы для своей славы сделали больше, чем во все прежние годы. Учреждение училищ приходских есть пробный камень, по которому современники и потомки об истинности Ваших чувств судить будут»; в письме от 8 января 1805 г.: «От невыразимой Вашей доброты, явленной приходским училищам, я голову потерял»; в письме от 24 февраля 1805 г. (после того, как план Паррота прошел первое обсуждение в Главном правлении училищ): «Проект приходских училищ одобрен! <…> Как я счастлив! Будьте счастливы и Вы, мой герой! Оцените все добро, какое Вы при сем случае сотворили. Перенеситесь мыслью в селения, обойдите их одно за другим. Смотрите: многочисленное юношество трех угнетенных наций учится быть основою процветания общественного и утешать нынешнее поколение, столько бедствий претерпевшее».

Между тем окончательное утверждение этого проекта наталкивалось на препятствия, каждое из которых по отдельности казалось Парроту легко преодолимым, но все они в совокупности вполне ясно демонстрировали, что власти Российской империи не хотят тратить деньги на образовательные проекты, направленные на развитие ее периферии, в период обострения внешнеполитического и финансового кризиса, – и это нежелание восходит к самому Александру I. В 1805 г. Паррот за пять месяцев пребывания в Петербурге смог добиться лишь того, что Министерство народного просвещения, одобрив в принципе инициативу профессора, составило свой собственный проект, во многом отличавшийся от первоначального плана Паррота, а затем отправило его на согласование с дворянскими собраниями прибалтийских губерний. Наибольшие возражения в министерстве вызывало назначение штатной суммы на содержание приходских училищ (которая в плане Паррота изначально для 279 сельских и 56 городских школ, а также пяти семинарий для подготовки учителей достигала 103 800 руб. в год, т. е. почти сравнивалась с финансированием еще одного университета). Против этого резко выступил Н. Н. Новосильцев, отстаивая исходные принципы школьной системы, утвержденные в 1803 г.: «Правительству нужно поощрять владельцев к заведению приходских училищ в селениях, <…> но в сем случае никак не должно выделять постоянного дохода или штатной суммы для содержания оных»[114]. В конце концов в мае 1805 г. Александр I поддержал Паррота (как указывалось выше, уступая его давлению), но лишь по видимости, а на самом деле отложил проект до того времени, пока придут отзывы из губерний. По истечении почти двух лет, в начале 1807 г. Паррот вновь возобновил борьбу за утверждение приходских училищ, на этот раз отказавшись от идеи назначения для них постоянного штата и рассчитывая, в особенности для городских школ, на частные пожертвования и на деньги, вносимые губерниями в приказ общественного призрения[115]. Что касается сельских школ, то достаточно было бы, чтобы помещики отпускали крестьян, способных к исполнению учительской должности, в счет рекрутской повинности, а также построили вместе с крестьянами в своем имении здание, подходящее для школы. Казенное содержание сохранялось, таким образом, только за семинариями для учителей, да и то Паррот сообщал, что нашел способ их обучения «более надежный и менее накладный»[116].

Развязка этой истории анализировалась в предыдущем параграфе: увы, она привела к серьезному кризису дружеских отношений Александра I и Паррота. Император, уезжая в 1807 г. к армии, пообещал подписать проект (хотя профессор до конца сомневался, какой именно из планов организации училищ имелся в виду – тот ли, что подготовил он, или проект министра), а потом еще раз повторил свое обещание. В 1808 г., рассчитывая на скорый выход указа, Дерптский университет и лично Паррот понесли ряд расходов по аренде земли и помещений для этих училищ, но указа так и не поступило. Тогда Паррот попросил Александра I покрыть эти расходы, чтобы вывести его из ситуации, которая профессора «вдвойне компрометировала» (т. е. и перед университетом, и перед собственниками земли). После этого новых попыток он уже не предпринимал и лишь при расставании с Александром I в 1809 г. в последний раз попросил известить его о решении: «Отрицательное мне боль причинит, но еще большую причиняет неопределенность»[117].

в) Критика внутриполитических реформ

Непосредственное участие Паррота в политических проектах, касавшихся крестьянского вопроса и организации образовательных учреждений, наделяло профессора опытом, редким для человека в его ученой должности. Он общался с министрами и видными сановниками, с людьми, составлявшими ежедневное окружение императора, наблюдал детали процесса выработки и принятия государственных решений. Спустя некоторое время это позволило ему окинуть взглядом и оценить ход александровских реформ в целом. Такой взгляд тем более важен и ценен, что он носил, так сказать, «промежуточный» характер – его нельзя в полной мере счесть «оценкой реформ изнутри», поскольку Паррот, строго говоря, владел далеко не всей механикой их реализации, но в то же время это и не была позиция стороннего наблюдателя, ведь профессор в конечном счете трактовал все успехи и неудачи реформ как личные успехи или неудачи Александра I, к которому испытывал искренние дружеские чувства. Поэтому то, что кажется резкой критикой характера реформ со стороны Паррота или даже его бесцеремонным вмешательством в прерогативы императора, «поучениями, как управлять страной», на деле следует воспринимать как борьбу Паррота за сохранение в Александре того идеального образа либерального самодержца, «друга народа», каким профессор его увидел при первой встрече. Борьбу эту, как известно, Паррот в итоге проиграл, но стоит отметить, что он смог оставаться подле императора и общаться с ним гораздо дольше, чем большинство из тех «молодых друзей», вместе с которыми Александр I начал свои реформы.

Уже в 1805 г. стало понятно, что за этим началом не следует результативное продолжение, зримым знаком чего стал фактический роспуск Негласного комитета, т. е. разлад в ближайшем окружении царя. Паррот провел в Петербурге почти всю первую половину этого года, собрал за это время значительное количество информации и перед отъездом подготовил большой текст, который решил лично зачитать Александру I, впервые обращаясь к нему с широкой, разносторонней критикой его правления. Прежде всего профессор указывал на изменившиеся настроения в обществе, из которых ушла «любовь к общественному благу», желание помогать императору в его либеральных проектах, в том числе касательно освобождения крестьян – тон везде задают вельможи и крепостники, а партия Александра, «партия разума и человеколюбия» отступает. Лишенный помощников, царь остается один на один с консервативно настроенной верхушкой дворянства. В армии господствует система муштры, с целью создать «вышколенных автоматов». Происходит же это из-за нежелания Александра применять собственную власть и собственную силу там, где речь идет о «любви к добру», из-за отсутствия воли сокрушить «людей злонамеренных», когда царю приходится постоянно защищаться вместо того, чтобы нападать[118].

В помощь Александру Паррот предлагал организовать комиссию по принятию прошений на высочайшее имя (этот проект он выдвинул еще в начале своего визита), сделав ее действенным инструментом для оживления реформ, а также советовал больше полагаться на лиц, всецело ему преданных, имея в виду Клингера и прежних друзей – Чарторыйского, Новосильцева, Кочубея (т. е. фактически призывая восстановить распавшийся Негласный комитет). При этом императору не следовало увлекаться чересчур общими проектами («Напрасно приказываете Вы спешно сочинить кодекс законов. Предположим, что будет он написан, так недостанет у Вас подданных для его исполнения на всем пространстве Вашей Империи»), но уделять время посещению конкретных служебных мест, где появляется возможность поощрить людей достойных, побуждая их к усердию.

Вероятно защищаясь от критики и желая продемонстрировать верность либеральным принципам, Александр I на той же встрече поделился с Парротом своими идеями о скором принятии конституции для Российской империи и об отказе от самодержавной формы правления. Профессору не понадобилось много времени, чтобы переварить это поразительное известие: уже на следующий день, 28 мая, он написал императору новое письмо, в котором развернуто опровергал желание Александра сложить с себя власть самодержца. Паррот доказывал, что Россия пока не готова к представительному правлению, в ней еще отсутствует «третье сословие», а «народ покамест от цивилизации крайне далек» и в нем недостаточно развито «уважение к законам». Поэтому «деспотическая конституция» в настоящий момент необходима подданным царя, чтобы привить им истинное Просвещение[119] (похожие мысли не раз высказывали и Ф.-С. Лагарп, и члены Негласного комитета).

Читать Александру I вслух свои наставления по управлению государством Паррот продолжил и во время следующего визита в январе 1806 г. Он чувствовал, что в этот момент может действительно повлиять на императора, нуждавшегося в друге после военного поражения. Паррот восклицал: «Да сумеет каждое из этих слов Вам душу пронзить, как оно мою пронзило!», он видел в этом свой «самый возвышенный долг». Большая часть его слов повторяла сказанные ранее в 1805 г.: профессор предупреждал о том, что «обскуранты» караулят у порога и надобно хотя бы «пошатнуть» врагов добра, советовал вновь собирать вместе для решения государственных дел молодых друзей императора и Клингера, требовал устранить муштру в армии и в целом опять писал о необходимости идти вперед в деле реформ – нападать, а не обороняться. Отчасти новым упреком прозвучало то, что Александр I, по мнению Паррота, недостаточно времени уделяет внутренним делам («Если Вы внутри страны делами не займетесь, не устоите»), а для этого следует изменить рабочий распорядок дня, использовать утреннее время – «те часы, которые Боги человеку даровали, чтобы наслаждался он самой возвышенной частью своего существования, чтобы судил справедливо, чувствовал величественно, действовал мощно» (меж тем как император ложится поздно, а оттого утром встает с трудом)[120].

Тяжелые переживания, а затем разлад в отношениях с Александром I в 1807–1808 гг. не дали Парроту возможности сохранить дальше принятую им роль «ментора императора». После восстановления их регулярной переписки профессор продолжил критику хода реформ, обращаясь теперь к отдельным, наиболее существенным правительственным мерам. Такой важной темой, взволновавшей Паррота уже в 1809 г., но к которой он с особым рвением обратился год спустя, стала финансовая реформа, проводимая с целью остановить катастрофическое падение курса рубля (который за четыре-пять лет опустился более чем в три раза). В письмах к Александру I профессор критиковал распределение новых налогов в манифесте от 2 февраля 1810 г. и особенно резко – манифест о государственном займе от 27 мая 1810 г.[121], подготовленные М. М. Сперанским и его сотрудниками. «Жаль мне, – писал Паррот об итогах работы собранного Сперанским Финансового комитета, – что финансисты Ваши ни лучше действовать не умеют, ни лучше свои действия объяснять». Заем, решавший задачу изъятия из оборота необеспеченных ассигнаций, вызвал у профессора категорическое осуждение: «Этот чудовищный заем <…> Вас на 100 миллионов беднее сделает (не считая процентов), если он удастся, а у иностранцев создает ужасное представление о состоянии Ваших финансов»[122].

Осенью 1810 г. Паррот предпринял огромные личные усилия, чтобы донести до Александра I собственные идеи в области финансов (которую он изучал во время учебы в Штутгарте). Сперва он составил обширную записку о мерах по оздоровлению денежной системы, затем специально ради обсуждения этих вопросов приехал в октябре 1810 г. на две недели в Петербург, и, наконец, видя, что его предложения не находят отклика в Министерстве финансов, куда их передал император, профессор по собственной инициативе написал тексты девяти «неотложных» указов, вводивших новые налоги на роскошь, регулировавших обращение медной монеты, вопросы кредита, распродажи казенных имений и т. д.[123] Однако эти усилия, можно сказать, пропали втуне: из девяти подготовленных им указов был принят только один.

Еще одним предприятием, которое Паррот выполнил той же осенью после возвращения из Петербурга (причем с большим трудом, преодолевая болезнь!), явилось составление регламента для экзаменов на чин. Профессор хотел тем самым дополнить известный указ от 6 августа 1809 г., ибо вводимый им экзамен имел единую для всех чиновников обширнейшую программу из общеобразовательных предметов (история, география, математика, физика, химия и др.) с добавлением частей юриспруденции и политической экономии, что делало экзамен практически непроходимым, с одной стороны, вызывая насмешки над указом, а с другой стороны, давая повод к коррупции[124]. Эти черты указа от 6 августа критиковали тогда многие, в том числе подробно об этом писал Н. М. Карамзин[125]. Паррот же взял на себя труд составить отдельные программы экзаменов в зависимости от рода государственной службы, а также послал Александру I готовый проект правил их проведения, где были уточнены различные важные особенности (например, возможность сдавать экзамен не на русском языке для чиновников в западных провинциях империи, включение в число экзаменаторов всех профессоров по наукам, обозначенным в программе, а не только избранного в небольшом составе экзаменационного Комитета и др.)[126]. Однако и этот труд Паррота остался без внимания, хотя любопытно, что уже в 1820-х гг. А. И. Тургенев, член Комиссии составления законов, перед которым была поставлена точно такая же задача по написанию регламента экзаменов, просил у Паррота его проект для ознакомления.

Итак, в письмах к Александру I Паррот активно пользовался возможностью обсуждать самые разные стороны внутренней политики Российской империи. В 1805 г. он тонко почувствовал, что «дней Александровых прекрасное начало» закончилось, и попытался своими наставлениями вновь обратить императора к продолжению либеральных реформ, в частности призывая возродить вокруг него кружок «молодых друзей». Но логика александровского царствования вела ровно в противоположную сторону, так что к 1807 г. никого из них при дворе уже не осталось, а дело реформ целиком легло в руки Сперанского. Паррот не питал к последнему теплых чувств (возможно, у профессора сохранялась скрытая обида, что Александр I выбрал того своим личным секретарем именно тогда, когда на это место предложил себя сам Паррот, – что, впрочем, не помешало в 1812 г. профессору выступать за смягчение участи Сперанского). Но независимо от того, примешивались ли сюда личные отношения или нет, в 1809–1810 гг. Паррот жестко критиковал важнейшие государственные указы, подготовленные Сперанским: о введении экзаменов на чин и о реформе финансов. Причем критика Паррота простиралась до такой степени, что он пытался склонить императора заменить эти указы другими, которые составил сам профессор. Конечно, это неявное противостояние Паррота со Сперанским было обречено на поражение, ведь Александр I не собирался тогда ставить под сомнение проекты, разрабатываемые для него его статс-секретарем. Поэтому Паррот, убедившись в отсутствии реакции со стороны императора на свои усилия, с 1811 г. среди всех иных государственных тем, затрагивавшихся в переписке, сосредоточился на подготовке к войне.

г) Внешняя политика и военные вопросы

Обсуждать с Александром I вопросы войны и мира Паррот начал еще в 1804 г., на том этапе их дружбы, когда профессор стремился максимально расширить свое влияние на императора. Поводом тогда явилось обострение отношений между Александром и Наполеоном, провозгласившим себя французским императором, – оно было очевидно всем наблюдателям и заставляло говорить о скорой войне. Профессор же счел необходимым возвысить перед царем свой голос в пользу сохранения мира.

Он доказывал, что «две страны, которые таким огромным расстоянием разделены, по природе своей не предназначены к тому, чтобы друг с другом воевать, и если политика против природы идет, всегда тот наказан бывает, кто первым мир нарушил». В этом смысле Александр не должен отвечать на провокации Наполеона, который «зачинщиком быть не захочет», но «нуждается в войне, чтобы вместо ненависти сочувствие вызывать». Российскому же императору нужен мир, ибо Паррот подчеркивал его главную цель: «осуществить все благодетельные свершения, которые Вы для блага Вашего народа замыслили»[127].

Продолжить эти рассуждения Парроту выпала возможность уже в 1805 г., когда Александр I на одной из встреч сам заговорил с ним о внешней политике (скорее всего, это произошло 11 мая, в период подготовки миссии Новосильцева, которого направляли в Париж на переговоры с Наполеоном). Паррот так вспоминал об этом разговоре в позднейшем письме к Николаю I, написанном в октябре 1832 г.: «Император сказал, что он против этой войны, что он испытывает к ней величайшее отвращение, но что все его министры и его окружение в целом решительно выступают за нее. Он привел мне несколько причин, по которым противился войне, и спросил моего мнения. Оно полностью совпало с его собственным, и я лишь привел ему дополнительные резоны; я предсказал ему его будущие несчастья»[128]. Тогда Александр I попросил профессора поговорить с Чарторыйским, «главой партии, которой двигала национальная гордость», но их встреча привела только к тому, что князь, «соединявший внешнюю и внутреннюю утонченность с превеликой кротостью и хладнокровием, в конце концов, возможно впервые за время своей службы, вышел из себя и закипел от гнева».

Подтверждение того, что такие разговоры действительно имели место, присутствует в письмах Паррота к Александру I[129]; также косвенным свидетельством былых разногласий является весьма ограниченное упоминание о Парроте, которое Чарторыйский оставил в своих мемуарах (несмотря на то, что их прежде объединяли годы сотрудничества по университетским вопросам)[130]. На этом основании можно с доверием отнестись и к рассказанному профессором итогу общения с императором, который на их последней встрече в 1805 г. заявил: «Европа призывает меня на помощь, мои русские желают войны любой ценой. Я молод – как могу я противостоять упреку, который потомство мне сделает, что не попытался я освободить человечество от тирана? Возможно, и Вы, и я все-таки не правы»[131].

Поэтому в большом письме к императору от 10 августа 1805 г. Паррот уже исходил из того, что война неизбежна, хотя следствия ее, «даже самые блестящие, никогда не восполнят понесенного ущерба»: «Бонапарт, еще ни одного полка вперед не двинув, уже полностью политическое положение России переменил, ибо прежде она в распрях на юго-западе Европы только как союзница или третейский судья участие принимала, а теперь главную роль играет и вынуждена сама себе союзников искать». Тем не менее эти коалиции для России вредны, и «вообще все трактаты, касающиеся возможной войны, суть заблуждение нравственное и политическое», ибо каждое государство будет в первую очередь думать о собственных интересах, а не помогать другим. Что касается грядущих боевых действий, то Паррот указывает, что, как бы ни был Александр I уверен в расположении к нему Пруссии, она должна будет выступить на стороне Наполеона, а потому против нее необходимо постоянно держать значительную армию. Однако план «как можно раньше Пруссию атаковать всеми силами российскими, дабы к миру принудить» (сторонником которого был Чарторыйский) является ошибочным, ибо он позволил бы Бонапарту прийти на помощь Пруссии и совместно с ней разгромить русскую армию. Главные же боевые действия, по мнению Паррота, должны произойти на юге, где Франция вступит в европейские владения Турции, чтобы оттуда непосредственно угрожать России, которая, дабы предотвратить такую возможность, должна направить одну из своих армий на границы с Турцией и заручиться поддержкой английского флота[132].

Расчеты Паррота оказались верными, но не во всем: так, Пруссия не вступила в кампанию 1805 г. на стороне Франции, хотя была близка к тому, чтобы начать враждебные действия против стран антинаполеоновской коалиции – Швеции (желая занять Шведскую Померанию) и даже России (противодействуя свободному проходу русской армии через свою территорию)[133]. Не развернулись в 1805 г. и боевые действия на юге Европы, хотя спустя ровно год, когда французские войска вступили в Далмацию, Россия двинула в их сторону 40-тысячный корпус, занявший Молдавию и Валахию, что привело к началу длительной русско-турецкой войны.

Поэтому, несмотря на некоторые неточности в оценках Паррота, можно с уверенностью сказать, что Александр I внимательно изучал внешнеполитические советы своего друга. Более того, после поражения при Аустерлице император сам признался профессору, что вспоминал их на поле боя, видя неверность своего главного союзника – Австрии[134]. Многие часы общения между профессором и императором в январе 1806 г. были посвящены международным делам[135], и их итогом стала записка Паррота от 22 января, написанная, судя по всему, по прямому поручению Александра I. В ней профессор анализировал две варианта: продолжение войны России и Франции или заключение между ними союза. По мнению Паррота, продолжение войны возможно в европейской части Турции, которая для стран «сделается точкой соприкосновения», и можно даже достичь здесь успеха с помощью Англии, но усиление последней на греческих островах и в проливах, соединяющих Средиземное и Черное моря, угрожает интересам российской экономики. Гораздо выгоднее для России союз с Францией, который позволит мирным путем разделить турецкие земли и нарушит монополию английской торговли с Востоком; «выиграет от раздела и род человеческий. Страны, где науки и художества родились и откуда распространились, когда Европа еще варварской была: Греция, Египет, северный берег африканский – очнутся от долгой дремоты, в которую их тирания фанатиков погрузила»[136].

Таким образом, в начале 1806 г. Паррот вторично попытался склонить Александра I к миру с Францией и к отказу от поддержки «ненадежных» союзников. Возмущение ими лишь возросло во время кампании 1807 г., когда Паррот писал императору: «Вы сражаетесь ради спасения Европы, в которой Англия пожар разожгла; Вы сражаетесь, чтобы защитить Вашу империю от врага, которого континентальные войны, затеянные Англией, сделали угрозой для всей Европы; Вы сражаетесь в первую голову за Англию. И вот в решающий момент, когда добрая воля этой нации торгашей могла бы Вам помочь общего врага разгромить, Англия общее дело предает»[137]. Поэтому профессор в принципе приветствовал Тильзитский мир, ибо тот был необходим и заключен «на условиях настолько почетных, насколько обстоятельства позволяли». Но угроза сохранялась, и ученый спешил побудить императора «все возможные силы бросить на переустройство армии, которая <…> скоро понадобится для войны с Францией, а быть может, и с Англией»[138].

Действительно, на рубеже 1806–1807 гг. Паррот впервые обратил внимание на состояние русской армии, чем вызывал немалое удивление у Александра I. «Не ожидал я вовсе, что Вы мне объявить собираетесь нечто, касающееся моей армии. Можете вообразить, с каким удивлением узнал, что Вам, сколько судить можно, о событиях, там происходящих, известно», – писал император профессору в конце декабря 1806 г. Речь шла о созванных в прибалтийских провинциях в соответствии с манифестом от 30 ноября 1806 г. ополчениях, которые Паррот мог непосредственно наблюдать. Он поделился с Александром I опасениями по поводу их боеспособности из-за отсутствия в местных крестьянах «патриотизма» (которого в этих губерниях, завоеванных силой и страдающих от крепостного рабства, «нет и быть не может»), так что они скорее обратят оружие против своих же помещиков, чем поддержат армию[139]. К тому же Паррот указывал на возможность хищений при организации снабжения и получил тому подтверждение, когда летом 1807 г. находился в Риге и наблюдал русские войска, отступавшие из Восточной Пруссии. Солдаты страдали от голода («Несчастные храбрецы травами питаются, которые собственными руками в лесах и полях собирают, чтобы избегнуть смерти после того, как избегли картечи Бонапартовой»), а заготовленная для армии мука на поверку оказалась гнилой[140].

Последовавшие затем перерывы в регулярной переписке Паррота и Александра I привели к тому, что проблемы, связанные с армией и внешней политикой России, не звучали в ней более трех лет. Но как только в сентябре 1810 г. профессор получил от императора подтверждение, что тот готов принимать от него любые «полезные сочинения», эта тема вернулась в письма, тем более что она объективно являлась одной из важнейших для оценки тогдашнего положения России. Парроту было что сказать на этот счет, и он передал Александру I сперва короткие замечания (в письме от 7 сентября), а потом пространную записку от 15 октября 1810 г. под заголовком «Секретная, весьма секретная», которую поднес царю перед отъездом из Петербурга, подводя итог состоявшихся там бесед[141]. Основное содержание «секретной записки» было посвящено подготовке новой большой войны с Францией. Неизбежность такой войны и необходимость тщательно к ней готовиться прекрасно понимал тогда и сам Александр I[142]. Предложения Паррота состояли в том, что ради этого России стоит пойти на урегулирование спорных вопросов на Балканах и в Закавказье, то есть как можно скорее, пусть и ценой уступок, подписать мир с Турцией и Персией (чему Франция будет препятствовать). Он также указывал на возможность привлечь на свою сторону поляков (которым нужно пообещать восстановить их государственность) и даже заключить союз с Швецией – к этой мысли профессор еще раз вернется через полгода, когда с похвалой отзовется перед Александром I о новом шведском регенте, бывшем маршале Ж.-Б. Бернадоте, который «среди французских генералов всегда выделялся честностью и прямотой; короною обязан более этим добродетелям, нежели желанию Бонапарта его удалить», а потому он «сдержит все, что Вам пообещает»[143].

Заметим, что все эти рекомендации Паррота были воплощены Александром I в жизнь, а его союз с Бернадотом действительно был подписан в Петербурге 24 марта 1812 г. Но самые интересные замечания Паррота из «секретной записки» касались тактики ведения войны с Наполеоном. Профессор раскритиковал предложенный тогда Военным министерством оборонительный план, основанный на возведении пограничных крепостей: «Исполнить его сможете лишь наполовину, а армии Ваши в крепостях воевать не умеют». Профессор советовал: «Согласите войну, какую Вы вести собираетесь, с духом Вашей нации и духом противника». Это означало, что главную армию, вооруженную грозной артиллерией, следует пускать в бой «только в тех случаях, когда успех будет обеспечен», а до тех пор отступать, используя преимущества территории, чтобы начать «войну складов» на истощение противника. Для того же, чтобы его «гонять во все стороны и голодом морить», необходимы малые отряды – «десять полудивизий, составленных преимущественно из легкой кавалерии». Иными словами, Паррот предлагал Александру I тактику партизанских действий, которая действительно возымела успех в 1812 г.

Помимо общих советов, профессор стремился внести и собственный посильный вклад в победу. Еще в 1805 г. он рвался в бой, упоминая о своей давней мечте – умереть на поле битвы «подле возлюбленного Александра»; это же повторилось в 1807 г.[144] А в 1811 г. он уже всерьез собрался на войну, прося императора заранее предупредить его о времени ее начала, но теперь это было связано с его военными изобретениями. Как ученый-физик, Паррот решил создать оружие, которое бы дало русской армии решительное преимущество, и сам содрогался от своего намерения («Ужасное ремесло – рассуждать хладнокровно о самом гибельном способе умертвлять себе подобных!») – но считал его спасительным, ибо наиболее смертоносное оружие скорее и вернее принесет мир и поможет правому делу[145]. Речь шла о новом пушечном ядре, начиненном какой-то особой картечью большой разрушительной силы. К счастью или нет, опыты по практическому применению таких ядер потерпели неудачу в апреле 1812 г.

Зато полностью удались опыты Паррота с оптическим телеграфом, который также должен был применяться на войне как средство быстрой связи и для обустройства которого профессор был готов выехать в действующую армию. О собственной разработке такого телеграфа профессор рассказал Александру I еще в начале 1809 г., но тогда реакции не последовало; в октябре же следующего года император выделил Парроту тысячу рублей для изготовления образцов и проведения с ними опытов. Они прошли в конце 1811 г., и обо всех их результатах профессор тщательно докладывал в письмах к Александру I. По его словам, телеграф поддерживал устойчивую связь на расстоянии от 10 до 15 верст, причем в любую погоду, кроме тумана, а для передачи депеш можно было использовать шифр на основе как латинского, так и кириллического алфавита[146].

С этим проектом в начале 1812 г. Паррот приехал в Петербург, а в начале марта Александр I лично экспериментировал со связью по телеграфу на расстоянии в 10 верст и «изъявил изобретателю высокое свое удовольствие». В этих опытах вместе с императором также приняли участие военный министр М. Б. Барклай-де-Толли, начальник Главного штаба князь П. М. Волконский и полковник П. А. Экеспарре, которому было поручено организовать «телеграфные части» в армии[147]. Последний был давним знакомым Паррота по Лифляндии, и с его помощью профессор надеялся на быстрое внедрение своего изобретения – но спустя некоторое время узнал, что денег на это так и не выделили. Тем не менее Александр I в своем последнем письме Парроту в 1812 г. особо подчеркнул вопрос о награде за его труды по устройству телеграфов: император писал, что с этим вопросом к нему сперва обратился Барклай-де-Толли, но Александр желал бы сам узнать от Паррота, какое вознаграждение тот хочет получить.

Отметим здесь в заключение, что Паррот каждый раз испытывал живое беспокойство, прощаясь с императором перед тем, как тот уезжал на войну, о чем свидетельствуют и относящиеся к этим моментам письма, и позднейшие упоминания. И эти тревоги были созвучны настроениям Александра I. Еще при отъезде в армию в 1807 г. он сказал Парроту: «Если мы еще раз увидимся», и профессор боялся за императора, что его отвага заставит «о долге забыть»[148]. У Александра же страх на войне являлся постоянным переживанием, для преодоления которого ему и нужны были из раза в раз проявления «отваги». Это отчетливо демонстрирует сцена его прощания с Парротом в 1812 г., когда император «прижал его к сердцу» и всерьез заговорил о возможной гибели: «Если паду я в этой страшной борьбе, изобразите меня потомкам таким, каким я был»[149]. В ответных словах Паррот молился за царя и поднимал его дух: «Да хранит Вас Господь <…>. Да укрепит он прежде всего Вашу надежду на победу в этой войне, а следственно, поможет Вам ее вести уверенно. Я этой мужественной уверенности полон. Да перейдет она в Вашу душу, да животворит все Ваши действия, да оживит все Ваши предприятия, да электризует всю Вашу армию!»[150]

Таким образом, десятилетнее общение Паррота и Александра I затрагивало множество государственных дел, на решение которых хотел повлиять профессор и зачастую действительно влиял. Больше всего он добился в университетском вопросе: ему удалось убедить Александра I даровать дерптским профессорам автономию, поскольку именно так, защищенные от происков местных «врагов Просвещения», они могли лучше всего выполнять научные и образовательные задачи в своем крае. Деятельность Паррота по крестьянскому вопросу в Лифляндии также важна, поскольку она дала толчок к учреждению центральной властью Лифляндского комитета и разработке первых шагов по отмене здесь крепостного права. Но не все либеральные идеи профессора были реализованы – так, проект открытия в Дерптском учебном округе приходских училищ для начального образования крестьян хотя и встретил в целом одобрение и у императора, и в министерстве, но реализован не был, поскольку внимание царя, а также ресурсы бюджета в 1805–1807 гг. целиком были сосредоточены на войне с Наполеоном. В этот период Паррот высказывал много общей критики в адрес реформ Александра I, полагая, что те не достигли результатов, на которые рассчитывали в начале царствования, и почти полностью остановились. В 1809–1810 гг. достаточно остро профессор нападал на финансовую политику Сперанского и подготовленный им указ об экзаменах на чин. Критиковал он и внешнюю политику царя, опровергая необходимость участия в коалиционных войнах и выступая за заключение мира с Наполеоном. Накануне же Отечественной войны 1812 года Паррот, напротив, проявил свой «военный талант» – и в области изобретений, и давая Александру I точные советы по использованию на войне преимуществ, связанных с большой территорией России и возможностью организации партизанских действий. В конечном счете он пытался внушить своему другу-императору уверенность в победе.

Разрыв прямых связей и попытки Паррота восстановить дружбу

Ни один из друзей, расставшихся в 1812 г. на высокой ноте и демонстрировавших, казалось бы, неизменную привязанность друг к другу, не догадывался тогда, что это была их последняя встреча. Александр I ни разу больше не адресовал Парроту ни единой строки, а также не обсуждал их отношения с каким-либо третьим лицом, поэтому о причинах последовавшего разрыва можно только строить предположения.

Некоторые историки вслед за великим князем Николаем Михайловичем, биографом Александра I и его супруги Елизаветы Алексеевны, возлагают вину за этот разрыв целиком на характер Паррота. Тот якобы, «не имея никакого права», вмешивался в личные отношения императора и императрицы, причем всячески превозносил качества последней, напоминая Александру о его семейном долге (в качестве доказательства обычно цитируется отрывок из «секретной записки» 1810 г.), но в глазах императора такое вмешательство достигало «совсем обратной цели». Как следствие, «вскоре назойливость и излишняя откровенность Паррота надоели императору и привели к окончательному разрыву между ними», поскольку Паррот в 1812 г. проявил новую бестактность, «вздумав заступиться за опального Сперанского»[151].

Другой биограф Александра I, Н. К. Шильдер, выдвинул иную гипотезу, объясняющую расставание императора с Парротом, – изменения в характере самого Александра. Он обратил внимание на то, что после завершения войны с Наполеоном Александр I отдалился от многих друзей, с которыми его связывали прежние либеральные устремления, и даже от своего воспитателя Лагарпа, к которому царь питал глубокую признательность. «Если в отношениях императора Александра к Лагарпу можно проследить с 1818 года явное охлаждение, то, конечно, не лучшая участь постигла и Паррота», – писал Шильдер. По его мнению, несчастный профессор никак не мог поверить в те перемены, которые совершились в Александре I после 1812 г., в то, «что воззрения их уже разделяет пропасть, что воскресить прошлое представляется невозможным и что оно должно быть предано забвению»[152]. Начало же этих расхождений Шильдер также относит к истории со Сперанским: после нее Паррот каждым своим появлением возвращал Александра I к болезненным воспоминаниям – ведь тот, по мнению биографа, разыграл перед профессором «преднамеренную комедию», обвинив Сперанского в измене, чтобы скрыть собственное отвращение к государственному секретарю, «сведение личных счетов оскорбленного мстительного сердца»[153]. С последним предположением целиком был согласен и биограф Паррота Ф. Бинеман, который также видел основные причины разрыва в событиях, свидетелем и участником которых профессор стал в марте 1812 г.[154]

Не отвергая совсем возможную справедливость этих предположений, нельзя не заметить, что они плохо согласуются с тем развитием дружеских отношений между Александром I и Парротом, которое было исследовано выше. Так, якобы накапливающая у Александра I после 1810 г. обида на профессора за его высказывания об отношениях царя с Елизаветой Алексеевной ничем не подтверждается, а к моменту окончательного разрыва (1816) она должна была бы волей-неволей охладеть после такого количества событий, пережитых царем в 1812–1815 гг. Также летом 1816 г. Александр I признал невиновность Сперанского, т. е. фактически согласился с высказанным в 1812 г. мнением Паррота, что того нельзя было осуждать без тщательного разбирательства. Вообще, представление о том, что в истории со Сперанским Александр I сознательно обманывал профессора, ломал перед ним «комедию» или даже изображал «шекспировскую драму» (как вслед за Шильдером любят писать историки), коренится в некритическом использовании источников и совершенно не совпадает с картиной отношений императора и профессора по их переписке того времени – а потому должно быть отвергнуто[155].

Конечно, в этих отношениях возникали уже анализированные выше недопонимания и расхождения во мнениях, но до поры до времени оба друга умели их преодолевать. И о том, почему так не случилось в начале 1816 г., скорее должны поведать более близкие к этому времени события, нежели обращение к старым «обидам». Поэтому прежде всего следует обратить внимание на обстоятельства жизни и службы Паррота в 1812–1815 гг.

С 1 августа 1812 г. Паррот вновь, в третий раз вступил в должность ректора Дерптского университета. Если вспомнить, что предыдущее его пребывание в этой должности в 1805/1806 г. было связано с данным императору твердым обещанием удерживать студентов в Дерпте от каких-либо беспорядков, то можно предположить, что и в этот раз Паррот согласился стать ректором из желания как-то помочь Александру I в самую трудную пору его жизни: профессор добровольно принимал на себя обязанности главы университета в разгар Отечественной войны, проявляя тем самым и любовь к родине, и любовь к ее императору (что для Паррота, бесспорно, означало одно и то же).

Однако он не учел, что, по-видимому, впервые в жизни столкнется с противодействием внутри университетской корпорации, которое исходило от профессоров, столь же любивших науку и ненавидевших Наполеона, но более молодых, чем Паррот. Во главе этой «партии» стоял блестяще образованный русский филолог, поэт, друг В. А. Жуковского, 29-летний Андрей Сергеевич Кайсаров[156]. Возможно, ему и близким к нему по возрасту профессорам казалось, что давно уже разменявший пятый десяток лет и к тому же страдающий от периодического обострения болезней Паррот не способен к активному управлению университетом, которое требуется во время войны, или – что более вероятно – особая доверительная связь Паррота с императором, о которой знали все в Дерпте, приведет к тому, что его управление не будет учитывать мнение коллег и окажется слишком своевольным, а это могло бы негативно сказаться в критические минуты. Так или иначе, но Паррот был избран ректором с перевесом против Кайсарова всего в три голоса (из почти тридцати принявших участие в голосовании). Александр I утвердил результаты этих выборов, находясь в Дрисском лагере[157].

С течением времени война приближалась к Дерпту. 12 июля 1812 г., ровно через месяц после перехода французов через Неман, были сожжены предместья Риги, в результате чего тысячи людей остались без крова и средств к существованию. Беженцы оттуда достигли Дерпта, а вместе с ними пришли и слухи, что возвышенная позиция, на которой находились университетские сооружения, и каменный мост через реку могут стать новым рубежом обороны русской армии. Профессора всерьез вели между собой разговоры о возможном отъезде в глубь России. В этих условиях Паррот выказал необходимое мужество – в своей речи на университетском празднике 13 августа он говорил об обязанностях гражданина на войне, призвал профессоров, студентов и всех присутствующих горожан оказать помощь жителям сгоревшей Риги и тут же объявил для этого сбор денег по подписке[158].

Совместные проявления патриотизма, увы, не смогли погасить внутренние конфликты в профессорской среде. Хотя Кайсаров еще в июне уехал в армию, но его друг и единомышленник по университету, приглашенный в Дерпт в 1811 г. на кафедру анатомии, профессор Карл Фридрих Бурдах развернул активное противостояние с ректором. Талантливый 35-летний ученый, приверженец новейших идей натурфилософии Ф. Шеллинга, прибывший из Лейпцигского университета, Бурдах считал, что еще во время своего переезда столкнулся с несправедливостью, когда университетский Совет по настоянию «сторонников Паррота» пытался сэкономить, недоплатив ему путевые издержки в дукатах (что, скорее всего, объяснялось плачевным состоянием казны университета из-за падения курса рубля). Не оценил Бурдах и инициированный Парротом общий сбор пожертвований: по его мнению, «достойная цель предполагает и достойные средства», он же не хотел, чтобы его благотворительность «пришпоривали, чтобы сойти за патриота».

Но действительно острым конфликт Бурдаха с ректором стал в конце 1812 г., когда последний выступил на необычном для него медицинском поприще. Паррот сначала пытался опробовать на одном из товарищей, а затем опубликовал 22 октября в городской газете Риги метод лечения нервных болезней уксусом (исходя из предположения, что любое расстройство нервов вызывается переизбытком в организме желчи). Во второй половине ноября Паррот отправился в Рижский военный госпиталь, где начал лечить больных уксусом и, судя по обнародованному им отчету, за неделю поставил на ноги шестерых из тринадцати, а еще у троих добился значительного улучшения (впрочем, по словам Бурдаха, некоторые из них позже скончались). За такие успехи попечитель Клингер и рижский генерал-губернатор Ф. О. Паулуччи сделали представление министру о награждении Паррота от имени императора.

Бурдах же еще во время попытки опробовать этот метод в Дерпте возражал Парроту, а затем вступил с ним в письменную полемику, которая постепенно разрасталась. В январе 1813 г. он опубликовал сочинение «Разрешение загадки уксуса», где обличал уже не только несостоятельность теории, но и самого автора, не сведущего в медицине и вводящего в заблуждение своих студентов. Паррот ответил на это листком «Решение Бурдаховой загадки», где заявил, что Бурдах превращает научный спор в упражнение в остроумии, но что сам Паррот не собирается дальше с ним равняться в шутовстве. Дополнительное напряжение этому спору придавало то обстоятельство, что другие профессора медицинского факультета безмолвствовали и только Бурдах осмелился бросить вызов «любимцу императора». Аналогичным образом Бурдах вел себя и в Совете университета, где он в конце 1812 г. в одиночку, при молчании своего факультета помешал Парроту организовать производство находившегося под покровительством ректора приват-доцента И. Л. Йохмана в ординарные профессора хирургии – Бурдах указал на его недостатки в преподавании и на отсутствие необходимой диссертации[159].

Но в Петербурге известия о противостоянии Бурдаха и Паррота были с большой охотой подхвачены теми, кто давно завидовал дружбе профессора и императора. От их лица выступил министр народного просвещения граф А. К. Разумовский, который по собственной инициативе возбудил в министерстве дело относительно якобы имевшего место пренебрежения цензурным уставом. 31 января 1813 г. он сообщал Клингеру, что «сочинения, в которых идет речь об изобретенном профессором Парротом способе лечения нервной горячки, содержат в себе не рассуждения о сем способе, которые были бы позволительны и даже похвальны, но одни почти насмешки и даже грубые личности и брани и посему совершенно противны Уставу о цензуре и приличной ученым скромности». Министр предписывал попечителю сделать обоим профессорам «строжайший выговор» за то, что они «употребляют во зло данное им право на печатание своих сочинений без рассмотрения цензуры», и пообещал, «что если они впредь не будут пользоваться помянутым правом с надлежащей скромностью и осторожностью, то начальство принуждено будет принять меры для лишения их оного»[160]. После этого Паррот был вынужден письменно оправдываться в письме к министру от 9 февраля 1813 г., возлагая вину за конфликт на Бурдаха. В ответ Разумовский просил Клингера объявить Парроту, что, даже если тот не был виновником ссоры, это не давало ему права называть публично Бурдаха шутом[161]. Тем самым министр не только не желал гасить, а лишь раздувал прямой конфликт Паррота с Министерством народного просвещения.

К осуждению действий Паррота вскоре присоединилось и другое ведомство: Медицинский департамент дал отрицательный отзыв на способ лечения уксусом, который применял Паррот, и, соответственно, о его награждении императором можно было забыть. Нет сомнения, что все это дело было доведено до сведения Александра I с подробностями, рисующими Паррота в самых черных красках – причем вряд ли в 1813 г., т. е. в разгар военной кампании, а скорее всего, на следующий год, когда царь вернулся в Россию.

Александр I прибыл в Петербург в середине июля 1814 г. в роли триумфатора, который принес Европе долгожданный мир. Паррот горячо приветствовал его приезд своим новым письмом[162]. Однако профессор допустил в нем две весьма чувствительные ошибки. Об одной он вряд ли догадывался, когда послал императору вместе с письмом текст своей речи «Взгляд на настоящее и ближайшее будущее», которую произнес в университете 2 февраля 1814 г., а затем напечатал. Речь прославляла Александра-победителя (хотя, по мнению Паррота, и недостаточно сильными словами: «Когда о Вас говорю, я в выражениях стеснен, потому что сдерживаться должен»). При этом в своей картине будущего профессор призывал отказаться от постоянных армий, которые лишь истощают страну и служат «мощнейшим орудием в руках захватчика», и увериться, что каждую нацию можно «в шесть недель вооружить», чтобы она дальше сама героически отстаивала свою свободу, «что нам ясно доказала Французская революция»[163]. Но эти идеи были категорически противоположны сформировавшимся к тому времени представлениям Александра I о роли народа (которая должна быть сугубо подчиненной по отношению к монарху) на войне и особенно негативному взгляду императора на военное наследие Французской революции, порождением которой был Наполеон (что позже выразилось в знаменитом манифесте Александра I от 1 января 1816 г.)[164].

Второй же ошибкой Паррота было заявление в этом письме: «Когда в Петербурге окажусь, вынужден буду с Вами о делах говорить. Многое произошло за время Вашего отсутствия. Покамест умоляю Вас никаких решений по департаменту народного просвещения не принимать, пока я Вас не извещу о том, что видел». Исходя из того, что Александру I уже представили кое-какие дела, которые имел в виду Паррот и о которых рассказывалось выше, можно вообразить себе степень раздражения императора. Только что победив Наполеона и собираясь на Венский конгресс, который должен был определить новые границы в Европе и будущие судьбы многих государств, Александр I вынужден был бы вникать в лечебные свойства уксуса – причем с обычным припевом Паррота, что от этого зависит судьба Дерптского университета и просвещения страны в целом!

Неудивительно, что, когда в середине августа 1814 г. Паррот приехал в столицу в надежде на новую встречу с Александром I, тот его не принял. До отъезда царя в Вену оставалось две недели, в которые он напряженно занимался делами, и свободного времени для друга у него не нашлось (что профессор воспринял с немалой обидой, хотя в прошлые годы ему приходилось ждать встречи в Петербурге и по целому месяцу).

Зато в декабре 1815 г., когда Александр I вновь вернулся в столицу после полуторагодового отсутствия, никакого нового его отъезда не планировалось и его свидание с профессором, приехавшим спустя две недели после императора, вполне могло бы состояться. Однако за истекшее время к названным выше обстоятельствам, которые могли вызвать у Александра раздражение в отношении Паррота, добавился еще один немаловажный повод: крупнейшая драка студентов с горожанами в Дерпте, приведшая на этот раз – впервые – к смертельному для местного жителя исходу (скончался русский купец Семен Шапошников). В столкновении, состоявшемся 21 апреля 1815 г., вечером после студенческого праздника, приняло участие со стороны университета около 60 человек. После этого несколько дней город был словно охвачен войной, поскольку вооруженные ремесленники ходили по улицам в надежде отомстить любым случайно встреченным студентам. Десять студентов были преданы «смешанному суду», состоявшему из членов Дерптского магистрата и дворянского выборного суда (ландгерихта) – таким образом, дело было вынесено за пределы университетской юрисдикции, а его разбирательство длилось до ноября следующего года[165].

Итак, говоря об изменениях в отношении Александра I к Парроту, которые могли проявиться в конце 1815 – начале 1816 г., не следует ограничиваться лишь общими, хотя и безусловно верными рассуждениями о том, что император, основавший за три месяца до этого Священный союз, удалялся от друзей, с которыми было связано либеральное начало его царствования. Нужно также говорить и о конкретных поводах, настраивавших императора против профессора в 1813, 1814 и 1815 гг., вплоть до известий о новых студенческих беспорядках в Дерпте – а ведь Паррот не раз прежде ручался перед Александром за своих студентов (кстати, тот факт, что разбирательство по делу о смерти Шапошникова еще продолжалось, также затруднял возможность встречи Александра и Паррота: профессор обязательно бы затронул эту историю при разговоре, император же, как и всегда, не хотел напрямую вовлекаться в ее разрешение).

И все-таки разрыв, хотя и предугадываемый, произошел для Паррота очень драматично. Профессор отправил Александру I одно за другим семь (!) безответных писем в течение более чем полутора месяцев пребывания в Петербурге, пока его денежные средства на жизнь в столице не подошли к концу. Император же заставлял его ждать, поскольку не отвечал ни положительно, ни отрицательно на просьбу о встрече, но лишь устно передавал через камердинера, что ответ последует. Наконец, 5 февраля 1816 г. Паррот решился навсегда попрощаться с Александром. В этом письме он опять использовал обращение «Ваше Императорское Величество», на протяжении большей части письма употребляя его в третьем лице (и лишь местами переходя на «вы», т. е. несколько уменьшая расстояние, разделяющее его с адресатом): «Жребий брошен. Вашему Величеству угодно, чтобы я в Нем видел отныне только Государя Российского. У Вашего Величества наверняка на это есть свои причины, справедливыми кажущиеся. Не взываю к будущему, которое меня оправдает; не взываю к прошлому, которое меня уже теперь оправдывает. Но взываю к великодушию Вашего Величества по поводу способа, каким угодно было Ему произвести разрыв, сочтенный Им необходимым. Я Ваше Величество просил его произвести с той честностью, какая нас съединила. Ваше Величество мне в этом отказали и тем самым объявили меня сего недостойным. Это мою горесть удваивает, и если имеет подданный право сказать Государю, что он неправ, скажу я, что Ваше Величество в сем отношении неправы. В чем мое преступление? Последние тринадцать лет, Государь, жил я только для Вас; дела мои, обязанности, даже ученые труды – все Вам посвящал. Хотел быть и казаться достойным доверия, каким Ваше Величество меня почтили вопреки обыкновенному ходу вещей. Я Вас любил, Вы это знаете, с силой, какая порой Вас удивляла»[166].

В этом и предыдущих горьких письмах Паррот оплакивал не только себя, но и всех желающих добра людей, снискавших «репутацию доверенного лица» императора, с которых враги всегда «глаз не спускают» и радуются их падению. Паррот рвался сам объявить во всеуслышание своим врагам, что этой репутации более не существует, и просил, чтобы подобный случай не повторялся: «Если когда-нибудь случай вторично сведет Ваше Величество с существом чувствительным, которое, привлеченное благородством Вашей души, пожелает полностью предаться Вам, заклинаю Вас именем Божества, которое Вы почитаете, как и я, оттолкните его немедля. Да будет Вам довольно одной жертвы чувства!» Подобные строки, написанные в январе – феврале 1816 г., дорого стоили Парроту. Он тяжело заболел, начал кашлять кровью. Увы, его давнее желание умереть за императора оказалось не вполне метафорой!

Поразительно, но это было не единственным ударом, постигшим Паррота в наступившем году, – ему пришлось еще и своими глазами увидеть разрушение начал университетской автономии, одобрения которых он с таким трудом добился у Александра I в период основания Дерптского университета. Уже 17 февраля 1816 г. в связи с делом Шапошникова император утвердил постановление о том, чтобы студенты «за последнее ими учиненное насильство не подлежали более, как прежде, университетскому суду, но собственно местной полиции»[167], – тем самым нарушалась университетская юрисдикция, за которую Паррот так боролся в 1802 г. Столь же жестоко он пострадал вместе со всем университетом из-за так называемой «дерптской аферы», которая произошла летом 1816 г., была раскрыта и вызвала расследование в министерстве, результаты которого быстро стали публичными. Речь шла о том, что тогдашний ректор университета вместе с деканом юридического факультета выдали портному Вальтеру и фабриканту Веберу докторские дипломы по юриспруденции во время каникул, с явным нарушением предписанной процедуры экзаменов на ученую степень и притом без защиты диссертаций (по циркулировавшим в обществе слухам сумма переданной за это профессорам взятки достигала 30 тысяч рублей[168]).

Подобная афера отражала объективно существовавшие на тот момент недостатки, присущие российским университетам в целом, а не только Дерпту, но которые здесь ощущались весьма остро. Во-первых, университет мог возводить в степени докторов наук, которым соответствовал 8-й класс по Табели о рангах, дававший право на потомственное дворянство, но на такие степени возникал спрос у верхушки бюргерского населения, стремившейся их «купить» («торговля степенями» была распространенной в предшествующие века в Европе, что постепенно привело там к падению престижа университетских ученых степеней и введению экзаменов на должности под контролем государственных органов). Во-вторых, дерптские профессора в большой степени ощущали на себе последствия инфляции и разорения соседних регионов, вызванные Наполеоновскими войнами. Их уровень жизни резко упал, что заставляло искать возможность дополнительного заработка за счет прав, дарованных университету.

Эти соображения отчасти смягчали ситуацию в глазах общества, но отнюдь не в глазах государственной власти. Об общественной реакции хорошо свидетельствуют письма из Дерпта, которые осенью 1816 г. В. А. Жуковский посылал А. И. Тургеневу: «Осуждая виноватых, надо щадить университет. Он и без этого упадает и упадает, потому что правительство отняло от него свою руку. Неужели всему должно у нас, не созрев, разрушаться?» О широком резонансе, который получила эта история, писал один из тогдашних выпускников Дерпта: «Трудно себе представить, какой вред принес этот скандал нашему университету за границей; до сих пор я не встречал здесь ни одного человека, который бы не знал этой истории и не спрашивал бы о ней»[169].

Реакция же государства не заставила себя ждать. 21 ноября 1816 г. состоялось высочайше утвержденное постановление Комитета министров: оно подтверждало аннулирование дипломов Вальтера и Вебера, вводило запрет на университетские испытания во время каникул, требовало от Совета университета произвести основательное расследование «поступка факультета» и наказать виновных профессоров[170]. За последней фразой скрывалось подозрение, что это были не единственные незаконные производства в ученые степени в Дерпте – причем не только на юридическом, но и на других факультетах. В министерстве речь могла даже идти о временном закрытии университета. В итоге указом Александра I от 25 июня 1817 г. ректор и декан юридического факультета, признанные главными виновниками, были уволены из университета с запрещением впредь принимать их на русскую службу[171]. Это было первое в университетах Российской империи увольнение ректора и декана, избранных корпорацией, и, конечно, оно нанесло очередной удар по принципам автономии.

Для Паррота же эта ситуация ощущалась многократно тяжелее: он страдал не только как профессор, проступки коллег которого бросили тень на всю корпорацию, но еще и оттого, что не имел права воззвать напрямую к императору от имени всего Дерптского университета – права, которым пользовался он так часто прежде и которое для защиты университета в целом так необходимо оказалось теперь, т. е. ровно в тот момент, когда Паррот его лишился. Добавим еще, что этот кризис роковым образом сказался и на другом защитнике Дерптского университета, попечителе Ф. М. Клингере, вынужденном подать в отставку 17 января 1817 г., – так что Паррот мог считать себя косвенно виновным еще и в том, что не избавил от тяжелых переживаний человека, в котором видел своего единомышленника и друга.

Наконец, материальное оскудение, настигавшее Паррота в той же мере, что и других дерптских профессоров, из-за последних событий лишь усугубилось. Как следует из цитируемого ниже архивного дела, долги Паррота простирались в это время до 30 тысяч рублей, а отзывы знавших его тогда людей упоминают, что он вынужден был продать половину принадлежавшего ему дома и искал место учителя, чтобы получить хоть какой-то дополнительный заработок[172].

Видимо, именно отчаянное финансовое положение заставило профессора спустя два года по окончании расследования «дерптской аферы», когда оставленный ею шлейф уже несколько рассеялся, вновь обратиться в Петербург и поднять там вопрос о выплате ему денежного вознаграждения. Паррот направил соответствующее официальное прошение от 24 августа 1819 г. на имя нового попечителя Дерптского учебного округа графа К. А. Ливена. Профессор напомнил о своих заслугах по изобретению телеграфа и о том, что еще в 1814 г. в Петербурге Барклай-де-Толли повторно говорил с ним об обещанной императором за это награде, но Паррот не стал тогда хлопотать, думая, что все произойдет само собой. (Его сдержанность в тот момент понятна в свете еще не проясненных тогда его личных отношений с Александром I. И даже сейчас, несмотря на острую нужду, Паррот сохранял щепетильность в денежных вопросах: он отказался официально просить конкретную сумму, а в личном обращении к Ливену написал, что определить ее может только сам Александр, «пусть судит по делу или по чувству: тем и другим буду доволен»[173].) Также Паррот указал и на еще одну свою заслугу перед государством: изобретение им в 1806 г. особого рода жестяных карнизов для главного здания университета в Дерпте, которые «соединяют с великим сбережением издержек красоту и прочность»[174].

Вопрос о награде за карнизы затем решался чисто бюрократически: министерство направило запрос в Академию художеств, где ее президент А. Н. Оленин дал свой отзыв на этот проект с некоторыми замечаниями, на которые Паррот ответил собственными возражениями в защиту своего проекта карнизов, и в результате дело ушло в долгий ящик. Но необходимость наградить Паррота за работу над оптическим телеграфом Александр I подтвердил: 17 января 1820 г. был издан указ о выплате профессору за это 15 тысяч рублей[175].

Такая удача подхлестнула желание Паррота, которое с каждым годом становилось у него все сильнее, – вернуться к личной переписке с Александром I и, может быть, даже еще раз увидеться с ним. Парроту вновь было что сказать императору. Он категорически не принимал новую политику Министерства духовных дел и народного просвещения, идеологом которой выступал такой одиозный чиновник, как М. Л. Магницкий, и которая сводилась к бюрократизации всех сторон жизни университетов, а также к подавлению в них научной деятельности в угоду своеобразно понимаемому и формулируемому Магницким религиозному воспитанию[176].

Первую попытку восстановить связь с Александром I Паррот предпринял в начале 1821 г. Его новое послание императору по форме представляло собой служебную записку по вопросам народного просвещения, без малейшего намека на прежние близкие отношения, в которой, однако, профессор позволял себе широкую критику политики министерства. Паррот переслал записку в Петербург Ливену, но тот, как явствует из его личного письма профессору от 14 апреля 1821 г., отказался отправить ее дальше на высочайшее имя: «Поистине вы требуете от меня слишком многого, больше, чем я могу. <…> Как можно, минуя министра, передать монарху записку, касающуюся служебных предметов и возражающую установленным предписаниям?»[177]

Однако Паррот все же обнаружил какой-то канал, позволявший его письмам попадать в руки государя. Он воспользовался им в марте 1822 г., когда поспешил поблагодарить Александра I за давно ожидаемый рескрипт на имя свояченицы Паррота и вдовы его друга, коллежского советника Рота, – император тем самым наконец урегулировал финансовые дела ее семьи, связанные с назначением пенсии и погашением долгов мужа[178]. В этом письме Паррот «к своему прежнему слогу вернулся», т. е. писал императору абсолютно свободно и по-дружески, чтобы дальше обратиться вновь к обсуждению проблем народного просвещения. Уже спустя четыре дня после первого письма он направил Александру I следующее послание, мотивируя это срочностью, поскольку в руки профессора попал новый проект Магницкого относительно закрытия в Российской империи всех уездных училищ с одновременным преобразованием всех гимназий в пансионы, и Паррот спешил полностью опровергнуть его доводы[179]. Надо сказать, что, хотя император и не дал никакого ответа Парроту, его записка была прочтена (поскольку позже ее обнаружили среди служебных бумаг Александра I), а проект Магницкого, действительно предлагавший весьма радикальные преобразования, не получил одобрения.

В январе 1823 г. профессор попытался сделать еще один шаг к повторному сближению с императором – он вновь попросил Александра I о личной встрече. Они не виделись уже одиннадцать лет, и Паррот, по собственным словам, захотел вновь вспомнить, как это было: «Наслаждаюсь заранее этим счастьем; мысленно переношусь уже в тот кабинет, где пережил я счастливейшие моменты, какие суждены человеку, те моменты раздумий, когда, проникнутые оба сознанием святости наших обязанностей, взвешивали мы интересы Вашего народа»[180]. Как заметил биограф Паррота, профессор не мог смириться с тем, что император пусть и готов был принимать от него письма, но больше не хотел его видеть – иначе говоря, не допускал, чтобы прежние дружеские отношения хоть в какой бы то ни было форме были продолжены[181].

Но при этом Александр I не забывал о Парроте, а профессор со своей стороны прекрасно это понимал. «Неоднократно император выказывал и выражал на деле, что все еще хранил ко мне свое прежнее уважение», – писал профессор Николаю I в 1832 г.[182], и это его утверждение можно подкрепить источниками. Так, 16 февраля 1824 г. Александр I отдал распоряжение министру, князю А. Н. Голицыну, купить у Паррота 300 экземпляров пятого тома его курса физики (поднесенного через Ливена императору) в качестве учебного пособия для гимназий, заплатив профессору 15 тысяч рублей в счет расходов личного Е. И. В. кабинета[183]. Вслед за пятым благосклонно был принят и шестой, заключительный том этого сочинения, который Александр I в июне того же года передал в Эрмитажную библиотеку.

В мае 1824 г. к профессору через университет обратился рижский генерал-губернатор маркиз Ф. О. Паулуччи, которому Александр I во время пребывания в Риге рассказал об идеях Паррота относительно поддержания чистоты воздуха в казармах. Профессор живо откликнулся, направив самому императору подробную записку по этому вопросу и выказав готовность принять участие в практических работах по реконструкции казарм[184].

Такие знаки уважения стимулировали Паррота на продолжение переписки с императором во второй половине 1824 г. Он тогда отправил два письма, каждое из которых затрагивало важные темы: к первому прилагалась записка о внешней политике России и ее целях в связи с борьбой греков за независимость от Турции, а второе касалось состояния народного просвещения. Отношение Паррота к результатам царствования Александра I в текущий момент очень хорошо характеризуется общим настроением и даже структурой обоих писем. Начав с признаний, что вся его жизнь отдана любви, почитанию и служению интересам Александра I (особенно отчетливо это видно во втором письме, где Паррот отталкивается от сентиментальных переживаний об Александре, которые охватили его во время встречи с великой княгиней Марией Павловной и ее дочерьми), профессор затем решительно критикует политику императора и ставит под вопрос ее важнейшие достижения – объединение Россией европейских держав под эгидой Священного союза (приводящее лишь к тому, что против России действуют ее же союзники, «которые Вас удаляют от истинных Ваших интересов и отнимают у Вас ту популярность, которая в 1813 году Вас кумиром всей Европы сделала»[185]) и развитие народного образования в России. Относительно последнего Паррот с горечью признает, что недавние распоряжения Александра I способны полностью перечеркнуть достигнутые результаты: «…обязан я Вам правду сказать, Вы на шаг от того, чтобы все разрушить и потерять ту славу, какую Ваша система народного просвещения Вам за последние двадцать лет принесла»[186].

Александр I, возможно, был расстроен этими письмами, и это недовольство сказалось на его реакции на очередную попытку Паррота увидеться с ним. Дело в том, что в письме от 26 октября 1824 г. Паррот очень сильно настаивал, чтобы император разрешил ему приехать в Петербург, и вдруг трагические события представили профессору искомый повод. 7 ноября произошло наводнение – самое разрушительное за все время существования города. Узнав об этом, Паррот сразу, в считаные дни составляет собственный проект защиты столицы от наводнений. Он полагает, что не может не заинтересовать им императора и, возможно, тем самым добьется их новой встречи[187].

Представленная в письмах история этого проекта – последнего из направленных профессором в Петербург при жизни Александра I – обладает всеми чертами, которые характеризуют отношение Паррота и к прежним своим проектам на высочайшее имя. Паррот, как всегда, верит в то, что нашел панацею. Он торопит императора с принятием «неотложных мер» по реализации проекта и ради этого выезжает в Петербург. При этом Александр I уже 4 января 1825 г., после получения первого же письма по этому поводу от Паррота, дает понять, что видеть его не хочет, отправляя к нему через министра народного просвещения распоряжение представить проект для оценки в Главное управление путей сообщения[188]. Но малейшее требование проверить его расчеты наносит профессору обиду, которую он тут же высказывает императору: «Принимаете Вы архитекторов, которые представляют Вам планы обычных зданий, а меня отсылаете в Управление, которое охотно обойдется как со школяром <…> с человеком моего возраста, ученым, чье имя во всех европейских странах известно»[189]. Тем не менее он не теряет надежды достичь своей цели в Петербурге, продолжая бомбардировать императора письмами о срочности мер и подчеркивая свое бескорыстие, поскольку за все труды по защите города от наводнений просит только одну награду – увидеться и поговорить с императором. Ради этого Паррот даже предлагает специальный порядок рассмотрения проектов, а именно чтобы их авторы, соревнуясь друг с другом, лично представляли свои идеи Александру I[190]. Однако император принципиально не хочет ему отвечать. Разумно предположить, что предыдущие письма за 1824 г., а также непробиваемое упорство Паррота в отстаивании нынешнего своего проекта вновь всколыхнули в Александре его прежнее раздражение против профессора.

Наконец, и сам Паррот это понимает и 22 февраля, уже во второй раз, навсегда прощается с былым другом. Еще накануне этого дня он проводил аналогию между бесплодным ожиданием их встречи в январе 1816 г. и сейчас, в январе – феврале 1825 г.: «Когда десять лет назад был я вынужден покинуть Петербург, Вас не повидав, чудовищное кровотечение едва меня в гроб не свело. Если вновь мне в свидании откажете, не бойтесь подобного результата; более мой темперамент на такую встряску не способен. Но увезу я воспоминание мучительное, которое отравит остаток моих дней». Он вновь считал для себя необходимым подвести итоги их общения за все прошедшие годы: «Разве пытался я, по примеру многих других, хоть когда-нибудь Вас себе подчинить? Разве не ограничивался всегда тем, что Вам представлял факты и правила, но Вас к решению не подталкивал? Великий Боже! Хотел я, чтобы царствовали Вы, Вы один; всегда хотел только этого одного, это составило бы мое счастье, мою славу, какая самому Божеству пришлась бы по вкусу. Разве система народного просвещения, которую я Вам предложил и которая, к несчастью, только в Дерпте приведена была в исполнение, не удостоилась и не удостаивается по сей день одобрения Европы? а если и вызывает она неудовольствия, то лишь потому, что не осуществлена во всей своей чистоте»[191].

Покидая Петербург, Паррот решает высказать Александру I все, что еще лежало у него на сердце, а потому прикладывает к своему прощальному письму огромную записку с критикой состояния дел в области народного просвещения, составленную еще на основании прежней записки, которую профессору не удалось передать императору в 1821 г. Казалось бы, все итоги их общения подведены. Но получается, что для Паррота прощание с императором не означало прекращения переписки – в марте и в сентябре 1825 г. он отправил Александру I еще два письма, где выступил пламенным патриотом «греческой нации» и побуждал царя протянуть ей руку помощи и противодействовать попыткам англичан нажиться на борьбе греков за свободу: «Ведь если греки сражались в течение четырех лет с героизмом, равным самым великим образцам историческим, несомненно, что делали они это для того, чтобы образовать независимую нацию, а не для того, чтобы покориться власти Англии»[192]. Любопытно, что тексты писем и записок Паррота по греческому вопросу в итоге оказались в распоряжении чиновников российского Министерства иностранных дел[193].

Поэтому подлинное завершение «романа в письмах» происходит в 1825 г. не в момент петербургского прощания, но падает на другое значительное событие этого года в жизни Паррота – прекращение его службы в качестве профессора Дерптского университета после 25 лет пребывания в должности. Прошение об отставке Паррот огласил в университетском Совете 24 августа 1825 г., после чего оно было передано в министерство, которое должно было назначить ему пенсию. «Я прожил уже 58 лет, чувствую уменьшение сил моих, может быть, более, нежели кто-либо из моих сотрудников равных со мною лет, и притом убежден, что публичный преподаватель должен прекратить свои наставления прежде, нежели достигнет решительной старости и соединенной с оною слабости. Остальные же силы мои, доколе я буду иметь их, стану посвящать науке, которой доныне с охотою занимался», – писал Паррот в своем прошении[194]. А 14 октября он отправил последнее из своих писем к Александру I, где просил о дополнительной прибавке к пенсии (1000 рублей серебром, по примеру ректора Дерптского университета Г. Эверса). В качестве обоснования просьбы Паррот перечислял не только свои научные заслуги, но и «другие из работ, не связанные со званием профессора», которые предпринял исключительно для императора (телеграф, проект по защите от наводнений и проч.). Помимо этого, «не забыли Вы и мои поездки в Петербург, которые я почти всегда за свой счет совершал, и ворох писем и других бумаг, посвященных лишь Вам одному. Они лежат сейчас у меня перед глазами, равно как и Ваши письма, которые столь дороги моему сердцу и которые почитаю я прекраснейшим памятником моей жизни, а потомство мнение мое разделит»[195].

Так-то вот, окидывая взором лежащие перед ним черновики десятков написанных к Александру I писем, Паррот по-настоящему простился со своим другом. Император вряд ли успел прочитать эти строки – в тот момент он уже находился на юге империи, где спустя месяц скончался. Профессор узнал об этом вместе со всей страной в конце ноября 1825 г., и, по словам его ближайшего приятеля Краузе, весть о смерти Александра едва не свела Паррота в могилу[196].

В конце обзорного очерка, посвященного переписке Александра I и Паррота, позволим себе еще несколько общих замечаний. Прежде всего проанализированная переписка обладает поразительной цельностью, ее действительно можно сравнивать со столь популярным в литературе конца XVIII – начала XIX в. «романом в письмах», имеющим законченный сюжет, который описывает отношения героев от их зарождения до финальной развязки. Увлекательность этого произведения в первую очередь обеспечивает высокохудожественный романтический стиль Паррота. «Виртуозное владение эпистолярными канонами, изящный литературный язык, стилистика письма, информированность и убедительность логики автора не могут не удивлять, – пишет современная исследовательница. – Перо Паррота обладало особой способностью аргументационно точно и одновременно „дидактически образно“ доносить важнейшие акцентуации мыслей автора. <…> Но более всего впечатляет его прозорливость в отношении самой сути александровской политики»[197].

Действительно, переписка вскрывает характерные черты царствования и личности Александра I, причем не только в идейном, но и в эмоциональном аспекте. Политическое содержание писем, конечно, значимо само по себе, но в контексте переживаний героев еще важнее то, что некоторые наиболее яркие проявления эмоций (в особенности у Паррота) возникали именно в силу успехов или неудач политических замыслов.

У российского императора на самом деле был верный друг, с которым он долго поддерживал близкие отношения. Александр I ценил эту дружбу, правда, скорее ради чувствительных излияний, нежели ради опоры в проведении в жизнь либеральных реформ, но особенно востребованной она была в кризисные моменты царствования (такие, как на рубеже 1805–1806 гг. или в 1812 г.). В этом смысле Александр I проявлял себя как герой эпохи сентиментализма, которому требуется спутник для совместных переживаний, но не для свершения конкретных дел.

Паррот же представлял собой другую, более энергичную натуру: он не только хотел постоянно общаться с императором, но и активно пытался участвовать в различных реформах, от народного образования до медных денег, от телеграфа до внешней политики. Благодаря своим ученым компетенциям он составил немало важных проектов, которые, однако, не были востребованы императором. Их личным отношениям мешала чрезмерная напористость Паррота относительно воплощения своих идей, из-за чего между профессором и императором возникали обиды и недопонимания. Анализ показал, что разрыв их отношений в 1816 г. стал следствием накапливавшегося раздражения Александра I в адрес своего друга по разным конкретным поводам. В то же время нельзя не признать, что в эпоху Священного союза и реакционных мер в области народного просвещения (против которых резко высказывался Паррот в своих письмах) профессор остался для российского императора лишь беспокойным свидетелем тех изначальных принципов и замыслов, к которым Александр I уже не мог вернуться.

Пережив друга, Паррот в новое царствование попробовал сохранить свою роль «советника российского монарха» и для императора Николая I, которому профессор также направлял личные письма более двадцати лет[198]. Однако их отношения резко отличались от тех, что некогда установились между Парротом и Александром I: Паррот и Николай I никогда не виделись (несмотря на частые просьбы, профессору так и не удалось добиться ни одной аудиенции); переписка поддерживалась только одной стороной, т. е. Парротом, а в качестве ответной реакции он изредка получал письма от генерала А. Х. Бенкендорфа, который передавал ему мнение императора по тому или иному вопросу, затронутому профессором. В этой переписке, естественно, отсутствовали какие бы то ни было формы изъявления личной дружбы, хотя Паррот, как человек, значительно превосходивший Николая I по возрасту, позволял в его отношении советы «от лица старика, умудренного жизненным опытом». Парадоксально, но, возможно, именно благодаря отсутствию личностного аспекта в их письменном общении связь между Парротом и Николаем I оказалась даже более плодотворной в практическом плане: самым известным ее результатом стало открытие в Дерпте по непосредственному предложению Паррота, поддержанному императором, так называемого Профессорского института, который был призван готовить молодые ученые кадры для всех университетов Российской империи[199].

Таким образом, переписка Г. Ф. Паррота с императором Александром I имеет ключевое значение как для понимания общих процессов политической истории Российской империи первой четверти XIX в., так и для выявления того влияния, которое личные отношения, характер и особенности мировоззрения российского императора и его собеседников имели на сам ход реформ. Личность Паррота важна здесь именно потому, что ему удалось длительное время сохранять особую связь с Александром I – взаимное доверие при обсуждении политических вопросов и высокую степень эмоциональной близости, выраженную в письмах обоих корреспондентов. Как писал профессор своему царственному другу: «когда не будет на свете ни Вас, ни меня, человек, общественному благу страстно преданный, человек чувствительный, знающий цену нежной дружбе, моей участи позавидует»[200].

Судьба переписки, история ее изучения, особенности публикации

Если содержание переписки императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота разворачивает перед читателем богатый сюжет, насыщенный неожиданными поворотами и драматическими событиями, то не менее интересной, причудливой и даже загадочной представляется последующая история писем. Ее изучение важно не только само по себе, в качестве исследования определенного архивного комплекса, но и для понимания того, как именно эти письма ранее использовались в историографии. В конечном счете это позволит ответить на вопрос, какие трудности привели к тому, что полноценное введение столь важного исторического источника в научный оборот происходит только сейчас, спустя почти двести лет после его возникновения.

Начнем с парадоксального для настоящего издания утверждения о том, что, строго говоря, данной переписки не существует. Ибо не сохранилось ни одного оригинального письма или записки Александра I к Парроту, а также почти ни одного из писем Г. Ф. Паррота к Александру I (об исключениях будет сказано ниже). Это обстоятельство представляет собой разительный контраст с состоянием переписки Александра I и Лагарпа – первого по объему архивного комплекса среди личной корреспонденции российского императора. В нем до нас дошли почти все оригиналы, причем с обеих сторон, и это свидетельствует о том, что Александр бережно хранил в своем кабинете абсолютно все письма (даже написанные ему, когда будущий император был еще ребенком!) от человека, которого он считал своим наставником и другом. После смерти Александра I Лагарп, переживший своего ученика, получил собственные письма назад, их перевезли из России в Швейцарию, где Лагарп продолжал их тщательно хранить, а затем, за несколько лет до кончины, послал обратно в руки императора Николая I[201].

Почему же к Парроту, в отличие от Лагарпа, не вернулись его собственноручные письма тогда, когда государственные сановники занимались разбором бумаг из кабинета покойного Александра I? Означает ли это, что в момент кончины императора писем Паррота в его кабинете не было? По-видимому, этот вопрос допускает только два возможных ответа. Первый вариант: Александр по какой-то личной причине не сохранил письма Паррота. Памятуя об особом эмоциональном накале их отношений и о том, как сам император однажды попросил профессора сжечь полученное от него письмо, можно представить, что и Александр I мог бы уничтожить письма своего друга. Возможно, он после прочтения сжигал каждое присланное Парротом письмо или бросал в огонь пачки его писем после тех разрывов, которые следовали в их отношениях. Конечно, такая картина плохо сочетается с известной методичностью и любовью Александра I к порядку в мелочах, поэтому возможен и второй вариант: письма Паррота лежали-таки в кабинете императора, но в специальном пакете с надписью, предписывавшей уничтожить их после его смерти, что и было сделано.

Поэтому все дошедшие до наших дней оригинальные письма Паррота к Александру I сохранились случайно. Во-первых, некоторые из них остались в личном архиве Паррота: это оригинал его речи, обращенной к Александру I при их знакомстве в Дерпте; письмо от 14 июля 1803 г., которое (как явствует из пометы Паррота) не было отослано императору; письмо и записка от 27 марта 1821 г., вернувшиеся к автору из-за того, что граф К. А. Ливен не смог передать их на высочайшее имя[202]. Среди общей массы черновиков в архиве Паррота письма-оригиналы заметно отличаются своим внешним оформлением и четким почерком. Интересна также история письма, отправленного Александру I около 20 ноября 1802 г., где Паррот представил очередные поправки к Акту постановления Дерптского университета: оно содержит широкие поля, на которых рукой Н. Н. Новосильцева были вписаны решения Александра I по каждому из пунктов. В таком виде оригинальное письмо было возвращено профессору, чтобы тот внес правку в итоговый текст Акта, и тем самым осталось в его коллекции[203].

Во-вторых, после смерти Паррота некоторое количество его бумаг оказалось в рукописном отделении библиотеки Академии наук в Петербурге (откуда позже они были переданы в РГИА, ф. 1101). Речь идет о первоначальных редакциях Акта постановления Дерптского университета и связанных с ним документах[204]. Среди них находится и подлинное письмо Паррота к императору от 16 апреля 1803 г., посвященное нападкам лифляндского дворянства на права университета[205], однако когда именно и почему оно вернулось к автору и как вообще эта отдельная коллекция попала в библиотеку Академии наук – не ясно.

Наконец, в-третьих, тщательные поиски в фондах Госархива (в составе РГАДА), а также в фондах различных ведомств (в составе РГИА) позволили выявить еще несколько оригиналов. Так, канцлер К. В. Нессельроде после отставки с должности министра иностранных дел в 1857 г. передал в Госархив два подлинных письма Паррота к Александру I от 10 августа 1824 г. и от 1 марта 1825 г., посвященных греческому вопросу, вместе с прилагавшейся к первому из них подробной запиской[206] (возможно, что к Нессельроде для ознакомления их направил сам император). В фонде канцелярии Министерства народного просвещения обнаружилось письмо Паррота к императору от 14 декабря 1824 г. (первое из тех, что были посвящены проекту защиты Петербурга от наводнений), и связано это было с тем, что Александр I поручил тогда министру дать официальный ответ профессору[207]. И еще два подлинника поступили в правительственные органы после смерти Александра I из бумаг его кабинета – письмо и записка Паррота от 19 марта 1822 г. против проекта М. Л. Магницкого о преобразовании гимназий в пансионы[208] и записка «Моральный взгляд на современные правила народного просвещения в России», приложенная к письму Паррота от 22 февраля 1825 г., которую Николай I в августе 1826 г. передал через министра народного просвещения в Комитет устройства учебных заведений[209].

Итак, ввиду отсутствия оригиналов на первый план для исследования всего комплекса переписки выступают черновики писем Паррота к Александру I. Профессор старался оставлять у себя черновик каждого письма императору и тщательно хранил их дома, а впоследствии разложил по годам, желая восстановить полную хронологию переписки. Собственной рукой Паррот составил первую опись всех своих писем с краткой характеристикой их содержания[210]. В соответствии с описью все черновики были им разложены по отдельным пронумерованным пакетам, каждый из которых соответствовал одному году (при этом если в течение года профессор навещал Петербург, то написанные там письма и записки выделялись им в отдельный пакет).

После смерти Паррота в 1852 г. разбором его личного архива занялась его приемная дочь от третьего брака, София Шторх (с 1836 г. она была замужем за петербургским литератором и чиновником Платоном Андреевичем Шторхом). Ею была составлена новая опись писем, куда она внесла некоторые незначительные уточнения и коррективы (в частности, изменила нумерацию пакетов: так, письма, написанные в Петербурге в декабре 1806 г., были отделены от последующих в январе – марте 1807 г. и собраны в отдельный пакет)[211].

София Шторх также ознакомилась с хранившимися у ее отца автографами писем Александра I. Паррот первоначально поместил их в конверт с надписью по-немецки «44 Briefe und Billete des Aller-Edelsten» («44 письма и записки Вседражайшего»), но София пересчитала их, составила опись, а также полностью скопировала 38 писем и коротких записок Александра I к Парроту, объяснив недостачу тем, что «некоторые сожжены, или отец сосчитал неправильно»[212].

Эта подготовительная работа с архивом отца нужна была Софии Шторх, чтобы осуществить главный замысел, несомненно восходящий к посмертной воле Паррота, – представить всю его переписку с Александром I на суд публики. Одновременно ее муж П. А. Шторх начал с 1853 г. работать над биографией Паррота, которая должна была в качестве предисловия открывать издание этих писем[213]. В 1855 г. София Шторх обратилась к Александру II (через посредничество министра двора, графа В. Ф. Адлерберга) за разрешением на публикацию. Новому императору была представлена вся переписка – т. е. как черновики писем Паррота, так и ответы Александра I. Александр II поручил изучить эти документы директору Императорской Публичной библиотеки барону М. А. Корфу, чтобы тот вынес подробное заключение о целесообразности и допустимости их обнародования.

Прекрасный знаток эпохи, уже много лет работавший над собранием материалов к биографии Николая I, Корф был в восторге от полученных писем: «Если уже и для нас, современников, более или менее знакомых с происшествиями и деятелями сей эпохи, бумаги эти открывают много доселе неизвестного, или по крайней мере весьма замечательного, то для потомства и для будущего историка славного полустолетия нашего отечества они составят драгоценный клад материалов совершенно новых и часто поражающих своею неожиданностью». По мнению придворного историографа, вся переписка Паррота с императором проливает для людей, знавших Александра, «еще более яркий свет на возвышенные Его качества и прекрасную душу». Корф особенно отмечает задушевный, искренний тон переписки – все то, что представляет читателю высшую государственную власть в России и ее носителей более человечными, сердечными, чувствительными. Однако именно по этой причине барон решительно отрицает возможность публикации писем: «Истекавшая именно от сей задушевности искренность и полная свобода таких сообщений, которые предназначались исключительно для Монархов, дозволявших Парроту изъяснять перед ними без всякого стеснения все, что он считал правдою; дух и тон писем, писанных не как к Русским Самодержцам, но как к равным или даже как к лицам, поставленным под начало к их автору, можно сказать почти как к духовным его детям; наконец, самое содержание этих писем и близость обнимаемой ими эпохи не позволяют, кажется, помышлять об обнародовании их в настоящее время. Если многие из них безусловно должно признать недоступными никакой гласности, то и в остальных, почти в каждом, встречаются выражения, часто целые места, которые едва ли можно было бы допустить в печать без явного предосуждения или для частных лиц, или для существующего государственного порядка»[214].

В итоге Корф посоветовал дать разрешение лишь на публикацию биографии Паррота, в текст которой можно было бы включить отдельные отрывки из его писем к Александру I, под контролем общей цензуры. Это решение и было доведено в октябре 1855 г. как до петербургского цензурного комитета, так и лично до Софии Шторх[215], которая, очевидно, была весьма огорчена таким исходом, поскольку вся дальнейшая работа по подготовке к изданию биографии ее отца и его переписки прекратилась.

Собственно, эта неудача обусловила последующий длительный провал в наших знаниях о судьбе всего собрания документов. Очень мало известно о последних годах жизни приемной дочери Паррота. Внутри архивного комплекса находится еще одна копия писем Александра I, снятая, как явствует из записи, 22 ноября 1876 г. в Либаве (город-порт на западе Курляндской губернии). Означает ли это, что в тот момент вся коллекция еще была в руках Софии Шторх или, может быть, ее родственников? Можно, однако, с большой долей уверенности заключить, что эта повторная копия была снята с автографов императора, а не с предшествующей копии (на это указывают незначительные расхождения между копиями, возникновение которых возможно, только если в обоих случаях переписывали с оригиналов)[216]. Таким образом, это последнее зафиксированное в документах указание на местонахождение автографов Александра I. В настоящее время в коллекции Паррота они отсутствуют. Когда именно после 1876 г., т. е. в какой момент долгого бытования этого архивного комплекса вплоть до наших дней (см. ниже), и почему оригиналы писем Александра I были оттуда изъяты – об этом можно только строить гипотезы, и это – одна из самых волнующих загадок, которую несет в себе исследование переписки.

О пребывании документов в последующие двадцать лет также не удалось найти никаких сведений. Самое простое предположение по этому поводу состоит в следующем. В конце XIX – начале XX в. прямые наследники семьи, последним из которых был правнук профессора, Мориц фон Паррот, жили в имении Кусна (Куусна) волости Ярва в Эстляндии, примерно в 90 км на северо-запад от Дерпта (по некоторым данным, это имение приобрел и выстроил там в 1840–1850-х гг. для себя усадебный дом еще Г. Ф. Паррот). Точно известно, что именно там хранился портрет Паррота, написанный придворным живописцем Кюгельгеном[217]. Поэтому естественно думать, что и архив Паррота находился в этом имении.

Новая веха в судьбе переписки падает на середину 1890-х гг., когда к архиву Паррота получил доступ историк и публицист Фридрих Бинеман. Он родился в Риге, прожил значительную часть жизни в Российской империи и хотя на протяжении ряда лет преподавал в университете Фрайбурга-в-Брайсгау (Германская империя), но постоянно питал интерес к истории остзейских провинций, собирал и публиковал на эту тему различные материалы. Навещал Бинеман и имение Кусна (на это есть прямое указание в его книге[218]), где, как предполагается, ему и вручили переписку Паррота. О том, что с определенного момента этот архивный комплекс находился у него на руках (т. е. фактически в полном его распоряжении), мимоходом свидетельствует сам Бинеман[219], об этом же говорит и тот необычный факт, что в течение всей последующей публикаторской деятельности он ни разу не сослался на владельцев архива.

Эти публикации начались с того, что в 1894 г. в немецком литературном журнале «Deutsche Revue» Бинеман напечатал избранные письма Паррота к Александру I вместе с некоторыми из ответов императора[220]. В 1895 г. он частично напечатал мемуары Паррота в старейшей немецкой газете Петербурга «Sankt-Petersburger Zeitung» (№ 249–251). Представленные новые источники вызвали живой интерес у историков России: уже в 1895 г. опубликованные Бинеманом письма Паррота к Александру I за 1805, 1807, 1810 и 1812 гг. появились в журнале «Русская старина» на русском языке, в переводе или выборочном пересказе[221]. Именно на данную публикацию, за неимением другой по-русски, ссылались потом на протяжении многих лет отечественные историки. Между тем в ней было допущено несколько грубых ошибок (например, перепутан день рождения Паррота – 15 июля вместо правильного 5 июля, а также письмо Паррота по случаю отставки Сперанского датировано почему-то 16 декабря 1811 г., а не 17 марта 1812 г.); но самое главное, что ставит под сомнение ценность ее цитирования, – перевод на русский язык здесь выполнен с немецкой публикации Бинемана, который в свою очередь переводил на немецкий с французского оригинала, а такой «двойной перевод» значительно ухудшал и искажал качество исходного текста.

Гораздо более профессиональным оказался подход Н. К. Шильдера. Он получил доступ, благодаря Бинеману, к некоторому количеству подлинных черновиков Паррота и опубликовал их в оригинале, т. е. на французском языке, в приложениях к третьему и четвертому тому своей биографии Александра I[222]. Речь шла о письмах Паррота на заключительном этапе его отношений с императором, начиная со все того же письма в день отставки Сперанского, 17 марта 1812 г., и продолжая письмами за 1814, 1816 (включая все детали драматического разрыва) и 1825 гг. Надо думать, что Шильдер мог бы обратиться и к публикации писем Паррота за более ранний период, но не успел – вероятно, когда он в полной мере познакомился с перепиской (очевидно, после 1895 г.), работа над предыдущими томами биографии Александра I уже была завершена, и историк лишь вставил туда оригинальный текст речи Паррота перед императором в 1802 г.[223]

Тем временем Бинеман несколько лет подряд работал над своим главным трудом, который вышел в свет в 1902 г. на немецком языке под заглавием «Дерптский профессор Г. Ф. Паррот и император Александр I». Книга представляет собой детальную реконструкцию биографии Паррота до того, как он стал университетским профессором, рассмотрение его университетской деятельности и личных отношений с Александром I. Однако многие страницы книги содержат просто цитирование, целиком или частично, отдельных писем и записок Паррота или их пересказ близко к тексту, что значительно снижает уровень научного анализа. И при этом все цитаты приводятся Бинеманом по-немецки, не давая читателю доступа к оригиналу[224]. Стоит отметить, что историк скончался спустя год после выхода книги, и вполне вероятно, что ухудшение состояния его здоровья оказало влияние на ход и качество его последней работы – даже по словам автора некролога Бинемана, она не смогла стать надлежащим представлением того первоклассного источника, на который целиком опиралась[225].

Вскоре после смерти Бинемана, а именно в 1907 г. архивное собрание Паррота перешло в ведение Общества истории и древностей остзейских провинций России в Риге (Gesellschaft für Geschichte und Altertumskunde der Ostseeprovinzien Russlands zu Riga). Его фонды размещались в Рижском Домском музее (главном историческом музее города, основанном по инициативе этого общества), а когда в 1936 г. он был преобразован в иное учреждение, то его документальные собрания были переданы Латвийскому государственному историческому архиву (Latvijas Valsts vēstures arhīvs), где и находится сейчас личный фонд Г. Ф. Паррота (ф. 7350).

Правда, судьба этого архивного фонда также содержит несколько загадок. Дело фонда показывает, что сформирован он был в 1958 г., но к этому времени некоторые документы, принадлежавшие оригинальному собранию Паррота, по какой-то причине оттуда пропали. Имеющиеся в ф. 7350 лакуны легко устанавливаются при сличении его нынешнего состава с описью 1850-х гг., сделанной рукой Софии Шторх. К счастью, все без исключения пропуски заполняются с помощью находки, сделанной в том же архиве в ф. 4060 (Институт истории Латвийской академии наук): там обнаружены четыре дела – всего около 70 архивных листов – с черновыми письмами и мемориями Паррота за 1802–1806 гг.[226] Данный фонд поступил в Латвийский государственный исторический архив в 1979 г., но каким образом в нем оказались документы из фонда Паррота, а главное, когда именно, кем и с какой целью они были из этого собрания изъяты – все это остается пока не выясненным. Самое интересное, что между черновиками писем, которые утрачены из ф. 7350 и найдены в ф. 4060, нет никакой внутренней связи, притом что основная часть писем за 1802–1806 гг. сохранилась в ф. 7350. Создается удивительное впечатление, что этот фонд когда-то был «рассыпан», а когда его собирали заново, то кое-что потеряли, обнаружили лишь спустя несколько лет и уже не смогли вернуть обратно в исходный фонд! Как бы то ни было, но теперь все письма и записки, пронумерованные в описи Софии Шторх, удалось идентифицировать в составе двух названных фондов, а это значит, что черновики Паррота дошли до нас по крайней мере в той же степени сохранности, в какой они были в середине XIX в.

В XX в., несмотря на то что монография Бинемана создавала неплохую базу и открывала широкие возможности для продолжения исследований, интерес историков России к фигуре Паррота угасает. Это хорошо видно уже на примере трудов великого князя Николая Михайловича, выполненных на излете дореволюционной историографии, в которых он не дал себе труда заглянуть в первоисточник и разобраться в сложных перипетиях дружбы профессора с императором. Отсюда – крайне поверхностные отзывы о Парроте в его книгах (которые тем более странно читать, что уже были написаны интересные и содержательные характеристики, данные Корфом и Шильдером): «Этот скучнейший балтийский немец имел страсть давать советы государю по различным вопросам в бесконечных посланиях», он «легко поддавался настроениям минуты и часто преувеличивал события»[227] (небрежность историка выдает здесь хотя бы та очевидная ошибка, что Паррот не был балтийским немцем). В своей биографии Елизаветы Алексеевны великий князь опубликовал на французском языке ту часть «секретной записки» Паррота 1810 г., которая касается императрицы, но никаких других писем не привлек, ограничившись и здесь предвзятыми суждениями[228].

Внимание Парроту уделяла лишь историография, связанная с историей науки и высшего образования. Его личный вклад и особую роль в организации Дерптского университета подчеркнул в своем фундаментальном труде по истории этого университета Е. В. Петухов[229], затем в середине XX в. этот тезис развил Э. Мартинсон[230], а в 1990-х гг. – В. Тамул, по мысли которого благодаря активной позиции Паррота в отношениях с Александром I основанный остзейским дворянством «местный университет» был интегрирован в систему народного просвещения Российской империи[231]. В 1990-х эстонскими учеными в качестве важного источника по истории Дерптского университета была опубликована переписка Паррота с его другом и коллегой, профессором К. Моргенштерном[232]. Тогда же краткий анализ биографии и трудов Паррота в области физики представил немецкий историк науки П. Хемпель[233].

XXI век принес с собой более разнообразные научные подходы и постановку новых проблем, для решения которых требовалось обратиться к фигуре Паррота. Расширяя прежний контекст исследований по истории науки и высшего образования, автор данного очерка впервые показал, что именно дерптский профессор стоял у истоков утверждения такого важнейшего для российских университетов принципа, как «университетская автономия»[234]. Н. В. Сапожникова предложила совершенно по-новому взглянуть на переписку Паррота с Александром I, представив профессора «человеком второго плана» в истории, который неожиданно для власти смог «выйти из-под придворного этикета», резко изменить «ролевую ситуацию» и придать «процедуре написания текстов писем эпистолярно-смысловую интригу»[235]. К классическим исследованиям переписки Паррота с российскими императорами обратилась в своих статьях Е. Ю. Жарова, подчеркнув их значение как исторического источника[236]. На основании сравнения этой переписки и архивных документов из фондов Министерства народного просвещения новые данные о ходе образовательных реформ в начале XIX в. получены Ю. Е. Грачевой[237].

К 250-летнему юбилею Г. Ф. Паррота в 2017 г. в Тартуском университете прошла международная конференция, по итогам которой издан специальный номер журнала «Acta Baltica Historiae et Philosopiae Scientiarum» (2018. Vol. 6. No. 2, на англ. яз.) со статьями, посвященными жизни и деятельности Паррота, которые затрагивали преимущественно его служение как ученого и университетского профессора. Наконец, совсем недавно эстонской исследовательницей Э. Тохври была выпущена в свет биография под заголовком «Жорж Фредерик Парро – первый ректор Императорского университета в Тарту»[238] (с этой книгой, к большому сожалению, автору данного очерка не удалось познакомиться по независящим от него причинам).

Таким образом, современная историческая наука вновь обрела интерес к изучению жизни профессора Г. Ф. Паррота и его разнообразного вклада в историю Российской империи как «собеседника императоров», что делает выход настоящего издания в полной мере актуальным.

* * *

Издание переписки профессора Г. Ф. Паррота и императора Александра I призвано решить несколько задач. Во-первых, реконструировать полный корпус данной переписки в той степени, в какой это возможно, проверив ее целостность, взаимную связь писем друг с другом и их логический порядок, наличие или отсутствие лакун и т. д. Во-вторых, опубликовать всю переписку целиком – как о том, по-видимому, некогда мечтал сам Паррот, причем сделать это необходимо на языке оригинала, поскольку только так тексты писем (за исключением нескольких уже напечатанных Шильдером) будут наконец введены в научный оборот. В-третьих, для отечественного читателя перевести тексты писем на русский язык, сохранив при этом ту историческую атмосферу, которую создает уникальный стиль корреспондентов, погруженных в лексику и образы эпохи романтизма. И, в-четвертых, снабдить публикацию должным научно-справочным аппаратом, облегчающим понимание текста. Для решения этой задачи служат комментарии, в которых проясняются отдельные не вполне очевидные смыслы, заложенные корреспондентами (касательно текущих политических событий, обстоятельств, связанных со службой в университете, и т. д.). Все упоминаемые имена собственные – т. е. фамилии людей или географические названия – вынесены в отдельные указатели, призванные дать о них необходимую справочную информацию.

Как уже говорилось выше, отсутствие подавляющего большинства подлинных писем с неизбежностью приводит к решению основываться в данном издании на черновиках из личного архива Паррота, хранящихся сейчас в Латвийском государственном историческом архиве (все прочие находки, обнаруженные в российских архивах, носят вспомогательный характер по отношению к обработке этого основного корпуса источников). Черновики писем составляют 720 архивных страниц на бумаге ин-кварто, заполненных по-французски довольно мелким и трудночитаемым почерком Паррота, с исправлениями, свойственными любому черновому документу. К счастью, вносимая рукой Паррота правка достаточно ясна для того, чтобы в каждом случае позволить в полной мере восстановить итоговый текст письма. Но по сравнению с беловым оригиналом у черновиков есть то преимущество, что они содержат выражения, доводы, метафоры и проч., которые автор затем решил отвергнуть. В данном издании было решено использовать это преимущество и опубликовать наряду с окончательным текстом некоторую часть черновой правки – в тексте она стоит в угловых скобках.

Подчеркнем, что в большинстве случаев, когда черновая правка носит чисто редакторский характер, она опускается, но воспроизводится именно тогда, когда добавляет к тексту письма дополнительный смысл или выразительность. Поясним это на примере, который показывает такую значимую смену интонации в ходе правки. Письмо от 25 февраля 1807 г. в очередной раз обращается к критике внутренней политики – на этот раз в области цензуры. Желая подчеркнуть свою постоянную приверженность либеральным принципам начала царствования Александра I, Паррот написал: «Я правил не менял» (Je n’ai pas changé de principes). Но потом он спохватился, поскольку увидел, что это может прозвучать как упрек в адрес самого Александра I, который за пять прошедших лет как раз изменил своим принципам – но именно эту мысль профессор и пытался опровергнуть, внушая здесь же царю: «Благородство сердца Вашего, либеральность идей Ваших прежними остались». Поэтому Паррот зачеркивает слово «правила», оставляя нейтральное «Я не изменился».

Описи, составленные в середине XIX в., указывают на то, что черновики писем ранее были распределены по 24 пакетам в хронологической последовательности (номер каждого письма в пакете, проставленный еще Парротом, приводится в комментарии к соответствующему письму). Это послужило основой их хронологической атрибуции, поскольку далеко не все черновики имеют дату написания. В то же время более тщательный анализ показывает, что в ряде случаев Паррот ошибался, когда в конце жизни по памяти воспроизводил порядок писем (на это указал еще первый читатель всей переписки М. А. Корф).

К сожалению, некоторые ошибки датировки, допущенные Парротом, были затем некритически воспроизведены в публикациях Бинемана, а оттуда разошлись по историографии. Например, часто цитируемое письмо Паррота, в котором он отрицательно отзывается о замысле Александра I как можно скорее дать России конституцию и призывает царя править твердой рукой ради воспитания и просвещения народа, Бинеман вслед за описью середины XIX в. датировал 28 марта 1805 г., и эта ошибочная дата совершенно вырывала письмо из истинного контекста его написания, который легко реконструировать, если прочитать дату правильно (28 мая). Другой пример показывает, что Паррот мог ошибиться даже на несколько лет: письмо от 6 июля (без указания года), в котором профессор впервые упоминает об одобрении императором его проекта основания приходских училищ, было помещено им в пакет VI за 1805 г., когда собственно и происходило активное обсуждение этого вопроса. Но в таком случае дата на черновике не имела смысла, поскольку, как подтверждали другие источники, к началу июля 1805 г. Паррот уже уехал из Петербурга, и это заставило Бинемана даже насмешливо заметить, что профессор, вероятно, не обращал внимания, какой месяц стоял на дворе. Но вопрос можно разрешить, не прибегая к таким абсурдным допущениям: на самом деле (как окончательно доказывает сличение бумаги и чернил) дата черновика – точная, вот только год его написания – 1803-й, когда Паррот действительно в этот день был в Петербурге. Наконец, нумерация писем в пакетах могла обладать и другим недостатком – иногда она разбивала взаимосвязь документов между собой. Так произошло с девятью указами по финансовым вопросам из пакета XV (здесь «виновна», по-видимому, София Шторх, поскольку именно она внесла дополнения в опись данного пакета по сравнению с описью рукой Паррота): первые шесть из них оказались присоединены к № 3 от 10 августа 1810 г., седьмой указ был сочтен за № 7 в том же пакете, а остальные два добавлены к уже имеющимся № 8 и 9, причем каждый под своей датой (28 сентября и 10 октября 1810 г.). В действительности же весь набор из расположенных один за другим указов, с номерами от одного до девяти, Паррот послал Александру I вместе с письмом от 1 ноября 1810 г.

Приведенные примеры объясняют, какого рода работа по датировке писем и восстановлению их связей друг с другом была проведена и почему в итоге в данном издании письма расположены далеко не всегда в том же порядке, в каком они были пронумерованы в пакетах. Подробное обоснование для датировки конкретного письма (в случае, если оно необходимо) указывается в комментарии.

Хотя Паррот предпринимал все возможные усилия, чтобы текст его переписки с Александром I сохранился в полном объеме, в ней все равно можно выявить некоторые лакуны. Пусть они и представляют собой единичные исключения, но их надо учитывать для полноты общей картины. Как правило, лакуны возникали в том случае, когда Паррот не успевал оставить черновик, а второпях писал письмо сразу набело. Например, непосредственно в момент отъезда из Петербурга в конце мая 1805 г. он отправил Александру I какую-то спешную финансовую просьбу, о которой потом упомянет в следующем письме от 11 июня, меж тем черновика с этой просьбой нет. В начале января 1806 г., когда Паррот опоздал (вероятно, единственный раз в жизни!) на аудиенцию к Александру I, он прямо во дворце написал ему пылкие извинения, черновик которых также не сохранился, но вновь о них становится известно из следующего письма. На еще одну возможную лакуну в переписке указывает записка министра А. Н. Голицына в феврале 1824 г., вызванная задержкой с выплатой профессору 15 тысяч рублей за экземпляры его книги: «Паррот опять писал Государю, что он денег не получал – возьмите справку, уведомлен ли Паррот, что Государь ему пожаловал»[239]. Черновик подобного письма также отсутствует (хотя возможно, что обращение Паррота было тогда получено Александром I не напрямую, а через попечителя К. А. Ливена).

Наиболее значительной из лакун является утрата писем Паррота к императору за 1815 г. О них можно узнать из письма от 5 февраля 1816 г., где Паррот упоминает, что написал императору вскоре после его возвращения из-за границы, т. е. в начале декабря 1815 г., а затем еще шесть раз во время пребывания в Петербурге во второй половине декабря и январе. Сохранились же лишь черновики четырех писем за январь 1816 г., что указывает на отсутствие трех черновиков подряд за декабрь 1815 г. Существование этих писем подтверждается описью, составленной рукой Паррота, где он привел и краткое содержание каждого из них: 1) «Записка и проект указа о средствах к тому, чтобы узнать, как можно восстановить ущерб, нанесенный в Империи последней войной» (место написания – Дерпт); 2) «О предшествующей записке. Огорчение от молчания императора» (Петербург); 3) «Упрек императору по поводу его охлаждения и категорический вопрос о продлении или прекращении наших отношений» (Петербург)[240]. Против данного места в описи Паррота на полях карандашом, видимо рукой Софии Шторх, оставлена пометка – «пропало полностью» (и в ее описи эти письма уже не упоминаются). Получается, что пакет за 1815 г. с черновиками этих трех писем хранился у Паррота, но каким-то образом был потерян при передаче архива его наследникам в середине XIX в.

Обратимся теперь к проблемам публикации ответных писем Александра I. Из всех этих 38 писем только первое, еще носившее официальный характер, было точно датировано самим императором, а также на нескольких остались пометки профессора с датой их получения (отраженные в сохранившихся копиях). Большинство же из писем Александра I датируются в данном издании впервые. Для этого их необходимо было расположить по порядку и по смыслу тех вопросов, которые в них упоминались, – иначе говоря, «привязать» их к письмам Паррота исходя из того, какое письмо Александра являлось ответом на конкретное письмо Паррота с известной датой, или наоборот, в каком письме Паррота содержался ответ на письмо Александра. Такая привязка получается довольно хорошо, что позволяет более-менее точно датировать записки царя. Большим подспорьем в этой работе оказалась опись середины XIX в., в которой все эти записки были расположены по группам, примерно в соответствии с годами написания. Возможно, этой систематизации тогда помогали какие-то видимые признаки, показывавшие сходство подлинников (увы, потом утраченных), поскольку хотя в ней и допущено несколько ошибок – в частности, три записки 1805 г. и шесть записок 1807 г. были отнесены к 1802–1803 гг., – но в целом группы были выделены верно. Также помощь в датировке оказывали упоминаемые в записках Александра I дни недели: вместе с другими смысловыми указаниями, привязывающими текст к определенному моменту переписки, зачастую именно они позволяли установить точную дату написания. Все подробные обоснования приводятся в комментариях.

В заключение остановимся еще на одной трудности, которую необходимо было преодолевать при подготовке публикации писем, – орфографии Паррота во французском языке. Эта орфография имеет несколько характерных черт: во-первых, она вобрала в себя устаревшее французское правописание конца XVIII – начала XIX в. (когда орфографические нормы языка еще не были до конца выработаны); во-вторых, содержит некоторое количество постоянных личных особенностей того, как Паррот пишет некоторые слова; и, в-третьих, отражает неустойчивость многих особенностей его правописания, когда Паррот варьирует вид одного и того же слова от письма к письму. В силу этих соображений – отсутствия в рассматриваемый период строгих орфографических норм и неустойчивости личного правописания Паррота – было принято решение публиковать текст писем в соответствии с современной орфографией французского языка. Да, к сожалению, при этом теряется некоторый старинный колорит, известный историкам, но зато текст не выглядит неряшливым или даже грязным для современного читателя, владеющего нормами правописания.

Чтобы пояснить этот тезис, перечислим некоторые из особенностей правописания Паррота. К общим, присущим концу XVIII – началу XIX в., можно отнести использование старых окончаний во временах Imparfait (-ois, – oit вместо современных – ais, – ait), написание слова tems вместо temps, отсутствие t в суффиксе перед окончанием существительных множественного числа, например arrangemens вместо arrangements, употребление x в окончании множественного числа: loix вместо lois. Часто используется Парротом устаревшее употребление буквы y в начале и середине слов, где в современном языке ее заменили на i или ï: yvre, hyver, ayeuls, haye, bayonette. И, напротив, он ставит ï в глаголах там, где сейчас полагается писать y: appuïer и др. Совершенно архаичным представляется написание им слов quarré вместо carré, solemnel вместо solennel или выражения à mon insçu вместо à mon insu. Также странным, даже для правописания XVIII в., кажется употребление им слова imposté вместо imposé («обложенный налогом») и apprentif вместо apprenti.

К личным особенностям орфографии Паррота относится то, что он может опускать в слове вторую букву i там, где она нужна, т. е. писать vielle вместо vieille, и, напротив, вставляет эту букву там, где ее нет: arriérages вместо arrérages. Почему-то регулярно в словах vide, vider он добавляет к первой согласной немую гласную u, т. е. пишет vuide, vuider. Часто также Паррот пишет в словах букву z там, где нужна s: azile, magazin и т. д. А в употребленных им несколько раз au paire и de paire буква «е» на конце – лишняя.

К специальному виду особенностей, притом неустойчивых, относится написание Парротом слов слитно или раздельно (а также через дефис): здесь он в большинстве случаев расходится с современными нормами, поскольку раздельно пишет par ce que (впрочем, иногда и вместе); в два слова, а не в одно он пишет quelques fois, autres fois и т. д. И наоборот, nullepart написано им слитно. В огромном количестве слов он опускает дефис, из-за чего составные слова типа audessous получаются слитно, а quelques uns, quelques unes – через пробел, но без дефиса. Слитно пишет Паррот составные стороны света, в которых полагается дефис: Nordest и т. д., и еще некоторые особые слова, среди которых одно из самых распространенных в переписке, служащее постоянным эпитетом Александра I, – Bienaimé (правильно Bien-Aimé).

К неустойчивым особенностям его правописания следует еще отнести выбор удвоенной или простой согласной – как в существительных, так и при склонении глаголов. Например, в 3-м лице будущего времени он может написать serra вместо sera, но может и не удваивать r. Вне нормы употребляет он и глагол courrir вместо courir, удваивая r во всех формах и к тому же придавая им окончания первой, а не третьей группы.

Но самой главной неустойчивой особенностью правописания Паррота, которая делает текст в его собственной орфографии «грязным» по внешнему виду, является употребление аксанов. В сотнях случаев он просто опускает аксан эгю там, где это требуется, хотя в некоторых словах, напротив, употребляет его без необходимости, например когда пишет слово rélation. Довольно часто он также путает употребление аксанов эгю и грав. Что же касается аксана сирконфлекс, то, видимо, из соображений беглости почерка он в большом количестве слов вместо него ставит аксан грав (т. е. вместо «крышки», состоящей из двух штрихов, ограничивается одним штрихом) – но это опять-таки не означает, что, если Паррот решит написать над гласной аксан сирконфлекс, это всегда будет уместно: например, своеобразно у него выглядит написание в Subjonctif выражения que je sâche, в последнем слове которого на самом деле аксан сирконфлекс не нужен.

Добавим в конце, что некоторые из особенностей правописания Паррота при публикации писем все же были сохранены. Речь идет о написании имен собственных, а также об употреблении заглавных букв для существительных: последнее унифицировано по всему тексту в соответствии с тем, как его использовал Паррот (например, слово Университет он всегда начинает с большой буквы, когда имеет в виду свой Дерптский университет или еще какой-то конкретный, и лишь в редких случаях он пишет «университет» строчными буквами, как некоторое обобщенное понятие). В связи с этим следует оговорить и одну интересную лексическую особенность языка Паррота: в очень многих случаях применительно к своему роду занятий он употребляет выражение homme de lettres, а определяя вид своей деятельности – прилагательное littéraire. Это в буквальном смысле означает, что Паррот считал себя «сочинителем» и занимался «словесностью». Однако в действительности такие слова у него означают «ученый» и «научная деятельность» соответственно. Необходимо пояснить, что Паррот как типичный университетский профессор привык обращаться непосредственно к первоисточнику термина «университет», который по-латыни звучит как Universitas litterarum («совокупность наук»), т. е. понимает французское lettres как латинское littera, а именно как общее обозначение для всех наук.

Публикация оригинальных текстов на французском языке

Данное электронное издание служит дополнением к основному тому книги «Кафедра и трон: переписка императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота» (М: Новое Литературное Обозрение, 2023), вышедшему на русском языке. Там опубликованы обширные исследовательские очерки об издаваемой переписке, ее перевод на русский язык, комментарии, аннотированные указатели имен и географических названий. Сноски в данном издании, отмеченные цифрами, отсылают к комментариям в основном томе.

La présente édition électronique constitue un complément au volume principal de l’ouvrage La chaire et le trône: correspondance entre l’empereur Alexandre I^er et le professeur George-Frédéric Parrot (Novoïé litératournoïé obozrénié, Moscou, 2023) paru en russe, et qui présente une étude de cette correspondance, sa traduction en russe, des commentaires et des index annotés des noms de personnes et de lieux. Les notes de la présente édition signalées par des nombres renvoient aux commentaires du volume principal.

Andreï ANDREÏEV

La chaire et le trône: correspondance entre l’empereur Alexandre I^er et le professeur George-Frédéric Parrot / lettres traduites du français par Vera Miltchina. – Moscou: Novoïé litératournoïé obozrénié, 2023. (Archivalia Rossica)

George-Frédéric PARROT (1767–1852), professeur de physique à l’université de Dorpat, est entré dans l’histoire non seulement comme scientifique, mais aussi comme interlocuteur et ami de l’empereur Alexandre I^er. Leur correspondance est un exemple rare d’amitié et de confiance entre un souverain autocratique et un de ses sujets qui s’intéresse sincèrement aux améliorations dans le pays. En échange de sa loyauté sans bornes, Alexandre Ier confiait à Parrot d’importants secrets d’État, par exemple son intention de doter la Russie d’une constitution, ou le sort de Speranski, accusé de trahison. L’ouvrage de l’historien Andreï ANDREÏEV présente pour la première fois les textes de plus de 200 lettres, originales (jointes sous forme électronique) et traduites du français en russe, accompagnées de commentaires détaillés et d’index annotés. La publication des lettres est précédée d’une importante étude historique sur les relations entre Alexandre Ier et Parrot et sur la destinée de leur correspondance, qui apporte un éclairage nouveau sur l’histoire de la Russie du début du XIX^e siècle.

Andreï ANDREÏEV est docteur en histoire et professeur au département d’histoire russe du XIX^e siècle et du début du XX^e siècle de la faculté d’histoire de l’université d’État Lomonossov de Moscou.

1. G. F. Parrot à Alexandre IER

Discours tenu à l’Empereur Alexandre I à son premier passage par Dorpat

[Dorpat, 22 mai 1802]

Sire!

Vous venez d’entendre les acclamations de Votre peuple, ces acclamations si sincères, si vraies, qui ne se font entendre qu’aux Monarques chéris. Vous en êtes profondement touché; Votre grand cœur éprouve en ce moment la plus douce des jouissances, la certitude que Vous faites réellement tout le bien, que Vous voulez faire, et ces cris de joie et ces preuves de notre amour ne sont qu’un échantillon de ce qui se passera dans chaque province que V. M. honorera de sa présence. Sire, transportez-Vous en idée sur chaque point de Votre vaste Empire, voyez en cet instant tout Votre peuple à Vos pieds, voyez chacun de Vos sujets Vous remercier pour un bienfait particulier. Le possesseur des terres de cette province Vous est redevable de la diminution des impôts, l’homme de lettres du rétablissement de la littérature, le négociant de la liberté du commerce, l’artisan du réveil de l’industrie, le cultivateur – le cultivateur à qui le système féodal n’a presque laissé qu’une existence précaire – Sire, Vous, Vous ne le méprisez pas, une puissance invisible lui a trahi le secret de Votre cœur: déjà le père de famille jette le premier coup d’œil serein sur ses enfants. Jouissez, Sire, de ces beaux fruits de Vos soins, de Vos veilles, de Votre amour; savourez la jouissance de faire tout notre bonheur.

Sire, que ces grandes idées, ces augustes sentiments Vous occupent tout entier, trop fortement entrainée elle-même dans le torrent de la reconnaissance publique, l’académie, Sire, qui doit son existence à Vos soins paternels, n’entreprend pas de faire éclater aujourd’hui d’une manière particulière la profonde gratitude dont elle est pénétrée, ou de fixer les augustes regards de V. M. sur les prémices de ses travaux, mais elle espère, elle ose aux moins désirer que V. M. veuille bien lui accorder cette grâce à autre occasion. Si d’un côté la médiocrité de la sphère actuelle de son activité semble en quelque sorte lui ôter le droit d’aspirer à une faveur particulière, d’un autre côté elle se souvient du but de son existence – et ce but est grand et par là même cher à V. M.

Nous ne comptons, il est vrai, encore que par jours la durée de notre existence; mais que n’avez Vous été présent, Sire, au jour de notre installation¹, au moment où nous jurâmes à l’autel de la divinité l’obéissance à la plus sainte de ses lois et à V. M. la soumission à sa volonté la plus décidée, cette de consacrer toutes nos forces au bien de l’humanité. Mais qui nous empêche, de répéter dans ce lieu même ce moment auguste? Amis! Confrères! et vous, qui présidez à nos travaux², répétons le. Qu’Alexandre soit témoin de nos vœux solennels!

Dieu suprême! Nous jurons en ta présence, en présence de ton image chérie, de consacrer nos veilles et nos talents à l’emploi, que tu nous as confié; de travailler avec zèle et fidélité à répandre des lumières utiles. Nous jurons de respecter l’humanité dans toutes les classes et sous toutes les formes; de ne distinguer le pauvre du riche, le faible du puissant que pour vouer au pauvre et au faible un intérêt plus actif et plus tendre. Nous jurons que chaque action de notre Monarque, chaque bienfait, qu’il répandra sur son peuple, nous rappellera la sainteté de nos dévoirs.

Sire, recevez ces serments, ils sont sincères, ils sont purs, comme le vœu que Vous avez fait de rendre Vos sujets heureux³.

2. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, 11 août 1802]

Sire,

La faculté de philosophie de l’Université de Dorpat m’a chargé en ma qualité de chef de cette Académie de faire parvenir à V. M. I. l’examen de l’ouvrage intitulé «Versuch eines Entwurfs zu einer in Livland zu errichtenden Universität»¹, que Vous avez confié à ses lumières et à son intégrité. Cet instant qui me transporte en idée aux pieds de Votre auguste trône est, Sire, le plus beau de ma vie, sans en excepter même celui où j’eus le bonheur de Vous offrir de bouche l’hommage et les vœux de notre Académie. Cet examen contient la défense des droits sacrés de l’humanité qu’un savant allemand a osé méconnaître même en s’adressant à V. M. Non, Sire, Vous ne pouvez nous honorer davantage qu’en nous confiant cet examen. Toutes les grâces, toutes des distinctions dont le Monarque de la Russie pourrait combler notre institut naissant, ne peuvent balancer l’honneur que nous témoigne Alexandre en nous interrogeant sur les objets les plus importants à l’humanité. Nous avons taché de répondre à cette confiance en traitant les différents sujets de l’ouvrage allemand avec véracité et impartialité. Recevez, Sire, ce premier fruit de nos travaux extraordinaires avec cette bienveillance qui Vous a gagné le cœur de chacun de nous; recevez le non seulement comme l’effet de notre obéissance, mais comme la preuve la plus authentique que nous comptons sur Vos vertus. Qu’il devienne un lien nouveau entre V. M. et nous, un lien sublime inconnu jusqu’ici entre le Monarque et ses sujets! En Vous rapprochant ainsi de Vos sujets les plus fidèles Vous fondez, Sire, un nouveau Empire dont les limites dépasseront les bornes de la vaste Russie. Vous travaillez pour toute l’humanité, et Vous Vous trouverez un jour, sans conquêtes et sans ambition, à la tête du genre humain. Heureux Monarque! En Vous ralliant à l’humanité Vous avez trouvé le secret des grands rois. Jouissez Votre bonheur! Jouissez en longtemps, Sire, et daignez quelque fois Vous ressouvenir qu’à une extrémité de Vos États il est une petite société d’hommes qui applaudit avec un zèle sans bornes à Vos triomphes, qui ne cesse de faire pour Votre auguste personne les vœux les plus ardents et qui attend de la continuation de Votre bienveillance particulière son lustre et son activité.

Interprète assurément trop faible de ces sentiments de mes confrères, oserais-je parler de mes sentiments particuliers pour V. M., de cet amour sans borne que Votre haut rang me défend peut-être, mais dont mon cœur ne peut se défendre?

Parrot,

Prorecteur²

3. Alexandre IER à G. F. Parrot

Saint-Pétersbourg, 24 août 1802

Monsieur le Prorecteur de l’université de Dorpat!

Le rapport, que Vous m’avez présenté au nom de la Faculté de Philosophie sur le travail, dont je l’ai chargée, est rempli d’idées aussi lumineuses, que bienfaisantes. C’est une grande satisfaction pour moi de voir cette Institution naissante se proposer, dès son origine, un but aussi noble, que celui d’influer sur le bien-être de la société par le sage emploi des lumières. Portez aux membres de l’Université l’expression de ma reconnaissance et recevez, comme son digne Chef, la part, qui Vous en est due.

Alexandre

4. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, 30 août 1802]¹

Sire,

Permettez que je mette aux pieds de V. M. I. deux petits ouvrages d’occasion, trop peu dignes il est vrai de paraître publiquement sous auspices immédiats, mais qui peut-être Vous intéresseront, Sire, par quelque côté. Mon discours à l’avènement au Prorectorat est une esquisse fidèle de nos principes vis-à-vis du public et de nos étudiants². L’autre ouvrage est une dissertation (pro loco) que je défendrai aujourd’hui publiquement³. L’académie a cru ne pouvoir mieux célébrer ce jour qui nous est si précieux que par un acte qui atteste en public que nous tâchons de nous rendre dignes de la haute bienveillance dont V. M. I. nous honorer.

Je désirerais infiniment que V. M. trouvât un intérêt particulier en dernier article de ma dissertation, article qui a les chemises de laine par objet. Permettez, Sire, que je Vous en offre une traduction. J’ai appris il y a quelques mois par le Comte de Mannteuffel que Vous portez habituellement [un mot est abîmé] chemises, et je cherchai dès lors une occasion favorable de communiquer à V. M. une façon de penser là-dessous. Sire, veillez ne reconnaître dans cette démarche que le désir si vif, si vrai, que j’ai de prolonger votre précieuse vie. Que ne pouvez-Vous lire en cet instant dans le fond de mon cœur!

Persuadé que les chemises de flanelle sont un poison lent je conseille, en physicien et d’après l’épreuve que j’en ai faite sur moi-même et sur d’autres, d’en abolir l’usage; et pour ne pas occasionner un changement trop brusque dans la manière d’être de la peau, je propose de lui substituer pour quelque temps une espèce de tricot de laine à très grosses mailles, dont j’ai l’honneur d’envoyer à V. M. I. un échantillon fait de la main de ma femme. Elle eût désiré, Sire, oser Vous offrir une veste entière de ce tricot, mais elle a jugé devoir réserver à la tendresse de S. M. Impératrice les délices de contribuer par son propre travail à la conservation de Votre santé, persuadée en outre qu’un remède provenant d’une main aussi chère et aussi aimable aura un effet doublement bienfaisant.

Je ne puis, Sire, terminer cette lettre, sans prendre la liberté de dire combien celle, dont Vous avez honoré l’académie et moi, nous a touchés. N’attendez pas les remerciements ordinaires de notre part. Nous ne saurions quelle forme leur donner. Vous avez compris le Vœu de nos cœurs – en tout point. Vous savez nous honorer de la manière qui nous est le plus agréable, et nous voyons avec ravissement le sort des nations en Vos mains. – Vous daignez en quelque sorte nous associer à Vos travaux. Sire! je Vous jure que nous nous rendons dignes de cet honneur. – Mais notre activité est resserrée; notre constitution a des défauts considérables qui mettent des entraves à notre bonne volonté et vont jusqu’à interposer de grands difficultés au complètement du nombre de nos professeurs⁴; car décidés à n’admettre aucun sujet médiocre, nous recevons à tout moment des refus de la part des hommes de mérite dont les circonstances d’ailleurs devraient leur faire désirer une place parmi nous. Ces refus nous sont douloureux et joints à l’imperfection de notre institut naissant, ils jettent un jour défavorable sur nous. Oserais-je, Sire, Vous supplier de faire venir quelqu’un de nos professeurs à Pétersbourg, et nous accorder la grâce de traiter ce sujet de bouche avec V. M. I.? Nous croyons ne pouvoir confier l’examen de ces détails si importants et si délicats qu’aux sentiments vraiment humains de V. M., qui sûrement ne veut pas que nous soyons condamné à une médiocrité, qui rabaisse notre université si fort au-dessous de celles d’Allemagne, et qui menace de paralyser nous efforts pour le but que les lumières et le cœur de V. M. nous a fait un devoir d’atteindre.

Parrot,

Prorecteur

Annexe

Observations sur les chemises de laine

L’expérience ayant fait voir que les chemises de laine produisent des effets salutaires dans les maladies séméiotiques de la peau, on a supposé à cette espèce de médecine des vertus particulières, et conseillé leur usage même dans le temps de santé. Cette usage recommandé par un médecin comme Hufeland qui surtout a écrit pour toutes les espèces de lecteurs, ne pouvait que se généraliser.

Malheureusement l’expérience a fait voir que l’usage habituel de ces chemises est nuisible, surtout aux personnes dont l’organisation est moins active (qui ont moins de force vitale dans la langue des médecins), aux personnes qui ont un tempérament vif et dont la vie est sédentaire, en général à tout être organisé qui a une peau destinée à remplir ses fonctions au moyen de l’action de l’air atmosphérique.

Cette contradiction, entre les conseils de plusieurs médecins d’ailleurs respectables et l’effet, est aisée à lever, aussitôt qu’on pose des principes de saine physique pour base.

On croit l’usage des chemises de laine utile par les raisons suivantes:

a) Elle tiennent chaud, étant un tissu qui résiste davantage au passage de la chaleur animale. – Soit; mais comme telles elles feront leur effet aussi parfaitement en guise de veste par-dessus la chemise de lin.

b) Elle sert d’incitement pour la peau, en ce qu’elle produit par son frottement de l’électricité à la surface du corps humain. – Fort bien, et à cet égard la laine remplace l’effet de l’air qui produit aussi de l’électricité sur la peau, non par frottement, mais par sa décomposition, qui, comme je l’ai prouvé dans ma dissertation, est la source de tous les mouvements dans l’organisation animale. Je dis peut-être, parce qu’il n’est pas encore décidé que l’électricité que laine produit par son frottement sur la peau soit la même que celle que l’air produit. En outre cet effet de la laine est ordinairement beaucoup trop violent, ce qui se prouve principalement par les cures de rhumatisme qu’on opère par elle. Devons-nous être traités toute notre vie comme si nous avons des rhumatismes?

c) La laine, à ce qu’on dit, offre un passage plus aisé aux vapeurs transpirées, en ce que les étoffes qu’on en compose ont des pores plus larges que ceux de la toile. – D’abord il est à remarquer que la largeur des interclous dans les différents tissus est relative. Si la santé en dépend, n’est-on pas maître de faire des chemises de gaze si l’on veut? D’un autre côté on peut observer au premier coup d’œil que les fins poils des étoffes de laine ferment les interstices presque entièrement, en se feutrant les uns sur les autres, et laissant par là un passage moins libre aux vapeurs. Enfin on n’a envisagé ici le passage des vapeurs au travers des étoffes que sous le point de vue mécanique, en oubliant tout à fait le point de vue physique et chimique, qui dépend de l’attraction des parties qui doivent passer à la matiere du filtre, et de l’affinité des premières avec l’air ambiant. Une vessie, par exemple, pleine d’eau se vide petit à petit par l’évaporation, quoiqu’il soit impossible par des moyens mécaniques de faire passer de l’eau au travers de ses pores. Une gaze ne laisse pas passer de mercure à travers les interstices de son tissu à moins qu’on ne le presse, tandis que l’eau passe très facilement. La laine a la propriété d’avoir moins d’attraction absolue pour les matières aqueuses et grasses que le lin; mais lorsqu’elle en est une fois pénétrée elle les perd aussi plus difficilement, à cause de sa texture feutrée. Un morceau de flanelle se mouille moins facilement qu’un linge et sèche plus lentement.

Donc les tissus de laine sont moins propres à laisser passer les matières de la transpiration qui sont de nature aqueuse, en ce qu’ils s’en chargent et déchargent plus difficilement. L’expérience est parfaitement conforme à ces principes. J’ai généralement observé que la sueur attache à la surface intérieure des chemises de laine en abondance. Ou bien elle se dissémine sur la peau et forme comme une espèce d’enveloppe par-dessus l’épiderme qui arrête la transpiration et intercepte l’action de l’air. L’effet qui en résulte, conformément à l’expérience, est que la matière de la transpiration reste plus longtemps à la surface de la peau, qui l’absorbe et amasse par là des principes cachés de maladies et surtout de rhumatisme.

Enfin les étoffes de laine, en vertu de leur texture feutrée, interceptent l’action de l’air sur la peau. Or il est démontré que cette action est en partie le principe de la plupart des procès vitaux, surtout de la production de la chaleur animale et de la circulation du sang. Toute augmentation d’habillements, surtout d’une pareille contexture, ralentit donc le procès de la vitalité, affaiblit par conséquent ce qu’on appelle ordinairement les forces corporelles et dispose le corps humain à céder aux attaques des maladies, c’est-à-dire affaiblit la santé. Aussi voit-on ordinairement que les personnes qui portent les chemises de laine, loin de se préserver par là du froid, deviennent frileuses, sont sujettes aux rhumatismes et à un malaise général, effets qui cessent pour la plupart dès qu’on quitte ces chemises.

La conclusion générale que l’on doit tirer de ces principes est que, sans ôter aux chemises de laine le mérite de rétablir l’action de la peau par un incitement favorable de quelques heures ou au plus quelques jours, lorsque cette action a été affaiblie par une espèce de paralysation de cet organe, leur usage habituel est un poison lent dont on ne peut se défaire trop tôt.

Ordinairement on craint par ce changement de s’exposer à des rhumatismes. D’après l’expérience que j’en ai faite sur moi-même je pourrais regarder cette crainte comme superflue. Mais il est deux moyens de l’éluder. Le 1^er est d’opérer le changement dans la belle saison, vu des habillements moins épais laissant un accès plus libre à l’air dont l’action unique répare de reste le frottement de la laine. Le second moyen consiste à passer au changement par un intermédiaire qui consiste en un tricot de laine à très larges mailles qui opère en partie le frottement de la flanelle et laisse une influence libre à l’air; un usage de quelques semaines jusqu’à quelques mois d’une veste de ce tricot [plusieurs mots sont abîmés] les suites qui pourraient provenir d’un changement subit. L’expérience a déjà décidé en faveur de ces tricots.

5. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 13 octobre 1802]¹

Sire,

Vous aimez les lettres. Vous êtes persuadés de leur importance pour la culture de l’humanité, de leur influence sur le bonheur des nations. C’est sur ce principe que V. M. I. a voulu ériger l’Université de Dorpat et ce n’est que sur ce principe que sa constitution devait être fondée. En la considérant sur ce point de vue nous la trouvons affecté de défauts nombreux et importants, extérieurs à la sanction de V. M. D’abord nous n’avons pas d’acte de fondation. Une simple confirmation d’un plan proposé dans un temps et sous des circonstances où il était impossible de lui donner un certain degré de perfection², est le seul boulevard de notre existence pour l’avenir; les revenus de tout l’institut sont si modiques, que s’ils restent tels, nous sommes éternellement condamnées à une médiocrité qui paralyse notre désir d’être utile. D’un côté nous ne pouvons pas nous associer le nombre des professeurs nécessaires, et ceux que l’idée de contribuer efficacement au bien public a engagés à accepter des places de cette Université ne sont pas à l’abri du besoin; d’un autre côté nous manquons de revenus pour fournir à l’entretien de quantité d’établissements nécessaires de toute nécessité, sans lesquels nous sommes condamnés à une existence avilissante. Enfin nous n’avons pas de fonds pour subvenir aux besoins de pauvres étudiants dont le nombre s’accroit déjà et qu’il serait cruel d’éloigner ou d’abandonner à la misère. Nous avons déjà fait à cet égard tout ce qui était en notre pouvoir; nous leur donnons nos leçons gratis et rognons de nos minces revenus pour subvenir à leur plus passants besoins. Mais ces moyens s’évanouissent en comparaison de ce qui est à faire, il faut un revenu fixe destiné à cet objet. Sire! accordez-nous un revenu proportionné au but de notre Université et au désir ardent que nous avons d’être utiles. Ne souffrez pas que nous consumons en vains efforts initiaux et que nous nous sacrifions en pure perte. Nous le ferons si Vous le voulez. Que ne ferions-nous pas par amour pour notre devoir, par amour pour Vous? Mais Vos vues humaines seront manquées et cela même que Vous aviez destiné à les atteindre sera perdu. Notre institut n’est pas un objet de luxe. Vous connaissez, Sire, sa tendance, ses principes invariables. Il deviendra un monument éternel élevé à la raison, élevé par les moines d’un ami de l’humanité.

Pour donner à notre Université l’activité dont elle est susceptible, il faut qu’elle soit libre d’entraves et estimée du public par lequel elle doit influer. Elle doit donc avoir des droits et des prérogatives, à l’instar des autres parties intégrantes de l’État. À la tête de ces prérogatives est la juridiction civile, criminelle et de police³. Nous l’avons déjà en partie mais par là même l’université se trouve continuellement en prise avec les autres autorités, parce qu’il est impossible, surtout dans l’état actuel de la législation, de fixer les limites de ces trois espèces de juridiction.

Sire, si nous vivions dans cet âge heureux de l’espèce humaine où les vertus tiennent lieu de lois, nous ne réclamerions ni juridiction ni autorité. Mais que V. M. I. décide elle-même s’il est possible aujourd’hui de se faire estimer et porter uniquement par des vertus? Réduits à notre médiocrité présente nous consumerons notre temps et nos forces à repousser des attaques cyniques ou à découvrir des trames perfides, et l’expérience a prouvé dans les universités que la juridiction plénière sur leurs membres est le seul boulevard de leur sûreté. Aussi elles possèdent toutes cette prérogative, sans même en excepter l’ancienne université de Dorpat⁴. Et en cela elles ne sont pas plus privilégiées que les autres ordres de l’État qui ont également une juridiction particulière.

Persuadé, Sire, de l’équité de ces demandes, puisqu’elles sont fondées par les principes que V. M. a reconnus formellement dans la lettre à jamais mémorable dont Elle a honoré notre Académie, je prends la liberté de mettre à Vos pieds, en forme d’un acte de fondation, l’esquisse des droits que nous reclamons⁵. Si elle obtient l’approbation de V. M. I., je Vous supplierai, Sire, de me donner la commission d’en faire une traduction allemande et russe et de me permettre de Vous la présenter à signer, afin que je puisse m’en retourner bientôt répandre la joie dans notre académie qui n’a de désir que pour ses devoirs et de vœux que pour Votre personne sacrée.

Veillez, Sire, souscrire à notre prière. En la faisant, nous nous transportons aux pieds de Votre trône auguste. Quittez-le un instant en idée. Transportez-Vous au milieu de nous, jouissez en simple particulier, en homme, de toute la gratitude, de tout l’amour que Vous nous avez inspirés. Ces sentiments ne sont pas conditionnels: si une impérieuse nécessité Vous impose la triste devoir de nous refuser notre demande, Sire, ces sentiments nous resteront; Vous connaissez Votre cœur paternel qui souffrira de nos peines.

Recevez, Sire, l’hommage particulier des sentiments illimités de respect et d’amour dont je suis pénétré.

6. G. F. Parrot à Alexandre IER

Précis des événements qui ont eu lieu à l’occasion de l’émeute des paysans d’une partie du cercle de Wolmar en octobre 1802

[Saint-Pétersbourg, 26 octobre 1802]¹

S. M. I. avait ordonné par Ukase que les livraisons faites à la Couronne par les paysans de la Livonie², et dont le prix, selon la base suédoise, évalué à 10 Rbl. 4 Cop. par Haken, se décrochissait du montant de la capitation, seraient abolies et que le paysan paierait la capitation en entier.

La régence du gouvernement de Riga, au lieu de publier cet Ukase gracieux purement et simplement, en restreint l’usage illimité aux terres de la Couronne et aux terres de particuliers où le paysan payait lui-même sa capitation, enjoignant que, pour les terres où le paysan ne paie pas lui-même sa capitation, mais la laisse payer au seigneur en le dédommageant par les livraisons, la chose reste sur l’ancien pied, et que le paysan fournisse au seigneur les livraisons en acquit de sa capitation que celui-ci prend sur soi de continuer à payer. Il existait de plus des terres où le seigneur outre les livraisons se faisait rembourser par journées de travail à un prix cruellement modique ce qu’il payait de capitation pour le paysan. Ces terres sont par l’ordonnance de la Régence dispensées comme les premières des livraisons au seigneur, mais forcées de le rembourser en journées de travail sur le faux onéreux accoutumé³.

Cette inégalité de droits, qui blessait la majeure partie des paysans de la province, eut un effet doublement pernicieux. D’abord quantité de propriétaires qui ne se trouvaient pas dans les cas exceptés, voulurent y mettre; presque tous voulurent payer la capitation de leurs paysans et l’ordonnance leur en fournit elle-même les moyens, puisqu’elle ne permet pas que toute la commune intéressée soit consultée là-dessus, mais seulement le pasteur, quelques chefs de métairie et l’inspecteur à la solde du seigneur. D’un autre côté le grand nombre des cultivateurs voyant qu’il y a du louche dans cette ordonnance et n’ayant d’ailleurs que peu ou point de confiance dans la Régence et dans les tribunaux de la province, finit par se persuader que cette ordonnance était falsifiée et que ce qu’on leur publiait n’était qu’un masque qui cachait des intentions bien plus bienfaisantes de Monarque, et comme l’enthousiasme se mêle ordinairement de ces affaires, le paysan finit par se persuader qu’il était question de lui rendre sa liberté, et regarda les menaces de dix paires de verges dont on accompagne ici la publication de l’Ukase comme la preuve évidente que la Régence avait un intérêt marqué à le retenir dans l’ignorance. C’est ainsi qu’en semant la défiance dans les cœurs des cultivateurs, en substituant ses propres idées à celle du Monarque, en parlant de punitions où Il parlait de grâces, on est parvenu à allumer le flambeau de la guerre chez un peuple timide et esclave.

L’acte original dressé par le tribunal qui a décidé dans cette affaire, fournit, , les faits suivants qu’il suffit de présenter tels que l’acte les offre, malgré la partialité ouverte qu’on retrouve dans tout le style de cet acte (les mots soulignés sont traduits mot à mot du protocole allemand), pour faire voir que l’on n’a rien fait de ce qu’il fallait pour rétablir la confiance et que le paysan s’est conduit avec bien plus de modération que ses juges.

Plusieurs terres aux environs de Wolmar étaient le théâtre des dissensions. Le paysan refusait de payer ses redevances au seigneur en travail et en denrées. Voilà ce que l’on a appelé une révolte, comme si un sujet quelconque pouvait se rendre coupable de ce crime contre des particuliers!

Le 5 Octobre 1802 le tribunal de province reçut l’ordre de mettre fin à ces désordres, et l’on commence par faire marcher des troupes. Le 7 le tribunal arrive à Kaugershof, qui devint dès lors le lieu de la scène. Le lendemain le tribunal commence l’examen de l’affaire des paysans. Tout ce jour là tout fut tranquille, point d’attroupements. Quelques paysans d’une terre voisine se glissent cependant dans la chambre où le tribunal tenait sa séance. On leur lit la publication qui leur défendait de paraître. . Première mesure contraire au but que l’on devait se proposer de rétablir la confiance!

Pour s’assurer de plusieurs coupables (on ne dit pas de quoi) on les enferme et les fait garder par des sentinelles militaires. Le lendemain à 8 heures du matin paraissent les premiers attroupements armés de bâtons, de perches et de quelques fusils. Le militaire était déjà rangé. Les paysans demandent l’élargissement de leurs camarades. Le tribunal s’avance à eux les exhorter à être tranquilles, . Là-dessus quelques-uns d’eux s’avancent hors de la multitude, le chapeau sur la tête, les bâtons levés, . (Quel moment intéressant! Combien de périodes à distinguer dans ce peu de lignes! Que d’instants perdus pour la cause de l’humanité!) Au lieu de cela on fait parade du vœu du Monarque. Les paysans répondent que les juges et le militaire sont gagnés par les seigneurs, qu’ils veulent avoir des juges et des soldats de Pétersbourg qui leur donnent le vrai Ukase de l’Empereur, que ce qu’on leur a publié n’est pas la volonté du souverain qui veut leur accorder la liberté comme à ceux des environs de Pétersbourg, enfin qu’ils veulent obéir, mais uniquement aux ordres de l’Empereur. La foule conforme ces déclarations par signes et cris. On entendit même dire: «Pourquoi parler si longtemps. Assommez le vieux juge».

Cependant les pourparlers durent encore; enfin le tribunal croyant ne pouvoir faire entendre raison à la multitude . Les paysans répondent par des bravades qui firent assez d’effet sur les juges pour que malgré leur envie d’en venir d’abord aux mains avec les paysans, ils conservèrent assez de sang froid pour sentir que, vu le nombre des ennemis et le désavantage du terrain, ils auraient le dessous.

engagèrent les juges à temporiser avec les paysans jusqu’à l’arrivée d’un renfort d’artillerie volante qu’on mande à la hâte de Wenden. Cependant la multitude augmentait pendant la journée au point que sur le soir il y avait près de 3000 paysans attroupés; pour plus de sûreté on fit venir de Ronnebourg un détachement de dragons de plusieurs compagnies, et on ferma les passages sur l’Aa.

À ces pourparlers succède un long calme, puis de nouveaux mouvements; les paysans demandent à grands cris l’élargissement de leurs camarades. Les juges se mettent en marche vers la foule, et remontrent le Lieutenant Nottbeck amener deux députés des paysans, qui demandent à leur parler. Ils promettent au nom de l’attroupement de se retirer pourvu qu’on veuille relâcher leurs camarades. On leur refuse. Alors ils demandent que le prince Golitzin se rende sur les lieux, pour qu’ils puissent lui parler. (Qui ne voit ici le besoin que ces malheureux sentaient de placer leur confiance en quelqu’un qui ne fut pas intéressé à leur nuire? Et n’y avait-il pas de la barbarie à leur refuser ce que tant de vexations leur donnaient un droit de demander?) . Ce peut-être suffit déjà pour les calmer. Ils promettent d’être tranquilles en déclarant cependant qu’ils resteront en place jusqu’à son arrivée. Ils tiennent parole, malgré le rapport que fit un soldat qui prétendait avoir ouï dire qu’ils attaqueraient les troupes dans la nuit.

. L’artillerie et les artilleurs mandés de Wenden arrivent, de même qu’un nouveau détachement de 403 Soldats du 3^e bataillon d’artillerie, armés de sabres et de bâtons.

Le lendemain matin, le 10, la foule paraît inquiète et disposée à l’attaque. Le tribunal s’y transporte, essaie en vain de la disposer à l’obéissance, et demande qu’on livre des chefs (de quel droit, puisqu’il existait de la veille un traité qui devait durer jusqu’à l’arrivée du Gouverneur général?). Les paysans n’ont pas la lâcheté de les livrer (ils sont encore persuadés de la justice de leur cause). Le tribunal envoie un détachement de soldats pour les saisir, s’en rapportant pour cette expédition à la seule sagacité du soldat. Le détachement est repoussé. , le juge ordonne à six grenadiers de faire feu sur les . Cela ne faisant pas d’effet on fait tirer par 6 grenadiers de plus. Le temps coule: deux hommes tombent. La foule avance. On tire un coup de canon, plusieurs hommes tombent; la foule avance encore. On tire un second coup; la foule commence à se retirer et à se tenir coi. On renouvelle les pourparlers, mais les paysans déclarent . Cependant ils se retirent et disparaissent entièrement. Le champ de bataille offre 4 tués et 17 blessés dont 6 meurent le lendemain (le protocole ne dit pas combien il en mourut ensuite). Les morts furent enfouis (verscharrt) sur les lieux.

Cependant l’ardent juge croit n’avoir pas assez de victimes. Il se dispose à poursuivre la foule dans les bois et n’attend pour cette nouvelle expédition qu’un renfort de dragons qu’il a déjà mandé. Les dragons arrivent dans la nuit et ne trouvent heureusement plus de paysans à massacrer.

L’après-dîner de cette journée déplorable l’écurie à vaches du seigneur est incendiée, et le juge, par la seule raison des progrès rapides de l’incendie, en rejette la faute sur les , sans pouvoir trouver le coupable. (Où l’aurait-t-il trouvé? La foule était dispersée, les troupes environnaient les bâtiments du seigneur. Et quelle prouve que celle de la rapidité de l’incendie? J’ai sur le lieu des consultations vu une écurie à vaches, longue de 85 toises réduite en cendres d’un coup de foudre dans moins d’une demie heure, malgré tous nos efforts pour la sauver, pendant une pluie que inonde les environs au point de crever une digue qui serait déchaussée).

Le 11 le tribunal termine son inquisition contre les prisonniers. , mais qu’ils . Et cependant on les punit publiquement de coups de verges en présence du militaire sur le champ de bataille. Et ces mêmes hommes promettent à genoux

(Voilà la nation à qui l’on annonce les bienfaits du monarque à coups de fouet, à qui les explique à coups de canon).

Le 12^ede nouvelle artillerie arrive, de même qu’un détachement de cosaques. Le tribunal se rend à une terre voisine à la prière du seigneur. Les paysans s’y rendent d’eux-mêmes et comparaissent. Ils témoignent du repenti, demandent pardon promettant obéissance, et le seigneur a la générosité de leur pardonner.

Les cosaques amènent 4 chefs de rebelles. Ils déclarent que l’ukase publié est fausse, que les juges et le militaire sont corrompus par les seigneurs et qu’ils ne veulent se soumettre qu’à l’Empereur. Ces 4 chefs sont amenés à Riga pour y être punis exemplairement, et malgré l’amnistie accordée, on inflige à 9 paysans de coups de verges en présence de toute la commune assemblée⁴.

Pour joindre le ridicule à la barbarie, le juge fait déclarer aux paysans révoltés et soumis qu’ils n’ont point à se plaindre de leurs maîtres et prenant l’air d’un Bonaparte il les officiers qui se sont distingués dans cette importante expédition.

7. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 28 octobre 1802]¹

Sire,

Le Prince Czartorinsky qui a plaidé avec tant de zèle et succès la cause de notre université auprès de V. M. m’a effrayé hier matin en m’avertissant que peut-être je ne pourrais pas obtenir sitôt que je le souhaite l’acte de fondation que j’espère obtenir de V. M. I., par la raison que ce serait exciter la jalousie des autres universités, notamment celle de Moscou, que de nous accorder sitôt notre demande².

Sire, ce serait me rendre coupable de trahison envers votre personne sacrée que Vous offrir des motifs pris dans les principes généreux de la morale. Si Vous voulez nous faire attendre, certainement Vous avez pesé dans la balance de tous Vos sentiments le pour et le contre. Mais ne sera-t-il permis d’ajouter un contrepoids en notre faveur, auquel V. M. n’avait peut-être pas songé. Vous savez, Sire, qu’on veut nous avilir quoique je me sois efforcé de Vous cacher les indignités qu’on commet à notre égard parce que j’ai cru réussir sans Vous les dévoiler. Je l’espère encore; mais enfin Vous savez qu’on veut nous avilir et qu’on n’y réussit que trop. Le seul moyen réel de nous donner la dignité dont nous avons si besoin pour accomplir notre but est un acte de fondation. Il est vrai que nous n’avons à craindre qu’un retard de quelques mois. Mais cet espace de temps est-il peu de chose? Je ne parle pas de moi. Avant-hier matin toutes mes forces appartenaient à l’Université, ma vie à Vous. Dans les moments suivants Vous m’avez élevé au-dessus de moi-même, Vous m’avez consacré en ce que la vertu a de plus sublime. Qu’Alexandre exige à présent que je vive dans l’opprobre s’il le croit nécessaire, il peut compter sur mon obéissance. Mais a-t-il les mêmes droits sur mes collègues? Tant de braves gens doivent-ils être un instant exposés à l’oppression et à l’insulte? Et pourquoi? Pour ménager le préjugé d’une autre université? Et encore si cette idée était fondée! Depuis plusieurs années on travaille à l’édifice de notre Université. L’acte de fondation que nous désirons en est la dernière pierre; et tant d’incertitudes sur le sort particulier de chacun de nous, tant de combats depuis, tant de souffrances ne nous avaient-elles pas appris le droit de voir terminer à présent notre affaire? Sire, voilà le poids que je voulais mettre dans la balance de Votre équité, laissez-lui toute sa force. Je Vous en supplie.

Parrot

Annexe

G. F. Parrot à prince A. Czartoryski

[Saint-Pétersbourg, 28 octobre 1802]

Monsieur le Prince,

Vous avez été l’avocat de notre cause sans avoir précisément d’adversaires à combattre. Veuilles à présent l’être contre Vous-même, en présentant à Sa Majesté la lettre ci-jointe qui contient tout ce qu’il m’a été possible de Lui dire contre Votre opinion de hier matin. Il Vous appartient de pousser jusques là l’amour du bien dont Vous m’avez donné tant de preuves touchantes. C’est une barrière de plus que Vous dépassez à l’autel de la grande cause à laquelle Vous Vous êtes voué, et si l’estime, l’admiration d’un homme, qui n’est rien que par ses sentiments, peut Vous toucher, comptez la mienne en nombre de celles que Vous Vous êtes déjà acquises. Permettez-moi de mettre cette assurance à la place de toute formule.

Parrot

8. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 14 novembre 1802]¹

Sire,

J’ai l’honneur de présenter à la ratification de Votre Majesté la variante réglée de l’acte de fondation que notre Université tiendra bientôt de Votre bienfaisance paternelle². Si en recevant un pareil bienfait il m’était permis de désirer encore quelque chose, ce serait la possibilité de voir terminer sous peu de jours cette importante affaire, pour pouvoir hâter mon départ. Je ne Vous parlerai pas, Sire, de circonstances désastreuses qui pressent mon retour au sein de ma famille. Tant que mon devoir me retient ici je dois voir sans murmures ma femme chérie se désoler de ne pouvoir voler au secours de sa mère mourante pour ne pas abandonner en mon absence mes enfants et sa maison. Mais Vous m’avez imposé un grand devoir et les personnes qui doivent y coopérer seront rendues à Dorpat le 1^er décembre², pour terminer cette affaire importante avant la Diète que V. M. a permise ou permettra à la noblesse de Livonie, et les travaux de ma place se sont tellement accumulés en mon absence que j’aurai besoin de 8 jours au moins à travailler presque jour et nuit, pour y mettre assez d’ordre pour pouvoir ensuite vouer quelques jours entièrement à l’exécution des vues sublimes de Votre Majesté. Veuillez, Sire, dans ce cas particulier faire une exception à la marche ordinaire pour une chose qui d’ailleurs est trop remise pour ne pas faire presque en tout une exception à la règle.

Le point qui cause encore des difficultés est celui de la juridiction. La minute ci-jointe en contient deux variantes dans dernière desquelles nous renonçons à la juridiction criminelle. Daignez, Sire, rayer celle que V. M. jugera la moins convenable. Mon vœu est pour celle du texte.

Il est vrai que l’ayant si mal défendu en présence de V. M. j’ai en quelque sorte perdu le droit de l’exprimer. Mais daignez Vous souvenir, Sire, que mon défaut de logique d’alors ne doit pas m’être importé, et que le seul moyen de rétablir l’équilibre dans la force des raisons est que Vous veuillez bien plaider Vous-même ma cause. Quelque importance que j’accorde à son succès, j’en attends la décision avec une sérénité qui me fait sentir d’une manière nouvelle le bonheur de Vous avoir voué tout mon être.

Puisse cette assurance Vous causer une partie des délices qu’elle me cause!

Parrot

9. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, vers le 20 novembre 1802]

Sire,

Jusqu’à présent j’étais le débiteur de l’Université de Dorpat pour le bonheur inexprimable d’être connu de Votre Majesté impériale. Aujourd’hui je m’acquitte envers elle; je m’expose à perdre ce dont j’espérais les plus douces jouissances pour le reste de mes jours, en osant parler encore pour quelques-uns des points, que Votre Majesté impériale veut modifier dans l’acte de fondation de l’Université de Dorpat¹.

Sire, tout intéressé que je paraisse dans cette cause, aurais-je pu ne pas sentir dans les remarques de Votre Majesté le principe de justice, que Vous m’avez dévoilé, que j’honorerais dans un particulier, et qui en Vous, Monarque de la Russie, m’arrache les hommages les plus purs? Oui, je le reconnais et le sens; mais je sens en même temps, que nous souffririons, injustement, de quelques-unes des applications que Votre Majesté veut en faire.

D’abord, Sire, Vous ne voulez pas paraître être le fondateur de notre Université. J’en conçois la raison; mais c’est par cette raison même que je réitère notre prière. La gloire de Sa Majesté l’Empereur défunt est intéressée à ce que l’état présent de notre Université ne soit regardé que comme provisoire². Ses vues étaient certainement bonnes; mais il a eu le malheur d’être méconnu à cet égard. On crut que le seul moyen d’obtenir quelque chose était de demander peu, et l’établissement entier devint mesquin à tous égards, indigne, par conséquent, d’un grand Prince. Ainsi, Sire, en déclarant que notre état présent n’était pour ainsi dire qu’un essai, en Vous déclarant notre vrai fondateur, Vous apprenez à l’Europe que Votre auguste prédécesseur ne regardait Lui-même pas son ouvrage comme achevé. Oserais-je ajouter à ces raisons l’expression de vœu ardent de chacun de nos Professeurs? Sire! nous avons déjà apporté un grand sacrifice à la délicatesse des circonstances en ne priant pas Votre Majesté de nous donner Votre nom auguste, grâce, que tout Monarque accorde d’ailleurs à l’Université qu’il fonde.

Permettez, Sire, que je joigne, sous le même point de vue, le refus de Votre Majesté d’être notre Protecteur et Chef Suprême[701] à la remarque sur le rang du recteur, quelque différents que soient ces deux objets. Ils ont cela de commun qu’ils regardent l’un et l’autre l’honneur de l’université.

Ce refus de porter le titre de notre Protecteur est sûrement un sacrifice que Votre Cœur bienfaisant apporte à Votre raison, qui ne veut pas se départir du principe de l’égalité des droits qu’ont tous Vos sujets à Votre personne sacrée. Mais ce titre ne donne pas des droits particuliers. Il n’a d’autre effet que de nous honorer, et sous ce vrai point de vue il n’est ni un privilège injuste ni un reste de coutumes barbares³. C’est une preuve simple et authentique que Votre Majesté veut qu’on respecte les lettres. Et, Sire, cette déclaration serait-elle inutile de nos jours et surtout aux yeux de Vos sujets? La littérature a-t-elle acquis le degré nécessaire de considération? —

Les souffrances de nos professeurs déposent contre la génération présente, et nous ne pourrons pas former les générations futures sans un degré proportionné de considération. Je puis le dire sans craindre d’être accusé de partialité: le corps de nos professeurs mérite à tous égards une estime marquée. Il se distingue par des vertus inconnues aux universités étrangères, et ces vertus n’ont cependant pu vaincre le préjugé: preuve qu’il faut les soutenir par des distinctions extérieures.

Voilà la raison qui m’engage à prier Votre Majesté à faire ranger le Recteur dans la 4^e Classe[702]. Sire, je Vous adresse ce vœu avec sécurité. Je ne crains pas d’être accusé d’une petite vanité, parce que j’occupe à présent cette place que je résignerai dans quelques mois; je ne crains pas ce soupçon, parce que je ne redoute pas d’être mis à l’épreuve par Votre Majesté, pour cette chose, comme pour toute autre. J’ai été le premier à proposer ici que les professeurs, comme tels, n’avancent pas en grade (le traducteur russe n’a pas bien rendu mon idée) quoique la faculté d’avancer soit une prérogative commune à tous les sujets fonctionnaires de l’Empire⁴. Ne doit-on pas à l’opinion publique de prouver, par un rang relevé donné au Recteur, que le défaut d’avancement des professeurs ne provient pas d’un défaut de considération; surtout ce rang étant accordé aux Curateurs, et non sans raison.

Quant aux sentinelles militaires pour les bâtiments de l’université[703], Votre Majesté ne nous les refusera certainement pas, lorsqu’Elle saura que sans cela nous ne trouverons personne qui veuille se charger de la responsabilité de notre caisse, et que, par cette raison, nous avons été obligés de la déposer jusqu’ici dans la trésorerie de la Couronne à Dorpat; les lois de la responsabilité sont telles pour tous les dépots de fonds publics, qu’en cas de vol, le dépositaire ne vient presque jamais à bout de se justifier, et risque sa fortune et son existence civile.

Quant au triennium légal pour les habitants des trois provinces, aspirants à des emplois, il est fondé sur un Ukase de Votre Majesté même rendu en faveur de l’Université, et je n’ai pas en l’idée de gêner la Couronne le moins du monde. Pour ôter toute équivoque à cet égard, j’ajouterai, avec la permission de Votre Majesté, la restriction, que les emplois, que la Couronne confère immédiatement, tels que Gouverneurs, Conseillers de régence etc. – sont exceptés de la règle du triennium, qui d’ailleurs est essentielle tant pour le bien de l’État qui exige qu’on ne place que des sujets instruits, que pour le bien de l’Université, dont le sort et l’utilité dépend du nombre des étudiants qu’elle aura.

Les deux autres points, concernant l’introduction des effets appartenant aux professeurs et la pension pour les malades, tendent à attirer les professeurs étrangers dont on aura encore besoin fort longtemps. Le premier des deux a été rabaissé par Votre Majesté à la valeur de 2000 Rbl. Sire, en Vous priant d’augmenter cette somme, réellement de trop peu d’importance[704], je m’aperçois d’un défaut de rédaction que la remarque de Votre Majesté me fait observer. Pour obvier à la fraude on aurait dû stipuler que ces effets ne pourront entrer sans péage qu’une seule fois et sur le certificat de conseil académique. Pour le second point, concernant la pension des professeurs incurables, cet accident étant naturellement rare, n’oserai-je pas en appeler au cœur du plus humain des Monarques? Pour ne pas charger les revenus de l’université de trop de dépenses pareilles j’ai omis toutes les autres pensions émérites qu’on accorde ordinairement. Je n’en ai excepté que 25 années de travaux continus⁵, cas rare où il importe à l’État et à l’Université même de se défaire d’un professeur décrépit dont les idées sont d’un autre siècle et les forces presque nulles. Il faut poser en principe que lorsqu’on est forcé à être chiche, ce ne doit pas être envers le malheureux, mais envers l’homme actif qui peut gagner sa subsistance. La récompense de ses services doit être dans son cœur, non dans une pension. Je sais, Sire, que l’application de ce principe aux autres branches de l’administration est difficile, que l’État peut rarement mettre le malheureux à son aise, et que les pensions pour les sujets encore actifs sont un mal nécessaire pour obtenir de leur intérêt ce que leur amour du bien public ne leur ferait pas faire. Mais quand on peut renverser cet ordre pernicieux, quand on a à faire à des hommes qui font réellement profession du bien public, et qui, au défaut d’un intérêt sordide, sont aiguillonnés par l’attrait de la gloire, alors, Sire, réservons tous nos moyens pécuniaires pour le malheureux.

Enfin, Sire, l’objet de la langue est le dernier sur lequel j’ose me permettre des observations. Je reconnais en ce cas la supériorité politique de la langue russe[705], et cela par l’unique raison que c’est la langue paternelle de Votre Majesté. À Vos yeux, Sire, tous Vos sujets sont égaux; et si Votre nation semble se ressouvenir encore que la Livonie est une province conquise, je suis sûr, Sire, que ces idées de conquérant ne sont pas dans Votre Cœur magnanime.

Voilà mes raisons. Peut-être ne paraîtront-elles pas suffisantes à Votre Majesté. Daignez m’accorder la grâce d’oser les appuyer de nouvelles, exprimées de bouche. Et même dans le cas où de nouvelles raisons seraient inutiles, daignez, Sire, m’accorder cependant quelques instants de Votre présence. C’est un fond de bonheur que j’emporterai pour le reste de ma vie.

Parrot

10. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, à la fin de novembre 1802]

Sire,

Votre Université de Dorpat, sur le point de recevoir de la bienveillance de V. M. I. une nouvelle organisation vivifiante, sent le besoin d’avoir en Allemagne un Correspondant littéraire qui l’instruise promptement des principaux événements de la littérature étrangère, tels que encans considérables de livres, apparition de nouveaux ouvrages d’importance, nouvelles découvertes dans les sciences etc. – et qui lui fournisse en outre des renseignements sur la personne de plusieurs savants et artistes qu’il importe à l’université de connaître, et se charge de différentes commissions relatives à ces objets.

Or, Sire, nous avons trouvé un sujet très propre à cette place dans la personne du Conseiller de collège Doppelmayer qui a servi avec distinction pendant 17 ans en qualité de Docteur de Gouvernement à Moscou, puis de médecin de la Cour sous le règne de Sa Majesté l’Empereur défunt dont il avait l’honneur d’être connu personnellement. Des infirmités provenant d’une double fracture à la cuisse l’ayant mis hors d’état de faire son service, il obtient son congé avec une pension de 2000 Roubles, et s’établit dans la ville de Dorpat depuis l’érection de l’Université. Ses infirmités augmentant de jour à jour, ce brave homme désirerait jouir du climat moins âpre de l’Allemagne méridionale devenu absolument nécessaire à sa conservation. Mais en même temps il s’estimerait heureux de tenir encore à la Russie et en quelque sorte à Votre Majesté Imperiale par une tâche qui ne soit pas au-dessus de ses forces. L’ouvrage d’une correspondance assidue avec notre Université conviendrait parfaitement à son activité intellectuelle et morale, et à son désir d’être utile, et je suis chargé, Sire, de supplier V. M. I. au nom des membres de l’Université et du Conseiller Doppelmayer de lui imposer ce devoir, en lui accordant la permission de jouir à l’étranger de la pension qu’il tient de Votre auguste Prédécesseur¹.

Sire, en demandant cette nouvelle grâce à V. M. I. je sens que j’augmente la masse de mes dettes envers Vous, et que notre reconnaissance – Non, je ne me chargerai pas de ce devoir. Que l’université trouve elle-même le moyen de Vous exprimer ses sentiments. Vous savez, Sire, combien peu je suffis à exprimer les miens. —

11. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 4 décembre 1802]¹

Sire,

Chaque jour, presque chaque heure amène une nouvelle objection du Comte de Sawadovsky contre l’acte de fondation que V. M. I. avait déjà approuvé et cet ouvrage conçu avec tant de soins, fondé par les principes les plus équitables, amendé par les observations de Messieurs de Novossilzof, de Czartorinsky, de Pototsky, Stroganoff même, avoué par le Général Klinger, perfectionné par Votre Majesté elle-même enfin, à qui il ne manquait plus qu’une formalité, va devenir inconséquent sous la plume de Ministre de l’instruction publique².

Je souffre doublement, d’un côté de voir inventer des défauts à un ouvrage qui ne doit respirer que la justice et la saine raison, d’un autre de savoir qu’il paraîtra sous Votre auguste nom.

Sire! Il était dans le bonheur que je cherchais pour moi-même dans cet ouvrage l’idée de Vous voir devenir là l’idole des gens de lettres, de l’étranger comme Vous êtes le nôtre. Et l’on veut m’arracher cette jouissance! Sire! Je n’ai plus qu’une prière. Daignez avant de décider, m’accorder dix minutes d’audience – puis disgraciez-moi.

Vous seul pouvez sentir ce qu’il m’en coûte à prononcer ce mot fatal. Vous seul savez ce que j’y perds. Mais mon devoir parle, et je dois à l’université, à Vous-même, de sacrifier ce que j’achèterais chaque jour un prix de mon sang, sans croire l’avoir payé.

Sire! j’attends Vos ordres³.

Le plus heureux ou le plus malheureux de Vos sujets

Parrot

12. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, 23 décembre 1802]¹

«Grosser Geist! der Welten schuf um sie zu beglücken! Wache über unseren Monarchen. Erhalte uns unseren Alexander. Nimm, o nimm von unserem Leben um das Seinige zu verlängern!»²

Tels furent, Sire, les derniers mots de la publication de l’acte bienfaisant que nous devons à Votre Majesté. Tels sont les sentiments qui pénètrent nos cœurs.

Sire! Si le vrai sentiment a réellement le pouvoir magique de se faire reconnaître sous quelques dehors qu’il se présente, malgré la distance énorme de Votre Majesté à nous, Votre grand cœur Vous dira que l’Université de Dorpat n’a qu’un sentiment pour Vous, qui n’a dans aucune langue aucune expression assez pure: la flatterie a corrompu toutes les langues. Soyez Vous-même, ô le plus chéri des Monarques! l’interprète de nos cœurs. Mettez Vous à notre place. Imaginez qu’un grand homme ait sacrifié ses soins, ses veilles, son repos pour Vous arracher à l’oppression, pour Vous ouvrir une carrière sublime, celle d’éclairer les peuples. – Ce que Vous sentiriez pour cet Être supérieur, nous le sentons pour Vous; le dévouement sans bornes que Vous auriez pour lui, nous l’avons pour Vous sans réserve.

Sire! Régnez sur nos cœurs.

Au nom des membres de l’Université impériale de Dorpat

Parrot

13. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, au début de janvier 1803]

Sire,

Parmi tant d’heureux que la générosité de V. M. I. a faits en comblant de bienfaits notre Université, il est quelqu’un qui a souffert, notre ci-devant vice-curateur le Mr. d’Ungern-Sternberg, qui avait fait plusieurs sacrifices pour remplir une place qui depuis est devenue inutile par l’acte de fondation¹. L’Université désire unanimement effacer tout sujet de mécontentement ou de chagrin de sa part en lui accordant 1000 Rbl. de pension viagère. Elle peut le faire sans causer un tort notable aux établissements qu’elle doit soutenir. Veuillez, Sire, lui en accorder la permission; outre les raisons que Votre cœur magnanime Vous suggèrera, il en est une qui tient de trop près aux circonstances pour oser la taire à V. M. I.

Ayant joui du bonheur ineffable de traiter de l’affaire de notre nouvelle fondation avec Votre personne chérie, Sire, le vulgaire suppose que j’ai abusé de ce bonheur pour agir contre nos curateurs. J’ai fait le contraire; il est dans mes principes de faire mon possible pour dédommager le vice-curateur, n’ayant pu conserver cette place, et je crois y être d’autant plus obligé que nous avons paru depuis longtemps mécontents l’un de l’autre, sûr que V. M. m’honore de trop de confiance, pour supposer quelque connivence entre le Baron d’Ungern et moi. Ayant augmenté le nombre de mes ennemis par les succès que l’Université doit aux grâces particulières de V. M. I., daignez m’accorder la satisfaction qu’il n’en existe aucun qui ait un prétexte fondé, ne fut-ce qu’en apparence, de l’être.

J’avais écrit à cet égard au Ministre de l’instruction publique. Mais comme je ne pouvais lui communiquer ces raisons, pardonnez moi la liberté que j’ai prise de Vous les offrir. Sire! Est-il un genre de confiance que Votre cœur, que Votre esprit, que toute Votre personne n’inspire? O Vous m’avez élevé à une grande hauteur.

Je lui écris une seconde fois, parce ce que le Général Klinger que je croyais déjà nommé au département de notre Université, m’a renvoyé ma lettre, ne pouvant la remettre officiellement, parce qu’il n’est pas encore nommé. Daignez, Sire, le faire nommer, conformément à Votre promesse. Nous aurons doublement besoin de lui, si la personne, à qui nous sommes redevables de notre première constitution et de tant d’esclavage, entre dans la commission des écoles².

Que le ciel veille sur Vos jours! Qu’il Vous accorde un bonheur égal à celui dont Vous m’avez comblé!

Parrot

14. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, à la veille du 30 janvier 1803]¹

Sire!

Je me suis acquitté de la commission, que Vous m’avez donnée². Puisse-je m’en être acquitté de manière à prouver à V. M. que j’ai senti tout ce qu’elle contient d’honorable pour moi! Croyez, Sire, que j’en suis touché, que jamais je n’oublierai combien Votre confiance m’élève, et que le souvenir que mon cœur en conserve me donnera la force de remplir tous mes autres devoirs. Recevez, Sire, mes actions de grâces pour ce nouveau bienfait.

Le Comité a surpassé mes espérances, et V. M. reçoit en ce moment un ouvrage aussi parfait que les circonstances le permettent. Pardonnez moi cette expression, Sire, parce que j’y ai eu la moindre part, tout le temps que j’ai pu dérober à ma santé et à mes autres devoirs me n’ayant pas permis d’y travailler autant que je l’enviais. Daignez honorer cet ouvrage de Votre approbation, mais d’une approbation qui mette le sceau au bonheur de deux petits peuples célèbres par les maux qu’ils ont soufferts et dignes par là de votre sollicitude paternelle³. Surtout veuillez Vous persuader que si sous Votre règne le bien ne se fait qu’à demi, sous un autre il ne se fera pas du tout. Les préjugés et les prétendus droits des oppresseurs ont été assez longtemps ménagés, pour que Vous puissiez, sans dureté, faire valoir Vos droits ou, si Vous voulez, Vos devoirs de Père du peuple. Jouissez du temps présent. L’avenir n’est pas en Votre main. Si le sang des martyrs pouvait servir de preuve pour une opinion, Sire, je Vous offrirais le mien pour sceller la vérité de celle que je viens de soumettre à Votre décision, et je mourrais heureux d’avoir contribué par mon sacrifice au bonheur de tant d’hommes et au Vôtre.

J’attends le retour de Sivers avec une impatience inexprimable. J’espère qu’il m’apprendra que j’ai réussi!

15. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 16 février 1803

Sire,

J’ai vu le conseiller Sivers à son passage. Il a exécuté l’ordre de V. M. I. à mon égard, et exigé que je Vous en fasse le rapport¹. Ce que j’éprouvai en apprenant que j’ai causé du déplaisir à V. M. est inexprimable, et la manière indulgente dont Votre cœur magnanime me l’a fait savoir, au lieu de me consoler, m’en rend le souvenir plus amer. L’image pure que je me faisais de mes relations vis-à-vis de V. M., cette image qui devait faire les délices de ma vie, qui devait me consoler de tous les injustices que j’aurai à essuyer, elle n’est plus la même: Elle a une tache! Je suis soupçonné d’avoir voulu par ma vivacité porter V. M. à prendre des mesures peu convenables. Il m’est impossible de dire un mot pour ma justification, dusse-je réelement paraître coupable. – Coupable? Envers Votre personne! – Peut-être apprendrez Vous un jour, Sire, lorsque je ne serai plus, quels furent mes sentiments pour Vous. Non, Vous ne les connaissez pas encore. Vous jugerez alors si Votre personne m’était sacrée, et s’il était dans l’ordre des choses possibles que je deviens coupable.

Mais il est dans l’ordre des choses qu’après avoir été au faîte du bonheur le temps des sacrifices succède à ce temps de prospérité. En osant m’approcher de V. M. pour le bien de mes semblables, je n’ai pas fait de pacte avec la fortune, et si Vous avez oublié, Sire, que je Vous ai promis de sacrifier même ma réputation au bien public, mon devoir présent me le rappelle, et j’écris par le même courrier au Ministre de l’intérieur pour terminer une affaire qui, à ce que je crois, ne peut l’être pas que je paie de ma personne². Puisse-je obtenir en ceci l’approbation de Vertu!

Sire! Vivez heureux! Ces mots renferment les vœux les plus chers de mon cœur.

16. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 16 avril 1803¹

Sire,

À peine quatre mois sont écoulés depuis le 12 décembre doublement cher à nos cœurs, où Votre Majesté Impériale signe l’acte de la régénération de notre Université. Après tant de soins voués de la part de V. M. I. à cette constitution, Vous aviez, Sire, assurément le droit de regarder la chose comme terminée.

La noblesse du gouvernement de Livonie se place sous un autre point de vue; prévoyant dans nos droits des dangers pour ses prétendus privilèges elle se prépare à des réclamations². Je le sais, Sire, ces réclamations ne sont que ridicules. Nous avons Votre parole sacrée, et j’y crois, et j’y croirai aussi longtemps que je serai capable d’un sentiment honnête. Aussi ce n’est pas la crainte qui m’engage à prévenir V. M. La crainte ne fut jamais mon faible. Mais on nous attaquera personnellement, et surtout moi, comme on l’a déjà fait en pleine diète, et si avant d’être instruit de la vérité Vous croyez, Sire, devoir me demander une justification de l’Université et de moi-même, alors mon devoir me forcera à Vous offrir le tableau de l’administration de nos ci-devant curateurs – une démarche que j’ai évitée jusqu’à ce jour, démarche que j’ai tenue pour ignoble lors de mon séjour à Pétersbourg, démarche qui offrirait au cœur sensible de V. M. la triste nécessité de punir des fautes sur lesquelles il vaut mieux jeter le voile.

Voilà, Sire, les raisons qui m’engagent à faire usage en ce moment de la confiance particulière dont Vous daignez m’honorer.

Dans l’impossibilité où l’on est de faire à l’Université en corps des reproches sur l’observation de ses devoirs, on attaque le caractère moral de ses membres actuels, on les charge surtout d’un double reproche. On prétend qu’ayant le choix des professeurs qui doivent remplir les places vacantes nous ne choisissons que des sujets médiocres pour ne pas paraître trop petits à côté d’eux. Sire, que la commission générale des écoles réponde à cette indigne inculpation³. Elle Vous nommera Gaspari, Scherer, Sonntag, Krause, Isenflamm en nombre de nos nominations, hommes respectables qui feraient honneur à quelque Université que ce fut. Depuis plusieurs mois nous travaillons pour les mathématiques à enlever à Stuttgart la principale colonne de son université, et à Helmstädt la fleur de ses professeurs. Pour la partie de la jurisprudence très difficile à compléter nous nous sommes adressés au fameux Pütter, assurément juge compétent dans cette partie. Sire, les poids sont dans la balance. Prononcez!

Le second grief de la noblesse livonienne contre nous est pris de ses relations vis-à-vis d’un cultivateur de la province. Elle prétend que nous nous mêlons de ces relations. Je m’abstiens de parler des droits que chaque citoyen, que tout être moral a de juger actions publiques de ses semblables, je ne rappellerai pas à V. M. I. que lors de la 1^re fondation de l’ancienne université de Dorpat le Gouverneur général de Livonie, Estonie et Ingermanland déclara aux professeurs au nom de Gustave Adolphe que cette université était fondée non seulement en faveur de nobles et bourgeois, mais aussi en faveur des fils de paysans à qui on avait jusqu’alors défendu toute espèce d’instruction, qu’ensuite en s’adressant aux députés des provinces présents à cette inauguration il leur dit que rien ne pourrait mieux contribuer à bannir la barbarie de ces provinces que cette université et que quiconque méconnaîtrait ce bienfait serait regardé comme ingrat (Hist. de Livonie par Kelchen⁴, p. 553).

Vous connaissez, Sire, les droits de l’homme; ils sont gravés dans Votre cœur magnanime. Vous connaissez les devoirs de l’homme en place; Vous êtes notre sublime modèle. Vous jugerez si nous devons être insensibles aux oppressions du despotisme dans ces provinces dont la culture nous est confiée, culture qui est absolument impossible pour le maître comme pour l’esclave, tant que les relations présentes subsisteront.

Sire, ne Vous trompez pas à la chaleur de ces expressions. Je n’ai point à justifier l’université d’avoir trop fait à cet égard. Elle n’a rien fait. Je provoque là-dessus tous nos détracteurs. Je suis le seul qui ait pris une part directe à ces grands intérêts de l’humanité, parce que je suis le seul qui par mes relations précédentes ait une connaissance entière de ces relations, et c’est par moi seul que retombe toute la faute s’il s’en est commis. Le seul acte auquel l’Université puisse être causée avoir pris part, est la réfutation du mémoire de Zimmermann par la faculté de philosophie⁵. Mais la chose est restée exactement renfermée entre les membres de cette faculté, et le public en ignore le contenu. Du reste nous observons dans nos discours et dans nos leçons le silence le plus absolu sur cette matière jusqu’à ce que la fermentation soit passée.

Quant à moi j’ai touché deux fois publiquement cette corde délicate. La 1^re dans mon discours tenu à l’inauguration de l’Université⁶. Pressé la veille de cette inauguration de tenir un discours et n’y étant nullement préparé, je choisis pour ne pas faire honte à cette belle journée, une matière qui m’est familière, l’influence de l’étude de la nature sur la culture intellectuelle et morale de l’homme. À la fin, après avoir parlé en général de la reconnaissance que tout homme, surtout la jeunesse, doit à la classe laborieuse dont nous apprenons à estimer le travail par les connaissances que nous fournissent les sciences physiques je m’adresse aux étudiants en ces termes: Permettez-moi, Sire, de Vous livrer une traduction fidèle de ce passage.

«Jeunesse, dont la culture est dès aujourd’hui notre devoir le plus sacré, vous surtout de qui dépendra un jour le bien-être du cultivateur de ces provinces, oubliez que le sort vous a placés dans un rang plus élevé que cette classe d’hommes laborieux, vos pères nourriciers. Resouvenez-vous plutôt des moyens que vous avez de leur procurer plus de jouissances. Ce sont eux qui vous nourrissent depuis le berceau jusqu’au tombeau. Tous vos plaisirs, toutes vos jouissances sont le fruit de leurs pénibles travaux. Ne les méprisez pas à raison de leur peu de lumières. Avec aussi peu de moyens qu’eux vous resteriez en arrière comme eux, et le peu de progrès de la classe laborieuse est malheureusement la condition nécessaire à vos progrès. Pendant que vous jouissez ici tout ce que les sciences et les arts offrent à votre zèle pour avancer dans la carrière des lumières, le cultivateur labourera pour vous votre ch& il employera pour vous, pour vos lumières ses travaux pénibles, sa journée, une partie de ses nuits, et restera par là même en arrière dans sa propre culture. Soyez donc reconnaissants, honorez une classe d’hommes qui vous fait tant de sacrifices. – Loin de moi l’idée d’oppression. Je parle à une jeunesse dont le cœur, j’espère, est encore ouvert à tous les sentiments nobles. Oui, vous êtes persuadés que vos pères nourriciers ont droit à quelque chose de plus qu’une étroite subsistance, qu’ils ont droit à votre reconnaissance, à votre estime, à reconnaissance, estime».

Sire, si j’avais besoin d’une justification pour ces principes, je l’aurais trouvée dans l’attendrissement général qu’ils ont causé. Plus d’un homme dur présent à ce discours s’est surpris à avoir les yeux humides, et ce n’est qu’à la réflexion, lorsque l’égoïsme eût fait taire le sentiment, qu’on m’a fait un crime de ce passage.

La seconde et dernière fois où j’ai fait mention du paysan en public fut en passage de V. M. et c’est en peu de mots que j’ai eu le bonheur ineffable d’oser Vous dire à cette occasion que je dois vraisemblablement Votre bienveillance particulière et la haine de la noblesse. Je me suis chargé de cette haine, volontierement, après en avoir été expressément menacé par les curateurs quelques instants avant Votre arrivée. Je me chargeais de bien davantage, si mon cœur se fût trompé dans l’avis qu’il s’était fait de Votre Majesté. Le mot fatal prononcé mettait tout mon sort, toute mon existence dans Vos mains. Votre réprobation eût légitimé la haine de la noblesse, et je ne pouvais pas même compter sur l’attachement secret des hommes intègres qui ne jugent pas des motifs par l’évènement. Vous commenciez déjà à faire les délices de l’Europe.

Mais cet instant était sacré. L’humanité le revendiquait. J’osai le lui donner, j’osai forcer notre conseiller intime à Vous recevoir à la tête de l’Université, sinon d’une manière digne de Vous au moins d’une manière qui exprimait notre reconnaissance pour l’honneur que Vous nous faisiez⁷. Quelques heures avant Votre arrivée il était encore décidé qu’on recevait le Monarque de la Russie, un froid rapport à la main! Sans connaître tous ces détails, Sire, Votre grand cœur m’a justifié, à présent qu’il les connait il ne me condamnera pas.

Dès lors je m’abstiens de tout propos public sur cette matière (tous mes discours sont entre les mains de V. M.), et j’évite à dessein pendant les circonstances actuelles d’en parler dans mes entretiens particuliers avec les étudiants. Du reste j’emploie au moins 14 heures la journée à remplir mes devoirs de recteur et de professeur; les heures du repas et le reste du soir sont pour ma famille, en sorte que quand même j’en aurais l’intention, il me serait impossible de me répandre dans les sociétés pour y prêcher les principes dont on m’accuse.

Voilà, Sire, ce que j’ai à dire pour la justification de l’Université et la mienne, sans attaquer personnellement nos détracteurs. Si j’ai quelque tort dans cette justification, si je me suis oublié quelque part, daignez, Sire, ne pas oublier que Vous connaissez à peine la dixième partie des mesures avilissantes qu’on avait prises contre nous: je les ai tues même au brave avocat <Klinger> que Vous nous avez donnés. Pardonnez-moi les élans involontaires du sentiment. Mais comment Vous écrire et maîtriser mon cœur? Il se révolte d’être forcé de Vous parler de la perversité humaine. Votre vrai règne n’est pas de ce monde.

Parrot

17. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, à la fin d’avril ou au début de mai 1803]¹

<…>² le plus avantageusement placé pour juger des sentiments que l’on a pour Vous,

<…> mais que ce sont précisément les événements, qui éprouvent l’homme, lui en attendant

<…> l’assurance qui Vous est si bien dûe de ma sincère estime.

Alexandre

18. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, mai 1803]

Sire!

Me voici vis-à-vis de Votre lettre; je la relis, peut-être pour la dixième fois. L’attendrissement qu’elle m’a causé à la première lecture ne diminue pas et je ne sais comment répondre. Les idées et les sentiments, le souvenir de mon séjour à Pétersbourg, le bonheur dont Votre présence m’a comblé, supérieur à tout ce que mon ardente imagination osait se permettre de désirer – tout se croise dans ma tête et dans mon cœur – je ne viens pas à bout d’écrire. Je me trouve si heureux dans cette situation! – Mais les affaires m’appelleront bientôt, et je Vous dois, Sire, une réponse dictée par la raison seule.

Croyez, Sire, fermement, que j’ai percé en effet au travers de la pourpre qui Vous environne, que je n’aime de toute Votre personne que Vous-même. Peu après Votre avènement au trône Vos premiers Ukases m’inspirèrent de l’enthousiasme pour le Monarque qui sait aimer les hommes, et lors de votre passage à Dorpat, où j’eus le bonheur de Vous dire à la hâte quelques mots dictés assurément par un sentiment pur, je ne voyais encore en Vous que l’instrument de bonheur de 40 millions d’hommes. Votre présence me mène plus loin que je ne croyais. Le ton de Votre réponse m’assura qu’elle contenait quelque chose de plus expressif que les mots officiels dont je dressai le protocole. Je commençai à Vous appartenir. Cependant je fluctuais encore. Je redoutais l’influence du Monarque. Il est si difficile d’éprouver ses sentiments. À Pétersbourg, où Votre cœur daigna s’adresser au mien, je me donnai à Vous sans réserve, sans crainte, sûr à présent qu’aucun égoïsme ne pouvait entrer dans ce que j’éprouvais pour Vous. Cette sûreté me rend heureux, elle adoucit l’amertume qu’on tâche de répandre sur ma vie; peut-être me rendra-t-elle invulnérable à cet égard. Laissez-moi ce sentiment tout entier, Sire. Laissez-moi Vous aimer à ma façon; et quand l’heure sonnera – souvenez-Vous de moi, comme Vous me l’avez promis. Je paierai ma dette en homme dans l’âme duquel les sentiments tendres n’ont laissé aucune empreinte de la faiblesse.

Sire, Vos réflexions sur la prospérité, l’adversité et l’attachement m’ont frappé. D’abord, j’ai été ravi de pouvoir en conclure que Vous Vous trouvez heureux. Il est vrai que les Princes qui se trouvent heureux sur le trône ne sont pas rares. Il y en a tant qui ont le secret de faire le bonheur de leurs sujets en toute commodité et de trouver ce passe-temps fort agréable, tandis que les Princes qui aiment véritablement leur peuple tombent souvent dans le défaut de ne pas aimer leur sublime vocation, parce que les difficultés qu’ils éprouvent les fatiguent. Ceux-là exigent trop peu d’eux-mêmes, ceux-ci exigent trop de l’humanité. Vous sentez sûrement, Sire, tous les désagréments de Votre situation; mais Vous savez que l’homme fort doit les supporter, qu’il doit accepter des mains de la providence les maux comme les biens sans répugnance, de gaieté de cœur. Il faut être généreux envers la nature, comme elle l’a été envers Vous. Vous l’êtes, Sire, je lis avec enthousiasme dans Votre lettre que Vous Vous trouvez heureux. Soyez-le, ô le plus chéri des mortels, soyez-le constamment, dans le sens que je donne à ce mot. Il n’y a que Vos ennemis qui puissent Vous souhaiter un bonheur constant dans le sens vulgaire¹.

Vous m’avez donné une maxime qui m’a fait un plaisir infini. Elle est d’une vérité frappante. «Ce sont précisément les événements qui éprouvent l’homme lui-même». Une confiance immodérée en ses propres forces, la présomption, pour m’exprimer simplement, est une partie marquée du caractère de notre siècle. J’ai droit de le dire parce que je ne fais pas d’exception pour moi-même. Je me suis plus d’une fois surpris à ce défaut, qui me vient de la nécessité où je me suis constamment trouvé de payer de ma personne. On se fie trop facilement à soi-même lorsqu’on est persuadé de sa bonne volonté, et cette confiance immodérée a souvent coûté à tel honnête homme sa moralité parce que pour arriver à ses fins qui étaient bonnes en soi, il est devenu facile sur les moyens, faute de force pour y arriver en droiture. Jusqu’à présent je n’ai pas encore fléchi sur mon principe de ne point employer des moyens ignobles même pour le plus noble but. Aussi ai-je souffert, surtout tant que mon caractère n’était pas formé.

Mais, Sire, en m’accusant moi-même de présomption ne diminue-je pas la confiance dont Vous m’honorez, surtout sur le point de ce que Vous voulez bien appeler mes offres? Je l’ignore. Mais je sais qu’il était de mon devoir d’être vrai, et je n’ai à cet égard qu’un vœu, c’est que, que Votre confiance soit grande ou petite, forte ou faible, Vous me teniez parole dès que le cas s’en présentera.

Votre second principe, que ce sont des événements qui nous apprennent à connaître ceux qui nous sont véritablement attachés, est beaucoup moins vrai que le précédent. À la vérité il paraît en découler tout naturellement. «Si nous avons besoin de l’expérience pour apprendre à nous fier à nous-mêmes, comment se fier aux autres sans le secours de ce guide éclairé?»

Ma réponse est simple: le cas est différent. Pour tirer quelque profit d’une ou de plusieurs expériences, il faut connaître parfaitement les conditions sous lesquelles elles ont eu lieu, en morale comme en physique. Or n’est-t-il pas incomparablement plus difficile de connaître ces conditions lorsqu’il s’agit de juger des actions d’autrui que quand il est question de nous-mêmes? La plus saine logique est un guide bien peu sûr lorsqu’il s’agit de déterminer les motifs d’actions qui nous sont étrangères. L’esprit d’un seul luttant contre mille autres doit s’attendre, il est vrai, à quelques victoires mais aussi à bien des défaites, et ses victoires même doivent lui paraître douteuses. Ici comme en politique on chante souvent le Te Deum des deux côtés pour la même bataille². Mais que faire dans cette incertitude? Vous surtout, Sire, dans la position où le genre humain s’applaudit de Vous voir, Vous souffrirez de votre principe et de mon commentaire. Je ne connais point d’état pire que celui de l’incertitude, parce qu’il paralyse l’homme fort, le rend l’esclave de l’avenir auquel il aurait le droit de commander. Mais, qui croira que la Nature ait abandonné dans quelque condition que ce soit l’homme moral à ce triste état? Il est vrai qu’elle n’a ni dû ni pu calquer l’homme sur le monarque. Mais si son ouvrage est parfait, le monarque doit se retrouver dans l’homme, surtout dans l’individu de qualités supérieures; il n’y a que le méchant qui fasse exception dans quelques conditions qu’il se trouve. Vous possédez, Sire, à un degré éminent, le secret qu’il Vous faut, celui de lire dans le cœur de l’homme par le sentiment. Le besoin Vous a forcé plus d’une fois d’en faire usage, et si Vous avez eu soin d’affranchir chacun de Vos jugements de toute influence étrangère au sentiment, sûrement Vous ne Vous serez pas trompé. Il n’y a que les jugements mixtes qui puissent être incertains. Un cœur pur nous conserve, dans toute son intégrité, ce tact délicat dont la nature nous a doués pour reconnaître nos semblables. Veuillez, Sire, lire dans les Abderites de Wieland le chapitre intitulé: le cosmopolite. C’est un traité charmant sur cette matière, qu’on ne cherche pas dans cet ouvrage³. Vous y trouverez bien des raisons de Vous fier à ce tact précieux qui compense des siècles d’expérience et nous fait pour ainsi dire participer à la toute science qui est l’apanage de la divinité.

Ce guide, sur la nature duquel la philosophie ne nous a encore rien dit de satisfaisant, est infiniment plus sûr que l’expérience et le raisonnement – vassaux de notre faiblesse et fauteurs de la défiance. Le sentiment au contraire qui réside dans l’homme pur ouvre son cœur à la confiance ou l’arme invinciblement contre l’hypocrisie.

Vous voyez un homme pour la 1^re fois dans une situation importante à Vous et à lui. Il veut Vous tromper. Si c’est une tête faible, Votre regard fixe qui interroge pour ainsi dire son intérieur, le trouble, et la fraude est découverte presque avant qu’il ait parlé. S’il s’est préparé, si son cœur accoutumé à l’estime est armé contre ce regard, son maintien aura ou la gaucherie de l’homme indécis, ou le caractère vague du poltron qui se bat en retraite, ou le mielleux du flatteur ou le froid de l’homme qui a abjuré tout sentiment, ou enfin le faux air d’une franchise affectée. Quiconque est exempt de ces vices les découvre à l’instant dans autrui. Mais l’homme qui Vous parle ne peut pas Vous tromper, son intérêt est le même que Vôtre, parce que Vous ne Vous intéressez l’un et l’autre qu’au bien. Il est confiant, parce qu’il mérite la confiance. Son maintien est libre; il peut être gauche, mais ce sera la gaucherie de la modestie ou de la timidité. Son regard est ouvert, peut-être, un peu indécis, mais jamais louche. Le ton de sa voix est celui de son cœur. Occupé uniquement de son objet il ne songe pas à Vous captiver, mais il s’est établi dans Votre cœur sans en avoir le dessein avant que Vous ayez songé que Vous lui en ouvriez Vous-même l’entrée.

Tels sont, Sire, les rapports de l’homme à l’homme lorsqu’il a conservé le précieux trésor de son innocence. Il reconnaît ses semblables, se sent attiré vers eux et est repoussé par le méchant. Tel êtes Vous; permettez-moi de Vous prier de rester tel. Employez Votre raison à juger de la raison, des talents, en général du mérite intellectuel, mais réservez à Votre cœur, à Votre propre moralité, le soin de juger du cœur, de la moralité d’autrui. Alexandre le macédonien n’eût pas pris la médecine suspecte s’il n’avait consulté que sa raison dans ce moment important. Que pouvait-elle lui dire en faveur de l’ami s’il eût cru à la possibilité d’une trahison de sa part? Alexandre s’abandonne au sentiment, jette un regard sur l’ami en lui donnant la lettre et boit la coupe, et justifie par cette action le titre de grand qu’il tient de la flatterie ou de l’inconséquence des historiens; il prouve du moins qu’il était capable de quelque chose de mieux que de dévaster des provinces⁴.

Ma lettre est devenue un traité. Mais le sujet me fera pardonner cette longueur. Il n’est point d’indulgence, Sire, dont Vous ne soyez capable, et je n’ai pas l’ambition de ne pas vouloir être l’objet de la Vôtre, heureux d’être sûr de l’obtenir.

Ma femme a été comme moi infiniment sensible au souvenir gracieux dont Vous l’avez honorée, et rien ne manquerait à la jouissance qu’il lui cause, si elle ne nourrissait depuis le départ des tricots la crainte d’avoir déplu à S. M. l’Impératrice en osant les Lui adresser directement. C’est la première fois que sa main timide traçait des lignes pour une Impératrice.

Le sacrifice que je devais à ma parole est consommé. Je ne possède plus que les cendres de Votre lettre. Sire, est-ce un présage que cette lettre sera un phénix? Je ne Vous dirai pas que mon cœur le désire. Vous savez que ce désir est au-dessus de toute expression. Il découle si naturellement des sentiments que je Vous ai voués. Ne regrettez pas de régner sur mon cœur.

Parrot

19. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, à la veille du 4 juillet 1803]¹

Sire!

Lorsque Vous daignâtes me donner l’assurance que j’aurais le bonheur de Vous voir, je n’avais d’autre intérêt que de satisfaire un besoin de mon cœur. Être si près de Vous, passer presque chaque jour sous Vos fenêtres, et ne pas jouir quelques instants de Votre présence est un sacrifice que je n’aurais pas eu la force d’apporter à l’emploi de Votre temps. Je comptais d’ailleurs que le peu de minutes que Vous m’accorderiez ne serait pas perdu pour l’État. Ces instants me fortifient dans l’observation des mes devoirs. Aujourd’hui je suis forcé de changer quelque chose à ce plan et d’y faire entrer quelque intérêt de ma part. L’objet de ma mission exige que quelques idées que je dois présenter samedi matin à la Commission générale des écoles soit auparavant offertes à la délibération de V. M.² Il n’est pas question, Sire, d’employer Votre autorité entre la Commission générale et moi. Nous sommes d’accord presque sur tous les points; la Commission et surtout le Ministre paraissent n’être que satisfaits de ma mission. Mais il est quelques points sur lesquels la Commission générale hésite de prononcer et sur lesquels elle ne se croit pas à même de faire des représentations officielles à V. M.

J’ai pris tacitement sur moi de prier V. M. de s’expliquer sur ces points, et d’informer le Ministre et les principaux membres de la Commission générale immédiatement avant la séance pour pouvoir tout terminer dans cette séance et me renvoyer dans le courant de la semaine prochaine, renvoi indispensable pour mettre l’université au courant de l’ordre au commencement du semestre prochain qui est au 1^re Août.

Sire, ne Vous étonnez pas de ma hardiesse. C’est Vous-même qui me l’avez inspirée. Elle doit Vous prouver (si tout est que Vous eussiez besoin de preuves) que quand quelques fois je Vous parle de Vos vertus ce n’est pas le langage de l’adulation, mais celui du cœur, d’une persuasion inébranlable. Il n’appartient qu’à Vous d’inspirer une telle confiance, et tous mes vœux vont à la justifier. Sire, je brûle de désir de Vous voir, pour la chose publique et pour ma jouissance.

Parrot

20. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 6 juillet [1803]¹

Sire,

Permettez-moi de satisfaire à un besoin pressant de mon cœur de Vous parler de mes sentiments pour les bienfaits que Vous m’avez accordés hier. Hier je ne l’ai pas fait pour qu’aucun motif étranger à la belle cause que je Vous présentais ne put paraître avoir influé sur Vos résolutions. Vous avez agi en homme qui aime les hommes avec passion. Vous m’avez promis ce qui paraissait impossible et qui n’est possible qu’à Vous. <Vous avez surpassé l’idée que Vos Ministres ont de Votre cœur qu’ils sont si à même de connaître.>

Alexandre! Aujourd’hui je puis Vous dire ce que hier je n’eusse pu dire sans commettre un espèce de crime. Hier Vous avez fait pour Votre gloire plus que tout ce qui a précédé. L’établissement des écoles de paroisse est la pierre de touche à laquelle les contemporains et la postérité jugeront de la vérité de Vos sentiments². Tout ce que Vous avez fait jusqu’alors pour les sciences eût été peut-être fait par un Auguste ou tout autre Hypocrite qui enrichit les gens de lettres pour en être payé par de l’encens. Mêmes Vos soins, si vrais si tendres, pour donner au gros des nations que Vous gouvernez un état supportable, peuvent être attribués à la simple pitié, comme à quiconque n’a pas foulé aux pieds tous les sentiments naturels. – Mais le gros des nations n’a point d’encens; mais la voix de sa reconnaissance passe rarement la cabane du pauvre qui jouit des dons de son ange tutélaire. Mais l’établissement de plusieurs milliers de foyers de lumières pour la partie méprisée de l’humanité prouve que ne la méprisez pas, que respectez votre semblable jusques dans les conditions que la barbarie avait rayées de la chaîne des êtres pensants.

Jouissez de cette belle action, Sire, sentez en toute la grandeur, et soyez sûr, que quelque soit la vicissitude des choses et des opinions humaines, dès aujourd’hui Votre rang est fixé parmi les premiers bienfaiteurs du genre humain.

Vous n’en serez pas plus heureux pour cela, dans le sens vulgaire. Au contraire: à la hauteur morale où Vous Vous placez Vos devoirs augmentent et la difficulté de les remplir. L’opinion de Vos vertus s’élève et avec elle l’attente de Votre Empire et de la postérité.

Alexandre! Mortel chéri qui est devenu l’idole de mon cœur, fais-toi un devoir sacré de te surveiller toi-même avec la plus scrupuleuse exactitude. Ne t’en tiens pas aux vertus de la bienfaisance. Épluche ton cœur, développe tous les replis de ton âme pour la délivrer de tout ce qui pourrait en souiller la pureté. Persuade-toi que toute faiblesse mène à un vice, que toutes les vertus se tiennent, que tous les vices sont parents. N’écoute que ta propre voix, que la voix de ta vertu. – Fais en sorte que rien ne manque à mon héros.

Voilà comment s’exprime ma reconnaissance. Le bienfait d’hier n’exigeait pas moins. Dois-je en dire davantage? J’attends les questions. Les réponses seront austères et dictées par le sentiment sublime qui fait que je t’aime plus que tout ce qu’on aime sur la terre.

<Sire! Jetez à présent un regard sur la marche de nos relations. Je puis provoquer ce regard avec une sérénité qui fait mes délices. Lorsque j’eus appris à connaître l’Être aimant que les hommes flattent, que les femmes trouvent beau, je me dis à moi-même: La nature en veut faire le héros de la vertu. Les hommes, les femmes et les circonstances voudront le corrompre. Mais je jurai par le ciel, par la vertu que j’aime encore plus que Vous, ou de l’emporter sur les hommes et sur les femmes et sur les circonstances, ou de périr.

Je prévois plusieurs questions que Vous avez à me faire. Je n’y réponds pas d’avance, mais croyez fermement que la vérité trouvera pour chacune d’elles la réponse dans mon cœur. Je partir dimanche au plus tard. Accordez-moi encore auparavant une heure d’entretien pour signer les traités que la vertu nous dictera et Vous parler de Votre santé. Calculez d’avance tous les arrangements sur ma manière de vivre présente. Je suis et veux rester éternellement professeur à Dorpat. Il n’est qu’un cas possible, celui que Vous connaissez, de me faire quitter cette vocation. Alors je fronderais le préjugé que ce changement occasionnerait, avec la même facilité avec laquelle je partagerais Vos dangers³.

Si j’ai eu tort à Vos yeux touchant le contenu de cette lettre, brûlez-la, sans en conserver la cendre⁴, et oubliez à jamais

Parrot.>⁵

Je partir dimanche au plus tard. Encore une heure d’entretien. La vertu, l’amour sacré de l’humanité nous inspirera les traités que nous avons à conclure. Je te jure par cette même vertu que j’aime encore plus que toi, que je serai fidèle à nos engagements.

En écrivant cette lettre je m’abandonne sans réserve à mon sentiment. Est-ce de l’enthousiasme? Et si c’en est, pourrez-Vous, Sire, le condamner? Si nous avions tous deux ce malheur, brûlez ma lettre, , et oubliez à jamais

Parrot.

P. S.

Pour éloigner toute espèce d’objets étrangers à la chose, permettez-moi de Vous rappeler les objets d’hier, qui peut-être Vous échapperaient dans la multitude des autres. Le présent à jeune Ungern-Sternberg. Le témoignage public d’estime à rendre à Sivers. L’État de toutes les écoles de nos 4 provinces⁶. Le projet concernant les universités russes. Permettez-moi enfin d’y ajouter le souvenir de Votre promesse touchant Votre portrait⁷. Kügelgen est à Réval chargé de mes reproches pour avoir perdu patience. Il est prêt à revenir dès qu’il saura que ce sera avec fruit. Sire! Il faut payer ses dettes, quoiqu’il en coûte.

Annexe

Mémoire d’établir des Universités en Russie¹

Le but est de donner à la nation russe des Universités vraiment nationales. Les lumières doivent enfin devenir indigènes. Pour y réussir il faut former une masse d’hommes instruits à qui on puisse confier l’instruction de la nation sans avoir recours à l’étranger. Mais c’est l’étranger qui doit former ce premier fond.

Pour cet effet il faut retarder de 6 années l’établissement formel des universités, mais en assigner de suite les fonds et les employer à cet objet. On aura par là d’abord l’avantage de tout préparer à loisir pour leur établissement, bâtiments, collections, instituts et surtout des étudiants.

Pour former le corps des professeurs on choisira dans toute l’étendue de l’Empire par chaque nouvelle université 100 jeunes gens le plus instruits que possible, et on les enverra étudier à des universités d’Allemagne sous l’inspection d’un Directeur qui fournira à leurs besoins de la manière prescrite ci-après. Ces jeunes gens seront recommandés particulièrement aux soins de ces universités, et l’on ne suppose en eux que les connaissances de philologie ordinaires.

La 1^e année ils apprennent la langue allemande (langue dont ils ne peuvent d’ailleurs se passer par la suite) et se perfectionnent dans les langues anciennes. La seconde année ils peuvent déjà profiter de plusieurs collèges de la faculté de philosophie, tels que mathématiques, histoire naturelle etc.; pendant cette année ils cultivent encore la langue allemande pour être sûrs que dans la 3^e ils sont à même de pas perdre la moindre chose des collèges les plus difficiles. L’expérience a appris que le Russe a ordinairement besoin de moins de temps pour se faire à une langue étrangère.

Pendant la 3^e et 4^e année ils s’appliquent indistinctement à toutes les sciences dans l’ordre que leur prescriront les professeurs de l’Université.

Au bout de la 4^e année l’Université (non pas le Directeur) qui a eu tout le temps d’apprendre à connaître ces jeunes gens à fond instituera un examen général rigoureux et choisira parmi les 100, 30 des plus capables pour remplir des places de professeurs aux universités russes. Les autres sont renvoyés dans leur patrie pour se charger de l’instruction dans les gymnases et écoles de district, de façon que pour le district de chaque nouvelle université on gagne par là 70 précepteurs très bien formés.

Les 30 restent pendant la 5^e année à l’université où ils se trouvent, après quoi ils passent pour la 6^e année à une ou plusieurs autres universités, où ils prennent les grades académiques <ceux qui étaient à Göttingen iront à Jena, ceux de Jena iront à Göttingen>. Le but est de les former plus parfaitement en leur faisant jouir de plusieurs universités, et d’exciter une espèce d’émulation entre les universités qui les forment. Au bout de ces 6 ans les nouveaux professeurs retournent dans leur patrie et on les place aux nouvelles universités, en ayant soin de mêler les sujets, en sorte que les races se confondent et n’apportent pas aux universités russes l’esprit particulier de telle ou telle université allemande. Sa Majesté accorde aux universités qui ont formé les étudiants des récompenses honorifiques et lucratives.

Pendant tout ce temps d’instruction on n’a pas employé toutes les sommes annuelles de l’université russe à fonder. Le reste sert à bâtir les bâtiments, à fonder les bibliothèques, collections et instituts nécessaires, en sorte que les jeunes professeurs à leur arrivée trouvent tout en ordre, et des étudiants préparés pendant 2 ans à entendre leurs cours.

Les devoirs du directeur de chaque centurie d’étudiants sont de veiller à l’entretien, aux mœurs et à la diligence des sujets qui lui sont confiés, d’instituer à cet effet des examens de temps en temps. Il ne les logera ni les nourrira immédiatement, mais leur donnera par quartier leurs revenus fixés par l’état ci-après, afin qu’ils ayent absolument les mêmes prérogatives que les étudiants étrangers avec lesquels il vivent.

État de cet établissement

21. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, entre le 7 et le 13 juillet 1803]¹

Sire!

Me voici de nouveau en esprit vis-à-vis de mon Bienfaiteur chéri. J’en ai besoin pour me consoler des contradictoires et longueurs toujours renouvelées que je survis dans mes négociations. Peut-être ai-je tort de supposer en d’autrui une partie de la vivacité qui me consume. Mais quand se fera le bien?

Après tant de discussions il reste un point sur lequel je ne puis m’en rapporter au jugement de la Commission à moins de trahir mes devoirs, le point des 10,000 Rbl. pour les pensions. D’abord après avoir trouvé la chose bonne en soi on me l’avait refusée uniquement parce que l’on voulait trouver les 6000 Rbl. qui manquent pour la Commission des écoles du département de Dorpat². V. M. trouvant injuste de nous charger de ces frais auxquels on ne pensait pas lors de l’acte de fondation et pour lesquels on a augmenté les revenus des autres universités russes, et ayant bien voulu me promettre de réparer cette injustice, je croyais toutes les difficultés levées. Non, il s’est trouvé une autre objection – la rivalité des universités russes.

Sire! Je ne m’étonnerais pas du tout que Vous crussiez que je fais ici la satyre non l’histoire de mes négociations. Vous ne pourrez pas croire que, nos revenus étant fixés, on nous en défende un emploi sage et prévoyant, qui met à l’abri des événements et inocule à l’Université un principe d’agrandissement futur, un emploi qui assure à nos descendants des ressources que nous nous refusons à présent malgré notre désir brûlant de donner à notre Université tout le lustre possible. Vous ne concevez pas, dis-je, que l’on nous défende cet emploi de peur que nous ne gagnions par là sur les universités russes. Mais que direz-Vous, Sire, lorsque Vous apprendrez que le noble Novossilzof, à qui je dois presque tous mes succès, à qui notre brave athlète Klinger doit tant de victoires, que Novossilzof est un des fauteurs principaux de cette objection?

J’ai percé au travers de cette feinte, j’ai senti que son dessein était de procurer le même avantage aux autres universités, et sur le champ j’ai proposé ouvertement ce que lui comme membre de la Commission ne pouvait guère proposer, et il n’a pas manqué de m’appuyer. Mais pour cela il eût fallu changer l’état prescrit des universités russes, peut-être abandonner des idées favorites qui feront la ruine de ces établissements, il eût fallu annoncer qu’on a fait des constitutions sans connaître à fond la nature de la chose.

Sire! Quand le Comte Savadofsky Vous présentera nos Statuts, daignez Vous souvenir de ce point au chapitre de l’État, et veuillez exiger que le Ministre insère l’article des pensions tels que je l’ai demandé. Par là Vous rendez un service non seulement à Dorpat mais à toutes les universités de l’Empire, et un très grand service. Par là Vous les autorisez à des réclamations sur leur état et ces réclamations mèneront à une révision absolument indispensable de toute leur constitution viciée par l’esprit de fabrique qui y règne. Cet esprit de fabrique est là le vrai ennemi des universités russes; c’est lui qui en fera des établissements en sous-ordre infiniment inférieur à celui de Dorpat, c’est le ver qui minera leur grandeur future, qui réalisera les craintes pusillanimes que l’on prise dans ma prétendue ambition et dans ma prédication pour Dorpat. Vous savez, Sire, si je m’intéresse à la nation russe. Quand mes principes ne m’en feraient pas la loi, mon cœur me la ferait; c’est Votre nation. Mais laissez-moi la douce vengeance de ne pas les tirer d’erreur. Que ces idées soient utiles à la Russie et que jamais la Russie n’apprenne que j’y ai eu part.

Le Ministre présentera un autre objet au jugement de V. M., l’explication du § 16 de l’acte de fondation qui exempte de quartiers militaires les maisons habitées par des professeurs. Le Magistrat de Dorpat, qui ne manque jamais une occasion de nous persécuter, répartit sur les maisons habitées par les professeurs des impositions pour les quartiers militaires, et le Ministre prétend qu’il a raison, comme s’il était possible de faire payer une imposition en argent pour une chose qu’on ne doit pas en nature. Permettez-moi, Sire, d’ajouter à cette remarque qui fixe déjà l’explication du § 16, les motifs qui lors de l’acte de fondation me firent demander ce §. Il s’agissait de procurer des loyers moins exorbitants aux membres de l’Université; si au lieu des quartiers militaires on impose les maisons, les loyers seraient-ils à meilleur marché? Je le sais, Sire, tout privilège est en soi une injustice contre la commune. Mais l’État accorde des privilèges avec raison dès qu’il procure au même temps à la commune des avantages plus considérables. Or, Sire, la ville de Dorpat jouit par l’université d’avantages immenses; non seulement d’avantages intellectuels, mais surtout d’avantages de finance. Une circulation annuelle de 160,000 Rbl. au moins, la vivification des arts et de métiers, l’augmentation presque doublée des loyers ne balanceraient-ils pas l’exemption de 28 domiciles de professeurs? Par l’établissement de l’Université la totalité des maisons de Dorpat rapporte presque le double d’auparavant, et l’on crie de perdre quelques centaines de Roubles pour nos logements! Sire, jugez à présent s’il était injuste de demander que cette prérogative s’étendit aux autres personnes de l’Université, et permettez-moi de réitérer cette demande pour ces pauvres gens qui en ont encore plus besoin que les professeurs, et que le Magistrat de Dorpat apprenne par cet exemple que chicaner autrui c’est se faire tort à soi-même. Sans rien changer à l’acte de fondation cette extension peut avoir lieu au § 14 des Statuts que le Ministre présentera à la sanction de V. M.

Sire, si je voulais imiter ceux qui dénient à Dorpat la constitution qu’elle veut se donner, ne pourrais-je pas Vous faire souvenir qu’à toutes les autres universités de la Russie, toutes les personnes attachées à l’université sont logées gratis³. Elles le sont à Wilna et à Moscou; pour Charkov on construira des bâtiments énormes à cet usage, les fonds y suffisant. Nous seuls n’avons pas cette prérogative qui à Dorpat fait une différence de 5 à 6 cents roubles de revenus, à Dorpat où d’ailleurs tout est si cher.

Dans le langage ordinaire, j’encours, Sire, Votre disgrâce en Vous fatiguant ainsi par le tableau des choses à vue. Mais à quoi me serviraient Vos bonnes grâces si elles ne me donnaient ce droit-là? Vous taire des vérités que je Vous dois, ménager la confiance dont Vous m’honorez pour mon avantage particulier, ce serait trahir indignement l’intérêt de l’humanité auquel je suis voué par goût et par ma place. Non, Sire, je Vous le jure, Vos bontés ne me corrompront jamais.

22. G. F. Parrot à Alexandre IER

Saint-Pétersbourg, 14 juillet 1803¹

Sire!

Me voilà enfin forcé, malgré tous mes efforts pour le contraire, à en appeler à l’autorité de Votre Majesté, à mettre en lutte directe le bien public et le Comte de Savadofsky. Je n’ai rien oublié de ce qui pouvait ramener le Ministre de ses erreurs; j’ai cru y avoir réussi pour la plus grande partie. En cédant de part et d’autres, la commission générale de l’instruction publique, le Ministre et moi sommes enfin venus à bout de fixer article pour article les Statuts de l’Université de Dorpat, qui déterminent sa forme intérieure et sa marche, jusqu’à ce que l’expérience dévoile des défauts à corriger². Tout est fait avec l’approbation apparente du Ministre et je m’applaudissais d’avoir réussi de son gré. Lui-même a corrigé de sa main la seconde moitié de cet ouvrage et à présent il se défend de le signer comme conforme à ses intentions pour être présenté à Votre sanction. Son but est de m’impatienter, de me forcer à quitter Pétersbourg sans mes Statuts, pour qu’après mon éloignement il puisse braver la saine raison et inoculer ses propres erreurs à la constitution de notre Université.

Sire, je ne viens point ici défendre sourdement une cause obscure: nos Statuts, tels que nous les avons faits, tels même qu’ils sont encore, après les corrections que mon amour pour la paix m’a engagé à céder, sont l’orgueil de notre Université. L’élite de nos professeurs en les composant n’a pas perdu un seul instant de vue le bien public, Vous et la postérité.

Qu’oppose le Ministre à mon désir de terminer enfin? Des défaites qui excuseraient à peine le moindre défaut de convenance: l’indisposition de sa femme! Voilà comment il traite la partie importante du bien public remise en ses mains. Quand on le presse il trouve toujours qu’il est temps encore, et bientôt l’instruction publique sera traitée comme la législation³. Jetez, Sire, un coup d’œil sur le département de l’instruction. Où en sont les universités russes que Vous vouliez donner à Votre patrie gémissante sous le fardeau de l’ignorance, en dépit des efforts et des sacrifices que Vous faites pour l’en délivrer?

Sire! au 1^er d’Août commence notre semestre. Il doit se commencer avec ordre. L’anarchie doit cesser enfin; l’autorité personnelle du Recteur doit faire place à des lois décisives; l’Université entière, mon successeur surtout implorent cette grâce⁴. On la leur doit. Nous avons attendu jusqu’au dernier instant pour laisser au Ministre tout le loisir possible. Je n’ai plus que quinze jours jusqu’à l’ouverture du semestre, et combien de choses me restent à faire! L’impression des Statuts et des lois pénales, l’immatriculation des nouveaux étudiants, une partie de leur examen, la révision générale de toute mon administration pour remettre les affaires à mon successeur, mon discours à composer, la préparation à deux cours de physique etc. Et mes jouissances avec ma famille! Sire, après une année telle que je l’ai eue, après être devenu, pour ainsi dire, étranger à ma femme et à mes enfants, j’avais le droit de leur promettre de passer quelques jours avec eux au sein du bonheur domestique, de redevenir père et époux. L’apathie du Ministre m’a déjà privé de cette jouissance; ma femme et mes enfants soupirent en vain après mon retour. Ils n’ont de mes travaux et de mes devoirs que l’amertume qui y est attachée, moi seul en ai les jouissances, et cette idée en corrompt la douceur.

Sire! Je demande justice. Puisque ni le bien public ni mes raisons ne peuvent inspirer au Ministre de l’activité, que l’autorité lui en donne! L’honneur national y est intéressé plus encore que le bien de l’Université de Dorpat.

Parrot,

Recteur

23. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, à la veille du 8 août 1803]¹

Sire,

Je connais Votre malheur domestique²; je partage Vos peines et me reproche amèrement la nécessité cruelle où je suis de me plaindre en ce moment du Comte Savadofsky. Vous savez, Sire, combien le prolongement de mon séjour ici me fait négliger de devoirs, et il y a trois semaines que j’ai terminé l’affaire de nos Statuts avec la commission générale! Lorsque ces Statuts furent remis au Ministre pour les présenter à la sanction de V. M. le Général Klinger le conjura de ne pas tarder, en lui alléguant les raisons pressantes que j’avais de m’en retourner. Quelques paragraphes qui, faute de temps, n’avaient pas être discutés définitivement avaient été remis aux soins du Ministre, qui les régla quelques jours après avec mon collègue et moi. L’affaire était donc faite. – Non; il la garde encore, y apporte quantité de changements, à mon insu, à l’insu de la Commission. Enfin dimanche dernier je crus tomber au terme; l’on me remit l’original allemand: j’y trouve les nouvelles corrections.

Après avoir consulté Messieurs Novossiltzoff et Klinger, je me décidai par amour de la paix, pour pouvoir enfin quitter Pétersbourg, à ne point faire de protestation dans l’espérance de faire changer à la suite par quelques lois particulières les fautes de logique que le Ministre inocule à notre ouvrage. Cette modération n’a servi à rien, et j’apprends qu’il en est à de nouvelles corrections, et que les lois pour des étudiants et les lois de notre commission des écoles vont subir le même sort. Tout notre travail portera l’empreinte de son génie.

Sire! que faire? Il a si bien pris ses mesures qu’il est même presque impossible de lui démontrer ses torts; il a négligé dans les séances toutes les formes qui pouvaient servir à donner de la stabilité aux décrets de la Commission. Il n’est qu’un moyen de terminer en peu de jours: c’est de redemander au Comte Savadofsky tous mes papiers et de charger Messieurs Novossiltzoff et Klinger de l’examen de toutes mes affaires, comme lors de l’acte de fondation³.

Sire! daignez le faire; sans cela ce semestre est perdu pour nous et le bien public. Après tant de soins, de sacrifices, de travaux de Votre part, Vous avez en vérité le droit de vouloir enfin posséder dans Vos vastes États au moins une université complètement réglée.

24. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 15 septembre 1803]

¹.

Sire!

Puisque les circonstances ne veulent pas que <puisque j’ai dû passer ici plus de deux mois> pendant les 3 longs mois que j’ai passé ici j’aie le bonheur de Vous voir encore une fois avant mon départ, il ne me reste que ce moyen de satisfaire au besoin de mon cœur. L’Université de Dorpat Vous doit ses actions de grâces pour les bienfaits que Vous venez de lui accorder, et elle s’en acquittera avec les sentiments d’une fille reconnaissante. Moi je Vous dois des actions de grâces pour la manière dont Vous nous les avez accordés. Homme si digne d’être chéri! Recevez-les; ils partent d’un cœur qui Vous aime au-delà de toute expression. À présent que je quitte Pétersbourg et les affaires de tout genre pour rentrer dans ma carrière d’homme de lettres j’aurai moins souvent l’occasion de Vous parler de ce sentiment profond que Vous m’avez inspiré, et quand même l’occasion s’en présentera, ce fera une voix sans écho. Les mêmes raisons qui m’ont ravi les délices de Vous voir, me frustreront de Vos réponses². – Sûr au reste que malgré le tourbillon des affaires et de Vos alentours il viendra quelquefois des instants où mon souvenir se retrouvera vivement à Votre mémoire, je pourrai peut-être me consoler d’être sous tant de rapports éloigné de Vous. Mais j’ai une prière à Vous faire. Que ces instants soient pour Vous des moments de recueillement! Sortez alors du tourbillon, rentrez dans la solitude du sentiment. Songez à l’amitié, songez surtout aux vertus domestiques³. Ne Vous lassez pas de Vous les approprier toutes. N’en croyez pas aux sophistes qui les regardent comme inutiles en parti sublime que Vous occupez. Elles sont la base de toutes les autres vertus. Elles décident de toute notre moralité parce que c’est sans cesse que nous abhorrons ou foulons aux pieds les devoirs qu’elles nous imposent. Elles exercent sur nous l’empire irrésistible de la coutume. O mon Alexandre! Saisissez-Vous de ce levier puissant des grandes actions, et si Vous l’avez déjà en main, regardez-le comme le plus précieux trésor que Vous possédiez. L’ami même, l’ami le plus dévoué, le plus sincère ne l’égale pas.

Tels sont mes adieux – pour longtemps. Soyez heureux, dans le sens sublime que j’attache à ce mot, et que le ciel conserve longtemps à la terre le monarque heureux de la Russie.

Parrot

P. S.

Novossiltzoff Vous remettra ces jours-ci un petit traité de moi, de la publication duquel j’espère quelque utilité. Il est déjà en russe⁴. Vous êtes si prompt à récompenser que je crois devoir Vous rappeler notre convention tacite. Il n’existe pour moi qu’une seule espèce de récompense, et Vous en avez déjà trouvé le secret. Vous l’avez si bien exercé!

25. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, octobre 1803]¹

Sire,

L’aristocratie, qui a juré la perte de Votre Université de Dorpat, relève sa tête altière et rassemble de nouveaux orages contre nous. Elle a réussi même à fasciner les yeux de notre brave Klinger, qui, à force de vouloir être impartial, devient injuste envers ses meilleurs amis.

Le procès, d’ailleurs si simple du conseiller de collège Spalkhaber, est l’étendard qu’on déploie, et Votre Majesté aura été sûrement instruite indirectement de cette affaire. Sire! Mon devoir est de Vous en instruire directement, en attendant la fin de ce procès dont les pièces motiveront sans doute des représentations officielles de l’Université.

Vous savez, que la vérité est la déesse à laquelle je sacrifie journellement. D’ailleurs je ne suis ni Recteur, ni membre du tribunal qui a conduit jusqu’ici l’affaire en question. Je suis simple spectateur sans intérêt personnel en ceci. Si cependant il se trouvait que je Vous aie trompé, si les actes de ce procès me donnent le moindre démenti, je me soumets à Votre disgrâce, et à toute la rigueur des lois. Vous savez, Sire, ce que j’attache à ce mot . Aucun mortel ne Vous aime comme moi.

Des bruits publics accusaient Spalkhaber d’avoir diffamé la réputation de deux de nos professeurs <en accusant l’un d’avoir été trouvé mort ivre dans la rue, l’autre d’avoir dû être transporté chez lui pour même cause. Je ne veux point parler des doutes qu’on pourrait former contre ce caractère moral de l’homme qui se trouvait accusé des calomnies.> Les professeurs avaient méprisé ces bruits. L’accusé ne méritait pas notre attention. Les étudiants outrés par cette calomnie veulent laver la réputation de leurs professeurs et envoient cinq d’entre eux demander à Spalkhaber s’il a publié cette calomnie ou non. Peu satisfaits de sa réponse ils se retirent. Spalkhaber prétend que les étudiants se conduisirent tumultuairement à cette occasion, sans avoir encore pu le prouver. Il porte plainte au Recteur qui est forcé d’ajourner l’instruction de ce procès parce que le lendemain et surlendemain il y avait séance de la chambre des finances pour la reddition des comptes au Curateur et séance pressante de la commission des écoles. Daignez, Sire, ne pas oublier que le Recteur de notre Université est chef de 9 tribunaux et comités qui vont tous de pair sans compter la clinique de l’Université et les leçons qu’il doit donner comme professeur de médecine². Des pareils travaux multipliés sans cesse par la guerre presque universelle que nous avons à soutenir doivent assurément excuser un délai de 3 jours si ordinaire dans d’autres tribunaux qui n’ont qu’un seul genre de travail. Pendant cet intervalle les étudiants se rassemblent en plein midi et portent à Spalkhaber un pereat devant sa maison à la proximité du corps de garde. Le Recteur, ayant été averti de cet excès par une dénonciation de Spalkhaber, présente la chose au tribunal de l’Université, parce qu’elle passait sa compétence. La dénonciation portait qu’en outre on avait cassé une vitre et on accusait un des étudiants en particulier. Elle se terminait par exiger que les coupables fussent incessamment livrés aux tribunaux criminels. Le tribunal de l’Université qui trouvait dans les Statuts des étudiants § 34, une loi précise contre les insultes faites à des particuliers, et un § 30 contre la polissonerie commise en public, crut à juste titre que le cas était de sa compétence, et non de celle des tribunaux criminels, récuse la dénonciation en invitant le dénonciateur à porter une plainte ordinaire pour obtenir satisfaction. Au lieu de le faire, Spalkhaber insulte à deux reprises par écrit le tribunal et tout le conseil de l’Université, et récuse en général la compétence de l’Université. Le tribunal le condamna pour ce manque d’égard à une amende de 20 Roubles. Peu après Spalkhaber se décide à reconnaître la compétence de l’Université, porte sa plainte qui est d’abord reçue. Le tribunal est occupé à l’examiner selon toute la rigueur de la loi. Mais il ne s’agissait pas seulement d’un délit contre un particulier, le général qui commande à Dorpat notifie que le pereat porté en présence du corps de garde est un manque de respect envers la garde. Le Recteur punit à cet égard les coupables en présence d’un témoin requis par lui et envoyé par le général qui déclare être plus que satisfait. Ainsi l’Université a donné la satisfaction publique et est occupée de prouver la satisfaction privée que Spalkhaber tienne en longueur en voulant aggraver le délit sans fournir de preuves.

Voilà ce qui s’est passé à Dorpat. Tout y est dans l’ordre requis. La scène change à Pétersbourg. Spalkhaber porte des plaintes au Gouverneur Général de la Livonie³. Le Gouverneur Général, sans examiner si la chose est de sa compétence, sans s’informer si l’Université a eu des raisons d’agir ainsi, sans savoir à quel tribunal une chose pareille ressort, prescrit par le Curateur à l’Université le jugement qu’elle doit rendre. Le Curateur exige que l’arrêt qui condamne Spalkhaber soit biffé des registres du tribunal.

Tout pêche en ce qui a été fait à Pétersbourg. L’affaire concernant la satisfaction privée est une affaire purement judiciaire. Or en toute affaire judiciaire personnelle ou réelle le § 6 de l’acte de fondation et le § 154 et 155 des Statuts de l’Université portent qu’on appelle du tribunal de l’Université au Conseil de l’Université et de celui-ci au Sénat de l’Empire. En outre un Ukase de V. M. elle-même (dont la date m’est échappée) défend à toute personne de marque ou même au supérieur de dicter à des tribunaux de justice les arrêts qu’ils ont à rendre, et malgré cela le Gouverneur Général dicte au Curateur de l’Université l’arrêt qu’il doit faire rendre par notre tribunal. J’ignore, Sire, jusqu’à quel point un Gouverneur Général peut étendre ou resserrer les limites de son autorité, mais cette extension ne pût assurément pas se faire au mépris de tant de Imanoï-Ukases.

Ainsi Spalkhaber devait accepter d’abord le droit de porter plainte, attendre la décision du tribunal, en appeler s’il le voulait à notre conseil, puis au Sénat de l’Empire. Sire! dans un cas infiniment plus grave, où le coupable a insulté formellement par écrit le Recteur et toute l’Université, repoussé le Militaire de V. M. en ameutant la populace, séduit les étudiants à la révolte contre leurs supérieurs, nous attendons en vain depuis un an la première sentence du tribunal inférieur d’où ressort le coupable⁴. Et dans une affaire de bien moindre importance, où la satisfaction publique a déjà été donnée par une punition exemplaire on fait à notre Recteur écrasé de travaux un crime d’un délai de 3 jours au nombre desquels se trouve encore un dimanche!!! Nous avons puni sur le champ nos étudiants pour avoir commis un excès, non contre le militaire, mais simplement en sa présence, tandis que le crime d’ameuter la populace contre le militaire n’est pas encore puni par d’autres tribunaux. Nous sommes prêts à punir une étourderie de jeunesse contre un homme que le public accuse d’avoir provoqué l’offense, qui s’est permis plusieurs faussetés évidentes dans sa plainte, mais le coupable qui a ameuté notre jeunesse contre ses supérieurs hue depuis un an l’Université et se rit de ses efforts pour obtenir justice. Sire! Voilà l’équité que l’Université éprouve des gouverneurs généraux et des tribunaux.

Enfin ce que l’on avance de plus plausible contre l’Université est que le tribunal a condamné Spalkhaber à 20 Roubles d’amende (au profit des pauvres) pour le ton insolant qu’il s’est permis contre le juge auquel il avait recours. On prétend que Spalkhaber ne ressortant pas de la juridiction de l’Université ne peut en être puni. – Sire! Si un tribunal insulté par un particulier ressortant ailleurs devait porter ses plaintes à un autre tribunal, tout procès civil entre particuliers deviendrait un procès injurieux entre le tribunal et celle des parties qui jugerait à propos de l’insulter et il n’existerait plus de respect envers le tribunal. Aussi les lois de tous les pays, notamment celles qui ont vogue en Livonie, le droit romain, les lois suédoises, livoniennes et russes exigent que le délinquant soit puni sur le champ par le tribunal offensé, sauf à lui à chercher recours après coup contre le tribunal. Il y a même davantage: l’ordonnance de Pierre I^er affichée sur le miroir des juges⁵ porte peine contre les juges qui négligent ce devoir, et qu’on ne prétexte pas ignorance, un second Ukase affiché sur le même miroir des juges ordonne que cet Ukase soit ainsi affiché et serve de règle pour tous les tribunaux depuis le Sénat jusqu’au tribunal le plus inférieur.

Vous avez peine, Sire, à croire à la vérité de tous ces faits. Mais daignez Vous souvenir de la plainte que le Ministre de l’intérieur porta au mois de juin à V. M. au nom de Magistrat de Dorpat contre nous relativement au terrain de l’Université⁶. D’après cette plainte nous sommes des ravisseurs, des brigands qui nous sommes emparés à main armée du bien des paisibles bourgeois de Dorpat. Vous ordonnâtes que le terrain soit mesuré. Il l’a été, et j’ai depuis hier sous les yeux la déclaration formelle du Magistrat que l’Université n’a aucunement reculé les bornes de ce que la Couronne lui a donné, et des preuves claires que le Magistrat connaissait alors notre innocence aussi bien qu’aujourd’hui!

Sire, voilà un nouvel exemple des iniquités auxquelles on se prête pour perdre dans Votre esprit un Institut qui dès sa naissance a marqué chaque instant de son existence par son activité pour le bien public. Sire! que ne pouvez-Vous voir notre situation! Après avoir y refusé toute rétribution pour les travaux extraordinaires dont nous nous sommes chargés pour l’Université et les écoles, après avoir sacrifié travaux et veilles à surpasser nos devoirs (il est 3 heures après minuit en ce moment) nous sommes bafoués d’une partie du public, insultés par les particuliers, tournés en dérision par les tribunaux à qui nous demandons justice, et quand la légèreté de nos étudiants provoqués offense un membre de la caste privilégiée, toutes les autorités prennent fait et cause pour lui et l’on fait Haro sur nous de tous côtés.

Sire, cette affaire décidera si Vous avez une université à Dorpat ou non⁷. Notre état est insupportable. Il ne peut durer tel. O combien de choses je devrais encore Vous dire, surtout sur l’objet des écoles! Mais la longueur de cette lettre m’effraie moi-même. Veuillez Vous souvenir des points principaux que j’ai indiqués dans mes lettres précédentes touchant la culture en général de Votre nation. Que de travail à faire! Et que fera-t-on si notre Université succombe? Qui aura le courage de travailler après nous si nous sommes la victime de l’aristocratie? Quant à moi, je le suis déjà; ma santé a fléchi. Mais au moins que ce ne soit pas en vain, et tirez, ô monarque chéri, de ce sacrifice tout l’avantage possible pour Votre peuple.

26. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 12 décembre [1803]

Sire!

Votre Empire va consacrer à Votre souvenir la journée qui commence¹. Des millions d’âmes pures, de cœurs droits vont adresser à l’Être Suprème des vœux pour âme pure, pour cœur droit que cet Être Suprème a placé sur le trône. Avant que l’aurore donne le signal du mouvement général j’entre dans ma solitude pour me joindre plus intimement à cette grande masse qui Vous chérit, pour penser à Vous, Vous aimer sans réserve, sans distraction, pour Vous dire que je Vous aime, pour Vous parler de ce sentiment profond que Vous m’avez inspiré. Alexandre! Votre cœur est sensible; il connait l’amitié; Vous lirez avec plaisir ces lignes dictées par le sentiment le plus tendre et le plus pur.

Peut-être en cet instant êtes Vous Vous-même dans le recueillement, occupé à rendre grâces à l’Être Suprême pour l’amour que Vous consacrent tant de millions de Vos semblables. Que j’aime à voir mon Alexandre, mon héros pénétré de ce sentiment sublime! Cette harmonie entre lui et son peuple doit plaire à la . Un Empire d’un côté, Alexandre de l’autre! Tous deux à ses pieds, tous deux reconnaissants. L’humanité n’a rien de si beau à lui offrir.

Que Vous êtes heureux! O! je voudrais pouvoir Vous répéter ce mot journellement, Vous le rappeler sans cesse et surtout dans les instants désagréables où Votre cœur souffre de ne pouvoir faire tout le bien qu’il se propose. La somme des maux que Vous épargnez à l’humanité est grande. L’idée de Vous être consacré tout entier à ce sublime emploi doit Vous être une source inépuisable de bonheur.

Que Vous êtes heureux! – Gardez-Vous de trouver dans ce mot une flatterie raffinée que m’avait dictée malgré moi mon tendre attachement pour Vous. Je n’ignore pas combien il Vous reste encore à faire pour prendre ce mot dans un sens absolu, Vous savez Vous-même que Vos idées les plus chères sont encore loin de l’exécution et qu’il Vous faudra encore des années de combats, de persévérance, de la constance la plus opiniâtre pour en réaliser une partie. Cependant je Vous le répète: Vous êtes heureux, heureux d’avoir conçu sur le trône ou peu avant d’y être monté, les idées sublimes. Vous êtes heureux par la volonté décidée que Vous avez de les réaliser. Vous êtes heureux, parce que Vous trouverez dans Votre caractère la fermeté nécessaire pour vaincre les obstacles qu’on Vous opposera. Vous êtes heureux par l’activité perpétuelle que Vous avez à Vos devoirs. Vous êtes heureux enfin par la reconnaissance universelle.

Que je serais heureux moi-même si j’avais l’assurance que le sentiment profond que Vous m’avez inspiré, en devenant en quelque sorte réciproque, contribue aussi à Votre bonheur! Car, être aimé sans aimer ne rend pas heureux. On ne jouit que de son propre sentiment. O Alexandre! À cet instant Votre image se présente vivement à mon cœur. Je Vous vois m’aborder pour la première fois à Pétersbourg, avec cette physionomie pleine d’intérêt qui m’inspira le désir ardent d’être aimé de Vous. – Mes yeux se mouillent. O mon Héros! Ami des hommes! Mortel si cher à l’humanité. Si mon vœu ne peut s’accomplir, si ton cœur en cherche un autre que le mien – ne crois pas que j’en serai malheureux. . Celui de tes vertus, l’amour dont tu es si digne, me restera et fera le bonheur de ma vie. Oui, il me restera puisque tu seras toujours le même, puisque tu aimeras toujours mes frères avec la même tendresse. – Mais je réitère mon ancienne prière. Quand le moment viendra – souviens-toi de moi et de ta parole. Les cendres de ta lettre me restent.

Parrot

27. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, peu après le 12 décembre 1803]¹

Sire,

Cette fois-ci c’est l’égoïsme qui me met la plume à la main. Mon cœur a besoin de voir quelques lignes dictées par le Vôtre. Depuis mon retour de Pétersbourg j’ai passé bien des moments où j’ai eu besoin de tout le fond de confiance que la nature m’a donné, où il a fallu me rappeler toute la force des principes dont je Vous ai entretenu souvent dans mes lettres, pour ne pas désespérer des hommes et des circonstances.

La seule lettre que j’ai reçue de Vous n’est plus; sa cendre ne s’est pas encore ranimée. Si elle existait encore, je la lirais dans ces instants douteux, et chaque mot, en me retraçant l’âme pure de mon héros, purifierait la mienne. «L’homme n’est pas fait pour être seul» a dit le plus ancien des sages dont nous ayons encore les écrits²; cependant les circonstances isolent si souvent l’homme moral!

Je m’accuse moi-même de présomption pour vouloir me rapprocher précisément de Vous, et si quelque profane jetait les yeux sur cette lettre – je sens toutes les fausses conséquences qu’on en tirerait. Vis-à-vis de Vous je puis le braver, mon cœur sent profondément que le Vôtre ne me fera jamais un reproche pareil. Cependant je m’accuse de présomption. Mais que faire? Depuis ma plus tendre jeunesse j’ai un besoin pressant de rechercher ce qui est vrai et bon, de m’y attacher, de fondre tout mon être avec cet être que je crois se rapprocher le plus de l’idéal que je porte partout avec moi, sur lequel je mesure tout ce qui m’entoure. – J’ai Votre portrait dans ma chambre, en attendant que l’Université ait un salon pour le placer³. Le vulgaire le trouve peu ressemblant parce qu’il Vous ressemble en effet, parce que l’artiste m’a compris. Le vulgaire, accoutumé à Vous voir à la cour ou à la parade, ne sait Vous voir que là. Mais la postérité comparera le tableau à Vos actions et Vous trouvera ressemblant. Voilà ce qui me ramène toujours à Vous, malgré tout ce que la fortune, les circonstances font pour m’éloigner.

Vos actions – si Vous aimez la gloire, écrivez un journal de Vos actions comparées à Vos pensées, à Vos sentiments, un journal détaillé qui atteste à la postérité combien Vos vœux, Votre amour de l’humanité sort au-dessus de ce que Vous avez pu faire, Vous en aurez besoin. Mais si Vous êtes insensible à la gloire, si Vous sentez que le témoignage que Vous pourrez Vous rendre à Vous-même Vous suffira toujours, dans quelque situation que Vous Vous trouviez – n’écrivez pas de journal et donnez ces minutes à Votre Empire.

Je Vous donne des conseils! Précisément parce que je sens mes imperfections, parce que je sens combien je suis éloigné de l’idéal que je n’atteindrai jamais. O Alexandre! Vous voyez jusqu’où je veux que mon idole s’élève.

Je Vous ai demandé une lettre. Vous me l’accorderez. Vous répondrez au contenu de celle-ci et à celle du 12 décembre. Votre peuple ne saura jamais rien de cette correspondance mais s’il la connaissait, il me pardonnerait sûrement de lui avoir ravi quelques instants de Votre existence. Si Vous aviez besoin d’un motif étranger pour Vous déterminer, je le trouverais dans Votre justice; Vous avez accordé des récompenses à tous ceux qui ont travaillé dans la cause des paysans de Livonie. J’y ai aussi travaillé; permettez-moi donc, après coup, d’être intéressé, et de Vous demander ma récompense.

Vivez heureux! C’est le vœu le plus cher

de Parrot

28. G. F. Parrot à Alexandre IER

Dorpat, [19 mai 1804]

le surlendemain de Votre départ¹

Sire,

Je voulais Vous écrire hier matin, mais cela ne m’a pas réussi. Les deux heures de solitude matinale que j’ai tous les jours se sont passées à penser à Vous; ma plume n’allait pas. – Elles n’ont pas été perdues, ces deux heures. J’ai passé en revue les instants de cette heure délicieuse que Vous m’avez donnée, et j’en suis devenu meilleur. Jouissez de ce triomphe, le plus beau que je puisse Vous donner. Mon amour pour la vertu est devenu plus pur; j’ai plus d’empire sur moi-même; j’espère vaincre un jour cette impatience du bien qui me dévore, qui tient à l’égoïsme plus de près qu’on ne pense peut-être; Vous m’avez appris cette vérité le 16 mai. Voyez si j’ai raison de Vous aimer, de Vous croire meilleur que je ne suis. Ne craignez pas de partialité dans mes jugements sur Votre personne; lorsque j’aurais des raisons de Vous soupçonner un défaut, comptez bien sûrement que je Vous en avertirai, avec une rigueur proportionnée à la vivacité de mon attachement; je veux que mon idole approche de mon idéal d’aussi près que la nature humaine en est susceptible. Alexandre! je suis heureux de pouvoir Vous aimer de cette manière. Vos doutes sur cette possibilité ne m’ont pas ébranlé, et s’ils avaient eu ce funeste effet, une femme du peuple que la foule étouffait à Vos côtés m’eût guéri radicalement. , s’écrie-t-elle, . – Reconnaissez la sublimité de cet instinct dont la nature nous a donnés. Si cette femme ne Vous avait pas vu, si une Majesté froide avait frappé ses regards, elle eût crié au secours. Oui nous possédons ce talent de reconnaître notre semblable sans le connaître. Notre âme n’attend pas les calculs de la lente expérience pour se porter vers l’homme dont le regard, dont toute l’expression atteste la sensibilité et la candeur. – On m’a fait mille questions sur ce que Vous avez dit dans Votre longue tournée sur nos remparts². Je n’avais presque rien à répondre, et je m’en félicitais secrètement. Alexandre! Vous étiez plus occupé de Votre peuple que de nos bâtiments, voilà ce que le peuple sent, voilà ce que je sens parce que je suis, grâce à la providence, encore peuple sur cette matière.

Je suis très heureux, par Vous; je compte l’être toujours, parce que mon bonheur dépend de mes sentiments et non pas des Vôtres. Vraisemblablement je ne pourrai pas remplir les conditions que Vous mettez à Votre attachement; je ne pourrai pas monter sur l’échelle de Votre estime; la nature humaine s’élève, il est vrai, avec les années comme les siècles, mais elle est sujette à des baisses temporaires dans l’individu comme dans l’espèce. J’attends ces baisses de Votre part, il est vrai bien rarement, mais je les attends cependant, et elles ne diminueront en rien le tendre, l’indestructible attachement que je Vous ai voué.

Adieu, mon héros! Le ciel Vous conserve.

29. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 4 juin 1804

Sire,

Le sujet de cette lettre n’est pas de ma compétence. Ainsi de règle je devrais me taire. Mais si par délicatesse je négligeais un devoir supérieur, ce serait Vous trahir, et cela par intérêt, puisque au bout du compte nous ne négligeons nos devoirs que par égoïsme.

Il se répand des bruits de guerre, et la conjoncture présente leur donne de la vraisemblance. La Russie va faire marcher contre la France; on dit même qu’elle <la Russie> veut forcer la Prusse à se déclarer. Je ne crois point à la seconde partie de ce bruit. Ce serait de la politique d’autrefois. Vos principes sont différents de ceux de Votre célèbre Aïeule. Vous étendrez Votre Empire personnel sans dominer Vos voisins.

Mais la guerre contre la France est plus tôt dans le rang des possibles. Je connais, il est vrai, trop peu les raisons qu’on peut alléguer pour Vous y engager ou celles que Vous pouvez avoir de Vous y décider. Mais ce que je sens, c’est que deux pays qui sont à de si énormes distances l’un de l’autre ne sont pas destinés par la nature à se faire la guerre, et si la politique le veut en dépit de la nature, c’est toujours l’agresseur qui est puni d’avoir rompu la barrière. Ménagez-Vous l’avantage d’être attaqué. La guerre n’est pas une bataille. Laissez au César des français la peine de faire 1400 Werstes pour Vous trouver; il sera alors toujours assez temps de le battre, si toutefois les armées françaises ont encore reste de l’ancien enthousiasme pour la liberté à prodiguer à la petite vanité de leur despote.

S’il attaque Vos voisins et que la foi des traités Vous lie, Vous avez raison de Vous montrer allié fidèle, mais si les coalitions ont jamais été bonnes à quelque chose, c’est pour la défensive, et en ceci l’histoire met le sceau en principe de morale, que les traités d’alliance ne doivent avoir lieu que pour la défense. Reconnaître un nouvel Empereur ou ne pas le reconnaître ne fait rien à la chose¹. Si Vous ne le reconnaissez pas, qu’il vienne Vous y forcer. Mais comme il trouvera quelques difficultés à ce projet, il ne voudra pas être l’agresseur; il osera vous insulter pour Vous forcer à l’attaquer, parce qu’il a besoin d’une guerre pour se rendre intéressant après s’être rendu odieux. Lui céder en ceci c’est sacrifier au moins 100,000 braves russes et cent mille braves français, c’est en outre river les fers dont il enchaine une nation que, après tant de souffrances, méritait au moins de n’être pas avilie.

Si Vous ne repoussez pas l’insulte par armées, mais par un manifeste, Vous Vous montrerez de nouveau l’antipode du soldat couronné. Lui veut précipiter sa nation, à qui il doit tout ce qu’il est, dans une nouvelle guerre pour venger une prétendue offense faite à sa personne. Vous Vous supporterez magnaniment une insulte, pour ménager Votre nation, qui Vous doit déjà tant, et pour épargner à l’Europe la répétition des horreurs passées. Qui des deux sera plus chéri de l’Europe, plus admiré de la postérité, le Soldat sombre et égoïste ou le Monarque ouvert et bienfaisant? Je Vous parle de l’Europe et de la postérité, parce que l’estime de l’une et de l’autre doit Vous être précieux dans Votre vie publique. Votre cœur Vous dira que Vous seriez capable de la dédaigner dès qu’elle serait en contradiction avec Vos devoirs.

Le gouvernant français a prétendu introduire dans la politique européenne un langage ouvert et simple. Il a tenu parole dans quelques beaux moments de la révolution; à présent cette franchise consiste à dire que ce gouvernant est assez fort pour pouvoir braver impunément ses voisins. Vous ferez mieux. Vous donnerez l’exemple de la véracité et de la droiture; Vous avez déjà commencé. O mon Héros! restez dans cette belle carrière.

Le Pape a livré au gouvernement français un émigré que la Russie avait adopté²; il aura apparemment le sort du malheureux Enghien. – Ces meurtres portent le caractère révolutionnaire, et quand il serait prouvé strictement qu’en général le salut d’une grande nation doit être exposé pour venger la mort d’un individu, la prudence exige que ces actes de violences soient en quelque sorte amaigris, parce que c’est en vain qu’on voudrait s’efforcer pour le moment d’en arrêter le cours par la force armée. La guerre les forcera et est utile au despotisme naissant plus encore qu’elle n’est nuisible au despotisme consolidé.

Si Vous jetez les yeux, Sire, sur l’intérieur de Votre Empire, Vous trouverez de nouvelles raisons pour la paix; je m’en tiens à une seule, qui l’emporte sur toutes. Pour réaliser tant de vues bienfaisantes que Vous avez pour Votre peuple Vous avez besoin d’être autocrate. Or Vous cessez de l’être que Vous avez déclaré la guerre; de fait Vous devenez dépendant de tous les millions de besoins qu’ont Vos armées, dépendant surtout de ceux qui Vous fournissent ces besoins; au lieu que pendant la paix Vous êtes maître de tous les mouvements de chaque branche de l’administration, Vous accélérez ou ralentissez à Votre gré la marche de chaque individu que Vous employez. Calculez.

Quelque soit l’effet de cette lettre, elle Vous prouvera que si j’ai quelquefois conseillé des moyens vigoureux, je n’en hais pas moins la violence; Vous ne méconnaîtrez pas le tendre attachement que je Vous ai voué, supérieur à toutes les considérations qui auraient de m’imposer silence sur cette matière. J’ose même attendre de Votre profonde bonté que Vous voudrez bien m’envoyer une feuille de papier avec un simple oui ou non, pour ne pas me laisser dans l’incertitude. Si le temps Vous permettait d’y ajouter la réponse que Vous m’avez bien voulu promettre à quelqu’une de mes lettres, Vous rendiez bien heureux

Votre Parrot.

Mail il l’est déjà. Votre dernier séjour à Dorpat, cette heure à jamais mémorable m’interdit tous les vœux, hors celui de posséder un cœur plus sensible pour pouvoir Vous aimer encore davantage.

30. G. F. Parrot à Alexandre IER

Dorpat, 14 juin 1804

Sire,

J’ose aujourd’hui Vous rappeler un des instants de l’heure délicieuse que Vous m’accordâtes à Votre passage à Dorpat, celui où Votre cœur magnanime m’invita à Vous faire confident des situations embarrassantes où l’Université pourrait se trouver. Je le fais avec cette confiance illimitée que Vous m’avez inspirée, avec cet amour sans bornes que Vous avez pu un instant croire démesuré.

Le Directoire général des écoles Vous a demandé par la voie du Ministre 118 000 Roubles annuels pour l’entretien des gymnases et écoles de district des 4 gouvernements de l’Arrondissement de Dorpat. Cette demande est calquée sur un état que je présentai au Directoire l’année dernière. Il fut décidé alors que ce que les collèges des secours publics des 4 provinces avaient fourni jusqu’à présent serait fondu dans cette masse totale de 118 000 R.

Dans la requête du ministre il se trouve d’ajouter que les sommes fournies jusqu’à présent par les villes seraient également défalquées de cette masse totale. Vous avez accordé Votre sanction à cet arrangement, et le ministre a déjà envoyé des réquisitions aux Régences des 4 gouvernements pour mettre cet ordre à exécution.

Sire, je savais très bien que plusieurs villes ont fourni des contributions notables pour l’entretien des écoles. Mais j’avais compté sur ces contributions pour un autre but. D’un côté il est des villes telles que Riga et Dorpat, où les appointements généraux calqués par le Directoire ne peuvent pas fournir aux besoins des précepteurs. Il ne m’a pas été possible d’engager le Directoire à avoir égard à ces circonstances parce que l’on a pour principe de mettre à tout une uniformité aussi complète que possible, qui par l’énorme disproportion des prix dans les différentes provinces de l’Empire devient une injustice. J’avais donc compté redresser ce tort en engageant les villes considérables de notre arrondissement à employer une partie de ce qu’elles ont fourni jusqu’à présent à améliorer le sort de leurs précepteurs. L’autre partie, la plus considérable, devait être employée à l’entretien d’un troisième genre d’écoles, d’écoles triviales pour les villes, dont il n’a pas encore été question dans le plan général, les écoles de paroisse regardant principalement les campagnes, et qui sont d’une nécessité absolue¹. À Riga par ex. il faut 14 écoles de ce genre. En outre il est encore un besoin pressant, c.à.d. , auquel personne n’a encore pensé. Sire, la moralité exige absolument que l’on sépare autant que possible les filles des garçons qui vont encore pèle-mèle aux écoles triviales. Le voyage que j’ai fait cet hiver avec le Prof. Morgenstern en qualité de visitateur des écoles de Livonie m’a convaincu de cette nécessité encore plus que je ne l’étais en théorie. L’université a été même forcée d’après notre rapport d’user de sévérité dans un certain cas bien fait pour humilier toute l’espèce humaine.

Ce nouveau besoin, je l’avais également assigné en idée sur les revenus que les villes ont affectés à l’instruction publique, et j’avais déjà réussi à engager Riga (où j’ai séjourné 7 ans) à doubler ces revenus en considération de tous ces besoins. Nous sommes convenus d’y établir 14 écoles pour les garçons et 4 écoles pour les filles en attendant mieux. Je suis à présent en négociation avec Dorpat au même sujet.

Vous voyez déjà, Sire, qu’en s’en tenant à Votre ordre, de tous ces projets aucun ne peut se réaliser. Mais c’est n’est pas tout. Les villes veulent conserver l’administration de revenus qu’elles affectent à l’instruction, par des raisons faites à imaginer et à excuser. Elles se refusent même à accorder des honoraires aux précepteurs, pour ne pas confondre leurs fonds avec ceux de la couronne. Lors donc que la couronne voudra fondre ces revenus avec les siens, non seulement les villes se rétracteront sur les sacrifices nouveaux auxquels elles se voulaient prêter, mais aussi elles tâcheront de diminuer autant que possible les sommes antérieurement existantes, parce qu’une grande partie de ces sommes étaient fournies par des décrets particuliers des magistrats. Ainsi l’instruction publique souffrira par là une double perte, infiniment considérable par les considérations que j’ai alléguées.

Voilà, Sire, un de ces cas où Vous seul êtes en état de dénouer ou couper le nœud gordien. De règle nous n’avons pas le droit de faire des représentations sur ce que Vous avez signé, et il n’y a que la permission particulière que Vous m’avez donnée de m’adresser directement à Votre cœur bienfaisant, qui puisse légitimer ma démarche présente. Daignez, Sire, m’indiquer le mode que l’Université doit observer pour obtenir le redressement désiré.

Le second point concerne les bâtiments de l’Université. Le général Klinger, que l’Université se félicite de jour en jour davantage de posséder, Vous aura fait rapports que la somme que Votre générosité a accordée pour ces bâtiments ne suffira pas, et n’aura pas manqué de justifier l’Université par les raisons notables de la réalité desquelles il a pu s’assurer sur les lieux². Mais ce qu’il aura sûrement omis, ce qu’il ne sait pas même assez pour en parler, c’est que si, malgré les nombreuses raisons qui justifient l’Université, Vous jugez que nous avons encore quelque tort, c’est moi qui l’ai.

Il est vrai que je n’ai rien fait ni proposé que de l’aveu du conseil entier de l’Université. Mais alors de tous les membres de ce conseil, la plupart étrangers et arrivés depuis peu, j’étais le seul qui réunit quelques connaissances d’architecture à un séjour de plusieurs années dans le pays, et à cet égard je fus chargé de travailler cette partie. Si après tout ce que les circonstances postérieures ont contribué à hausser les prix de nos bâtiments il se trouvait que j’ai taxé ce prix trop bas, Sire, je compte sur Votre indulgence; Vous sentirez que la possibilité de me tromper ne me laissait point d’alternative; je pourrais détester l’Université si j’avais pu avoir un instant la maxime qu’il vaut mieux demander trop que trop peu.

Peut-être, Sire, Vous proposera-t-on de nommer une commission pour examiner cette affaire. Cette commission ne pourrait voir tout au plus que ce que le Curateur a vu, ne serait pas à même de faire un devis exact des sommes nécessaires à cause de la variabilité des prix. Tout son effet serait de jeter sur Université un faux jour. Sire, conservez nous Votre confiance sur ce point comme sur les autres. C’est le seul que nos ennemis aient respecté jusqu’à présent. L’intégrité du Professeur Krause est dans toute la Livonie un axiome sur lequel personne n’a encore tenté d’élever des doutes. Au contraire; permettez-moi, Sire de Vous faire la proposition suivante: isolez en quelque sorte le Prof. Krause de l’Université. Donnez-lui directement la commission d’exécuter les bâtiments tels que Vous les avez approuvés (à l’exception de l’observatoire qui ne peut être placé sur la tour de la vieille église et pour lequel on a déjà trouvé un emplacement plus sûr et plus commode). Ordonnez-lui d’envoyer au Curateur à la fin de chaque année le devis des sommes dont il compte avoir besoin l’année suivante, abstraction faite des épargnes que l’Université compte faire cette année. Que toute notre bâtisse devienne son affaire personnelle. Je mets en gage pour lui toute la bonne opinion que Vous avez de ma moralité. Krause n’est pas un homme ordinaire. Il sent ce que l’humanité Vous doit, il sent ce que nous Vous devons, il songe à la posterité³.

31. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 7 août 1804

Sire,

Mon devoir me fait la loi de Vous rappeler ma dernière lettre, du 14 Juin, où je Vous confiai un double embarras où se trouve Votre Université, par rapport aux écoles et à nos bâtiments. Daignez la relire si le contenu Vous en est échappé; daignez me répondre. Vous m’aviez promis Vos conseils dans ces situations difficiles! – Nous avons l’air d’avoir été peu actifs pour l’établissement des écoles de l’arrondissement que Vous nous avez confié. Cette apparence provient de mille difficultés sourdes que ne s’allèguent pas. Nous en avons levé une bonne partie, et le 15 septembre sera célébré par l’inauguration de nombre d’écoles. Daignez, Sire, éliminer une difficulté sur laquelle Vous seul pouvez prononcer. Nous négocions avantageusement avec les villes pour l’établissement des écoles triviales. Dorpat même consent de bonne volonté à un sacrifice de 1500 Rbl. annuels pour cet objet. Si on nous reçoit ces sommes pour les fondre dans la masse des gymnases et écoles de district, que deviendront les écoles triviales, et quel faux jour ne retombera pas sur ces négociations? Sire! La chose est importante et pressante.

On m’a raconté que Vous avez sauvé un enfant qui se noyait. Ce serait le moment de Vous rappeler le reproche de trop de vivacité que Vous m’avez fait si souvent. Je ne le ferai pas, et c’est précisément mon tendre attachement pour Votre personne, qui m’en empêche; ma raison même me le défend. Mon cœur veut Vous voir au moins à l’égal de tout ce que la nature humaine a produit de grand, et s’il est vrai que la vertu exige un exercice continuel, le froid calcul ne doit pas Vous paralyser dans ces instants délicieux où la belle nature revendique ses droits avec cette force sublime qui fait taire toute autre considération. Connaissez-Vous un Être au monde qui perdît autant que moi à Votre perte? Sachez-moi bon gré de cette manière de voir. O Vous m’avez appris à relancer l’égoïsme dans ses retraites les plus cachées, dans ces replis du cœur humain devant lesquels les plus purs sentiments semblent seuls faire sentinelle. – Vivez longtemps!

Parrot

32. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 13 novembre 1804

Sire,

Dans une des 4 lettres que j’ai pris la liberté de Vous écrire depuis Votre dernier passage à Dorpat, je Vous faisais l’exposition d’un double embarras où Votre Université se trouve, et je Vous suppliais de nous en tirer. Le temps approche où les mesures doivent être prises, si le bien des écoles et celui de l’Université ne doivent pas être sacrifiés. Le Ministre de l’intérieur, apparemment à la réquisition du Ministre de l’instruction publique, a renouvelé à la Régence de Riga ses ordres de fournir la liste des contributions particulières des villes pour l’instruction publique. Le but est de défalquer <fondre> ces contributions dans la masse des 118 000 Rbl. que Vous avez daigné accorder pour les écoles de l’arrondissement de Dorpat. Je Vous ai prouvé, Sire, que cette mesure avait des désavantages presque incalculables pour l’instruction publique.

La fin de l’année approche, et avec elle la difficulté où l’Université se trouve pour la continuation des bâtiments. Les sommes assignées à cet effet ne seront pas suffisantes. C’est le second embarras que j’avais osé confier à Votre cœur magnanime.

La nouvelle année approche, et les 4 provinces pour lesquelles Vous nous avez confié la direction de l’instruction publique attendent et demandent avec instance l’établissement des écoles de paroisse¹. On se fonde à juste titre non seulement sur le besoin impérieux de cette espèce d’écoles, la plus utile de toutes en ce qu’elle s’étend sur la majorité la plus négligée de la nation, mais aussi sur Votre Ukase du 24 Janvier 1803 qui contient les règles préliminaires de l’instruction publique. Depuis bientôt 2 ans que cet Ukase bienfaisant existe, l’Université n’a rien pu faire pour cette espèce d’établissements si nécessaires faute de fonds et surtout de temps. À présent que l’Université est complète, que tous ses travaux soient organisés, à présent que la fin de cette année amènera l’établissement des gymnases et des écoles de district partout où l’état des bâtiments le permet, notre devoir est de travailler avec un zèle redoublé aux écoles de paroisse. Quelques essais faits d’avance font espérer que les difficultés seront moindres que l’on n’avait prévu.

Sire! à tous ces objets se rallie une foule d’autres dont la discussion est également presque impossible par la voie ordinaire. Nous nous sommes souvent trouvés d’un autre avis que la Direction générale, faute de nous entendre, parce que les connaissances toutes et réelles de bien des objets ne peuvent se communiquer que par une foule de détails que la correspondance n’embrasse que très imparfaitement. D’ailleurs, ce que rien au monde ne peut remplacer, Votre propre personne, Votre manière de voir, de sentir, Votre amour passionné de l’humanité est indispensable dans ces discussions, qui doivent mettre la dernière main à l’organisation de l’instruction publique. Veuillez donc, Sire, m’ordonner un troisième voyage à Pétersbourg sur la fin de décembre pour ouvrir cette suite de travaux en janvier, temps où je puis être à Pétersbourg sans négliger mes autres devoirs. Je n’ai pas besoin d’un ordre public; il suffit que je sache décidément que Vous voulez bien consentir ce voyage; le reste se fera dans l’ordre accoutumé; certainement je n’aspire point à l’honneur d’être appelé dans la capitale. J’ai un autre intérêt particulier que je lie à l’intérêt général: j’aurai le bonheur de Vous revoir. – O Alexandre! Mes yeux se mouillent. – Mon héros! Vous ferez beaucoup de bien dans le mois de janvier prochain. Le ciel Vous conserve, pour l’humanité et pour

Votre Parrot.

Annexe

G. F. Parrot à prince A. Czartoryski

[Dorpat, 13 novembre 1804]

Monsieur le Prince,

Vous savez que notre Empereur chéri m’a accordé la permission, m’a même encouragé à écrire de temps en temps. J’ai dans ce moment une raison pressante de me servir de cette permission, dont je n’ai pas fait usage depuis plusieurs mois. Mr. de Novossilzoff a eu la bonté de se charger de remettre ces lettres. À présent qu’il est absent¹ j’ose Vous prier de vouloir bien me rendre ce service important, persuadé que Votre bonté pour moi est toujours la même que ci-devant. Agréez l’hommage de ma reconnaissance que je Vous dois à tant de titres.

Parrot

33. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, 11 décembre 1804]¹

Sire!

C’est avec le sentiment d’une profonde tristesse qu’aujourd’hui je me sers de la permission si précieuse à mon cœur que Vous m’avez donnée de Vous écrire. Le conseiller Sivers a exécuté l’ordre de V. M. Il m’a dit que Vous êtes affligé de voir que l’Université donne des sujets de plainte et m’a nommé le sujet en question; il m’a de même fait part de tout ce que Votre cœur paternel a ajouté de consolant pour nous. Ainsi donc la guerre sourde, que nos ennemis nous ont jurée depuis deux ans ne cesse pas. Les insinuations malignes et fausses continuent pour lasser enfin la bonté, la générosité, avec laquelle Vous daignez nous protégWer. Le projet de faire transporter l’Université ailleurs, si adroitement conçu pour ruiner cet institut naissant, existe encore, on y travaille avec ardeur, et cette dernière plainte est une démarche qui ne peut avoir d’autre but.

Sire! Comme je ne suis pas membre du tribunal de l’université, je me suis fait donner les actes sur l’affaire en question². Je les ai sous les yeux; permettez que je Vous en donne un extrait succinct. Je réponds de la fidélité de cet extrait par tout ce que j’ai de cher en monde.

Le soir sortis du concert quelques étudiants rencontrent sur le pont deux garçons ouvriers qui chantaient des chansons d’étudiants (il existe de pareilles chansons). Les étudiants adressent la parole aux ouvriers et leur disent qu’ils ne doivent pas chanter ces chansons, parce que comme il est défendu aux étudiants de chanter dans les rues le blâme en retombera sur les étudiants qu’on prendra pour ceux qui ont chanté. Les ouvriers répondent avec aigreur, les étudiants de même. Un ouvrier lève un bâton sur un étudiant, celui-ci terrasse l’ouvrier; les étudiants se retirent. Le moment d’après un des étudiants qui en reste n’avait pas pris de part à querelle repasse le pont. Les garçons ouvriers qui étaient restés sur le pont l’attaquent de sorte qu’il se voit en danger d’être jeté dans la rivière; il crie au secours; ses camarades retournent et le délivrent. Alors les étudiants appellent la garde pour faire arrêter les ouvriers. L’officier de ronde arrive avec une patrouille qui entoure les assistants. Il s’informe du cas et comme les étudiants parlent mal le russe, ils ont de la peine à se faire entendre. L’officier emmène ouvriers et étudiants à la garde. Ceux-ci tâchent de lui faire entendre qu’il doit les mener chez le Recteur selon les lois de l’Université. Un bourgeois qui se trouve là par hasard sert d’interprète. Pendant ce pourparler et chemin faisant vers le corps de garde un des étudiants se sert du mot Brat en parlant russe à l’officier. Celui-ci se fâche et se sert du mot le plus sale de la langue russe. L’étudiant lui reproche de ce qu’il se permet cette injure; alors l’officier prétend que c’est l’étudiant qui l’injurie. Un professeur qui sait le russe arrive par hasard, entend la dispute et veut en vain calmer l’officier qui lui dit des malhonnêtetés; cependant il n’arrête que les garçons ouvriers qu’il fait conduire à la police de la ville.

L’officier se plaint au Général d’avoir été insulté et saisi à la poitrine par les étudiants. Le Général demande satisfaction à l’Université et exige que les étudiants soient punis comme perturbateurs de repos public. Notre tribunal instruit sur le champ l’affaire. L’officier avait cité le bourgeois qui avait servi d’interprète comme témoin de ces insultes. Ce bourgeois donne par écrit son témoignage dans lequel il déclare que le bruit ayant attiré beaucoup de personnes, la foule gênait la marche de la garde, et explique la querelle au sujet du mot Brat comme ci-dessus, sans déposer la moindre chose d’insulte verbale ou réelle envers l’officier.

Le tribunal non content de cette déposition interroge les deux ouvriers arrêtés sur le point de l’insulte faite à l’officier de garde. Ceux-ci, quoique ennemis des étudiants, déclarent formellement n’avoir rien entendu ni vu de pareil à ce dont l’officier s’est plaint.

Le tribunal fait part au Général du résultat de l’instruction de ce procès. Celui-ci insiste sur la punition des coupables pour avoir troublé le repos public, insulté l’officier de S. M. I. et manqué de respect à la garde. Le tribunal ne pouvant juger que sur les faits avérés porte la sentence suivante: Que les deux étudiants qui ont été les auteurs de la rixe avec les garçons ouvriers, malgré les excuses qu’ils ont alléguées, seront mis en prison pendant deux fois 24 heures. Qu’il sera affiché à la table noire une publication sévère concernant le respect que les étudiants doivent au militaire en général et surtout à la garde de S. M. I. Et que l’Université portera plainte au Magistrat relativement à l’attaque que les ouvriers se sont permise après coup contre l’étudiant qui n’avait point pris de part à la querelle.

La publication porte qu’à l’occasion de la plainte du Général l’université enjoint à tous les étudiants sous les peines les plus sévères de ne se plus jamais permettre dans des cas pareils aucuns pourparlers avec l’officier de garde, mais de faire sans mot dire l’ordre de l’officier, de respecter en tout point ce que la garde fera et de s’en rapporter pour les suites aux soins du recteur.

Voilà le fait, Sire, simplement énoncé; il n’a pas besoin de commentaire. Vous jugerez s’il méritait un rapport quelque officiel ou privé au Monarque de la Russie, dont chaque instant est voué au bien public.

Mais Vous espériez que l’Université Vous épargnerait ces désagréments, saurait prévenir ou éviter les occasions de ces plaintes de nos ennemis. Sire! D’après les bienfaits innombrables que Vous nous avez accordés et que sûrement Vous nous accorderez encore c’est le vœu le plus cher de notre cœur. Mais est-il possible de tout éviter, entourés comme nous le sommes?

On relève la moindre polissonnerie de tel ou tel étudiant et on l’importe à tous, on falsifie les faits ou aggrave ce qu’ils peuvent contenir de vrai. Il n’existe point de police à Dorpat. Ce qui en porte le nom n’en a point l’effet faute de moyens. Nous nous sommes abouchés plusieurs fois sur ce point avec le Magistrat, qui a demandé en vain qu’on place ici une vingtaine de Cosaques que la ville s’offre à entretenir à ses dépenses. On les lui a accordés pour quelques semaines dans un moment où la ville était menacée par des incendiaires, et retirés depuis. Il se forme souvent des attroupements d’ouvriers qui guettent les étudiants; l’université n’a ni le droit ni les moyens de les dissiper. Elle ne peut agir que sur les étudiants et fait à cet égard son possible. Le recteur déploie toute l’activité imaginable; le tribunal use de sévérité dans les cas de contravention (ses actes en font foi). Dans nos discours publics nous n’oublions jamais d’exhorter les étudiants à la vertu et à la décence. Le gouverneur général précédent, le prince Galizin ayant su nous ôter les moyens de former une société où nos étudiants pourraient jouir sous nos yeux de plaisirs permis et décents, nous faisons notre possible pour les détourner des mauvaises sociétés en les admettant dans les nôtres. J’ai par ex. tous les dimanches table ouverte pour plusieurs étudiants; l’après-dîner, le seul moment où je me permets quelque délassement entre V et V½, j’ouvre l’accès de ma maison à tout étudiant, et me prive, par la dépense que cela m’occasione, de toute autre espèce de jouissance que la modicité de mes revenus me pourrait permettre. Plusieurs autres professeurs en font de même. Du reste, Sire, si Vous daignez jeter les yeux sur nos travaux, Vous verrez qu’il est humainement impossible de faire davantage. Nos travaux officiels ne sont ordinairement terminés qu’à IX ½ du soir.

Sire! La guerre sourde qu’on nous fait ne cessera pas de sitôt. Ce n’est pas tel ou tel acte de l’Université dont on veut se venger, mais de l’esprit de l’Université. Nos étudiants prennent cet esprit; ils connaissent les droits de l’homme et les respectent. L’un d’eux par ex. était il y a un an un simple Lette, l’esclave d’un gentilhomme livonien. Ce simple Lette, quoiqu’a pas encore pris le ton des sociétés raffinées est traité avec amitié, avec des égards marqués de tous des étudiants, nobles et bourgeois; plusieurs d’entre eux même se sont retranchés de leurs aucuns plaisirs pour lui donner des secours d’argent dont il avait besoin à son arrivée ici. Voilà le crime de l’Université, le crime des étudiants, celui que la génération présente ne pardonnera jamais.

Je m’effraie de la longueur de cette lettre. Mais, Sire, accordez-moi encore quelques instants. L’Université a reçu les Statuts pour les gymnases, les écoles de district et les écoles de paroisse que Vous avez confirmés³. Quant aux deux premiers genres d’écoles il suffira de quelques modifications pour notre local, qui seront présentés à Votre sanction. Mais pour les écoles de paroisse – ce règlement n’est pas praticable ici. Il est apparemment dans les provinces proprement russes, mais il n’est nullement calqué sur la situation physique, morale et civile de notre paysan. L’expérience a déjà prouvé que ces mesures sont sans effet; l’Impératrice Catherine en avait déjà pris de pareilles. L’autorité ne peut pas percer jusqu’an fond de ce labyrinthe. Cet objet est de la dernière importance; c’est de lui que dépendra le succès de toutes les mesures que Vous avez prises pour arracher le malheureux livonien et estonien à l’oppression arbitraire. Permettez-moi, Sire, de m’appuyer sur un principe qui paraît être celui de toutes Vos actions. Les lois d’un Monarque ne vivent qu’aussi longtemps que lui et que là où il en observe l’application, il s’en tient à de simples ordonnances. Ce n’est qu’en agissant puissamment sur l’esprit de la nation qu’il peut leur donner le caractère de l’immortalité et de l’universalité. C’est dans cet esprit de la nation qu’il doit trouver les barrières insurmontables contre les prévarications de la postérité et des individus que leur obscurité soustrait à sa vue. C’est dans ce sens, Sire, que nos écoles paroissiales doivent être fondées et entretenues. C’est de leur sein que doivent sortir les tuteurs des paroisses, les maîtres d’école et surtout les juges des communes⁴. Si elles ne sont pas fondées de cette manière, tous ces emplois, surtout le dernier, deviendront méprisables comme ils l’étaient sous l’impératrice Catherine, et alors le boulevard du bien-être du cultivateur est détruit, le seul boulevard que l’autorité impériale puisse élever contre le despotisme des particuliers.

Sire! Je m’irrite moi-même de mon éternelle importunité. Mais daignez Vous souvenir que je ne sais être importun que pour la chose publique. Il serait assurément plus décent que de tant de bienfaits dont Vous nous avez comblés, de tout le bonheur que Vous avez versé dans mon âme, je me bornasse à la reconnaissance. Mais ce serait Vous trahir, et quoiqu’il m’en coûte de Vous importuner par tant de prières, tant que mon devoir parlera, et tant que Vous me le permettrez, je les répéterai jusqu’à ce que le but sublime que Votre cœur Vous a inspiré d’atteindre sera atteint. Vous ne Vous lasserez pas. Vous aimez les hommes, et cet amour Vous fera supporter jusqu’à la fin et les tracasseries des ennemis de la chose publique et les importunités de ses amis.

Demain est votre jour de naissance. L’année dernière je le célébrai dans un recueillement, pénétré de sentiments que je n’avais jamais pas encore éprouvé⁵. Cette fois-ci je le passerai dans un état pénible d’incertitude. Vous n’avez pas encore daigné me faire savoir si Vous me permettez de venir à Pétersbourg.

Le ciel Vous comble de ses faveurs! C’est le vœu le plus cher, le vœu perpétuel de

Parrot

Annexe

G. F. Parrot à prince A. Czartoryski

[Dorpat, 11 décembre 1804]

Monsieur le Prince!

Un ordre de notre Monarche chéri, sur lequel je Lui dois un rapport sans délai, me force de Vous importuner une seconde fois. Veuillez ajouter à tant de services celui de remettre au plus tôt l’incluse à son adresse et d’accepter l’hommage de mes sentiments de respect et de reconnaissance.

Parrot

34. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat, 26 décembre 1804]¹

Sire!

Le jour de mon départ est prochain, et mon сœur me dit que j’aurai le bonheur de Vous revoir. Plus ce moment approche, plus mon désir augmente, et plus ma vertu s’épure. Oui je sens que je suis digne d’intéresser Votre cœur à des objets qui lui deviendront chers dès qu’il les connaîtra.

Mais Sire! Vos moments sont sacrés et les miens sont comptés. J’espère que Votre indulgence infinie, que j’ai éprouvée si souvent, me permettra de Vous proposer d’avance un arrangement qui épargnera du temps. J’arriverai le 30 décembre à Pétersbourg. L’objet de ma mission est d’un côté de faire le 13 janvier l’inauguration du gymnase et de l’école de district de Wiburg, et de prendre des arrangements relativement aux bâtiments que Vous avez destinés ces deux écoles, d’un autre, de proposer à Votre sanction la constitution des écoles de paroisse et d’implorer Votre générosité pour les besoins de notre Université, que Vous connaissez déjà. Le premier objet exigera un voyage de 5 jours, depuis le 10 au 15 janvier inclusivement. Daignez, Sire, le plus tôt possible avant ce terme, m’accorder une heure d’audience pour que je puisse Vous détailler le tout, et Vous remettre sur chaque objet un court mémoire qui Vous en rappelle les principaux points, afin que pendant mon absence Vous délibériez avec Vous-même ou avec quelque autre. Vous Vous persuaderez par là que je ne veux pas surprendre Votre générosité, ni armer de ces sentiments sublimes à qui l’instruction publique doit son existence présente, à qui je dois tout. Dans cet intervalle du 1^er au 10 janvier je demanderai la permission de présenter au Directoire les mêmes objets et de les y discuter à mon retour de Wiburg, pour pouvoir repartir avant la fin de janvier et rentrer dans mes fonctions de professeur au commencement de février.

Sire! Pardonnez moi la hardiesse que j’ai de Vous proposer cet arrangement – mais je tremble d’être obligé de passer 3 mois à Pétersbourg de causer des frais superflus à l’université et de ruiner un semestre entier de mon existence que je dois à mes devoirs primitifs. <D’abord à mon arrivée je serai chez le Général Klinger et j’irai ensuite me présenter chez le Prince Czartorinsky. Daignez me faire savoir Vos volontés pour l’un de ces deux canaux, Mr. de Novossiltzof étant encore absent.>

Il n’y a que Vous qui puissiez m’inspirer cette confiance illimitée, cette permission absolue que tout ce qui tient essentiellement au bien public est bienvenu de Vous. Mais Vous savez aussi que Vos bienfaits sont versés dans un cœur reconnaissant presque entièrement absorbé par le tendre attachement qu’il Vous a voué.

Parrot

Annexe

G. F. Parrot à prince A. Czartoryski

[Dorpat, 26 décembre 1804]

Monsieur le Prince,

Daignez encore cette fois remettre cette lettre à notre cher Monarque. Bientôt j’aurai l’honneur de Vous présenter moi-même à mon passage par Pétersbourg l’expression de ma reconnaissance. Veuillez continuer d’honorer de Votre Bienveillance

Parrot

35. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 31 décembre 1804]¹

Vous sachant arrivé je m’empresse de Vous dire, que j’acquiesce avec plaisir à Votre arrangement et Vous attends chez moi Lundi à 6 heures après-dîner. Je me réjouis bien sincèrement de Vous revoir et Votre amitié m’est et me sera toujours chère.

Tout à Vous

Alexandre

Samedi soir.

36. G. F. Parrot à Alexandre IER

Saint-Pétersbourg, 8 janvier 1805

Sire!

Vous avez daigné me promettre encore quelques instants avant mon départ pour Wiburg¹. D’un côté Vous m’avez annoncé un nouveau sujet d’entretien; de l’autre j’ai encore quelques matières à soumettre à Votre délibération. J’ai eu tort de ne le pas faire d’abord, Votre indulgence extrême m’y ayant invité. Mais je les avais oubliées. Votre bonté inexprimable touchant les écoles de paroisse m’avait fait perdre la tête. Je rougis de cet aveu, mais j’y suis forcé. N’en augurez pas plus mal de moi. Ce n’est que vis-à-vis de que je suis poltron.

Je viens de la Messe comptant me faire apercevoir de Vous; mais cela ne m’a réussi, quoique la foule ait été peu nombreuse. Pardonnez-moi donc la liberté que je prends de me rappeler de cette manière à Votre souvenir. Vous me pardonnez tout parce que Vous savez que mon cœur aime le bien et Vous par-dessus toute chose. – Vous savez rendre heureux.

Votre Parrot

Annexe

G. F. Parrot à prince A. Czartoryski

[Saint-Pétersbourg, 8 janvier 1805]

Monsieur le Prince,

Votre importun revient à la charge. Grondez-moi, ou plutôt sachez-Vous à Vous-même mauvais gré d’inspirer tant de confiance. C’est un des malheurs attachés non à la grandeur mais au caractère, auquel rend un sincère hommage

Parrot

37. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 8 ou 9 janvier 1805]¹

Je Vous attends aujourd’hui à 7 heures après-dîner.

[Paraphe]²

38. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 14 janvier 1805

Sire!

Je m’empresse de Vous faire part du plaisir que j’ai goûté à mon voyage de Wiburg, pour Vous de dédommager en quelque sorte des désagréments que je Vous cause si souvent. Je ne parle pas des égards que l’on a eus pour moi, bien au-dessus de ce que je mérite, mais de l’intérêt général que l’on a témoigné pour l’objet de ma mission. Les habitants de cette ville ont cru devoir ajouter aux démonstrations de toute espèce une preuve non équivoque du plaisir que leur font nos nouvelles institutions, en formant une souscription qui s’est montée à 1115 Rbl., dont les rentes seront employées à acheter des livres à de pauvres écoliers¹.

Cette somme modique, il est vrai, a été donnée par une ville très pauvre avec une espèce d’enthousiasme qui fera rougir les autres gouvernements où nous avons éprouvé tant de résistance, et me fait espérer que cette province, qui a un besoin si pressant d’instruction, se distinguera bientôt à cet égard. Les maîtres que nous y avons envoyés sont estimés et accueillis avec plus que de la politesse dans les premières maisons comme dans les maisons bourgeoises. Le directeur des écoles, le conseiller intime Rüdinger s’est distingué par une activité, un zèle et une exemplaire, et comme Klinger m’a confié que Vous lui destinez un cadeau en argent, ce serait peut-être le moment de le lui faire lorsque le Directoire Vous présentera le rapport officiel de cette inauguration.

Les moments de loisir que me laissait mon travail ou plutôt les instants que j’ai dû passer en société avec les personnes les plus estimables de Wiburg et ses environs, je les ai employés à m’instruire de choses intéressantes relatives à ce gouvernement; un des résultats est que là les écoles paroissiales sont au moins aussi nécessaires qu’en Livonie. Là le paysan a déjà une constitution libre; mais il est pauvre et vexé uniquement faute d’une instruction qui lui donne de la dignité. Les remarques que je Vous ai faites sur les asservis paysans dans les tribunaux de Livonie cadrent absolument ici. L’ignorance de ces braves gens livra chaque d’eux à la main d’un chef qui les surpassa en connaissance.

Je prends la liberté de joindre, selon l’ordre que Vous m’avez donné, une note relativement au directeur des écoles de Livonie, Albanus, et le Suisse Zwicky, et de Vous rappeler Votre promesse touchant la Croix de Wladimir pour le premier, qui l’a méritée à tant d’égard. Quant à son uniforme que le Comte de Buxhöwden si zélé pour le bien de l’Église, veut lui ôter, Sire, si Vous croyez que l’épée puisse être vue de mauvais œil par les faibles, Albanus ne pourrait-il pas porter l’uniforme sans épée à cause de son emploi eclésiastique². Le même courrier qui lui apportera cet ordre lui apportera en même temps la distinction honorable que Vous daignez lui accorder; ce qui lui prouvera clairement qu’en cédant au préjugé des faibles Vous rendez justice à son mérite. Mais j’ose Vous supplier que cet ordre ne lui parvienne que par le Ministre de l’instruction publique.

Sire! Je ne mets jamais la main à la plume pour Vous écrire sans sentir avec une tendre émotion le bonheur d’oser le faire. Continuez-moi ce bonheur et accordez-moi celui de Vous voir encore. Mon cœur, qui pense continuellement à Vous, me dit que dans une nouvelle entrevue je pourrai Vous faire part de remarques utiles qu’il vaut mieux ne pas confier au papier. – Tout ce que je vois et entends je le rapporte à Vous; cette manière d’exister que je me suis faite en dépit des circonstances est à moi; c’est mon bien, c’est ma richesse, un fond qui me rendra heureux quelque soit l’avenir que le sort me prépara. Aimez-moi; je commence à le mériter.

Parrot

39. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 26 janvier 1805

Sire,

Je ne sais comment commencer cette lettre que mon devoir me force cependant de Vous adresser. Je crains de paraître abuser de cette bonté ineffable que Vous avez pour moi! J’ai reçu avant-hier les devis des bâtiments de l’Université¹, faits sur les données que l’expérience a fournies, et la somme est énorme à mes yeux, quoique ces devis soient faits par la plus pure intégrité: c’est le professeur Krause qui les a faits. Non seulement nous devons terminer les bâtiments dont Vous avez décrété l’exécution en Avril 1803 et pour lesquels Vous nous avez accordé une somme de 120 000 Rbl. qui ne suffit pas à beaucoup près <il faudra encore une somme d’environ 229 000 Rbl.>, mais il reste encore plusieurs besoins de ce genre qui ne Vous furent pas présentés alors parce que nous nous en tînmes au plus pressant; nous n’osions tout espérer. Daignez Vous souvenir, Sire, que je ne m’adressai pas directement à Vous pour cet objet. Ces besoins consistent outre les bâtiments pour l’économie de l’Université en général et des instituts en particulier, orangeries et serres pour le jardin botanique, en un manège et des bains pour les étudiants. Ce dernier objet qui paraît le moins nécessaire est un des besoins les plus pressants; notre fleuve où se baignent les jeunes gens est traître et engloutit chaque année plusieurs victimes de l’imprudence. Tous ces besoins réunis forment un déficit total dans la caisse de l’Université de 364 541 Roubles.

Sire! Il est sûr que comparée aux bâtiments considérables et nombreux qu’elle produira cette somme n’est pas disproportionnée. Mais c’est de que nous espérons ces sacrifices considérables, de Vous qui en faites tous les jours pour nous et pour tous Vos sujets. Cette idée me peine, m’attriste extrêmement. Il me semble qu’en Vous demandant ces sommes je Vous prive d’autres jouissances. Je suis, il est vrai quant à moi, indifférent pour les richesses, mais je sais comment Vous employez les Vôtres – je sais davantage. – Mais il ne fallait pas me mettre dans le cas de revenir une troisième fois.

Ma raison me dit, il est vrai, que nous avons fait tout ce qui est humainement possible pour diminuer ces sommes; que nous avons produit toutes les sommes de fondation de nos collections et appareils par des épargnes qu’une sage économie de nos revenus ordinaires nous a permis de faire, tandis que le seul article de l’histoire naturelle et de la physique à l’Université de Moscou Vous coûte 50 000 Ducats par l’achat du Cabinet de la comtesse Jablonska²; elle me dit que les bâtiments des Universités de Charkow et de Casan coûteront beaucoup plus que les nôtres, et que dans tous les bâtiments que nous construisons nous n’avons pas songé à fournir des logements à nos professeurs quoiqu’à Moscou les professeurs soient logés ou indemnisés aux frais de la Couronne. Mais le sentiment est plus fort que ces raisons, parce que c’est de que j’espère ces sacrifices, moi qui voudrait me sacrifier pour Vous.

Que le ciel Vous récompense de Vos bienfaits et me punisse s’il le faut de Vous les avoir demandés!

Parrot

40. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 1 février 1805

Sire!

Il y a quelques jours que j’ai pris la liberté de Vous dire que j’avais quelques remarques bien importantes à Vous communiquer; je ne prévoyais pas alors qu’il se présenterait sitôt un cas extrêmement pressant d’en faire usage. Daignez, je Vous en supplie, m’accorder quelques instants, le plus tôt possible; la chose est si pressante que je cherche un autre canal que l’ordinaire pour Vous faire parvenir plus tôt ces mots, il n’y a pas un jour à perdre. Sûrement Vous me saurez quelque gré de Vous avoir fait cette prière.

Parrot

41. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 2 février 1805]¹

J’avais espéré Vous donner Samedi un après-dîner entier, n’en ayant pas libre jusqu’à ce jour-ci. Si ce que Vous voulez me dire peut être remis jusque-là, cela m’accommoderait beaucoup, si non et s’il est d’une nécessité absolue, que je Vous voie aujourd’hui, passez chez moi à 8 heures, je pourrais Vous voir un moment.

[Paraphe]

42. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 4 février 1805]¹

Passez, je Vous prie à 7 h et ½ chez moi après-dîner.

43. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 5 ou 6 février 1805]¹

Il est urgent que Vous avertissiez Klinger et que Vous lui communiquiez le Plan, que Vous m’avez présenté pour qu’il soit absolument dans notre sens, quand le ministre lui parlera.

Tout à Vous.

[Paraphe]

44. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 9 février 1805]¹

Sire!

Depuis cet heureux Samedi je ne Vous ai point écrit. Je jouissais de ma félicité et travaillais pour Vous. Je voulais attendre de Vous écrire et de Vous voir que je puisse Vous présenter quelque chose de complet sur le sujet des requêtes². – Mais je ne puis, je n’ose tarder plus longtemps. Mes affaires vont très mal et je me consume de dépit. Aujourd’hui il n’y aura pas de séance au Directoire. On a su éluder ce jour, et me voilà remis. J’ai été hier chez le Ministre. Je l’ai prié, supplié de changer cet arrangement. Il me répond: «Vous êtes le maître de retourner Vos affaires d’argent…» Et des écoles paroissiales? lui dis-je. – «Et bien, attendez» – Ces délais me font négliger mes nombreux devoirs à Dorpat. – «Attendez». Je le fixai une demie minute. Ce fut en vain, je le quittai.

Sire! Si vous croyez ma santé utile au bien des écoles, ayez pitié pour moi, donnez-lui des ordres précis, et daignez me voir encore auparavant. À présent je vois clair dans l’organisation de ce département, et je me sens pressé de Vous rendre compte d’un entretien que j’ai eu avec Klinger. – Mon héros! que j’ose nommer mon ami! C’est mon devoir qui me force à Vous tourmenter. Vous savez quelle félicité je goûte à être auprès de Vous. Cependant le ciel m’est témoin que chaque fois que je Vous demande une de ces heures de bonheur je me fais violence.

Parrot Vous aime de toute son âme.

45. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 9 février 1805]

Des affaires qui ne souffrent aucun retard, m’étant survenues pour aujourd’hui, me mettent bien à contre cœur dans l’impossibilité de Vous recevoir cet après-dîner. Je Vous aurais destiné celui de demain si ce n’était jour du Comité¹, ainsi je me trouve contraint de le remettre à Samedi.

Tout à Vous.

[Paraphe]

46. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 18 février 1805

Sire,

L’ouvrage sur les requêtes est terminé, et j’ose espérer, j’ose Vous demander une heure pour Vous l’offrir, persuadé que ce travail sera agréable à Votre cœur. Il me l’a été infiniment et la perspective de gagner par là une occasion de Vous revoir, de Vous redire combien je Vous aime, m’a aiguillonné à le terminer promptement. Mon héros! Ces relations entre Vous et moi, uniques peut-être, répandent un charme délicieux sur ma vie et par les sentiments qui les ont fait naître et qu’elles nourrissent, et par l’emploi que j’en fais. Je puis mourir bientôt, j’en porterai la satisfaction d’avoir vécu autant qu’un particulier peut vivre. Et c’est à Toi, Alexandre! que je dois ce sentiment sublime! Sens-tu combien je dois t’aimer, combien tu es au-dessus de toute ma reconnaissance?

Les affaires de l’Université sont en bon chemin au Directoire et c’est encore à mon Alexandre, à Lui seul que je le dois. On a accordé les écoles paroissiales, sauf une seconde révision; c’est beaucoup de gagné. Klinger a parlé à cette occasion bien selon mon cœur. Il a été touché à la lecture. Le tout lui a beaucoup plu, et sur le champ il s’est déclaré fortement pour la chose et a emporté les suffrages.

Parrot Vous salue de toute son âme.

47. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 24 février 1805

Sire!

Les écoles paroissiales sont décrétées! Dans 8 jours le Ministre les présentera à Votre sanction. Je suis chargé de faire quelques modifications dans le règlement, et je les ferai avec plaisir, persuadé moi-même qu’elles seront utiles au bien de la chose. Que je suis heureux! Soyez-le aussi, mon héros! Voyez tout le bien que Vous faites par là. Transportez-Vous en idée de hameau en hameau. Voyez la nombreuse jeunesse de trois nations opprimées s’instruire à devenir les soutiens de la félicité publique et consoler la génération présente des maux qu’elle a soufferts. O combien de bénédictions, de vœux, de prières ne s’élèveront pas vers le ciel des cabanes du pauvre cultivateur pour leur ange tutélaire! Je ne Vous parle pas de la gloire, que d’autres Monarques recherchent. Elle Vous cherchera, précisément parce que Vous êtes au-dessus d’elle.

J’ai eu moins de bonne fortune pour les fonds de nos bâtiments; on m’a rayé environ 90 000 Rbl., et les bains sont du nombre quoiqu’ils ne se montent qu’à 6000. J’aurais été si aise d’apporter aux étudiants un cadeau de leur Monarque qu’ils admirent avec l’enthousiasme de la jeunesse. N’est-il pas de moyen de réparer une défaite à cet égard?

Permettez-moi, Sire, de Vous rappeler l’objet des requêtes. Ma mission étant bientôt terminé la chose devient pressante, d’autant plus que peut-être Vous me chargerez de modifications pour lesquelles il faudra du temps. Je n’ai pas cessé de prendre des informations à cet égard, et chaque jour je me persuade davantage de l’importance, de la nécessité de se frayer la route entre Vos sujets et Vous, entre l’opprimé et le Trône. Elle est semée de ronces et d’épines, et Vous Vous tuez à faire le bien sans y parvenir. Permettez-moi de Vous offrir mes idées là-dessus. Vous les rejetterez si Vous les trouvez impropres, mais Vous aurez satisfait à un besoin cher à Votre cœur, moi à un de ces devoirs que mon amour du bien et mon amour pour Vous me commande impérieusement.

Ne Vous fatiguez pas de mon importunité. Dans quelques jours je quitte Pétersbourg, je rentrerai pour longtemps dans la carrière modeste à laquelle la providence m’a voué. Cette dernière affaire sera peut-être pour moi le chant du cygne.

Le ciel veille sur Vos jours!

Parrot

48. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 1 mars 1805

Sire!

Je viens Vous demander ma permission que Vous voudrez peut-être au premier instant me refuser, mais que j’espère que Vous m’accorderez à la réflexion; c’est de faire publier par la Gazette de Hambourg¹ ce que Vous faites en cet instant pour Dorpat et les écoles de son arrondissement. Ne me soupçonnez pas de gloriole, ni pour Vous, ni pour moi, mon but tient à la politique. Il est, je crois, intéressant pour le moment présent que le César de la France, le Philippe de l’Europe², conçoive la plus haute idée des ressources de la Russie, et il n’y a peut-être pas de moyen plus sûr de lui donner cette idée qu’en faisant voir que malgré l’appareil de la guerre que Vous lui préparez Vous avez toujours des ressources nouvelles pour les sciences que lui laisse en France en proie au besoin. L’article serait daté de Dorpat, et j’y laisserais apercevoir un petit grain de vanité de notre part, que les gens de lettres de l’étranger trouveront tout naturel, pour mieux cacher le vrai but de l’annonce qui par là même sera atteint d’autant plus sûrement. Daignez m’accorder un mot de réponse.

Je ne Vous rappelle pas les sujets de notre dernier entretien; ils sont trop chers à Votre cœur. Mais permettez-moi de Vous faire souvenir que quand les affaires de l’Université seront terminés je partir. Ce mot, devoir partir, a beaucoup de sens pour moi. Un des sens auquel Vous ne pensez peut-être pas, a rapport à Vous. – Je m’accoutume trop aux délices de Vous voir.

Le Ciel protège mon Alexandre!

Parrot

49. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 2 mars 1805]¹

Je me rends à Vos raisons et Vous laisse le maître de faire ce que Vous désirez, pourvu toutefois que les soient mis de côté. J’espère sous peu Vous reparler de ce qui a été l’objet de notre dernier entretien; patience, j’ai tant de chose à faire, il faut que tout marche.

Tous à Vous.

[Paraphe]

50. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 10 mars 1805

Sire!

Je Vous avais annoncé qu’à la séance du 21 février¹ les écoles paroissiales avaient été décrétées, à quelques articles près que je changerais avec plaisir, et je félicitais l’humanité et Vous de cet événement. Depuis, la face de la chose a changé et je ne sais, à la lettre, où j’en suis à cet égard. Permettez-moi, Sire, de Vous offrir l’historique des faits.

À cette séance du 21 février on était convenu de Vous présenter le Règlement que j’avais proposé lorsque j’aurais éloigné quelques articles qui paraissaient ne pas convenir également aux 4 gouvernements et d’autres qui paraissaient ne pas pouvoir être exécutés immédiatement, en égard aux localités de quelques paroisses. À la séance suivante² je présentai de nouveau le règlement ainsi modifié (j’avais omis 6 articles). On me fit de nouveau la lecture; et à mon grand étonnement on me reprocha de n’avoir pas exécuté l’ordre qu’on m’avait donné. Je nommai le contenu de quelques articles que j’avais biffés. Alors le Ministre me dit que ce n’était pas ce que j’aurais dû faire; que j’avais dû présenter non un règlement détaillé, mais simplement un plan qui ne contient que les points généraux; que le règlement ne pourrait se faire que lorsqu’on aurait levé toutes les difficultés de détail par l’intervention des autres autorités <du gouvernement>, et déclara finalement que lui-même ferait ce plan et le présenterait à la séance prochaine qui a eu lieu Mardi dernier.

Quoique Vous m’eussiez permis, Sire, d’être présent aux séances qui concernent cette affaire, néanmoins cette fois je n’usai point de cette permission par égard pour le Ministre, puisque c’était son ouvrage, non le mien, qui devait passer la censure de l’assemblée. Mais pour ne rien négliger de mon devoir j’envoyai à cette séance ma lettre adressée au Directoire, dans laquelle je me lave du reproche qui m’avait été fait et donne un résumé des raisons importantes qui parlent en faveur d’un règlement détaillé, espérant que, présentées avec ordre et sans interromption, elles feraient plus d’effet que dans le moment de la discussion.

La séance de Mardi a eu lieu, jusqu’à présent j’en ignore le résultat et il paraît même qu’on est convenu de me le tenir absolument secret. Tout ce que je sais, c’est que le Ministre m’a renvoyé ma lettre avec une résolution dorsale signée: Directeur des affaires Jean Martinoff³.

Sire! Voilà les faits. J’ai cru Vous en devoir le narré pour qu’en tout cas Vous sachiez que depuis le 21 février la marche de cette affaire est changée. J’omets ce qui me regarde personnellement; je souffre déjà trop d’être forcé à Vous causer du chagrin pour la cause publique. Sire! Continuez à la soutenir. Je Vous en supplie, les yeux mouillés de larmes.

Parrot

51. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 18 mars 1805

Sire!

Le moment décisif pour les écoles paroissiales approche. Dans quelques heures Vous prononcerez sur cet objet si important. Pardonnez-moi l’inquiétude que j’éprouve; j’ignore encore tout ce qu’on Vous proposera. S’il est impossible que j’en sois informé avant la décision, Sire, daignez relire l’exposé que je Vous donnai au commencement de janvier, pour Vous en rappeler les détails qui naturellement pouvaient Vous échapper confondus dans la foule d’objets que Votre Empire Vous offre.

Permettez-moi au même temps de Vous rappeler l’objet des requêtes. Il est d’une bien grande importance; chaque jour m’en donne de nouvelles preuves.

Sire, je conçois, je sens qu’il doit Vous en coûter de m’écouter. Vos bontés pour moi choquent le vulgaire des Grands qui me connaissent assez mal pour me craindre. Lorsque ces deux objets seront terminés je rentrerai dans une cellule, heureux et content des souvenirs précieux que j’y emporterai, heureux surtout pour la médiocrité de ma situation que rien au monde ne me fera changer.

Vivez heureux, Sire! Faites tout le bien possible, et veuille la providence armer Votre cœur contre la douleur de ne pas pouvoir faire tout le bien que Vous voulez faire.

Continuez à aimer

Votre Parrot

52. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 20 mars 1805

Sire,

Il m’en coûte au-delà de tout ce que je puis Vous dire de Vous importuner de nouveau. Mais l’objet est pressant et douloureux pour moi quoique de moindre importance que les écoles paroissiales.

J’ai enfin appris une des raisons qui font que l’on me cache le résultat de la dernière séance de Directoire. Il est question d’envoyer à Dorpat une commission pour faire la révision des bâtiments de l’Université; c’est à présent qu’ils sont à peine au tiers de leur exécution qu’on veut nous faire cet affront inouï qui nous perdra dans l’esprit du public dans un moment où l’Université a tant besoin de l’estime des provinces pour consommer l’ouvrage de l’instruction publique qu’elle a commencé avec tant de succès. Sire! Nous rendons chaque mois à notre Curateur un compte détaillé de nos bâtiments; chaque millier de briques, chaque poutre, chaque planche, chaque journée de travail est indiquée et calculée. Le Curateur a vu les travaux, les a examinés et a fait son rapport. Quand l’ouvrage sera fini, qu’on fasse, Sire, des examens tant qu’on voudra; qu’on envoie des commissions s’il le faut. Mais nous troubler au milieu de l’exécution, mais décourager l’honnête Krause et toute l’Université, c’est un outrage qu’on ne se permet pas à l’égard du plus simple architecte de Pétersbourg, malgré qu’on connaisse assez les profits immenses que ces gens-là font.

Sire! je Vous supplie de m’entendre là-dessus. Accordez-moi encore quelques instants. J’ai tant de choses à Vous dire! Ces moments ne seront pas perdus pour le bien public. O que ne puis-je Vous tout dire sans Vous voir! Quelques délicieux que soient pour moi ces instants que je passe avec Vous, je les sacrifierais volontiers pour ménager des préjugés qui Vous font souffrir. Mais en m’entendant à présent Vous Vous épargnerez des désagréments pour l’avenir. J’espère Vous faire des propositions capables de tout terminer à la fois. Mon Héros! Mon Alexandre! Soyez sûr que je n’abuserai pas de Vos sentiments pour moi, Votre Cœur Vous en avertirait à l’instant. Je suis à la lettre

Votre Parrot

53. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 28 ou 29 mars 1805]¹

Je regrette beaucoup de n’avoir pris en un moment à moi tous ces jours-ci, pour Vous recevoir; mais je suis extrêmement occupé, dès que je serais un peu plus libre, je Vous verrai. En attendant, il n’a jamais été question d’envoyer une commission à Dorpat pour examiner les bâtisses, car Samedi passé j’ai donné l’ordre, qu’on débourse une somme de 100 000 R. pour cette année, pour subvenir à Vos dépenses extraordinaires.

Mais j’ai à Vous parler de choses, qui me peinent beaucoup. Il y a quelques jours, j’ai reçu un rapport sur les nouveaux désordres, commis par Vos étudiants². Cela passe toute permission et il m’est impossible de tolérer des choses pareilles; ce n’est plus, comme Vous me l’avez dit, une ou deux têtes chaudes, c’est 50 à la fois qui ont commis les désordres les plus criants sans y être le moins du monde provoqués. Enfin personne ne me persuadera qu’avec une surveillance active on ne puisse prévenir et empêcher des choses pareilles. D’où vient qu’à Wilna ou Moscou rien de pareil n’arrive? L’éducation de Dorpat se recommande mal par des histoires dans ce genre. Si cela arrive encore, je serai obligé d’ôter la juridiction à l’Université, car encore une fois je ne puis tolérer des choses pareilles. Quant à Vous, je suis fâché que Vous pouvez Vous forger des inquiétudes sur mon compte: je suis et serai toujours le même.

Tout à Vous.

[Paraphe]

54. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 4 avril 1805

Sire!

J’ai été si profondément attristé du sentiment vif que les désordres des étudiants de Dorpat Vous ont inspiré que, pour Vous en épargner un souvenir inutile, je m’étais promis de ne pas Vous écrire avant d’avoir le bonheur de voir¹. Mais je ne puis – Mon cœur me dit combien Vous avez dû souffrir à m’écrire là-dessus avec tant de sévérité. Je ne chercherai point à affaiblir les motifs de cette sévérité par les raisons que je pourrais avoir à alléguer. Vous êtes courroucé; je dois donc Vous épargner à l’avenir ce sentiment pénible. J’ignore si j’y réussirai. Mais j’y travaillerai et pour cet effet je briguerai pour le mois de juillet prochain la place de Recteur avec tout le zèle d’un ambitieux. Vous saurez alors ce qu’il est possible d’obtenir à cet égard et Vous nous jugerez. O si je parviens à Vous satisfaire tant soit peu je serai infiniment récompensé de ce sacrifice. En attendant, Sire, usez de clémence, et daignez Vous souvenir que si l’Université fait son devoir à tant d’autres égards, elle ne peut pas s’oublier de propos délibéré sur celui-là.

Sire! La manière dont Vous avez décidé sur nos besoins pécuniaires est une nouvelle preuve de la bonté ingénieuse que Votre cœur magnanime met dans tout ce qui nous regarde. Ce que Vous me dites sur moi-même cimente à jamais mes plus douces espérances. Daignez couronner Votre ouvrage en terminant bientôt l’objet le plus important de ma mission. Paques est à la porte; pardonnez mon empressement au sentiment de mes devoirs.

55. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 8 avril 1805]¹

J’ai reçu du Ministre le plan pour les écoles, et avec une opinion différente de plusieurs membres. Je suis à examiner le tout dès que la chose sera terminée, elle ne souffrira plus de retard. Vous Vous trompez beaucoup de me voir ; sans l’être le moins du monde je suis ennemi déclaré du désordre et voilà tout.

[Paraphe]

56. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 13 avril 1805

Sire!

Depuis plus 15 jours je suis informé par Mr. de Novossilzoff lui-même des idées qu’il Vous a présentées par le Ministre sur les écoles paroissiales. La discussion que j’ai eue avec lui m’a paru ébranler un peu son opinion, elle n’a pas été assez longue pour le persuader. J’ai balancé tout ce temps à le réfuter parce qu’il m’en coûte d’être pour la première fois d’un avis diamétralement opposé au sien. Vous connaissez mon estime et mon attachement pour lui. Mais je tremble enfin que ses raisons ne Vous paraissent décisives, parce que dans le mémoire que je Vous ai présenté je ne supposais pas la possibilité qu’on partît du principe d’où il part. Pardonnez, Sire, à l’inquiétude qui me dévore jour et nuit le besoin que je sens de plaider encore une fois la cause des écoles paroissiales.

Le résumé de l’opinion de Mr. Novossilzoff est que les écoles paroissiales sont superflues et même nuisibles, et qu’il faut mettre en bon état les écoles primaires¹. Les moyens qu’il propose sont pris dans la bonne volonté des seigneurs et dans une inspection détaillée et ferme de la part de l’Université.

Je crois avoir prouvé la nécessité d’une instruction précise au moins d’une partie de la classe des cultivateurs pour lui fournir des représentants réels dans les tribunaux et les autres emplois du commerce, et pour former des précepteurs pour les écoles primaires. Le plan que l’Université propose, le seul soutien possible de la constitution que Vous avez donnée au paysan², fournira après certain nombre d’années les moyens de mettre les écoles primaires au niveau où Mr. de Nov. veut les avoir, et où je veux également, sans que la couronne ou la noblesse se charge des frais de cette partie importante de l’instruction.

Assigner l’instruction du paysan sur la bonne volonté des seigneurs c’est couper l’arbre à la racine. Depuis tant d’années chaque jour nous prouve l’impossibilité de réussir de cette manière. L’opinion de la majorité de la noblesse est décidément contre l’instruction d’une classe d’hommes qui n’est pour elle qu’une machine vivante. La bonne volonté de la petite minorité se trouvera écrasée comme toujours si elle n’est pas soutenue. Le seul soutien que Mr. de Novossilzoff lui donne consiste dans des ordonnances précises et dans la vigilance de l’Université. Or il existe du temps immémorial des ordonnances aux dernières desquelles la précision ne manque pas, et la Régence, la seule vraie autorité dans les provinces, était spécialement chargée de l’exécution. Le seul changement réel est donc que la vigilance de l’Université est substitute à celle de la régence. Voyons ce que l’Université pourra faire.

Les écoles primaires, en tant qu’entretenues par la noblesse seront regardées par ce corps comme sa propriété. Vous en avez des preuves authentiques dans les débats que l’Université a eus et a encore pour les nôtres écoles. Il faudra donc un acte d’autorité pour lui ôter cette idée de propriété; il faudra prescrire pour chaque terre la quantité et l’espèce de moyens à employer pour entretenir les écoles primaires et ces moyens seront dix fois plus grands que pour les écoles paroissiales; par conséquent le propriétaire se trouvera dix fois plus chargé; et même bien davantage. Car pour les écoles paroissiales je ne demande par paroisse qu’une seule maison et deux précepteurs dont l’un existe déjà. Pour les écoles primaires il faudra pour chaque paroisse dix maisons et dix précepteurs³. L’entretien des écoles paroissiales a déjà des fonds considérables auxquels il suffit des additions que j’ai espéré obtenir de Votre générosité pour les mettre dans toute leur vigueur. Les écoles primaires n’ont aucuns fonds assignés et tout leur entretien devient un impôt que la noblesse regardera comme exorbitant. La noblesse n’a pas l’ombre d’un prétexte de plainte contre l’érection des écoles parroissiales et nous n’aurons que des marées sourdes à combattre tandis que les écoles primaires exciteront les plus fortes réclamations.

Quant à l’exécution dont l’Université sera chargée, voyez, Sire, dans quelle mer d’obstacles on nous précipiterait. La Livonie seule contient au moins 600 propriétaires, tandis qu’elle n’a que 105 paroisses. Ainsi le travail est sextuple. Où trouver la quantité suffisante d’inspecteurs? Et quand on les trouverait, les sommes nécessaires pour leur appointements surpasseraient celles qu’il faut pour l’entretien des écoles paroissiales. Mais c’est là la moindre difficulté. L’Université se trouverait aux prises avec chaque propriétaire. La malveillance de la majorité se permettrait tout contre ces inspecteurs qui leur seraient d’autant plus odieux que leur emploi est en quelque sorte dirigé contre la bourse de chaque particulier. Ils seraient bafoués et maltraités à tout instant; ils réclameraient alors la protection de l’Université, et nous serions en guerre perpétuelle non seulement avec le corps entier, mais avec chaque individu. Et si dans le nombre de ces inspecteurs un seul, irrité par les indignités incalculables qu’on lui fera souffrir, s’oublie une seule fois, alors, Sire! des rapports effrayants voleront de Riga à Pétersbourg, l’Université sera responsable de ses employés, son existence même sera attaquée, et toute Votre constance, minée ainsi goutte à goutte s’épuisera enfin, ou Votre santé succombera aux chagrins qui en résulteront. Je l’avoue, Sire! sous ce point de vue l’existence d’un professeur de Dorpat est terrible. Vous savez si je m’effraie aisément des difficultés, mais je Vous avoue loyalement que ni mon courage ni mes forces ne suffiront à celles-là. Tout homme paie enfin son tribut à la faiblesse de la nature humaine, ne fut-ce qu’à celle qui nous vient de notre physique.

Sire! j’ai parlé avec toute la vérité dont je suis capable. Quoiqu’il arrive je ne quitterai point lâchement mon poste qui est malheureusement celui des écoles de campagnes, je lui sacrifierai mon amour pour ma science, la gloire littéraire à laquelle je crois avoir quelques droits. J’y mourrai consumé d’efforts inutiles à l’humanité; je appartiens —

Parrot

Peut-être cette lettre ne fait pas face à toutes les raisons de Mr. de Novossilzoff. Si cela est, mettez-moi aux prises avec lui, en Votre présence; si j’ai tort je serai le premier à lui céder; je ne puis vouloir que le bien public. O mon Alexandre! ne Vous fatiguez pas de ma constance.

57. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 17 avril 1805]¹

Je joins ici le Doclad présenté par le Comité de l’instruction publique, de même que l’opinion de M. de Novossiltzof à laquelle plusieurs membres se sont rangés. Vous verrez que tous communément rejettent le projet de prendre les écoles paroissiales aux frais du Gouvernement. Les raisons citées sont très délicates surtout dans le poste où je me trouve. Vous verrez aussi que l’opinion de Novossiltzof n’est pas précisément ce que Vous m’en dites dans Votre lettre, quelques-unes des raisons qu’il cite sont assez fortes².

Tout à vous.

[Paraphe]

Renvoyez-moi tous ces papiers après les avoir lus, et dites-moi ce que Vous en pensez.

58. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 18 avril 1805

Ange tutélaire de l’humanité!

Vous avez ramené l’espoir dans mon cœur navré. Je Vous en remercie de toute mon âme, au nom des 9/10 de Vos sujets – de Vos frères¹. Nous triomphons.

Je reçus hier Votre message à I heure et demi. Je passai l’après-midi jusqu’à XI heures à faire traduire toutes les pièces en ma présence par Roth <mon beau-frère>, sur lequel je puis confier, la nuit à réfuter. Le maigre extrait que le Ministre a fait du plan de l’Université contient quelques contradictions qui naissent nécessairement d’une pareille manière de travailler. Les principes du Doclad étant tous allégués dans le sentiment de Novoss., c’est à ce sentiment que je me suis attaché. J’espère que quand Vous aurez lu cette réfutation Vous serez convaincu. La victime m’a été d’autant plus facile qu’il m’a paru reconnaître à la marche des idées l’intervention de Rosenkampff. Jamais le noble Novoss. n’eût écrit de cette manière < jamais il ne se fût permis ces termes d’avocat>.

J’ai médité de nouveau toute cette matière et j’ai trouvé la possibilité d’ériger les écoles paroissiales au moins dans les ⅔ des paroisses sans Vous demander des fonds annuels. Si Vous voulez bien y consentir je pourrai Vous fournir pour après-demain le plan sous la nouvelle forme, en français. Si Vous l’agréez la traduction sera bientôt faite.

Veuillez me faire savoir Votre résolution après avoir lu la réfutation. Si Vous pouviez ne Vous régler que sur les principes, je n’aurais pas besoin de faire ce nouveau plan; mais abandonné de tous Vos alentours² lorsqu’il s’agit d’argent, je sens qu’il faut tenter une autre voie, et j’éprouverai un plaisir bien doux à ce travail.

Quant aux séminaires, c’est en vain que je me tourmente pour parer aux frais³. Il est impossible. Mais, Sire, daignez Vous souvenir que si N. N. fléchit sur ce point pour 15 000 Rbl. comme il le fait, Vous pouvez en accorder le double ou le triple, surtout si Vous lui faites le même offre pour son arrondissement (ne songe-t-il pas à son séminaire de Pétersbourg⁴ qui n’a pas son analogue chez nous!), et donnez de l’espérance pour les autres, espérance qu’on ne s’empressera sûrement pas de réaliser avant que nous ayons terminé notre ouvrage des séminaires; au bout de ce temps ces fonds seront de nouveau disponibles.

Les écoles de paroisses des villes pourront s’établir sans fonds extraordinaires. Nous avons encore les fonds des collèges des secours publics qui ne sont pas encore attaqués. La moitié suffira à cet objet. L’autre restera destinée aux objets que le Ministre avait assignés sur le tout, à l’achat et l’entretien des bâtiments des autres espèces d’écoles.

Pourquoi faut-il tant de détours pour forcer le Directoire de l’instruction nationale <publique> à mériter son titre? Selon son plan il n’est que le directoire des universités, des gymnases et des écoles de district <c.à.d. le directoire de la minorité des écoles>.

Il est VIII heures. Je vais prendre quelques heures de repos pour regagner quelques forces en attendant Vos ordres.

Parrot Vous aime de toute son âme!

Pardonnez-moi une mauvaise écriture. Je ne pouvais mieux écrire.

59. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 24 avril 1805

Sire!

Vous êtes malade. N’osant être autour de Vous pour Vous soigner comme mon cœur le désirerait, je veux au moins m’approcher en idée de Votre personne chérie, Vous dire, s’il est possible, combien je Vous aime, et Vous causer par là, si je puis, quelques moments agréables, la seule manière qui soit en mon pouvoir d’y parvenir. Je Vous ai déjà dit plusieurs fois que je Vous aime, pour Votre personne seule, pour Vos sentiments tendres et sublimes envers l’humanité, pour Votre cœur, pour tout ce qui est réellement à Vous. Je Vous vois toujours à nu, dépouillé de toute grandeur extérieure, et c’est ainsi que je Vous respecte bien sincèrement. Votre belle âme m’apparaît dans toute sa pureté; je la fais juge de chaque instant de ma vie. C’est en sa présence que je m’applaudis de sentiments honnêtes que j’ai; c’est en sa présence que je rougis des fautes que je commets; c’est devant elle que je Vous accuse de celles qu’on Vous fait commettre. Je la fais juge de toutes mes actions, de toutes les Vôtres. – Alexandre! De jour je pense souvent à Vous, le soir je m’endors avec Votre image, le matin je me réveille plein de Vous, et c’est toujours à l’avantage de ma vertu. Ange tutélaire! Homme pur, que la Providence m’a donné pour m’élever au-dessus de moi-même, conserve à jamais cette place que mon cœur t’a donné¹; sois toujours le premier des hommes. O c’est dans un moment pareil où je crains pour ta santé, où mon cœur voit des dangers, peut-être imaginaires, pour ta vie, que je sens bien vivement tout ce qui Tu es pour moi et pour l’humanité. J’ai vu les hommes, je les vois encore sous tant d’aspects différents. Ils ont besoin d’être menés au bien, et ceux qui le pourraient le font si rarement! La Nature semblait s’être réveillée d’un long assoupissement pour produire dans le midi de l’Europe un homme sublime. Il a donné un démenti à la Nature; il a préféré la vile jouissance d’opprimer l’homme aux délices de l’élever; ses talents rares ne servent qu’au mal, et si un jour ils en mènent le bien malgré lui, ce sera au travers d’une suite nouvelle de malheurs. – Mon Alexandre! Vous serez l’homme sublime que son âme étroite n’a pas pu être. La Nature n’ayant pu réussir en Bonaparte fait avec Vous son second coup d’essai. La Providence veut que Vous soyez grand, puisqu’elle Vous a donné tout ce qui faut pour l’être. Un excès de Vertu, s’il est permis de parler ainsi de la Vertu! Un excès de Vertu est Votre seul défaut. Vous tremblez de commettre une injustice et cette crainte paralyse Votre âme, qui a beaucoup plus d’énergie que Vous ne croyez Vous-même. Elle Vous fait oublier que pendant que Vous méditez sur les moyens d’être juste une fois, il se commet cent injustices en Votre nom. Elle Vous fait oublier que le mal que Vous faites peut se réparer, qu’on peut toujours appeler d’Alexandre mal instruit à Alexandre mieux instruit, mais que le mal que d’autres font sous Votre autorité est irréparable parce que l’appel ne peut Vous parvenir que par ceux qui le commettent.

O mon Alexandre! Aimerez-Vous toujours Votre moraliste? Dites-le moi; non pour Vous conserver mon amour, mais pour me donner un instant de délices. – Le ciel Vous protège!

Votre Parrot

60. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 1 mai 1805

Sire!

Je suis incertain si Vous Vous souvenez que j’attends Vos ordres pour Vous envoyer mon nouveau plan des écoles paroissiales. Il ne me reste donc que de prendre la liberté de Vous l’envoyer, en priant la providence de veiller sur son sort. C’est le dernier effort que je puis faire; daignez donc, Sire, m’accorder le bonheur de Vous offrir de bouche quelques détails, quelques vues là-dessus, qui ne pouvaient être énoncées dans le plan, et de répondre à quelques difficultés qui peut-être se présenteront encore <et dont la solution dépend des connaissances locales>.

J’ai en outre encore des raisons pressantes de Vous demander cette grâce. De tous les autres objets de ma mission ici, aucun n’a été formellement décidé. On se refuse à Vous les présenter, et voilà quatre mois de mon existence écoulés sans gain pour le bien public!!! À Dorpat on s’impatiente de mon long séjour, car quel mortel pourrait n’avoir pas tort lorsqu’il fait des dépenses sans réussir? Ici on fait courir les bruits que je suis disgracié, on se permet même des démarches officielles quoique indirectes contre moi. – Tout est supportable, Sire, quand il s’agit de réussir; mes forces me resteront tant que l’espérance me restera. Mais quand celle-ci s’évanouira?

Mon séjour ici est devenu une lutte qui décidera, à Pétersbourg si le pouvoir ministériel l’emportera sur les vues les plus chères à Votre cœur, en Livonie, si ce que Vous avez fait pour le cultivateur sera illusoire, ou non. – Loin de moi l’idée de Vous porter à des démarches trop peu réfléchies. Vous Vous souvenez sûrement que, dès mon arrivée, moi-même je Vous priai de consulter des personnes instruites sur tout ce que je Vous proposais. Ai-je une seule raison de vouloir Vous tromper? Combien par contre j’en ai de Vous aimer!

Sire! je Vous supplie de m’entendre encore une fois, la dernière fois! après quoi, consolé ou abattu, je retournerai dans mes foyers, je ferai place aux hommes puissants que ma vue offusque. Je ne veux pour moi que l’assurance que je suis encore cher à Votre cœur.

Parrot

Avant d’écrire cette lettre, qui, peut-être, décidera d’une portion si notable du bien public, de la prospérité de l’Université, de mon bonheur individuel, j’ai sondé mon cœur jusques dans ses replis les plus profonds. Je n’y ai trouvé que l’amour pour les hommes et mon amour pour Vous. Si j’y eusse découvert l’égoïsme, je me serais cru indigne de défendre ma cause aussi pure jusqu’à cette extrémité, de la défendre surtout auprès de Vous. Mais mes motifs sont purs comme Votre volonté, et voilà pourquoi j’ose me mettre entre Vous et Vos alentours, et demander que ma voix, placée dans la balance de Votre équité, pèse autant que la leur¹.

Je Vous supplie de m’accorder deux mots de réponse. Si jamais j’en ai été digne c’est sûrement aujourd’hui, dans ce moment terrible d’attente.

61. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 7 mai 1805

Sire!

Je suis malheureux; c’est en cette qualité seule que j’ose encore Vous adresser ces lignes. Je Vous avais supplié dans ma dernière lettre de m’accorder un mot <deux mots> de réponse. Je Vous en conjure par ce que la Nature a de plus sacré, par le sentiment qui unit l’homme à l’homme, par ce sentiment qui avait su franchir l’espace immense que le sort avait mis entre nous. Je puis tout perdre. Mais je ne puis pas avoir mérité Votre silence dans un instant où tout mon bonheur, toute ma croyance à l’humanité, dépend d’un mot de Vous. – Je n’aspire plus au bonheur;

Vous, soyez heureux!

62. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 8 mai 1805]¹

Je n’avais voulu Vous répondre que pour Vous marquer une heure d’entrevue. Tout mon temps était pris tous ces jours-ci. C’est jeudi après-dîner² que je compte Vous recevoir, mais je ne veux plus différer de Vous en avertir, car Votre dernière lettre m’a causé véritablement de la peine. Pourquoi être toujours si passionné, si prompt à Vous désespérer? Un certain calme doit être inséparable de la fermeté et voudriez-Vous en manquer? Il y a des choses sur lesquelles est l’équivalent de ; par quoi Vous ai-je donné bien de douter de mes sentiments pour Vous? Et la confiance, ne doit-elle pas accompagner Votre estime pour moi?

Tout à Vous.

63. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 9 mai 1805

Sire!

Mon Alexandre! Mon Héros! Vous m’avez ranimé. Que ne puis-je Vous demander pardon à genoux de Vous avoir fait de la peine! – Mais Vous Vous trompez quant à mes doutes. Je doutais des événements, jamais de Vous, jamais du cœur de mon Bien-Aimé. Pardonnez-moi ma passion. Vous le ferez sûrement lorsque je Vous aurai détaillé une situation. Vous verrez qu’il n’y a pas un jour à perdre.

Votre lettre n’est écrite qu’en crayon, mais j’en imprimerai les caractères dans mon cœur, et quand Vous et moi ne seront plus l’homme passionné pour le bien public, l’homme sensible à la tendre amitié enviera mon sort.

Je voudrais Vous dire combien je Vous aime. Puis-je Vous le dire comme je le sens?

Pardonnez à Votre Parrot.

64. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 11 mai 1805]¹

Pouvez-Vous me croire assez déraisonnable pour Vous en vouloir pour une chose aussi insignifiante? Je suis fâché de n’avoir pas pu hier Vous rassurer, ayant été à Pavlovsky. – Venez aujourd’hui à 7 h. et ½.

Tout à Vous.

[Paraphe]

65. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 13 mai 1805]

Sire!

J’ai un besoin pressant de Vous écrire. J’ai balancé hier tout le jour, crainte de Vous fatiguer. Mais je ne puis y résister. Mon cœur y est trop intéressé. Vous souvenez-Vous du moment où Vous Vous décidâtes pour les écoles paroissiales? J’en fus pénétré et je voulais Vous en témoigner ma reconnaissance, Vous féliciter sur cet heureux événement¹. – Je n’en eus pas la force. Un sentiment que je ne pus approfondir dans l’instant me repoussait, et me pour ainsi dire l’âme pour le reste du temps que je passai avec Vous. Ces moments passés d’ailleurs dans l’ivresse du bonheur, furent cette fois livrés à l’inquiétude.

De retour chez moi je cherchai à me rendre compte de ce sentiment, qui d’ailleurs m’est si étranger en Votre présence; j’en trouvai la cause. Au moment où Vous Vous décidâtes je crus sentir, quoique confusément, que Vous n’étiez pas heureux. Sûrement en cet instant Vous étiez déprimé par l’attente des difficultés que Vous essuyeriez. Mon Alexandre! Si je n’avais que les idées ordinaires du bonheur, peut-être aurais-je la faiblesse de Vous conseiller de céder aux circonstances. Mais je connais les délices d’avoir surmonté des difficultés pour la bonne cause; je connais les remords qui suivent la faiblesse. Et c’est par amour pour Vous autant que par amour du bien que je Vous conseille de Vous exposer aux désagréments qui peuvent suivre Votre résolution.

Je Vous dois encore une considération. Vous connaissez peut-être mieux que moi la lutte puissante qui existe sous Vos yeux entre les bons et les méchants. Depuis 4 [ans] que Vous avez établi Vous-même cette lutte, avez-Vous gagné du terrain? Les ennemis du bien sont-ils, je ne veux pas dire terrassés, mais seulement affaiblis? Non; ils sont plus puissants que le jour de Votre avènement au trône. Vos amis sentent tous cette supériorité du parti contraire et commencent à fléchir. Est-ce faute de ménagements? Avez-Vous négligé un seul moyen de conciliation? Avez-Vous agi une seule fois inconsidérément? Non, et je sais que Votre âme, ardente pour le bien, a dû souffrir infiniment d’être obligée de se plier chaque jour à de nouveaux détours. Cette expérience de 4 ans doit Vous éclairer sur Vos vrais intérêts. Invoquez le génie de Pierre I^er, parlez en Maître à des grands qui ne respectent que ce qu’ils craignent. <Soyez despote pour sauver Votre nation.> Saisissez-Vous de la dictature que la constitution de l’Empire Vous donne; c’est le seul moyen de relever le courage affaissé de Vos amis, de Novossilzoff, de Klinger qui dans cet instant sentent trop impérieusement la nécessité de plier.

Transportez-Vous un moment en France. Voyez ce que le destructeur de la liberté a osé faire, ce qu’il fait avec succès en dépit de la Nation et de toute l’Europe. Il sait combien la force en impose à l’homme et son calcul malheureusement ne le trompe pas. Vous êtes appelé à en imposer à Votre nation. Votre place, la constitution de Votre Empire, les vains efforts que Vous avez fait par voie de conciliation, tout Vous fait la loi d’agir avec vigueur, d’attaquer, non de Vous défendre. Et c’est dans cette manière d’agir que Vous trouverez le secret de Vous guérir de la crainte d’être dominé même par Vos amis.

Mon Alexandre! mon Héros! Vous ne méconnaîtrez pas dans ces conseils Votre vrai ami, Votre Parrot, qui donnerait si volontiers sa vie et sa gloire pour Vous, pour Votre gloire. Je ne connais pas l’ambition, et la résolution ferme de ne jamais échanger mon heureuse médiocrité contre une carrière politique doit Vous assurer de mon intégrité. Si Vous ne réussissez pas – Vous connaissez la haine dont je suis chargé; je serai la première victime de la vengeance des grands, et je veux Vous prouver constamment mon désintéressement en ne faisant rien de ce qui pourrait m’y soustraire. Que ne puis-je en cet instant Vous presser contre mon cœur! – Permettez-moi de Vous voir le plus tôt possible, pour Vous donner des détails sur la matière que je viens de traiter si rapidement. —

66. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 19 mai 1805]¹

Sire!

La journée d’hier m’a rendu mon repos. Le Directoire est entré dans les vues du plan des écoles paroissiales, a goûté ce plan sans opposition, et, qui plus est, a fait encore quelques remarques qu’il soumettra à Votre décision, preuve qu’il n’a pas simplement obéi, mais qu’il l’a fait avec attachement au bien public et à Votre personne. Jouissez de ce double triomphe, et puisse le ciel Vous faire savourer bien longtemps les doux fruits de Votre persévérance, de Votre amour invincible pour les hommes! Moi, je suis heureux, par le bien direct que Vous faites, et par l’espérance de Vous voir heureux de la seule manière dont Vous puissiez l’être, par le sentiment de Votre vertu, de Votre force, de Vos travaux. O je voudrais être en cet instant le représentant de l’humanité entière pour donner à mes actions de grâces tout le poids que Votre cœur mérite qu’elles aient. Recevez-les, au moins comme celles d’un cœur fidèle aux hommes et à son héros. Je consacrerai ma vie à la carrière sublime que Vous m’avez ouverte; je la parcourrai avec prudence et fermeté. Je Vous le promets.

J’ignore ce qui s’est passé concernant les autres objets dont Vous avez chargé le Ministre; j’en augure bien. Mais je prévois que dans la supposition que le Ministre les présente tous demain à Votre sanction, l’expédition exigera encore quelques jours. Or Klinger veut partir dimanche le matin à VI heures, et Vous savez que je dois précéder au moins d’un ou deux jours son arrivée à Dorpat. Daignez, Sire, l’engager à retarder son départ jusqu’à mercredi. Il n’y a que Vous qui le puissiez, et daignez le faire encore aujourd’hui pour qu’il ne fasse pas inutilement ses apprêts. Au reste, Sire, ce retard est le dernier possible si je ne veux pas manquer l’élection du Recteur qui d’après les Statuts doit se faire sur la fin de ce mois.

J’ai encore une prière, que je ne hasarde qu’avec répugnance et une espèce de confusion; mais la nécessité m’y force. Depuis 2 mois l’Université m’a laissé sans argent, non seulement parce qu’en général il est difficile de trouver dans les fonds annuels de l’Université les frais d’un voyage si long, mais surtout parce que le Kameralhof de Riga a retardé les derniers paiements qu’il devait nous faire. Or, Sire, comme Vous avec eu la bonté de me promettre de me remettre la somme de 6000 Rbl. pour les bains, daignez le faire à présent, pour me mettre à portée de faire face à mes affaires d’argent et m’éviter les embarras de ce genre au moment de mon départ. À mon arrivée à Dorpat je tâcherai de trouver les moyens de compléter cette somme. Sire! Il n’y a que Vous qui m’inspiriez cette confiance sans bornes.

Enfin, Sire! j’attends avec l’impatience du plus tendre attachement le moment heureux où je pourrai Vous voir et Vous dire avec effusion tout ce que mon cœur m’inspirera. Vous rendez heureux

Votre Parrot.

67. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 23 mai 1805

Sire!

Pardonnez-moi ce peu de lignes. Je vois par les événements que Vous pensez à mes affaires et à moi avec une bonté pour laquelle je n’ai plus d’expression. Mais j’ai encore un besoin de cœur que Vous connaissez, un besoin pressant, celui de Vous voir avant mon départ, avant ce départ qu’une nécessité impérieuse, que Vous connaissez également, me force de hâter. Daignez, je Vous en supplie, daignez me faire savoir (s’il est possible encore ce matin) quand j’aurai le bonheur d’être reçu par mon bienfaiteur. Pour cette fois j’ose Vous promettre de Vous apporter des actions de grâces dignes de Vous et des Bienfaits dont Vous me comblez. J’ai bien employé mes besoins, en ne songeant presque qu’à Vous. Je Vous en offrirai les fruits, avec ce dévouement que Vous seul au monde avez su m’inspirer.

Parrot

68. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 25 mai 1805]¹

J’avais espéré Vous donner un de ces après-dîner mais l’arrivée de courriers et finalement celle de Novosiltzof m’en a ôté tout moyen; enfin demain je puis Vous recevoir et Vous attends à 5 h et ½ après-dîner.

[Paraphe]

69. Alexandre IER à G. F. Parrot

[Saint-Pétersbourg, 26 mai 1805]

Des affaires qui me surviennent inopinément causées par le départ de Novosiltzof¹ m’obligent de différer notre entretien jusqu’à demain après-dîner à la même heure.

Tout à vous.

[Paraphe]

70. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg], 27 mai 1805

Sire!

Dans une de mes lettres précédantes je Vous ai dit que la lutte que Vous avez entreprise contre la corruption et la malveillance n’a pas encore tourné à Votre avantage. Permettez-moi quelques détails à cet égard; car je hais l’étalage de principes généraux qui, sans leur application immédiate, ne sont que des formules passagères, inutiles, souvent nuisibles, à celui qui veut les employer.

La situation géographique de Votre capitale Vous a placé à une extrémité de l’Empire. Votre situation morale et politique Vous éloigne encore davantage de son intérieur. Pendant les 5 mois que je suis ici j’ai travaillé à entrer dans cet intérieur en observateur arrivé d’une seule passion de son amour pour Vous. Ce sentiment seul pouvait me faire la loi de sortir sans éclat de ma sphère pour Vous faire lire quelques pages d’un livre hiéroglyphique qui contient le sort de Votre Empire, d’un livre dont les fragments ne se trouvent que sur la physionomie morale de l’empire et de ceux qui le gouvernent sous Vous.

Les signes auxquels j’ai reconnu la supériorité de l’esprit des grands sur Vos vues pour l’humanité sont l’esprit public et la retraite, lente, mais prononcée de Vos amis. Dès que Vos vues pour le bien de gros de la Nation furent connues on vit presque de tous les coins de l’Empire paraître des hommes dévoués à Vos principes. De tout côté on proposait l’affranchissement des paysans, soit en masse soit par portions. La persuasion et la vanité, l’amour du bien public et l’espoir de l’ambition, travaillèrent. Ces efforts furent couronnés de quelques succès éphémères. – Aujourd’hui ces idées ne sont plus à l’ordre du jour. Vous ne recevez plus d’adresses de ce genre, et la Livonie même Vous remercie d’avoir fondé le bonheur du cultivateur sans faire tort au gentilhomme!!! La cause que Vous défendez n’existe plus. Pourquoi? Parce que Vous ne la défendez plus; et Vous avez cessé de la défendre, non en théorie, non faute de le vouloir (car Votre cœur est toujours le même!), mais faute de secours. La résistance que le Directoire de l’instruction publique m’a opposée (il ne s’agissait que d’un coin de l’Empire) n’est pas la résistance de la persuasion, mais celle de la crainte. Je ne parle pas de ceux qui sont assez pusillanimes pour être jaloux de la confiance dont Vous m’honorez, je parle de ceux qui aiment le bien public et Votre personne, mais à qui l’opposition en impose. Ils sentent les progrès de cette opposition. Ils sentent que Votre règne, fortement prouvé dans ses vues, ne l’est pas assez dans ses moyens. Ils sentent que les grands ont abusé des idées trop peu populaires de l’Impératrice-Mère pour former à son insu un parti, qui répugnera à son cœur maternel dès qu’Elle le connaîtra, mais qui n’aura plus besoin d’Elle, dès qu’il se sera renforcé à son insu et par Elle-même¹. Votre parti, le parti de la raison et de l’humanité, plie de tous côtés, il compose déjà avec l’ennemi, et ces rapprochements, qui, dans d’autres circonstances, seraient de bon augure, prédisent la ruine de la bonne cause, parce que dans ce cas-ci, les cessions ne sont pas réciproques. L’ennemi est en possession. Vous voulez le déposséder, et Vous avez suivi le système de la défense plus que celui de l’attaque!!!

Catherine, dont le génie féminin gouvernait les hommes, attaquait les grands et leurs préjugés, elle qui avait tant de raisons de se tenir sur la défensive. Elle a multiplié la noblesse soi disant de mérite, elle a choisi tous ses favoris dans des familles ignorées, a anéanti par là cette terrible race des boyards que Pierre n’avait que terrassée. Ses armées l’adoraient comme femme, et parce qu’elles étaient commandées pour ses créatures qu’elle soutenait avec énergie. Mais ses vues trop personnelles ne pouvaient procurer le succès qu’à Elle, non à la cause de l’humanité. Aussi Vous a-t-elle laissé une hydre plus puissante que celle qu’elle a combattu; ses créatures et leurs fils sont devenus boyards. Paul I^er a rendu le soldat trop puissant en lui faisant trop sentir son importance, et Vous voilà avec Vos principes, avec Votre amour ardent de l’humanité, vis-à-vis de l’opinion publique et d’une armée mécontente, sans autres moyens hors de Vous que trois ou quatre hommes dont le génie trop peu transcendant ne suffira jamais.

Vous devez sentir combien je souffre à Vous tracer ce tableau, qui serait bien plus terrible encore, si je le chargeais des couleurs sombres que les détails de l’administration et le département de la justice m’offriraient. Mais dois-je me taire? Dois-je voir sans cesse les palliatifs employés, servant plus à Vous rassurer qu’à guérir le mal?

Je Vous ai parlé de l’armée. Vos aides de camp, plus empressés de Vous étaler des automats élégants et bien dressés que de créer des soldats se garderont bien de Vous faire connaître l’esprit de ce corps redoutable. Ils ne Vous diront pas que le système du petit exercice, introduit par Paul I^er, a produit le mécontentement, mal contenu alors même par la terreur. Encore sous ce Monarque absolu l’officier partageait cette terreur bien plus que le soldat. Aujourd’hui c’est le contraire; l’officier tyrannise le soldat pour des vétilles, et l’odieux de ces procédés retombe en partie sur Vous, précisément parce que le soldat Vous croit occupé des idées qui font son malheur. Sire! ne Vous méprenez pas à l’exemple de Frédéric II. Ce grand Monarque s’occupait il est vrai d’uniformes et d’exercice. Mais il formait une tactique nouvelle, qui seule pouvait faire face aux forces supérieurs de l’Autriche, de la France et de la Russie. Cette nouvelle tactique est à présent la propriété de toutes les puissances; quelque dextérité de plus ou de moins ne décidera pas aujourd’hui du sort des empires, mais l’esprit du soldat en décidera. J’ai vu les sans-culottes français formés en six semaines et battre à nombre égal ou inférieur les anciennes armées si renommées par leur tactique. Que le soldat soit orgueilleux d’être russe, qu’il adore son Monarque et qu’il aime son État; alors la discipline et la dextérité viendront d’elles-mêmes, et il battra l’ennemi, sans ce système de coups, qui énerve et aigrit. Une méthode opposée en fait des prétoriens, des janissaires, des streltsy, tout au plus des indifférents au sort du Monarque.

Je retourne aux idées générales; après avoir vu le mal, cherchons les sources du bien. C’est me rapprocher de Vous. Je veux saisir Votre âme, je veux Vous faire voir tout ce que Vous pouvez, je veux Vous détailler les ressources de Votre propre génie, et ensuite Vous indiquer les premiers moyens à employer.

Je ne trompe pas sur Votre personne. Vos actions, quand Vous avez eu le bonheur d’agir par Vous-même, l’effet marqué que mon premier discours a fait sur Vous, le trait de mélancolie, qui malgré Votre jeunesse fait le fond de Votre caractère, et plus que tout cela, mon cœur qui ne sait pas se donner à qui ne le mérite pas, tout me dit, tout me prouve que la nature a voulu faire de Vous un Être unique par cet amour dévorant du bien qui ne Vous quitte pas dans aucune situation de la vie. Cet amour du bien est pour Vous le fatum, le destin de l’ancienne mythologie, la nécessité absolue qui commande à Votre âme, comme à l’Univers. Reconnaissez sa force, son invincibilité. Employez ses ressources, et persuadez-Vous bien que dans une âme forte vouloir c’est pouvoir. Voyez le génie malfaisant de la France. Il peut tout ce qu’il veut. Et il ne veut pas même le bien!!! Vous avez plus de ressources que lui, et ces ressources sont dans Votre moralité. Vous n’avez contre Vous que la perversité des grands. Lui a contre lui l’opinion de la France et de l’Europe. Il est haï généralement; Vous êtes idolâtrés des gens de bien. Son levier si puissant est cette volonté décidée qui se ferait jour à travers les ruines du genre humain, Vous n’avez à marcher que sur les ruines des méchants. Vous devez donc faire plus que lui, et la postérité Vous reprocherait avec raison Votre défaite.

Voilà Vos moyens intérieurs. Jetons les yeux sur Vos alentours. Je les distingue en trois classes. La 1^e est celle des jeunes gens qui ne songent qu’à Vous amuser pour profiter de Votre facilité. Vous sentez qu’ils sont indignes de Vous. Ils ne cadrent ni au caractère de moralité intérieure qui Vous distingue si fort d’autres, ni au caractère extérieur, que l’Europe reconnait en Vous. Leur lutte contre le bien est peut-être plus puissante que celle des aristocrates déclarés, parce qu’elle est sourde, et que peut-être eux-mêmes ne savent pas combien ils visent au mal².

La seconde classe est celle de Vos confidents. À ne consulter que le caractère Vous avez généralement bien choisi, preuve que Votre cœur est un guide sûr, mais leur génie ne fait pas prendre l’ascendant sur les événements; ils plient sous l’ennemi, crainte de tout perdre; ils fléchissent vis-à-vis de Vous, crainte de Vous aliéner. Et Vous avez Vous-même fomenté cette faiblesse en ne les soutenant pas avec assez de vigueur. Vous avez trop distingué la vraie grandeur du faste. Vous avez cru qu’en leur accordant Votre confiance (certainement le présent le plus honorable que Vous pouviez leur faire), ils pourront Vous dispenser des distinctions extérieures que Vous abandonnez à ceux qui n’ont de sens que pour elles. Ils le voulaient aussi; mais c’est à tort. Sire! Croyez-en à un homme qui a renoncé bien fermement à ces distinctions; je Vous parle d’autrui, de ces personnes que mes derniers travaux m’ont aliénées. Vous Vous êtes trompés en tenant ces hommes qui se dévouent à la chose publique dans une médiocrité qui excite le mépris des grands, des grands qui, ici et partout ailleurs, n’adorent que la puissance, que dis-je? pas même cela, mais les signes de la puissance! Czartorysky a commis une faute d’État en refusant un cordon. Aucune nation, la Vôtre moins que toute autre, n’est sensible à la seule grandeur morale. Bonaparte crée des ordres³, et avant lui le gouvernement républicain avait imaginé des cordons démocratiques pour les autorités constituées. On les appelait écharpes. Voulez-Vous seul créer un gouvernement purement moral au sein d’une nation qui n’a encore que des yeux? – À la tête de ces confidents de l’Empereur de Russie est – Alexandre. Cet homme pur connait la faute qu’il commet lui-même à cet égard et ne la répare pas! Il préfère la vie d’un philosophe sur le trône, à la vie d’un Monarque philosophe. Est-ce assez de sauver sa moralité personnelle, quand on a un Empereur à sauver?

La troisième classe de Vos moyens extérieurs est un très petit nombre d’hommes intègres que Vous voyez rarement. J’ose me compter de ce nombre, et si après la connaissance intime que Vous avez de moi j’avais encore quelque chose à Vous dire sur mes principes et sur mes vues, je ne mériterais pas le bonheur de Vous avoir abordé une seule fois. Mais à la tête de cette classe d’hommes intègres je vois Klinger, celui de tous qui Vous est le plus nécessaire, par son caractère ferme qui, à Votre cour, n’a point de second. Je le connais depuis 2 ans dans ses relations officielles et je l’ai observé pendant 8 mois jour pour jour, en robe de chambre. Ses deux défauts, un excès de vivacité envers ses amis, et le pédantisme de l’ordre, ne nuiront pas. Au contraire, le premier est garant de sa sincérité, le second, en luttant contre le défaut contraire de Vos autres amis, mettra un juste milieu dans la précision qui doit régner dans les affaires, même dans celles qui forcent à des exceptions aux règles générales. Klinger a le double avantage de voir les hommes et de se former dans la solitude, il s’est formé des principes, qui sont dans son âme plus que dans sa bouche, et ces principes sont un trésor dont Vous pouvez disposer à tout instant dans les cas difficiles. Admettez-le au nombre de ceux que Vous voyez habituellement; que Votre porte lui soit ouverte à toute heure, et forcez-le par là à Vous dire plus de choses que Vous ne lui demandez.

Que ce langage ne Vous soit pas suspect! Il n’a pas le talent de se faire des amis; si je suis le sien, c’est sûrement par une conviction bien forte. Ces jours-ci encore il m’a brusqué avec dureté, et je m’en applaudis en ce moment pour que mon sentiment ait pour Vous tout le poids que je désire. Vous rapprocher de cet homme rare <Klinger> est une chose aisée, quant à ses relations. La confiance de l’Impératrice-Mère sera un contrepoids plus que suffisant à ce que les grands pourraient lui reprocher dans leur manière de voir.

Une autre mesure du moment est l’établissement du Comité des requêtes. C’est le seul remède possible à appliquer au besoin urgent d’une meilleure justice. En vain Vous faites faire à la hâte un code de lois⁴. Supposant qu’il réussisse, les hommes Vous manqueront encore pour l’exécution, dans toute l’étendue de Votre Empire. Ce remède il est vrai ne tarira pas la forme du mal qui ne cessera que dans les générations futures, mais il réparera bien des maux individuels, forcera les autorités à plus de vigilance, et en prononçant Votre amour pour la justice d’une manière plus décidée, intéressera fortement toute la nation à son chef.

En outre, le Comité des requêtes ne diminuera pas seulement d’une manière directe Vos travaux personnels sans faire tort à l’individu, mais aussi d’une manière indirecte, en Vous mettant dans la possibilité de Vous décharger sur le ministère de mille détails qui doivent Vous offusquer, sûr que les fautes commises parviendront sans détour à Votre connaissance. Ainsi ce comité augmentera Votre confiance en Vos Ministres, confiance qui Vous est nécessaire et que Vous leur devez tant qu’ils sont en place, sans pour cela Vous interdire Vos autres moyens. Quand il sera établi, fréquentez quelquefois ses séances pour tenir ces travailleurs en haleine, pour voir des subalternes ouvertement, d’une manière qu’on ne puisse pas Vous reprocher comme on Vous reproche Votre amitié pour moi.

Visitez les tribunaux. Vous Vous l’êtes <me l’avez> promis. Vous en sentez le besoin pressant. Visitez les instituts publics, les hôpitaux, les casernes, les prisons. Que presque chacune de Vos promenades ait un but de ce genre. Vous prendrez plaisir à ces récréations royales, et je Vous promets que Vous trouverez par-ci par-là des hommes dont l’activité et l’honnêteté Vous dédommageront des dégoûts que le grand nombre pourra Vous causer. Sans être prodigue de marques de Votre bienveillance Vous aurez souvent occasion d’honorer d’un mot obligeant le mérite obscur et Vous joindrez à la satisfaction de cet acte d’équité la satisfaction non moins grande d’exciter le zèle. La race humaine n’est nulle part assez perverse pour résister à ces moyens que Vous pourrez changer en sévérité partout où Vous en sentiez le besoin.

Enfin, Sire, comme l’art de régner ne peut pas se faire sans ménagement, quelque vigueur qu’on mette <dans l’application des principes>, permettez-moi de Vous proposer un voyage quelconque dans des provinces russes. Je le fais avec un double but. D’abord Vous Vous montrerez à Votre nation. En second lieu si Vous prenez à Votre retour Votre route par Moscou, Vous Vous montrerez à Votre ancienne Capitale, où réside le noyau de la haute noblesse. Paraissez y avec appareil; Vous affaiblirez par là l’esprit de contradiction qui y a établi son foyer principal, et forcerez Vos grands à un hommage extérieur que leur faste est irrité de ne pas pouvoir Vous rendre, et qui deviendra la plus forte, peut-être la seule chaîne dont Vous puissiez les attacher à Votre personne. Quelques distinctions accordées à ceux qui ont le plus de tête embrouilleront les relations de ces messieurs entre eux, parce que par là l’on recommencera à croire que Votre faveur mène à la grandeur. Mais pour cela il est indispensable de commencer par accorder de pareilles distinctions très marquées à Vos amis, pour qu’ils ne paraissent pas être maltraités aux yeux du parti malveillant.

* * *

Dieu tout-puissant! Protecteur des hommes! J’ai parlé à un Monarque ami des hommes. J’ai franchi toutes les barrières que l’ordre des choses avait mises entre Lui et moi; je l’ai fait parce que je L’aime. Tu m’as soutenu dans la carrière courte mais difficile que tu m’avais tracée à mon insu. Je l’ai parcourue selon mon cœur. Arrivé à sa fin je suis prêt à comparaître devant toi pour rendre compte de chacune de mes actions; ce sentiment sublime me dédommage d’une vie entière vouée aux épines de la vertu. Je ne te demande rien pour moi. Mais je t’implore pour mon Alexandre. Tu sais ce qu’il lui faut. Accorde-le lui pour qu’il justifie les décrets de ta providence et tes vues sur l’humanité!

lu à la dernière entrevue, le 27 mai au soir.

71. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Saint-Pétersbourg, 28 mai 1805]¹

Sire!

Je ne puis oublier notre dernier entretien. D’un côté il m’offre de Votre cœur le tableau le plus grand, le plus beau que l’histoire n’ait jamais offert. Vous voulez Vous dépouiller du pouvoir absolu que Vous avez hérité pour donner à Votre Nation une constitution représentative. Mais d’un autre côté je ne vois dans Votre idée que le projet d’une belle âme, qui Vous rendra malheureux, Vous et Votre Peuple. Je Vous ai déjà dit mes raisons; mais craignant qu’elles ne s’effacent, je m’empresse de Vous les détailler encore une fois avec plus de sang froid et de réflexion que je n’ai pu le faire de bouche.

D’abord je dois Vous rappeler la révolution française. Vous croyez, il est vrai, que si Vous donnez la constitution à Vos Russes, ils l’accepteront avec reconnaissance et n’exigeront pas davantage. Mais quel garant en avez Vous? La première constitution française était certainement à bien des égards excellente; mais le Français n’est pas susceptible de la constance que l’Anglais a témoignée pour la sienne. En France on passa de la constitution à la République par le meurtre du bon Louis XVI. Napoléon, qui vient de se mettre la couronne sur la tête², gouvernera à la vérité en toute sûreté. Mais il a pour lui l’éclat de cent victoires, la manie des français pour la gloire, un caractère froid qui ne sait que calculer.

Ouvrez l’histoire moderne et voyez dans quel pays et sous quelles circonstances on vit naître la liberté. C’est dans les faits qu’il faut chercher la sagesse politique. – La Suisse s’est rendue indépendante au commencement du 14^e siècle; mais elle avait les vertus du moyen-âge: la pauvreté, l’horreur du luxe et l’esprit de chevalerie. La Hollande a secoué le joug de Philippe II vers la fin du seizième siècle. Elle était déjà riche, à la vérité, mais elle avait la vertu du solide marchand, la simplicité de mœurs, qu’elle n’a pas encore tout à fait désordonnée. La révolution d’Angleterre, qui a duré 100 ans³ depuis Charles I^er jusqu’à Cromwell, est fertile en massacres et détrônements et n’a réussi que par la position insulaire de cet État. L’Anglais était alors à l’époque du passage de la barbarie à la civilisation et n’avait les vertus ni de l’une ni de l’autre.

Mais examinons un moment les éléments nécessaires à une constitution représentative, qui réunisse la liberté du peuple à la fermeté d’une administration monarchique.

Le premier de ces éléments est ce qu’on nommait en France le , c.à.d. de nombreuses villes peuplées de bourgeois, gouvernées intérieurement par une constitution municipale, et un corps de cultivateurs qui n’appartiennent qu’à eux-mêmes et tout au plus attachés à la glèbe. Avez-Vous ce tiers-état en Russie? Vous avez des villes, à la vérité; mais la majeure partie de leur population est composée de serfs à qui les seigneurs permettent de s’établir où ils veulent moyennant l’Obrok. Ces gens-là ne sont pas des citoyens; ce ne sont pas des bourgeois de Hambourg, de Lubeck, Danzig, Frankfort, Amsterdam, Paris, Marseille, Rouen, comme on les trouvait au quinzième et seizième siècle. Ils sont la propriété des seigneurs qui peuvent les précipiter du faîte de leur bien-être actuel en les renvoyant à la charrue.

Une autre condition qu’une constitution représentative exige, c’est qu’elle ressorte des lumières et des besoins physiques et intellectuels de la nation; c’est à dire qu’elle se fasse d’elle-même et lentement; et je suis persuadé que la Russie aura besoin d’un siècle encore pour y parvenir, si tout est que cet assemblage disparate de nations et de peuplades soit susceptible constitution hors celle qui égalise tout. Ne Vous aveuglez pas sur les lumières des Russes; le peuple n’a encore rien de la civilisation nécessaire, et ce qu’on nomme la partie éclairée de la nation n’offre que l’aspect des lumières entées immédiatement sur la barbarie et n’est pas capable d’une révolution pacifique. Pierre I^er en est cause; il a proprement mis le feu à la civilisation des Russes. Catherine II est entrée dans ses vues et Vous a laissé au lieu d’un granite poli un morceau de bois vernissé. Vous par contre avez pris le meilleur parti, celui d’instruire solidement Votre nation et de donner des mœurs à ceux qui la gouvernent. Tenez y ferme et n’oubliez pas le défaut interne des Universités russes, que je Vous ai décelé, qui éloigne la confiance et favorise le demi-savoir⁴. Rappelez-Vous les idées que je Vous ai communiquées lorsque Vous Vous croirez à même de détruire Votre propre ouvrage pour le refondre.

Le troisième élément nécessaire à une constitution représentative, c’est le respect pour la loi. Vous la trouverez peut-être jusqu’à un certain point dans le gros de la nation russe, mais sûrement pas dans ceux qui la gouvernent, depuis le ministre jusqu’au copiste de chancellerie. Or ce respect pour la loi ne peut naître que de la stabilité des lois. Le Monarque est en Russie la source des lois. Mais il faut qu’elle ne coule que lentement et dans un lit bien limité. Si elle se dissémine en ruisseaux, si elle prend des directions opposées, alors elle perdra son apparence et sa pureté et ne formera qu’un marais. Vous voulez former un code de lois russe et Vous avez bien raison. Dieu veuille qu’il atteigne le but de faire respecter la loi! Mais Vous sentez de toute façon que, même après que Vous aurez Votre code, il faudra du temps pour l’effet que Vous en attendez. Ce respect est une coutume et les coutumes ne viennent que lentement.

Ces raisons réunies doivent, Sire, Vous engager à conserver la constitution despotique; non comme Votre propre héritage, mais comme l’héritage de Votre nation. Qu’elle Vous soit sacrée aussi longtemps qu’elle sera nécessaire! Travaillez cependant à inculquer à Votre peuple ces lumières douces et solides qui éclairent sans éblouir. Vous ne travaillez pas pour la gloire mais pour le bien. Ainsi contentez-Vous, mon Héros! de donner à la Russie le bonheur dont elle est susceptible sous Votre règne, et la postérité Vous rendra sûrement justice si les contemporains Vous la refusent. Ne m’objectez pas ce que je fais moi-même pour assurer la personne et la propriété du paysan livonien comme un fruit prématuré d’après mes propres principes. Le mot de liberté ne sera pas prononcé dans cette affaire, mais elle sera la source du bonheur de ce petit peuple.

Regardez, ô mon Alexandre! cette lettre comme une espèce de testament. Qui sait quand j’aurai le bonheur de Vous revoir?

Tout entier

72. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 5 juin 1805

Sire!

Me voilà rentré dans ma cellule, rendu à mes devoirs primitifs. J’y ai apporté une masse de bonheur immense, dont Vous, Vous seul êtes la source. Mon séjour à Pétersbourg m’apparaît comme un de ces rêves délicieux qu’on ne quitte qu’à regret en s’éveillant, qu’on voudrait prolonger, échanger contre la réalité. J’ai oublié tout ce que j’ai souffert; je ne vois plus que mon Alexandre, cet homme chéri, qui sait aimer les hommes, qui m’aime! Mon Bienfaiteur! Mon Héros! M’aimerez-Vous toujours? – C’est un blasphème de Vous faire cette question, après cette soirée délicieuse, unique, où nos âmes pour la dernière fois s’épanchèrent l’une dans l’autre avec cette effusion sans bornes dont la nature nous a rendue capables. Oui, je le sens, Vous m’aimerez, tant que la vertu sera mon idole. Elle est le Vôtre, et Votre cœur, le plus pur autel que la nature lui ait élevé, conservera le souvenir de Votre ami. – Je suis heureux; la seule prière que j’aie à Vous faire, c’est que Vous ne cherchiez jamais à changer les relations extérieures où nous nous trouvons l’un envers l’autre. Conservez-Vous pour toujours un ami sur lequel les événements n’aient point de prise, qui ne puisse jamais Vous paraître suspect, un ami qui Vous reste sous tous les rapports, qui puisse toujours fixer Vos regards non seulement avec la candeur de l’innocence mais aussi avec une confiance absolue. Vous savez qu’il n’existe point d’amitié sans égalité; le seul moyen d’établir cette égalité sublime est de ne point violer les relations que le sort a fixées. En m’élevant Vous me rabaisseriez. Que même l’idée du bien public, l’idée que dans un poste plus relevé je serais plus utile, ne Vous séduise pas. Elle ne me séduira pas, et à cet égard Vous trouverez toujours une résistance absolue de ma part. Il est un seul cas qui puisse faire l’exception, celui dont j’osai déjà autrefois Vous parler, celui de vaincre ou de mourir à Vos côtés. S’il arrive jamais un mot de Vous! et je volerai au poste que les circonstances, que mon génie, que mon amour pour Vous m’assigneront, et Vos ennemis verront dans le professeur de Dorpat le Bonaparte de l’amitié. – Pardonnez-moi cette énorme confiance en mes forces. Tant qu’il a fallu agir pour la seule prudence j’ai souvent tremblé pour le bien public, mais quand il faudra forcer les circonstances, commander aux événements, Vous me reconnaîtrez. O mon Bien-Aimé!

Le lendemain de mon arrivée j’ai été élu Recteur. J’ai un plaisir bien doux en songeant qu’en signant la confirmation Vous sourirez¹, j’ai un plaisir bien doux encore de penser que quand mon année sera révolue Vous aurez de la satisfaction de cette signature. J’agirai dans Vos principes. Je ferai mon possible pour former Votre jeunesse comme Vous voulez l’avoir, aimant l’ordre, mais conservant une noble énergie dont Vous tirerez un jour profit pour le bien de l’État. Les derniers troubles de nos étudiants m’ont prouvé combien Vous pouvez attendre de cette énergie que la nature a mise dans la jeunesse, lorsqu’elle est bien dirigée. Le jeune Budberg, que la loi a frappé comme l’auteur de derniers excès, que nos Statuts ont banni de l’université et éloigné pour l’avenir des emplois qu’il ne peut obtenir que par un séjour prescrit à l’université, ce jeune homme est innocent. Il s’est chargé volontairement de la faute pour sauver un de ses camarades dont le malheur eût plongé une famille entière dans le deuil, il est soumis sans mot dire à la punition, et quand tout a été terminé, en prenant congé d’un de nos professeurs il lui dit: Je quitte l’Université et ma Patrie avec le sentiment de mon innocence et d’une bonne action; partout où il y a des hommes je saurai trouver des hommes et vivre pour le bien public. – Une vie exemplaire de près de 3 ans, exemplaire par les mœurs et l’application prouverait suffisamment la vérité de son héroïsme, quand tous ses camarades ne l’attesteraient pas. Sire! ne croyez pas que j’improuve la sévérité du jugement qui le condamne. Même connaissant moralement son innocence j’aurais satisfait aux lois et aux formes judiciaires, je l’eusse condamné, ne fût-ce que pour ne pas lui ravir le sentiment délicieux de se sacrifier à l’amitié. Une action pareille à l’âge de 20 ans décide pour la vie, et c’est un homme que nous gagnons à l’humanité, supposant même qu’il fût perdu pour nous.

Klinger aura bientôt le bonheur de Vous voir; il ne sait pas quel bonheur plus grand l’attend: mais je sais que Votre cœur généreux fera les avances, que Vous Vous approprierez cet homme rare, dont les abords sont difficiles, mais dont l’âme est et noble. Vous serez satisfait de son rapport sur l’Université et nos écoles, et Vous ne Vous reprocherez pas un peu de prédilection pour nous. Il Vous apporte cette lettre et Vous la fera tenir par Gessler.

Je jette un regard plein de hautes espérances sur Vous et Votre vie. Je ne demande plus à la Providence que d’en prolonger le cours. Vous ferez le reste, et Votre Parrot sera heureux dans la contemplation de Votre règne, sûr que Vous êtes armé de force contre toutes les espèces du mal moral. Vous serez grand, Vous serez heureux comme je Vous le souhaite.

73. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 11 juin 1805

Sire!

Mes espérances se réalisent. Vous avez déjà visité un des asiles de la misère humaine, et Votre présence aura sûrement versé dans le cœur de ces malheureux un baume salutaire qu’aucun art ne peut égaler. Vous ne pensiez sûrement qu’à voir, qu’à corriger les abus ou encourager ceux qui vouent leur vie au pénible emploi de soulager le pauvre dans ses souffrances. Vous avez sûrement fait bien davantage. Je Vous vois parcourir ces salles, aborder le lit des malheureux, interroger tout avec intérêt. Je vois sur Votre visage cette expression (que je connais si bien) de la profonde sensibilité de Votre cœur. Avez-Vous lu sur ces physionomies souffrantes l’effet que Vous faisiez? Avez-Vous senti combien Vous soulagiez leurs maux? Pourrais-je en douter? O je Vous en prie, écrivez-moi là-dessus. Peignez-moi sans détour de modestie, sans retenue le sentiment qui occupait Votre âme. Pourquoi de la modestie? Vous ne Vous peindrez jamais Vous-même aussi beau que je Vous vois. Vous avez vu dans cet hôpital toutes les espèces de maux auxquels l’humanité est sujette, maux physiques, maux intellectuels, maux moraux. Partout Vous aurez laissé des traces de Votre présence. Si Titus eût visité un seul hôpital dans cette journée qu’il déclare perdue, il n’eût pas dit le mot fameux que l’histoire nous a conservé, et qu’un Monarque devrait à jamais se reprocher¹.

Je ne suis plus à Pétersbourg pour travailler aux affaires chères à Votre cœur, infiniment chères au mien. Mais Vous y êtes. Vous n’oublierez pas que toutes mes espérances, que toute ma confiance se concentre en Vous. Employez Klinger afin que les deux mois d’absence de Ministre ne soient pas perdus.

Je Vous salue de toute mon âme, mon Héros. Je Vous aime – bien plus que moi-même.

Parrot

Un mot, je Vous supplie, sur l’objet de la lettre que je Vous écrivis au moment de mon départ. Je ne puis sans cela rendre mes comptes à temps. Pardonnez-moi cette demande, comme j’espère que Vous m’avez pardonné la prière, que Vous me l’accordiez du moyen².

74. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 10 juillet 1805

Sire,

Je suis toujours occupé de Vous. Mon cœur et ma tête rapportent à mon Bien-Aimé tout ce que je sens, tout ce que je fais. Vous songez aussi à moi, à nos entretiens. Mon cœur me le dit. Mais Vous ne m’en dites rien. Je n’ai pas encore un mot de Vous. Vous me laissez dans l’incertitude sur ce que Vous faites; et comme je ne puis me désister (il faudrait que je cessasse de Vous aimer et d’aimer la vertu) je me vois forcé de Vous rappeler des choses que sans doute Vous Vous rappelez Vous-même. Mon Alexandre! Conservez tout le mérite de nos relations. Votre cœur en est la première source.

Je connais, il est vrai, Vos nombreuses occupations. Mais Vous Vous devez à Vous-même, à Votre place, des moments de recueillement, où, détachée de tout ce qui Vous environne, Votre âme plane au-dessus de Votre Empire, s’éloigne des objets pour en saisir mieux l’ensemble. Ce sont quelques-uns de ces moments que je réclame pour moi. Vouez en quelques-uns à l’amitié. Vous savez combien ils me sont sacrés. L’idée d’en abuser me ferait horreur. O mon Alexandre! quand on aime, toutes les passions se taisent.

Où en est le Comité des requêtes¹? Si je n’aimais que Vous au monde, je Vous tourmenterais pour l’établir. Si je n’aimais que l’humanité, je Vous tourmenterais encore davantage. Jugez par là de ma conviction, de l’impatience que je dois éprouver des retards. Peut-être avez-Vous été arrêté par la mort subite de Roth, sur lequel nous avions compté. J’ai été profondément touché de ce malheur, et à présent même le destin de cet infortuné m’affecte singulièrement. Une cabale affreuse avait proscrit le père et flétri sa mémoire. À peine sorti de l’adolescence le jeune homme se confine dans l’intérieur de la Russie pour gagner de quoi sustenter son malheureux père. Sans liaison et sans protection il vient à Pétersbourg faire le métier d’avocat. Son talent lui procure ensuite la place de secrétaire du Gouv. G. Nagel. Celui-ci étant disgracié on lui donne la place de premier censeur à Riga après le vil Tumanskoy. À Votre avènement au Trône il demande une réforme de cette censure, dont la constitution inouïe le mettait sans cesse en contradiction avec ses principes. Ne pouvant l’obtenir il quitte sa place, et va à Pétersbourg reprendre son ancien état. Là je l’ai vu défendre les droits de l’opprimé et secourir de sa bourse le malheureux pendant des années entières – et ne faire que des ingrats. Le Ministre de la justice Dershawin s’adresse à lui pour faire le plan d’une nouvelle charge, celle des avocats de l’Empire. Une cabale le frustre d’une de ces places qu’il méritait à tant d’égards. Il a travaillé ensuite à l’acte de fondation de notre Université, comme interprète et traducteur. Enfin je me suis servi de lui pour les détails du plan du Comité des requêtes. C’est lui qui m’a instruit des formes existantes, qui a rédigé en partie et traduit tout le plan. – Au moment d’être placé d’une manière analogue à ses sentiments et à ses connaissances, au moment d’obtenir le prix d’une vie si agitée la mort l’enlève. Pardonnez-moi cette esquisse de la vie d’un homme malheureux, qui, après avoir travaillé si longtemps dans une carrière où tous ses confrères s’enrichissent, laisse à sa mort une veuve et 4 enfants dans le besoin, sans appui et menacée d’être dévalisée pas ceux-mêmes à qui son mari a été si utile. Je me devais ce témoignage sur sa vie, puisque je Vous avais fait connaître ses bonnes qualités que des hommes puissants, intéressés à le calomnier, ont tâché de noircir.

La place destinée à Roth dans le comité serait très bien remplie par le Comte Louis Plater, que je Vous eusse déjà proposé alors, si j’avais prévu qu’il se fixerait à Pétersbourg. Avant son arrivée je croyais qu’il restera en Pologne pour y prendre la direction des forêts. Mais comme Vous lui avez déjà conféré deux places, il ne pourra pas suffire à celle-ci. Néanmoins il serait très à désirer qu’un jeune homme de tout d’intégrité et de lumières fût employé à ce comité; pour cet effet je Vous prierai d’ajouter aux places désignées dans le § 2 une place de procureur, c’est à dire de surveillant. Je ne connais personne de plus propre à être ici Votre lieutenant. Je le connais depuis environ 7 ans. Il a combattu sous Kosciusko et sera à présent patriote russe. Il aime profondément les hommes et possède un sens exquis de justice et d’équité. Vous pourriez lui confier les premiers arrangements, conjointement avec le prince Galizin. La place destinée à Roth pourrait être remplie par un jeune Compte George Sivers âgé d’environ 27 ans, l’ami intime de Plater, orné de beaucoup de connaissances et plus mûri que son âge ne semble comporter. Il a été en quelque sorte mon élève pendant 2 ans à Dorpat, ayant déjà le rang de conseiller de collège. Il était autrefois Votre page, puis officier aux gardes; à présent il est en Allemagne d’où il reviendra cet automne après avoir amassé de nouveaux trésors de connaissances. Si Vous l’agréez, je hâterai son retour. En attendant sa place pourra rester vacante. Veuillez m’instruire bientôt de Votre volonté là-dessus.

Il y a bientôt 6 semaines que j’ai quitté Pétersbourg et l’affaire des écoles paroissiales n’est pas avancée d’un seul pas. Les dernières nouvelles de Riga m’apprennent que le Gouv.Gen. n’a pas encore communiqué le plan à la noblesse. Vous voyez que la chose traînera en longueur et c’est ce qu’on désire. J’aurais pu dans le temps me permettre bien des réflexions sur cette mesure qu’on Vous avait proposée². Mais comme Vous l’aviez déjà acceptée lorsque je l’appris, je préférai compter sur Votre persévérance et laisser aux événements le soin de Vous instruire là-dessus. Au reste j’ai déjà pris des mesures pour diminuer en tant que possible la résistance de la noblesse.

La tournure que l’affaire des paysans a prise justifie et le plan que je Vous avais proposé pour leur nouvelle constitution, et les craintes que je Vous avais témoignées. Ma manière de voir n’était que trop juste. Pour avoir accordé trop de condescendance à la noblesse Vous allez avoir de nouveau le désagrément de recevoir de nouvelles réclamations sur les amendements que Sivers a obtenus. Buddenbrock et Gersdorf sont déjà en route à cet effet. Il n’y a aucun point fixe dans le travail des commissions³. Celle de Dorpat a même trouvé plus commode et plus expéditif de s’établir tout simplement en ville. Tout se termine et à la fois on Vous demandera un cordon pour cette preuve extraordinaire de zèle et d’activité.

Je suis navré à l’aspect de tout cela, plus pour Vous, mon Héros, que pour la chose publique; car enfin la providence saura venger les outrages qu’on lui fait. Mais Vous – Vous aviez mérité plus de succès.

«Priez l’Être suprême de m’accorder ce qui me manque» – tels furent Vos dernières paroles à notre séparation. O mon Alexandre! Que puis-je demander pour toi à l’objet de notre adoration? Je n’ai qu’une prière: qu’il Vous pénètre de Vos devoirs de despote. – Je souffre cruellement à Vous voir ainsi la proie d’un système de condescendance, qui assure à la perversité le second grand triomphe sur l’humanité, qui Vous prépare des remords qui devraient être inconnus à une âme sublime comme la Vôtre!!!

Dieu tout-puissant! Protège mon Bien-Aimé.

Je Vous presse contre mon cœur. Aimez toujours

Votre Parrot.

75. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 10 août 1805

Sire!

Comment Vous remercier du nouveau bienfait que Vous nous avez accordé? Les circonstances sous lesquelles Vous l’avez fait font presque oublier le bienfait lui-même¹. Mon cœur a tout calculé. Il n’y a que mon Alexandre qui puisse agir ainsi. J’ai annoncé cette nouvelle preuve de Vos bontés à l’étranger relativement aux mouvements guerriers qui doivent résoudre le grand problème de la situation des États de l’Europe, pour qu’on juge par là des forces intérieurs de la Russie. Mais, Sire, ce grand problème à la solution duquel Vous travaillez, ne se résoudra pas tout-à-fait de la manière que Votre Cabinet croit peut-être. Permettez-moi de Vous présenter dans le mémoire ci-joint les idées que m’a suggéré l’aspect présent de l’Europe. Vous m’avez permis autrefois de Vous parler sur cet objet si important. Je crois qu’il est de mon devoir de Vous fournir la continuation, et si j’ai tort dans mes vues, Vous me pardonnerez en faveur de motif. Il est vrai que je ne connais pas l’intérieur des cabinets. Mais cet intérieur mène rarement à des résultats solides. La vraie marche des affaires ne se règle pas sur des déclarations ou sur des intentions, mais sur les relations qui résultent nécessairement de la vraie situation des États, et pour juger de ces relations la connaissance des faits antérieurs suffit.

J’ai vu le célèbre Franck à son passage. On désire l’employer à Pétersbourg; et l’on a raison. Mais il ne pourra être vraiment utile qu’en le faisant directeur général du département médicinal. Le charger d’une branche particulière c’est ne rien faire, et l’on devrait être charmé de posséder un homme sous lequel tous les médecins de tous les rangs se rangeront sans répugnance. Toute l’Europe ne possède pas son second, et, qui plus est, toute l’Europe le sait.

La noblesse de Livonie Vous fera une représentation pour assurer un revenu plus honorable au surintendant général de Livonie². Le surintendant actuel a été jusqu’ici obligé de réunir une seconde place à celle-là pour pouvoir vivre décemment. Mais il n’est ni décent ni utile au bien public de faire une pareille réunion qui d’ailleurs ne peut plus durer à raison du travail énorme qui en résulte, surtout sous Votre règne où tout est animé d’une nouvelle activité. La noblesse demande l’arrende³ de la petite terre de Colberg pour doter la place de surintendant. Cette terre est, il est vrai, assignée à l’Université; mais comme l’affaire de nos Haken n’est pas terminée, il importe peu à l’Université que cette terre lui reste ou non, et nous le céderons volontiers pour nous concilier le clergé dont l’influence sur les écoles paroissiales sera si marqué.

J’ai employé quelques jours de mes soi-disantes vacances à visiter une école paroissiale provisoirement établie depuis 8 mois à la cure du pasteur préposé Roth. Que ne puis-je Vous faire part de ce que j’ai éprouvé à cet aspect! Que ne puis-je faire passer dans Votre âme les sentiments délicieux que ces jeunes gens m’inspiraient! Je songeais à Vous et l’idée que Vous ne verrez jamais une école paroissiale troublait la joie que j’éprouvais.

Je Vous supplie ardemment de faire décréter les séminaires de campagne et les écoles paroissiales des villes⁴.

Je sens bien que je ne dois pas Vous rappeler en ce moment le Comité des requêtes, puisque, à ce qu’on m’écrit de Pétersbourg, Vous êtes sur le point de faire un voyage⁵. Plût au Ciel que Dorpat se trouvât sur Votre route!

Annexe

Coup d’œil sur l’état actuel de l’Europe en cas de guerre

Tirons une ligne de Cap Orso à l’extrémité méridional du golfe de Venise, par Constance, Mannheim et Emden à frontière orientale de la république Batave <Belgique>. Tout le continent à gauche de cette ligne forme l’Empire de Bonaparte, dont il ne porte pas, il est vrai, le titre, mais des forces duquel il peut disposer. Car le Portugal est tenu en respect par l’Espagne, qui elle-même est tributaire de la France, de même que les républiques batave et helvétique et la haute Italie; et avant le premier coup de canon il s’empare de la moyenne et basse Italie. Le reste du continent de l’Europe avec l’Angleterre est intéressé à se ligner contre la Monarchie unie dont cette partie du monde semble être menacé. Mais la Suède et la Danemark, puissances subordonnées, n’auront pas envie d’accéder à cette ligne à laquelle il faudrait les forcer, et la Prusse alliée de Bonaparte contre soi-même cède à l’appas de l’Hanovre et des accessoires tels que Hamburg et Lubeck et la Poméranie suédoise. (La crainte se joint encore à ce motif. Car si la Prusse ne se déclare pas pour la France, Bonaparte fait sa paix avec l’Autriche, lui promet la Silésie et la Lusace, et le Cabinet de Vienne fera marcher contre la Prusse, malgré sa prétendue chaude amitié pour la Russie. Nous avons vu des événements plus impudents que celui-là.) L’Empire d’Allemagne ne peut que fournir du terrain et des vivres aux armées des deux partis. On ne peut donc compter proprement que sur la Russie et l’Autriche.

Arrêtons-nous un moment encore à considérer la Prusse de plus près. À la vérité ses vrais intérêts bien entendus devraient lui faire préférer l’alliance du Nord, tant pour s’assurer son existence politique qui devient précaire à la mort de Bonaparte, que pour se tirer de l’état de minorité où la France la retient. Mais le cabinet de Berlin ne connait plus les grands principes de politique depuis la mort de Frédéric II. Il voudra louvoyer, et se trouvera bientôt forcé de se déclarer pour son tuteur. Son avidité lui fait désirer l’Hanovre et ses environs. Elle vise à posséder tout le Nord de l’Allemagne, pour devenir en effet une puissance du premier rang, ce qu’elle n’a jamais été que par les circonstances. La Russie pourrait sans compromettre sa propre sûreté pour la suite souffrir cet agrandissement et devrait même y contribuer. Elle restait toujours prépondérante et l’arbitre entre l’Autriche et la Prusse. Pour le moment elle eût retiré du profit de cet agrandissement de son voisin. D’un côté il est au moins indifférent que ne soit la Prusse ou la France qui possède l’Hanovre et les environs pendant la guerre. D’un autre côté la Prusse ayant obtenu son but cesserait d’être l’allié forcé de la France, et eût été plus disposée et plus à même de se soutenir contre cette puissance qu’à se sacrifier pour ses desseins ambitieux. Mais la garantie – dit-on. Il ne fallait point de garantie; en général tous les traités qui visent à une guerre éventuelle sont une faute morale et politique; morale parce qu’un gouvernement ne doit pas disposer des forces de la nation pour défendre les sottises qu’un voisin peut faire; politique parce qu’on se lie les mains pour des relations futures qu’on ne connait pas encore. On devrait déjà être revenu de l’idée que les États sont entre eux en relation d’individus. Deux amis peuvent se lier à vie et à mort. En cela ils ne disposent que d’eux-mêmes et ne sont responsables qu’à eux-mêmes des événements. Mais un gouvernement a l’intérêt de la nation à soutenir; c’est son premier devoir, devant lequel toute autre relation doit cesser, et par conséquent aussi les soi-disants relations de voisinage et d’amitié. La seule loi qu’il ait à observer est de ne pas envahir, et si tel autre enfreint cette loi contre un voisin, alors on est toujours maître d’être généreux en secourant le plus faible, on ne l’est même qu’alors et alors seulement on agit avec toutes ses forces parce qu’on n’est pas lié. Dès qu’on s’est lié de façon ou d’autre il n’a plus de choix, par conséquent de générosité, et souvent plus de pouvoir, parce que l’on se trouve ordinairement dans un cas qui n’a été calculé que par l’agresseur. Si on voulait consulter l’histoire, on trouverait que presque toutes les guerres de notre politique ont été causées directement ou indirectement par des traités. Les seuls États continentaux, sur toute la surface de la terre, qui ont de tout temps conservé leur intégrité sont ceux qui ne connaissent point les traités, la Chine et le Japon, et ceux qui ne les tiennent pas, les puissances barbaresques.

Revenons au cas présent, et puisque la guerre paraît inévitable, voyons ce qu’elle peut devenir toujours dans la supposition que la Prusse se déclare tôt ou tard contre nous. Les puissances principales peuvent sans s’épuiser faire marcher¹

Voilà à peu près la proportion des forces actuelles applicables à l’état actuel. On peut faire de plus grands efforts de toute part, mais la même proportion reste. Pour en prévoir le résultat il faut se mettre à la place de l’ennemi, et calculer dans ses principes et avec ses forces et ses vues et le plan de campagne.

Bonaparte veut se soutenir et s’agrandir. Son principe de morale politique est celui du plus fort. Il dispose des États voisins selon son intérêt et ses forces. Il se soutiendra à l’intérieur tant qu’il aura une guerre à l’extérieur pourvu qu’elle ne soit pas absolument malheureuse et qu’il ait l’adresse de persuader à sa nation qu’il est la partie attaquée, non l’agresseur. Alors le point d’honneur et en quelque sorte l’intérêt national succèdera à l’enthousiasme de la liberté; les armées françaises si aguerries feront leur devoir. Bonaparte les fera commander par généraux et s’il veut paraître, il ne le fera que dans des occasions signalées, pour conserver l’éclat de gloire militaire qui l’environne. Ses relations avec la Grande Bretagne lui sont favorables. Sa flottille de Boulogne tient toutes les forces de terre de cette puissance en échec². Ses escadres font promener les flottes anglaises sur toutes les mers et les empêchent de faire quelque expédition importante. L’armée russe embarquée ne le gênera guère, parce qu’on ne se stationne pas sur mer comme sur terre, et qu’il faut renoncer au projet d’une descente sur les côtes de la mer du Nord, la France y étant trop en forces. La vraie utilité de l’armée embarquée se prouvera contre la Prusse lorsque celle-ci se déclarera.

L’ennemi principal de Bonaparte est la Russie, la seule puissance qui lui ait parlé vertement, qui ait particulièrement blessé son orgueil. C’est donc sur la Russie qu’il dirigera son plan principal; ses mesures pour couper les négociations avec Nov[osilzoff] avant qu’elles soient entamées prouvent qu’il veut se venger, sans passer pour agresseur, comme les relations du cabinet de Berlin vis-à-vis de celui de Pétersbourg prouvent qu’il a su habilement profiter du seul moyen qu’il ait d’attaquer avec avantage³. Ce moyen qui au premier coup d’œil paraît le seul, et qui l’est effectivement sous certains circonstances, se multiplie dans les conjonctures présentes.

Ainsi Bonaparte, avant d’avoir fait marcher un seul régiment, a changé totalement la situation politique de la Russie, qui auparavant ne prenait part aux querelles du sud-ouest de l’Europe que comme alliée ou arbitre, mais qui à présent joue les rôle principal et est forcée de chercher des alliés. Ce changement, à la vérité, n’est peut-être pas encore diplomatiquement exprimé, mais il est réel, fondé dans la nature des circonstances, et je l’avais prévu avant la mission de Nov[osilzoff] à Berlin. Aussi j’opinais toujours absolument contre la guerre, dont les suites, même brillantes, ne compenseront jamais le dommage.

Aucun ne se trompe pas aux démonstrations pacifiques actuelles du cabinet de Berlin. Il est par les raisons alléguées intéressé contre la Russie et se déclarera quand Bonaparte l’exigera officiellement, c.à.d. quand la Russie aura dirigé ses principales forces de l’autre côté. Dans toutes les hypothèses possibles la Russie doit se regarder comme en guerre avec la Prusse. Il existe sûrement quelque traité secret contre cette puissance et la France, et si la Russie veut absolument prendre les armes, il faut s’assurer diplomatiquement des intentions de la Prusse, demander une déclaration publique et catégorique pour pouvoir faire un plan fixe d’opérations et ne pas être tenu par la Prusse en échec.

Bonaparte, ayant gagné ou forcé la Prusse, peut attaquer la Russie au Nord-Ouest ou au Sud, et le fera sûrement si la guerre a lieu en effet. Il renforcera la Prusse de 50 000 hommes, charmé en outre d’avoir une armée au cœur de cet État pour être plus sûr de sa fidélité. Pour empêcher l’Autriche de porter des forces trop considérables de ce côté je ferais marcher par Mannheim, au travers de la Franconie 50 000 hommes sur la Bohême dont les habitants sont déjà affamés, et ne peuvent sûrement pas nourrir même une armée autrichienne. Je placerais 140 000 hommes sur les frontières de la Suisse, sur les bords de l’Etsch et du Po pour attaquer la Suabe autrichienne, le Tirol, et Venise. Je ferais défiler 160 000 hommes le long de l’Italie jusqu’à Otranto, dont 20 000 garderaient l’Italie et le reste, 140 000 seraient débarqués au moyen de bateaux plats ou de vaisseaux marchands, sur la côte d’Albanie. 40 000 de cette armée du Levant⁴ s’emparerait des passages de la Macédoine et des Dardanelles. Le reste marcherait au Nord et prendrait possession des bouches du Danube et du Dniester. En même temps une division de la flotte française évitant les anglais arriverait à l’Archipel, et entrerait dans la mer Noire d’où elle couperait les approvisionnements que les armées russes pourraient tirer des côtes.

Le trajet du Cap Orso au petit Golfe de Valona n’est que de 45 Werste; la faiblesse du gouvernement turc exposé à des révoltes journalières même en temps de paix et la haine des turcs contre les autrichiens et les russes assurerait le succès de l’entreprise, qui se trouverait secondée par l’armée de la haute Italie pour peu qu’elle fit de progrès, en sorte qu’il s’établirait une communication entre les deux armées principales au travers de la Dalmatie, communication même, qui, vu la grande futilité vassale de la Turquie et la facilité de révolutionner cet État, ne serait pas indispensable.

Ce plan de campagne ou tout autre semblable est très plausible et est extrêmement facilité par la Prusse qui occupera la majorité des forces de la Russie. Sans elle (la Prusse) il est inexécutable, parce que la Russie portant ses forces principales sur le midi est bien plus à portée de couvrir la Turquie que la France de l’envahir.

Pour repousser cette double attaque la Russie doit faire marcher au moins 170 000 hommes et l’Autriche 30 000, les forces prussiennes et françaises en Prusse faisant un total de 200 000 hommes. L’Autriche doit faire armer au moins 50 000 hommes , 140 000 hommes et en Turquie le long du Golfe de Venise jusqu’à Corfou au moins 30 000 hommes. Tandis que 80 000 russes entreront par la Moldavie et la Walachie pour pénétrer jusqu’aux Dardanelles si le gouvernement turc ne voulait pas lui en laisser prendre possession par mer à l’amiable.

La Russie doit en outre, en réunissant ses principales forces contre la Prusse, augmenter par mer les troupes de Corfou, tenir une armée considérable sur les frontières turques, faire observer de Corfou les manœuvres des français en basse Italie, exiger qu’une forte escadre anglaise croise autour de l’Italie pour soutenir Corfou au besoin et lui fournir des nouvelles qui seront remises au plus tôt par Constantinople et la mer Noire à Oczakow. Il sera même nécessaire d’envoyer à Oczakow un plénipotentiaire, soit pour traiter en moins de temps avec la Turquie, soit pour ordonner la marche de l’armée dès que les nouvelles de Corfou annoncent que l’armée française se renforce dans la basse Italie au-dessus de 30 000 hommes.

Ce plan de campagne de la part de la Russie pourra seul prévenir l’attaque de ce côté-là et même la chute de l’Empire Ottoman en Europe, et est par conséquent légitime. Attaquer directement cet Empire, présentement, par pure précaution, serait une injustice qui ne serait pas même utile.

Il y a un autre plan, celui d’écraser la Prusse le plus tôt possible de toutes les forces de la Russie, pour la forcer à la paix⁵. Mais d’un côté on n’écrase pas la Prusse en 6 semaines; de l’autre quand cela réussirait jusqu’à un certain point, les affaires n’en seraient pas mieux en état; la France dirigerait ses forces principales sur la Prusse, en ne se tenant que sur la défensive vis-à-vis de l’Autriche sur laquelle elle a l’avantage du terrain, les distances seraient égalisées entre la Russie et la France, et celle-ci pourrait par conséquent faire marcher autant de troupes que la Russie et, secondée des troupes prussiennes, repousser les armées russes et agir offensivement.

76. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 4 septembre 1805

On assure que le Bien-Aimé passera par Dorpat pour ménager les chevaux des contrées par où le Grand Duc Constantin et les gros de l’armée ont passé. Est-il bien vrai? O Providence me ménages-tu de nouveaux instants de bonheur? – Mon Alexandre! Venez par Dorpat. La plus pure, la plus tendre amitié Vous attend. Je sens qu’il est insensé de Vous faire cette prière, qui ne peut influer sur Votre résolution. Mais j’avais besoin de la faire, de Vous dire combien je me trouverais heureux pendant les instants que je pourrais Vous voir. Que ne puis-je Vous le dire comme je le sens!

Soyez heureux.

Votre Parrot

77. G. F. Parrot à Alexandre IER

[Dorpat], 14 décembre 1805

Mon Bien-Aimé est de retour! O Alexandre! Que ne puis-je Vous dire ce que j’ai senti en apprenant cette nouvelle. Je suis heureux. – Non, je ne le serai que quand je Vous aurai vu, quand mon cœur aura palpité sur le Vôtre, quand je Vous aurai dit je Vous aime, avec cet accent du sentiment que rien ne peut remplacer. Il faut que je Vous voie. Je serais déjà en route si pour cela je n’avais besoin d’un mot de Votre part. Écrivez-moi ce mot, bientôt, d’abord. Combien j’ai souffert de n’être pas à Vos côtés sur le champ de bataille! – Avez-Vous quelquefois pensé à Votre Parrot? O que je serais content si Vous aviez songé à lui dans deux seuls instants, en marchant au combat et à Weimar chez Votre sœur chérie¹. Aimez-Vous toujours

Votre Parrot.

78. G. F. Parrot à Alexandre IER