Название этого жилого комплекса на какое-то время стало для Петербурга нарицательным. «Они хотят построить новую Аврору», – так говорили про каждую затею о возведении очередной неуместной высотки, грозящей вторгнуться в иконические городские панорамы. Но продлилось это недолго. Спустя пару лет после окончания строительства «Авроры» по соседству с ней пугающе зачернел монструозный силуэт другого жилого комплекса, и с этого момента синонимом градостроительной ошибки сделалось имя «Монблан». На фоне «Монблана» «Аврора» выглядит исполненной изящества и вкуса, хотя оба этих объекта в равной степени радикально изменили привычную линию горизонта при взгляде с Троицкого моста или со стороны Летнего сада.

Теперь уже трудно сказать, что сильнее мозолит глаза консервативно настроенным петербуржцам – «Аврора» или «Монблан», – но факт остается фактом: за всю постсоветскую эпоху в Петербурге не было построено ничего, что столь же значительно изменило бы образ центральной части города. И только появление «Лахта-центра» с его почти полукилометровой высоты небоскребом сместило фокус внимания петербургских стражей небесной линии.

Рождённая в самом начале нулевых, «Аврора» – источник и причина всех градозащитных фобий, не преодоленных до сих пор, жуткий доппельгангер нового Петербурга. От «Авроры» родом – и ненависть к стеклу, и страх больших масштабов, и презрение к вольному цитированию классических форм. Хотя, казалось бы, все эти приемы имеют рациональные объяснения. Судите сами. Тонированное стекло призвано «растворить» здание в небе, уменьшив его заметность. Купола и шпиль – недвусмысленный оммаж стоящему напротив зданию Нахимовского училища. А масштаб… Широта водных просторов просто не потерпела бы в таком ответственном месте какую-нибудь мелочь: глаз просит внятных штрихов и крупных пятен. С точки зрения формальной композиции берег Выборгской стороны нуждался в высотном акценте, который удерживал бы взгляд наблюдателя со стороны центральных приневских ансамблей. Однако городу, построенному вопреки и назло здравому смыслу, мало чем полезны рассудочные доводы. Плевок в лицо, бельмо на глазу, вставная челюсть, снесите это немедленно.

О необходимости появления высотной доминанты на Выборгской стороне начали говорить еще в середине XX века. Пироговская и Арсенальная набережные оставались единственным незавершенным «фасадом» главной площади города – пространства Невы в пределах Биржевого, Дворцового и Литейного мостов. В начале шестидесятых один из наиболее прославленных ленинградских архитекторов Сергей Сперанский разрабатывает для этого места проект гостиницы в форме двух спаренных вертикальных пластин. Однако от столь инородной старому городу затеи тогда было решено воздержаться, и вплоть до конца советской эпохи это место застраивалось исключительно горизонтальными объемами. В 1966–1970 гг. здесь возводится первая очередь гостиницы «Ленинград» – девятиэтажная пластина, выполненная в строгих традициях зрелого модернизма; в начале 1980-х сооружается «Синий дом» – длинная десятиэтажка по Финляндскому проспекту, чьи аркада, фальшскатная крыша и броский цвет стен делают ее одним из самых стильных памятников ленинградского постмодернизма. По замыслу автора проекта – архитектора Виктории Струзман – место, на котором сегодня высится ЖК «Аврора», должна была занять вторая очередь этого дома, плавной дугой выходящая с Финляндского проспекта на Пироговскую набережную. Но и этот проект не был реализован.

К вопросу застройки углового участка вернулись лишь на рубеже веков. В 2001 году провели конкурс, в котором выиграла команда архитекторов под руководством Тимофея Садовского. Именно их проект и был осуществлен. Застройщик сумел «пробить» действовавший высотный регламент и построить здание, высота которого превышает 70 метров без учета шпиля. Два года стройка была заморожена в связи с судебными разбирательствами, но в конце концов суд встал на сторону застройщика и разрешил закончить объект.

В проекте жилого комплекса премиум-класса нашли отражение все самые смелые представления о новых высотах качества жизни в центре города: панорамные лоджии с премиальными видами, встроенный отапливаемый паркинг на семьдесят премиальных машин, закрытый двор с премиальными камерами слежения… Жители пентхаусов на верхних этажах имеют удовольствие пользоваться персональными премиальными лифтами, ведущими прямо к их квартирам без остановок на других этажах.

…Здесь, у Сампсониевского моста, стоят на вечном приколе две «Авроры» русских революций. Одна, возвестившая о революции социалистической, и вторая, ознаменовавшая триумфальный реванш капитализма, – обе выглядят бессмысленно и нелепо: ржавеющие символы ненужных пертурбаций.

Как и многие заметные здания своей эпохи, обновленный после реконструкции 2008–2009 годов павильон «Горьковской» получил собственное народное название. Еще до официального открытия петербуржцы предсказуемо окрестили его летающей тарелкой. Павильон был просто обречен на такое прозвище: он словно срисован с космического корабля из фильма о пришельцах.

Старый павильон, сооруженный по типовому проекту (такой же можно увидеть, например, на «Парке Победы»), был снесен в ходе плановой реконструкции станции летом 2009 года. Несмотря на то что он был построен в начале шестидесятых, в самый разгар эры покорения космоса, в его образе было куда меньше инопланетного, чем в нынешнем. Вряд ли такой поворот к космической тематике можно объяснить простой близостью «Горьковской» к Петербургскому Планетарию. После знакомства с другими проектами архитекторов становится ясно, что такой выбор средств художественной выразительности – это устойчивый стилистический почерк мастерской.

Архитектор, основатель проектного бюро SUART Александр Захариевич Супоницкий называет свой стиль псевдокинетикой. Динамичные формы, активные силуэты, уверенные диагонали и тела вращения, из которых складываются проекты мастерской, действительно выделяются на фоне статичного и невозмутимо-сдержанного Петербурга.

В процессе подготовки к реконструкции обсуждались планы сделать вестибюль станции метрополитена частью нового торгово-развлекательного центра – схема, хорошо отработанная в 2000-е годы на других станциях. Однако к концу эпохи капиталистического романтизма петербургское градозащитное сообщество уже достаточно окрепло для того, чтобы не допустить появления в Александровском парке столь токсичного объекта и дать отпор инвестору, который в 2007 году уже успел разработать проект и пытался было получить утверждение на Градостроительном совете.

Как бы ярко ни выглядел павильон снаружи, основная «изюминка» проекта все же внутри. Это декоративная композиция, украшающая плафон над вестибюлем. Авторы пытались изобразить испещренную кратерами лунную поверхность розовато-сиреневого цвета, но горожане увидели в ней коровье вымя, а развидеть такое, как ни старайся, уже не получится.

Необъяснимым атавизмом давно прошедшей эпохи малиновых пиджаков и шестисотых «Мерседесов» выглядит на этом ретрофутуристическом фоне полированный красный гранит, которым облицован пьедестал летающей тарелки. Но самое комичное в другом. По задумке архитекторов, поверхность пологих гранитных призм, выпирающих из пьедестала для разделения потоков, должна быть превращена в газон. Однако в процессе реализации эта задача оказалась непосильной, и на замену живой траве были призваны прямоугольники ядовито-зеленого ковролина, постеленные прямо поверх гранита.

Как можно было ожидать, постройка вызвала у горожан бурную и противоречивую реакцию, которая вылилась в многочисленные возмущенные тирады в СМИ и интернете. Теперь уже поздно разбираться в том, что именно стало причиной такого восприятия: то ли вымя космической коровы, то ли низкое качество отделки, контрастирующее с общей инопланетностью образа, то ли обида за Максима Горького, память о котором оказалась невольно вымаранной таким смелым дизайном.

Парк делает плавный мостообразный изгиб и накрывает большое зальное пространство, выглядывающее из-под него, словно из-под одеяла, изогнутыми стеклянными порталами в бетонных обрамлениях нелинейных очертаний.

Такое описание, пожалуй, даже у петербуржца вызовет ассоциацию с московским парком «Зарядье». Однако речь идет именно о петербургском объекте. Причем построен он был задолго до того, как в Москве приступили к сносу гостиницы «Россия» на месте будущего парка.

Увы, типология объекта настолько редка для России, что соблазн начать очерк с такого сравнения почти неизбежен, несмотря на то что оно работает против нашего героя – кафе «Parkking» в Александровском парке. И дело не столько в качестве строительства и выборе материалов: здесь определенно можно сделать скидку на более раннее время создания, не говоря уже о степени ответственности проекта. Скорее дело в том, как последующая жизнь объекта исказила его первоначальный облик. Невозможно себе представить, чтобы «Зарядье» постигла участь быть облепленным самовольными пристройками, заставленным цветастыми зонтиками и дешевой пластиковой мебелью. «Зарядье» – выставочный экспонат, витрина достижений отечественного (на самом деле нет) ландшафтного искусства, обреченная поддерживаться в идеальном порядке и первозданном совершенстве. В противоположность ему, Александровский парк на Петроградской стороне – живой организм, пространство постоянного метаболического бурления и саморазвития. Здесь высокий штиль имперских архитектурно-планировочных задумок переплетается с колхозным креативом современного муниципального благоустройства; величавая торжественность театра имени Ленинского комсомола (1933–1936 гг., архитекторы Н. А. Митурич, В. П. Макашов) органично дополняется наивным футуризмом павильона станции метро «Горьковская» (2008–2009 гг., архитектор А. З. Супоницкий) и трешовостью расположенного по соседству парка миниатюр. Где еще в чопорном Петербурге архитектура предложит такой спектр эмоциональных переживаний?

Именно здесь, как нигде больше, уместен и этот новый парковый аттракцион от архитектурной мастерской «Витрувий и сыновья». Авторы не скрывают, что задумывали этот объект скорее как ландшафтную инсталляцию (land art), нежели как архитектурное сооружение. С другой стороны, сам формат укрытия под землей вполне традиционен для европейской парковой архитектуры. В этом смысле кафе «Parkking» – это классический парковый грот, исполненный в новых формах и материалах. Один такой грот, чуть более ортодоксального вида (1903 г.), есть и в Александровском парке; сейчас в нем также располагается кафе. В отличие от своего исторического предшественника, крыша которого служит общедоступной смотровой площадкой, новый грот является продолжением паркового пространства лишь визуально: его склоны огорожены заборами и не предназначены для прогулок.

Выбор гибридной ландшафтно-архитектурной формы обусловлен желанием сформировать «контактный фронт» между тихой прогулочной зоной и группой крупных зрелищно-развлекательных объектов, подразумевающих большой наплыв посетителей. Возможно, именно благодаря этому буферу не столь остро ощутилось вторжение в пространство Александровского парка киноцентра «Великан-парк», чья псевдоампирная коробка появилась здесь в 2011–2013 гг.

Внутреннее пространство кафе разделено кухонным блоком на два крыла, каждое из которых имеет двустороннюю ориентацию на запад, в сторону киноцентра, и восток, на основную часть парка. В интерьере потолок повторяет изгиб наружной части покрытия и имеет переменную высотность от 1,9 м по флангам до 3,2 м в центре зала.

Внешний вид постройки подвергался неоднократным изменениям. К главному входу пристроен тамбур в виде простодушной ордерной полуротонды, а северный склон укрывающего грот холма превращен в амфитеатр и в теплый сезон используется как открытое кафе.

Желтый дом со странной башенкой – яркий образец контекстуального направления в петербургской архитектуре начала нулевых. Стоящий на плавном изгибе Карповки и минимум на два этажа превышающий соседнюю застройку в радиусе нескольких сотен метров, дом становится виден издалека по мере движения по набережной. При этом ему досталось непростое соседство: прямо напротив стоит первый жилой дом Ленсовета, который может претендовать на звание лучшего, что вообще когда-либо было построено в Петербурге. Спроектировать здание, обреченное стоять в зеркальной оппозиции с этим шедевром русского постконструктивизма, да еще и доминировать над ним, – непростая проектная и этическая задача для архитектора.

Решать эту задачу выпало Виктору Николаевичу Яссу, в проектную мастерскую которого обратилось ЗАО «Дом Мод Плюс» – компания, решившая застроить заросший пустырь рядом со сквером Профессора Попова.

Архитектура дома – сложный клубок из экспериментальных приемов и прямых отсылок к разным периодам истории петербургской архитектуры. Первое (хорошо, второе – после угловой башенки), что бросается в глаза, – обилие цитат из пластического лексикона северного модерна: мягкие плавные линии, характерные пропорции окон и рисунок расстекловки, кованые ограждения балконов с анималистическими мотивами, натуральный камень в отделке первого этажа… Затем взгляд начинает цепляться за пилястры коринфского ордера и карнизные тяги сложных профилей – детали, выглядящие на этом фоне неуместными и малопонятными. После этого ценители классических построений и «вкусных» сочетаний возмутятся несовместимостью текстур и цветов отделочных материалов. Но все эти тонкие диссонансы разбиваются в клочья доминантным аккордом иной тональности – купольной башенкой необъяснимой телескопической формы.

Впрочем, объяснение у нее все-таки есть. Вряд ли оно кого-то полностью удовлетворит, но эта конструкция – почти прямая реплика торгового павильона «Дома Мод Плюс», что стоит в двух шагах отсюда, на углу Каменноостровского проспекта и безымянного переулка, ведущего от набережной Карповки. Речь идет о знакомой многим петербуржцам «стекляшке» у станции метро «Петроградская». Павильон построен в 1998 году по проекту мастерской М. А. Рейнберга и А. Г. Шарова. Кстати, в числе авторов упоминается и тот самый В. Н. Ясс, который спустя пять лет возведет жилой дом, придав его угловой башенке узнаваемый ступенчатый силуэт. Это двухъярусное наклонное остекление – своеобразный лейтмотив, встречающий прохожих в начале и конце пешеходного переулка и намекающий, что небольшой торговый павильон на Каменноостровском и жилая девятиэтажка на Карповке – на самом деле единый архитектурный комплекс.

«Дом Мод Плюс» – трехэтажная пристройка к «настоящему» Дому мод, построенному в 1963–1968 гг. по проекту известного ленинградского архитектора Е. А. Левинсона. Магазин модной одежды просуществовал в стенах этого павильона недолго. Сегодня его место занимают прозаичные бургерная и пиццерия.

При всей сомнительности внешних достоинств павильона посыл его архитектуры вполне понятен. Игривые изгибы стен и легкомысленный блеск витрин преследуют одну цель – выделиться в этом холодно-каменном окружении, заявить о себе как о провозвестнике новой эпохи.

Один заказчик, общий для двух построек архитектор, сто метров между объектами: – стерильные условия для лабораторных наблюдений. Сравнивая торговый павильон – порождение экспериментальных девяностых, и жилой дом – продукт стабилизирующихся нулевых, можно проследить общий вектор развития культуры эпохи капиталистического романтизма. Один и тот же прием стеклянного каскада, перекочевавший с павильона на дом, несет совершенно разное идейное содержание и отражает всю суть произошедших перемен. В первом случае он представляет собой чистое и бескомпромиссное высказывание, во втором – превращается в едва заметное указание на родство со старшим братом, утонувшее в массе декоративных оборотов и исторических реминисценций. На смену эпохе свободы самовыражения, демонстративной прозрачности и открытости приходит период эклектики и компромисса.

Бизнес-центр «Орбита» построен в 2006 году на месте одноименного кафе. Точнее, на месте заброшки, оставшейся после пожара. Кафе открылось в 1974-м и просуществовало немногим более десяти лет. Куда дольше стоял его обгоревший остов с выбитыми стеклами: разобрали его лишь в 2002 году, когда участком заинтересовался инвестор.

Здание кафе было редким для центра Ленинграда примером подчеркнуто антиконтекстуального модернизма. Невысокая «шайба» с панорамным остеклением, поднятая на уровень второго этажа, не по-петербургски нагло выступала за красную линию Большого проспекта.

Помимо названия, ничего орбитального новый бизнес-центр от своего предшественника не взял. Космический пафос замещен либерально-капиталистическим. Если «шайба» возражала контексту аргументами коммунального и технологического прогрессивизма, то бравада бизнес-центра – в показной роскоши и премиальности: раскатанный на все пять этажей сусальный гламур полированного гранита придает соседним фасадам с их скромным штукатурным декором оттенок бедноты и грязи. Кажется, этому напомаженному красавцу, сверкающему на солнце всеми гранями простенков и витрин, стыдно даже стоять на пьедестале своего подземного паркинга рядом с этими старосветскими нищенками. Пирамида, гордо поднятая над угловым объемом, может означать все что угодно и иметь какие угодно прототипы, но почему-то именно здесь она кажется срисованной с долларовой банкноты, не хватает только Ока Провидения и надписи «Annuit cœptis» в облаках.

В этой архитектуре нет ничего выдающегося (да ладно? ура!). Здание интересно не уникальностью, но типичностью, и достойно упоминания в путеводителе как представитель целого класса родственных объектов, наводнивших Петроградскую сторону и другие районы центра в середине двухтысячных. Это торгово-офисные центры, набранные из разных комбинаций одних и тех же материалов, довольствующиеся формалистической игрой в контраст стеклянных и каменных объемов и носящие неизменно благозвучные и возвышенные имена. В одних только окрестных кварталах стоят такие непохожие друг на друга и все же такие безнадежно одинаковые стекляшки «Apriori» (Большой проспект П. С., д. 58), «Северная Венеция» (Большой проспект П. С, д. 84), «Аполло» (пр. Добролюбова, д. 12)… Кажется, продлись эпоха капиталистического романтизма еще немного – и все то, что придавало смысл их архитектуре, попросту перестало бы существовать: эти дома не умеют быть незаметными, но со временем броскость становится обыденностью.

Так вышло, что эпоха капиталистического романтизма давно закончилась, а это здание, успевшее стать одним из ярчайших ее символов, не достроено до сих пор. Забор, который окружал стройплощадку, простоял 18 лет. Но и после того, как в 2021-м ограждение исчезло, торговый комплекс не распахнул свои двери для посетителей.

Участок на углу Малого проспекта Петроградской стороны и Рыбацкой улицы был продан еще в 2003 году. Новый владелец участка – компания «Реди» – планировал построить здесь торговый комплекс с рестораном быстрого питания. Как в действительности будет использоваться здание, станет понятно только после его открытия.

Проектной высоты постройка достигла больше десяти лет назад и с тех пор при взгляде со стороны подвергается лишь декоративным изменениям. Вероятно, одной из причин столь затянувшегося строительства послужил отказ команды архитекторов, занимавшейся проектом на ранних этапах, продолжать сотрудничество с заказчиком. Никита Явейн, руководитель архитектурного бюро «Студия 44», заявил в интервью «Санкт-Петербургским ведомостям»: «Там всё самодеятельность, весь этот дом. Я к нему никакого отношения не имею…» Отказ от авторства архитектор объясняет тем, что вопреки проекту здание возвели на этаж выше и увеличили площадь остекления. Однако это не так: в первоначальном проекте, опубликованном в «Архитектурном ежегоднике» за 2003–2004 гг., этажность закладывалась такой же, а фасадного стекла было даже чуть больше, чем в реализации. Что действительно поменялось, так это пропорциональный строй элементов фасада и количество декора. От строгости и немногословности авторского проекта не осталось и следа: в течение последних лет фасад постепенно обогащался декоративными колонками, пилястрами, карнизными тягами, дентикулами и орнаментом. Последний удар по замыслу архитекторов из «Студии 44» нанесли девять бронзовых статуй, похоронив остатки благородного лаконизма под комичностью этого монументального пафоса.

Рассказывая о значении этого памятника для всей эпохи петербургского капромантизма, можно было бы ограничиться краткими выдержками из биографии его подлинного творца – предпринимателя и мецената Юрия Жорно. «Санкт-Петербургские ведомости» дают заказчику торгового комплекса Evropa такую характеристику: «По некоторым данным, предприниматель Юрий Жорно хорошо известен в криминальных кругах. По сообщениям СМИ, в 1998 году он был арестован по подозрению в коммерческом подкупе. Предприниматель-политик неоднократно становился фигурантом скандалов. Например, Жорно пробовал приспособить под коммерческое строительство священную для ленинградцев территорию Парка Победы. Жорно работал помощником печально известного вице-спикера ЗакСа Виктора Новоселова. Его имя неоднократно упоминалось в связке с группировками известных криминальных “авторитетов”».

Это тот самый случай, когда историческую ценность постройке придают не архитектурные особенности, а биография создателя. Юрий Жорно – один из тех людей нового типа – капиталистов-романтиков, которым обязана своим названием вся описываемая эпоха. Наш герой является президентом корпорации «Ковчег», почетным членом общества «Жители блокадного Ленинграда», генеральным спонсором Литературной премии Аркадия и Бориса Стругацких, а также основателем фонда собственного имени, который занимается «оказанием финансовой поддержки в создании и сохранении объектов городской скульптуры, памятников истории, культуры и архитектуры, развития и поощрения достижений в области культуры». Так, по инициативе и на средства Юрия Жорно в Петербурге были установлены декоративные скульптуры и мемориальные композиции, в числе которых – памятники Анне Ахматовой на набережной Робеспьера и Николаю Рериху в саду «Василеостровец».

Девять бронзовых изваяний, расставленных по фасаду торгового комплекса, – аллегорические изображения европейских городов. По центру стоит Ангел, символизирующий Санкт-Петербург. Одесную его – скульптурные образы Амстердама, Женевы, Рима и Вены, ошуюю – Парижа, Лондона, Гамбурга и Мадрида. Древнеримские боги и иные герои, связанные с историей изображаемых городов, держат в руках щиты с гербами своих вотчин. Если присмотреться к лицам, то среди статуй можно найти персонажа, обладающего подозрительным сходством с Владимиром Путиным. Это аллегория Рима. Скульптор взял за основу статую Октавиана Августа из Прима-Порта, но несколько русифицировал черты лица, сделав их ближе и роднее локальному пользователю.

С тех самых пор, как в конце двухтысячных за строительным забором начали вырисовываться черты будущего ТК, здание стало предметом многочисленных нападок в медиа и соцсетях. Все эти годы градозащитники ругают проект, сетуют на низкое качество реализации, обвиняют авторов в дурновкусии и издевательстве над обликом города. Юрий Жорно с культуртрегерами от архитектуры решительно не согласен и отвечает им так: «Я для себя совершенно четко понимаю, что мы создали памятник архитектуры. Люди, с которыми я общался (абсолютно независимые), говорят, что за последние 30 лет ничего даже близко не было по качеству архитектуры, материалов и по эстетическому восприятию».

Открытие торгового комплекса откладывалось столько раз, что, несмотря на высокую степень готовности объекта, давать прогнозы о дате его открытия было бы излишне самонадеянно. Возможно, успешному плаванию корабля под названием «Evropa» помешал неверный выбор этого самого имени. Мечты об интеграции России в глобальное культурно-экономическое пространство, актуальные в середине нулевых, затрещали по швам после августовских событий 2008 года. А в 2022-м и вовсе развеялись как дым. Робкой надеждой на то, что вопреки неудобьям политического ландшафта здание все-таки будет достроено, выглядит эта трогательно-наивная и на первый взгляд совершенно бессмысленная игра буквами: никакая, дескать, Европа тут ни при чем, не о том вы подумали. Просто такое вот сочетание звуков.

То, что петербургской Рублёвкой предстоит стать именно Крестовскому и Каменному островам, стало понятно уже в самом начале девяностых. Острова долгие десятилетия были излюбленным местом отдыха ленинградцев; репутация тихого, уединенного места, расположенного к тому же по соседству с центром, привела к появлению здесь самой дорогой недвижимости в городе. Жить на Островах стало не просто престижно. Это означало принадлежать к высшему сословию нового общества.

Один из первых элитных жилых комплексов постсоветского Петербурга расположен между проспектами Динамо и Крестовским. Проектирование и строительство заняло более десяти лет и завершилось в 1998 году. Такой длительный срок отчасти объясняется тем, что в процессе подготовки к строительству планы на застройку участка претерпевали радикальные изменения.

Все началось еще в конце 1980-х, когда на этом месте было решено строить профилакторий для работников ленинградского жилищного хозяйства – ЛенЖилУправления. С этой целью был снесен конструктивистский жилмассив, состоявший из шести корпусов уникальной для своего времени типологии – блокированных двухэтажных квартир, каждая из которых имела собственный выход на улицу. В позднесоветское время далеко не для всех была очевидна ценность архитектурного наследия 1930-х годов, да и дома, построенные из недолговечных материалов, судя по сохранившимся фотографиям, успели прийти в упадок.

С крахом коммунистической мечты изменились приоритеты города в социальной и градостроительной политике, и зарождающийся культ ликвидности привел к тому, что вместо профилактория для трудящихся на участке решили строить жилые дома.

Планировка городка во многом совпадает с исторической: шесть продольных корпусов стоят на тех же местах, что и блоки снесенного жилмассива. Не изменилась и типология застройки (основная часть комплекса представляет собой таунхаусы), однако этажность увеличилась вдвое. Основное планировочное отличие нового комплекса в том, что архитекторам удалось создать систему полузамкнутых дворов, в то время как его предшественник имел строчный, транзитный характер. Для достижения этого эффекта авторы объединили северные стороны корпусов мостами-арками, поверхность которых служит открытыми террасами для прилегающих квартир, а в южных частях зданий спроектировали расширения, визуально отделяющие дворовые пространства от проспекта Динамо. Полностью изолировать дворы от окружающего мира удалось только после установки высокого металлического забора, дополненного для надежности листом поликарбоната.

Архитекторы – Александр Шендерович и Алексей Ананченко – собрали жилой комплекс из почти полного арсенала песочницы зрелого постмодернизма. Арки, эркеры, аттики, мансарды сложных очертаний, штукатурный орнамент, круглые и полуциркульные окна – все это нацелено на формирование у обитателей жилого комплекса и случайных прохожих ощущения теплого, пасторального, почти деревенского уюта. Столкнувшись с реалиями жизни, стерильность идиллического замысла архитекторов с течением времени скрылась под жирным слоем бытового вернакуляра. Теперь объемно-пластическое разнообразие фасадов усиливают разномастное остекление окон и лоджий, самовольно огороженные балконы и террасы, козырьки над входами, навесы над машинами, обшитая сайдингом будка охранника, а также живописно развешанные по стенам и крышам кондиционеры, спутниковые тарелки, антенны и камеры видеонаблюдения. Впрочем, все это придает городку еще больше домашнего уюта и ламповой милоты.

Шли годы. Глобальное потепление инвестиционного климата на рынке недвижимости превращало скудные пустыри Крестовского острова в цветущий сад самых элитных в городе жилых комплексов. В середине нулевых в мастерскую Евгения Михайловича Рапопорта постучались с предложением разработать проект одного из таких ЖК – как раз по соседству с павильоном метро. Так на свет появился жилой комплекс «MaXXImum». Евгений Михайлович, верный своим творческим принципам, решил этот новый дом в формах старого павильона, правда, многократно увеличенного и повторенного. Те же врезанные под сорок пять стеклянные призмы со скошенными уголками, те же пониженные и более воздушные каменные объемы. Только стекло приобрело премиальную зеркальность да арки сменились прямоугольными проемами. Так на Крестовском острове начал было складываться небольшой архитектурный ансамбль. Если когда-нибудь этот отрезок Рюхиной улицы решат переименовать в улицу Зодчего Рапопорта, лично я возражать не буду.

Это здание любят многие архитекторы и архитектурные критики. Но не будем торопиться ставить на нем крест: оно тоже по-своему интересно. Конвенциональная красота архитектуры – далеко не всегда всего лишь признак конформизма, боязливости и авторской приверженности конструкту хорошего вкуса. Несмотря на ее кажущуюся феноменологическую нейтральность и молчаливость, за такой архитектурой в действительности могут стоять важные социальные и исторические сюжеты. «Дом у моря» расскажет по меньшей мере два.

Сюжет первый. «Дом у моря» – один из ранних примеров подлинно импортного дизайна в постперестроечной архитектуре Петербурга. С падением «железного занавеса» любить и копировать архитектуру капиталистических стран стало не только не зазорно, но и модно. Постсоветская архитектура полна отсылок, реминисценций и подражаний лучшим мировым практикам, однако примеров, когда она создавалась настоящими иностранными архитекторами – а Сергей Чобан уже давно скорее их, чем наш, – в Петербурге крайне мало. В фасадах жилого комплекса отчётливо читается «берлинская сетка» – требование дизайн-кода, действующего в Берлине с 1990-х годов, – придающая всем городским фасадам узнаваемую модульность и ритмическое единообразие. Да, пропорции другие, но полностью отказываться от берлинского характера не было нужды: западный дизайн ещё нескоро выйдет из моды, да и лишнее напоминание о том, что офис проектировщиков находится именно в Берлине, только на руку авторам проекта. Что уж говорить о знаменитом «немецком качестве»; можно ручаться, что этот стереотип позволил значительно повысить скорость продаж.

Сюжет второй. «Дом у моря» – попытка реанимировать спокойную и абстрактную архитектуру в мире фронтончиков, пилястр и полуротонд со шляпками. Из орнамента здесь – только горизонтальное рифление, из фасадных вольностей – только аритмия окон, да и та появляется не везде. Неслабые (61 тыс. кв. м) размеры жилого комплекса, выполненного в таком характере, позволяют судить о том, что уже к середине 2000-х благородная сдержанность и лаконичная строгость начинают цениться на рынке недвижимости наравне с демонстративной сусальной роскошью. Оказывается, принадлежность дома к классу элит может быть обеспечена без полированного гранита и многодельной фасадной лепнины. Натуральный камень в отделке – удовольствие не из дешёвых, но в данном случае эффект достигается в первую очередь благодаря качеству строительства и скрупулезно прорисованным узлам.

С момента сдачи «Дома у моря» прошло уже больше десяти лет, а критики до сих пор вносят его в свои топы достижений современной архитектуры Петербурга. Там, откуда она пришла, эта архитектура считалась бы просто нормальной. Обыкновенный жилой комплекс, построенный без существенных ошибок и на достаточном уровне владения строительной техникой. Нам же, возможно, он интересен отчасти потому, что не смог превратиться в норму, по-прежнему остался уникальным примером обычной современной европейской архитектуры и свидетельством безрезультатных попыток навязать городам России конвенцию глобальной эстетической нормативности.

Мы не зря оказались на обдуваемом всеми ветрами перекрёстке Добролюбова и Большого проспекта П. С. Здесь в 2003 году завершилось строительство одного из «храмов» капиталистического романтизма, или «собора», как сказал бы Ле Корбюзье, – торгового центра «Артём». У каждой эпохи свои места силы. Если современный метамодернист жить не может без кофейни, то капромантика сложно представить без анфилады с бутиками. Здание, спроектированное ещё в 1998 году, относится к зрелому периоду капрома. Проектировщики на данном этапе чётко заявляют: мы не боимся строить современную архитектуру в историческом центре, мы создаём образ новой эпохи, но считаем, что надо с уважением относиться к окружающей застройке.

«В чём уважение», – спросите вы. Уважение не строится на копировании и повторе архитектурных приёмов прошлого, а формируется в результате диалога и учёта интересов всех сторон. Посмотрим по сторонам. Слева от главного полукруглого фасада открывается вид на огромное цилиндрическое здание спортивного комплекса «Юбилейный» – вот где истинный модернистский размах, разгул советского градостроительства. Невозможно пересчитать всех людей, считающих данную постройку неуместной в центральной части города. Но постсоветский капром толерантен настолько, что даже этого «гадкого утёнка» облюбил и отразил его выпуклый фасад своим вогнутым. Теперь оглянемся назад – дореволюционная плотная застройка, дворовые арки, купола. ТЦ «Артём» всем своим эклектичным видом говорит: господа, я хочу быть в вашей компании и даже более – желаю примирить вас. Архитектура капиталистического романтизма, как сваха, пытается свести советскую и царскую России.

Хотите классическую арку? Так их есть у нас! Декоративного камня? Да пожалуйста, хоть километр! Убрать стеклянный фасад? Ну нет, это уже слишком, должен и свой язык сохраняться. Действительно, у капрома свой собственный неповторимый язык, который так и не смогли принять, понять, полюбить, в конце концов. И что мы наблюдаем в нашем 2019-м? Аутентичный декор закрывают вездесущим вентилируемым фасадом.

Обратим внимание на детали: дугообразный фасад торгового центра перекликается с формой здания «Юбилейного», фонтан на площади по заказу ГУП «Водоканал Санкт-Петербурга» пытается не отставать от своих петергофских товарищей, а оригинальные конструкции башенок, вдохновлённые американскими торговыми центрами, пришли от знаменитой и крайне спорной постройки той же архитектурной студии Столярчука – «Шляпы Незнайки» на углу 1-й Советской улицы и Суворовского проспекта. Анатолий Аркадьевич в интервью подчёркивает, что «недоговорил на Суворовском» и хотел попробовать ещё[1].

Предлагаю ознакомиться с несколькими интересными фактами о торговом центре. «Артём» получил своё название по имени скончавшегося в день открытия ответственного представителя заказчика проекта – Артёма Баблумяна. Заказчик очень экономил и предложил архитектурной студии для облицовки постройки всего два варианта: натуральный гранит или плитку тёмно-коричневого цвета. Выбрали гранит, но Анатолий Столярчук в итоге остался недоволен выбором. Первоначально проект назывался «Центр олимпийской торговли» и заказывался государством, но в процессе планы изменились. Никакого отношения к Олимпиаде здание не имело. Здесь планировалось продавать сувениры к Чемпионату мира по хоккею с шайбой. Также интересно, что здание стоит на бетонной крыше подземного вестибюля станции метро «Спортивная-1». Во избежание обрушения потолка станции под торговый центр заложили ещё одну бетонную плиту.

Но довольно говорить о внешнем облике здания. Приглашаю вас осмотреть интерьеры. Поднимаемся по нескольким ступенькам парадного входа, на ярко-красной двери которого красуется надпись «Клубный магазин «Монарх»». Не успеваем зайти за порог, как откуда-то справа доносится глухое, но убедительное: «Чего хотели? Вход только по клубным картам!» Разворачиваемся и движемся через Тучков мост на Ваську.

Про такую архитектуру в Петербурге, как правило, говорят следующее: «Вот это я понимаю! И современно, и глаз не мозолит». Так что нам нравится в подобных постройках?

В архитектуре капрома с начала девяностых интерпретировались различные стили. И самым любимым, конечно же, был модерн. «Почему именно он, – спросите вы. Модерн – один из последних больших стилей дореволюционной России. Был ещё короткий период очередной неоклассики, но её строгость, видимо, не очень вдохновляла уставших от модернизма архитекторов. В постсоветский период происходит переосмысление истории, сопровождающееся ностальгическими настроениями как по ушедшему недавно Советскому Союзу, так и по утраченному более семидесяти лет назад досоветскому прошлому. Империя, спалённая огнями революции, как птица Феникс, попыталась возродиться в богато-витиеватом ар-нуво и строгом северном модерне.

Подобных примеров в Петербурге масса. Вспомним жилой дом «Таврический» на проспекте Чернышевского, 4А или дом на улице Восстания, 42А – известные многим примеры переосмысления наследия модерна. А постройку на 4-й линии В. О. знают единицы. Это вовсе не удивительно. Она находится в тени деревьев на тихой дороге, да и в глаза сильно не бросается – настолько аккуратно авторы вписали её в окружающую застройку. Пожалуй, только трапециевидные лоджии сильно выдают «новенького» в весьма пожилом коллективе. Посмотрите, первый этаж декорирован почти так же, как и у соседнего доходного дома Фельтена 1905 года: натуральный рельефный камень, порезанный на прямоугольные кусочки разного размера, выступающее гранитное основание и оформление двустворчатых ворот. Кажется, будто здание по проекту студии Марианны Феликсовны Лин до такой степени боится показаться чужаком, что невольно думаешь: почему нельзя быть более смелым?

В Петербурге нельзя. Это не Москва, а уж тем более не Нижний Новгород[2]. Здесь свои правила и специфическое отношение к определённого рода исторической застройке, с которыми вынужден считаться архитектор. Петербуржцы одновременно боятся испортить фасад улицы и выламывают аутентичные элементы, бережно хранят память и выкидывают семейное наследие. Найти компромисс – уже большой героизм. И наш дом, без всякого сомнения, герой эпохи.

Васильевский остров – это царство раннего капрома. Интересно, что значительный пласт архитектуры 1990-х годов вовсе не отличался той самой смелостью и дерзостью, с которыми у нас ассоциируется постсоветская архитектура. Напротив, авторы старались очень деликатно вписать новые здания в общий контекст. Если в 2000-е уже не стесняются обилия стекла, сильно стилизованного декора, активной динамики форм, то в предыдущем десятилетии только начинают распробовать прелести постмодернизма.

За основу авторы проекта – Святослав Гайкович, Юрий Песоцкий, Любовь Ченцова – берут фасад соседнего бывшего доходного дома И. Ф. Смирнова 1906 года, выполненного в стиле модерн. Переосмысляется форма двух эркеров, завершающихся просторными балконами, а также настенный декор в виде повторяющихся квадратов. Как уже замечено, архитекторы капиталистического романтизма любили модерн – особенно северный – и регулярно его смаковали в современных постройках. Но эта любовь чаще всего обоснована именно контекстом, а не личными предпочтениями. Хотя между эклектикой (соседний дом с другой стороны) и модерном капромантичные архитекторы выбирают, конечно же, последний.

Но не спешите называть подобные примеры капрома ретроспективизмом или историзмом. Авторы-современники не очень любили такие сопоставления. Вот что на этот счёт говорит Евгений Григорьев: «Если прежде в исторических стилях деталь всегда использовалась на полном серьезе, то в постмодернизме появился свой феномен: теперь она возникает не сама по себе, а всегда с неким отстранением, отношением к ней «извне». Появились мотивы самоиронии, которых раньше не существовало. Поэтому наши дома – никакая не ретроспектика»[3]. Правда, наравне с предыдущими, можно встретить и такие понятия, как «неомодерн» и пресловутый «петербургский стиль». Так что оставим право на муки выбора за читателем.

Архитектура капиталистического романтизма раздражает людей ещё по той причине, что нередко она занимает место любимых общественных пространств. В их числе кинотеатр «Форум»—«Балтика» и небольшой скверик перед ним, существовавшие в 1914–2001 годах. Дореволюционный кинокомплекс был реконструирован и расширен в 1951–1952 годах в духе советской неоклассики с полной утратой прежнего облика. Ностальгируют, конечно же, именно по неоклассическому кинотеатру времён СССР. К слову сказать, дореволюционное здание тоже имело неоклассическую стилистику – имперский неоклассицизм заменили правильным советским.

Очевидцы поговаривают, что в зимнем саду советского кинотеатра обитали попугаи и прочие птички, которые своим щебетом вдохновляли на просмотр кинолент не хуже попкорна и кока-колы. И птичка пела довольно долго, но музыка рыночной экономики оказалась не на стороне крылатых.

В 2000 году мастера весьма плодовитой архитектурной студии «М4», Сергей Гурнов и Роман Доминов, на месте «Балтики» проектируют Н-образный жилой дом с типичными для Петербурга двумя дворами-курдонёрами, колоннами и башенками. Спроектированный на рубеже тысячелетий, этот дом смело вводит нас в эпоху зрелого капиталистического романтизма. Стекло здесь используется ещё довольно робко, но раскидистая входная группа, огромные окна первого торгового этажа и масштабность сооружения в целом чётко заявляют: никакого ретроспективизма, только капром!

Своеобразной визитной карточкой этого дома стал, однако, не переходный внешний облик, а объект, не относящийся к архитектуре. Посреди парадного курдонера стоит памятник бравому бомбардиру Василию – сподвижнику Петра I. Он же является «даром на 300» – подарком к празднованию 300-летия города. Ходят легенды, что именно по его имени Васильевский остров получил своё название. Жители и гости города любят фотографироваться в различных позах на коленях бомбардира и его пушке. Так подменили попугая Кешу на Василия.

А теперь приглашаю вас полюбоваться на один из «дворцов» зрелого капрома – главный офис ныне обанкротившегося крупнейшего инвестиционно-строительного концерна Петербурга «Петротрест». Здание офиса компании должно было демонстрировать стойкость, высокое качество и, конечно, дань традициям. Но этого недостаточно, чтобы казаться сильным мира сего. Важный пункт – наглядно показать своё отличие, выделиться из общей массы. Именно по этой причине бывший офис «Петротреста» стоит по диагонали к общей застройке – единственный во всём микрорайоне. Кроме того, подобное планировочное решение позволяет в полной мере раскрыть взору заходящего во двор человека фасад здания с парадной лестницей из натурального камня.

Здесь и всесильный петербургский гранит, востребованность которого обоснована культурно-географическими причинами, и фонтан как примета малой архитектуры своего времени, и выразительный стеклянный эркер, и подчёркнутая симметричность фасадов, и лаконичный кованый декор, отсылающий к чему-то дореволюционному (скорее всего, модерну, но это не точно), и даже мансардный этаж, ставший одним из трендов архитектуры капрома. Всё это признаки романтизации прошлого, а вернее, его формализации. Но именно за этот формальный подход мы и любим капиталистический романтизм. Архитекторы-капромантики стилизуют прошлое, чтобы обрести новое настоящее. И если в «лихие 90-е» архитекторы капрома «ещё только учились», то в «сытые нулевые» смогли заявить о себе в полный голос. На то они и «лихие», чтобы метаться из стороны в сторону и искать себя. На то они и «сытые», чтобы «устаканиваться»[7] и не экономить на материалах. Капиталистический романтизм нулевых – это стабилизация озолотившегося постсоветикуса. Но стабильность оказалась недолгой.

Ещё один пример того, что часто называют ретроспективизмом. С нашей точки зрения, это ранний капром. Бросаются в глаза витые решетки, отсылающие к многократно упомянутому стилю модерн. Вазы-светильники, скульптура, небольшие цветные декоративные детали должны создавать премиальный эффект. И стоит отметить, что постройка очень «петербургская» – не контрастирует с соседней архитектурой, не «диссонирует», как многие любят говорить. В данном случае это достигается за счёт использования и переосмысления декоративных принципов прошлого.

Но вишенка на торте всего проекта – дата создания на главном фасаде, выложенная мозаикой. Интересно, что фиксировать год постройки здания было принято и в 80-е, и в 70-е, и в более ранние времена. Даты ставили на всём: от дворцов (которые Советов, конечно же) до самых простых хозяйственных сооружений. И никто не стеснялся. А в 90-е это внезапно стало казаться проявлением тщеславия. «Ишь, только построился, а уже в истории себя увековечивает!», – говорят они. Но такой фразой капром не смутишь.

В дате «1997» нет ничего особенного. Нас интересует то, что находится между «19» и «97». «Эмблема хоккейного клуба», – скажете вы. Не угадали. Это логотип Балтийской Строительной Компании Ордена Преподобного Андрея Рублёва. Её представители любят рекламировать себя на архитектуре. Самый известный пример – Храм-часовня Троицы Живоначальной, построенный в 2003 году к юбилею города рядом с местом, где ранее стояла старейшая церковь Петербурга. На своеобразном здании-колоколе красуется надпись золотой славянской вязью: «Сей храм сооружен в дар к 300-летию Санкт-Петербурга трудами Балтийской строительной компании».

Автором всех фасадных мозаик и фигуры женщины в угловой нише дома является художник Владимир Куликов. На его дачном участке стоит почти такая же фигура, только раскрашенная[10]. Есть у дома и своеобразная загадка. Однокурсник архитектора Хруцкого по Академии художеств Владимир Жуков говорит, что настоящее имя автора Ромуальд. Но все его звали Ромой. Поговаривают также, что он постоянно ходил со своим другом Михаилом Панфиловым, их называли «Хрюк и Михрюк». А ещё здесь было два убийства и снимали сериал «Тайны следствия». Просто имейте это в виду.

Детский сад, ты ли это? Детство закончилось, и теперь здесь элитный жилой дом для подросших ребят. В Петербурге так часто случается, что здания организаций, востребованных в Советском Союзе, становятся разменной монетой нового капиталистического времени с пикантным романтическим ароматом. И это не единственный пример. Одним из самых ярких является «реконструированный» в духе барокко детский сад на улице Подковырова, 37. Говорят[12], что его приспособили под офис «крупной нефтегазовой компании». Но вернёмся к нашему сегодняшнему герою.

Детский сад на 15-й линии был так сильно «перестроен» в 1998–2000 гг., что днём с огнём уже не сыщешь хоть каких-то элементов здания 1954 г. А тогда шиковали не меньше, чем в конце 90-х. Посмотрите на фотографию: зрелый послевоенный сталинский ампир, портик, колонны, величественная строгость. Это не детский сад, а настоящая Академия наук! Спальня и столовая большие, в туалете так вообще десять человек уместятся. А нет, душа перемен просит. Так появились «химеры»[13].

Основной костяк здания – прямоугольная неоклассическая коробка – остался на месте. Хотя все окна изменили форму. Вместо колонн – застеклённые лоджии и центральная лестница с излюбленной арочкой. Мансарда, красивая, «как в Париже», и как средство получения дополнительной прибыли. И прочие элементы, которые сейчас принято называть «петербургским стилем» (что бы это ни значило). А на наш взгляд, классический пример постсоветского постмодернизма, или капрома, если позволите.

Всего в доме семь квартир. Площадь у них немаленькая – 1398,1 кв. м. суммарно. Есть даже одна трехэтажная. Общедомовой тренажёрный зал и гидромассажные ванны как явные приметы премиального дома эпохи капиталистического романтизма. Но во всей этой элитарности в данном случае определённо чувствуется преемственность. Детский сад тоже был не простой, а ведомственный.

Завершающее здание маршрута является одновременно и переломным для двух эпох. Оно показало, как уходил капром. Сразу скажу, что мы лишь транслируем несколько предположений по ситуации со скандальной перестройкой здания на рубеже десятилетий. И сказать мы это обязаны по политическим соображениям.

Итак, во время строительства здания товарно-фондовой биржи в 2008 году в обществе и СМИ поднялась широкая волна негодования по поводу превышения высотного регламента аж на 3,68 м. Пожалуй, это второе и последнее в истории постсоветского Петербурга масштабное градозащитное движение. Первым было касающееся строительства небоскрёба «Охта-центр» на границе центра города. Русская Википедия, кстати, разделила непостроенный проект на Охте и реализованный «Лахта-центр». А теперь найдите между ними 10 отличий. Зато теперь, когда незнающий человек читает про офис Газпрома, у него не возникает нежелательных ассоциаций с общественными недовольствами.

Как уверяет застройщик «Эталон-ЛенСпецСМУ», до начала строительства все документы у девелопера были в порядке и высоту здания согласовали. Но по факту оказалось, что строить настолько высоко нельзя, и под давлением общественной компании Градостроительный совет Санкт-Петербурга признал строительство грубой ошибкой. Далее решение поддержали Валентина Матвиенко и Смольный. Какая крупная строительная организация России пойдёт против столь высокопоставленных людей? Пришлось «обрезать» два верхних этажа с выразительной дугой и делать подобие классического карниза. Всё удовольствие обошлось примерно в 15 млн долларов убытка[14]. Но высотный жилой дом «Престиж», построенный через несколько лет рядом с Биржей, похоже, окупил затраты.

На официальном открытии перестроенной биржи в 2010 году генеральный директор ЗАО «Биржа Санкт-Петербург» Виктор Николаев рассказал историю о том, что строительство началось еще в 2000-м, однако «два инвестора, друг за другом лишившихся финансирования, умудрились за шесть лет продвинуть проект лишь до стадии нулевого цикла. В 2006 году в проект вошел холдинг «Эталон-ЛенСпецСМУ», достроивший здание в течение двух лет. «Но летом 2008 года кто-то через «мыльницу» увидел, что мы нарушили высоту»[15].

Читателю, наверно, показалось, что я оправдываю застройщиков и дискредитирую общественную кампанию. Наоборот, лично я рад протестам. Вообще, мы в последнее время стали жутко боязливые и нерешительные. В конце нулевых люди всё-таки ещё сохраняли некоторую смелость. 2010-е опустошили нас, украли веру в перемены. Они, как уже ясно, стали «потерянными». Но, чтобы лучше понимать текущие процессы, предлагаю рассмотреть ещё несколько высотных казусов конца переломных нулевых.

Почти параллельно зданию Биржи, буквально через дорогу от неё, строился жилой комплекс «Финансист» по проекту Архитектурной мастерской «Евгений Герасимов и партнёры». Сравните высоты двух зданий. Вам не показалось – первое ниже. Но это даже не важно. А теперь посмотрите на список работ мастерской – их там немало. Вряд ли получится построить так много без покровительства сверху. Я уже молчу про жилой комплекс «Монблан» на Большом Сампсониевском от других архитекторов, который только ленивый не ругает. Но «срезать» сверху ничего не планируют. И где масштабные общественные протесты и компания в СМИ против них? Видимо, их потушили раньше, чем они успели разгореться.

Биржа с архитектурной точки зрения – один из ярчайших примеров позднего капрома. Много стекла, смелые и даже дерзкие формы, гнутые линии. Многое было утрачено в ходе «подрезки», но даже сейчас можно проникнуться духом уходящей эпохи конца нулевых. Напротив – ЖК «Финансист» – современник Биржи, но уже свидетель нового времени. В начале 10-х происходит исторический перелом. Архитектура становится более «аккуратной». Теперь она боится спровоцировать прежние общественные недовольства. Да, высоко, но зато с «классическим» декором и минимумом стекла. И неудивительно, что именно поддерживаемые в властных верхах компании становятся глашатаями новой стилистики. А самое печальное – с нашей высоты начала 2020-х очевидно, что у них получилось заткнуть рот недовольным. Но это уже другая эпоха, которая тоже требует исследования.

Несмотря на близость к вестибюлю станции метро «Площадь Александра Невского», одной из наиболее загруженных станций петербургской подземки, это здание доводилось видеть немногим. Оно как будто прячется от глаз прохожих на задворках Невского проспекта, где улица Тележная, резко изгибаясь, становится Чернорецким переулком, – идеальное место для архитектурного эксперимента. Бизнес-центр «Блэкрец Плаза», даже напоминающий в плане шестеренку, выступает в роли шарнирного элемента этого изгиба, изящно решая сложившуюся тут не самую простую градостроительную ситуацию.

Архитекторам «Студии 44», спроектировавшим здание в 2004 году, удалось не только по максимуму раскрыть неочевидный коммерческий потенциал маленького углового участка на стыке улиц, но и композиционно завершить строившийся в 1985–1991 годах бруталистский производственно-бытовой корпус метрополитена. Круглый пояс, стягивающий пучок из стеклянных призм, расположен аккурат на уровне известнякового фасада соседнего здания, по-модернистски парящего на колоннах высотой в два этажа. Панели вентфасада бизнес-центра выполнены под цвет известняка, а пластиковые оконные и дверные рамы раскрашены под металл, имитируя фасадные решения модернистского соседа, к которому постройка примыкает брандмауэром.

Псевдокаменный цилиндрический пояс не вплотную облегает стеклянные призмы, а слегка приобнимает их, позволяя свободно двигаться внутри объятий. Такая легкость, атектоничность здания бизнес-центра, напротив, резко контрастирует с грузностью стоящего рядом реликта предыдущей эпохи. Глубокая, вдумчивая и не лишенная иронии работа с контекстом заслужила шквал восторженных отзывов архитектурных критиков: «Пристройка с собственным характером и голосом», «доказательство, что русские архитекторы могут строить, как в Европе» – редкое здание эпохи капромантизма удостаивалось таких восторгов.

Не менее интересны внутренняя планировка и интерьеры здания. Крошечный атриум со стеклянной лифтовой шахтой пронизывает объем бизнес-центра насквозь, завершаясь фонарем верхнего света. Пол галерей-гульбищ, ведущих в офисы, и мостки, соединяющие галереи с лифтовым сердечником, выполнены из матового стекла, пропускающего солнечный свет с восьмого по первый этаж здания. Однако не столько это ошарашит зашедшего внутрь, сколько богатейшая коллекция современного искусства, собранная миллиардером Дмитрием Костыгиным, владельцем здания и единоличным его пользователем – сегодня здесь располагается менеджмент оптовой компании Костыгина «Ряды».

Развитие капитализма в России как начала двадцатого века, так и начала двадцать первого сопровождалось развитием меценатства. Расслоение общества, нестабильность, подверженность кризисам – все это подчеркивало хрупкость сложившейся системы и стимулировало разбогатевших дельцов инвестировать в вечность – то есть в культурные ценности. Как когда-то Морозов, Мамонтов, Третьяков выступали покровителями искусства, так в сытые нулевые Костыгин, совладелец сетей ритейла «Лента», «Юлмарт», «Рив Гош» и др., привозит на родину произведения именитых западных художников и скульпторов, ставя своей целью приобщить народ к мировому искусству. Говорят, меценат активно участвовал и в проектировании интерьеров помещений, выступая соавтором архитектурного бюро «Этаж», занимавшегося внутренней отделкой здания.

У входа в бизнес-центр стоит гигантское стальное дерево – единственная в России скульптура американского постмодерниста Рокси Пейна. Холл украшают панно абстракциониста Фрэнка Стеллы и композиция художника-стекловара Дейла Чихули, офисы оформлены супрематистскими работами и предметами эксклюзивного дизайна. Подобно благотворителям прошлого века, предприниматель вкладывается и в просвещение – сегодня в здании действует финансируемый Костыгиным бизнес-университет. Не самая заметная постройка при ближайшем рассмотрении оказывается настоящей сокровищницей, где классическая функция административного здания дополнена уникальным культурным смыслом.

Завидев в перспективе Тележной улицы купол с золоченым шпилем, хочется перекреститься. Религиозный трепет усиливается по мере приближения к зданию – высоко в небе по фронтону скачет на коне горельефный Георгий Победоносец, пронзая горельефного змия и поблескивая нимбом. Вокруг тишина, но кажется, будто улицу озаряет мелодия херувимской песни, – на уровне шестого этажа фасад рассечен барельефом с ангелами. Угол постройки решен в манере, традиционной для петербургского модерна: увенчанный куполом круглый эркер, имитирующий башню крепостной стены, обрывается на уровне третьего этажа. Под ним через срезанный угол пробита главная входная группа здания, здесь благоговение достигает своего апогея. С тяжелого, будто бы бронзового фриза хмуро взирает иконописный князь Александр Невский, слева и справа его поддерживает дружина – девять воинов-клонов в шеломах. Но не спеши, читатель, падать ниц – этот иконостас украшает всего-навсего жилой дом, пусть и элитный. Завершенный к 2007 году, он стал превосходной иллюстрацией метаморфоз, происходивших с обществом в переходный период российской истории.

Капиталистический романтизм приходит в страну с провозглашением в 1989 году политического плюрализма. Год спустя принят закон «О свободе вероисповедания», покончивший с идеологией государственного атеизма и давший зеленый свет религиозной архитектуре. Но главное приобретение тех лет – право на индивидуальность. Частное становится важнее общего, право на личное мнение приходит в архитектуру: и заказчиком, и архитектором теперь может быть не только госплан и проектный институт, но и простой человек со своим вкусом, чаяниями и представлениями о прекрасном.

Облик этого здания сформирован двумя близкими друзьями, девелопером и архитектором, Аркадием Скоровым и Василием Питаниным. И именно через их личные сюжеты можно понять и даже полюбить архитектуру постройки. Поэтому неудивительно, что история этого дома в центре Петербурга начинается далеко отсюда: в деревне под Владивостоком и в казачьем хуторе в Казахстане. Но обо всем по порядку.

Заказчиком строительства здания выступила компания «Дальпитерстрой», основанная в 1998 году разносторонней и эксцентричной личностью – когда-то капитаном военно-морского флота, а сегодня миллиардером Аркадием Скоровым родом из Владивостока. Скоров – глубоко верующий человек, рос, по его собственному признанию, на церковном дворе, где его бабушка служила регентом хора и церковной старостой. «Капиталисты написали на деньгах “In God we trust” и стали самыми богатыми на земле. Бог делает бизнес со мной», – так объясняет Аркадий свой успех. Служба во флоте научила будущего предпринимателя быть многогранным, не замыкаться на чем-то одном: «никогда не знаешь, откуда прилетит, – но всегда готов держать удар». Сегодня он занимается не только строительством, но и нефтедобычей, банкингом, сельским хозяйством, изданием православной периодики, благотворительностью: его компания строит храмы и коттеджи для семей с приемными детьми. Девелопер признается, что лично участвовал в архитектурном проектировании своих зданий: религиозность и любовь Скорова к мультидисциплинарности, к синтезу искусств отлично считываются и в доме «Александр Невский». Однако дом не вышел бы таким без архитектора-единомышленника.

Архитектором проекта выступил Василий Питанин, работавший с «Дальпитерстроем» до самой своей кончины в 2013 году. Выросший в казачьем хуторе, Василий с детства был верующим. С распадом СССР он, истосковавшись по авторской архитектуре, уходит в частную деятельность, за годы которой им было спроектировано множество храмов. Питанин, подобно Скорову, – крайне разносторонняя личность: помимо архитектурного образования, он обладал также искусствоведческим, занимался живописью, скульптурой, поэзией, выпустил несколько книг. Религиозность и любовь к синтезу искусств привели архитектора к собственному ответу на вопрос поиска петербургского стиля: контекстуальный масштаб, минимум стекла, обилие деталей, композиция на стыке архитектуры и скульптуры, библейские сюжеты – так можно описать большинство работ Питанина. В лице девелопера Скорова он нашел не только союзника и друга, разделяющего его ценности, но и обеспеченного заказчика, давшего ему практически полную свободу самовыражения. «Душевный, теплый человек, с большим чувством любви внутри», – так описывает архитектора миллиардер.

К дому «Александр Невский» можно относиться по-разному. Кто-то назовет здание излишне кричащим, кто-то причислит к наивному искусству. Но для способных смотреть глубже фасада дом всегда будет памятником творческому тандему двух авантюристов, сошедшихся благодаря общей любви к вере и дерзновению – любви к тому, что тщательно искоренялось до наступления эпохи капрома. А разве не любой продукт любви достоин восхищения?

Архитектуру 90-х и нулевых часто критикуют за неуместность вторжения в сложившиеся ансамбли. Парадокс в том, что именно эта эпоха вернула в проектирование внимание к месту, его истории и его окружению. Контекстуальность и историзм – черты постмодерна, возникшие в ответ на интернациональность модернизма и пришедшие на улицы Петербурга вместе с капромантизмом, просто иногда их бывает сложно заметить.

Так, путник, движущийся по Староневскому проспекту от площади Александра Невского в сторону площади Восстания и начинающий скучать от эклектичной фоновости застройки XIX века, непременно будет ошарашен домами под номерами 133–137. Семиэтажный монстр, грозно нависающий над главной улицей города, вызовет у неподготовленного зрителя вопрос: «как ты тут очутился?». Не в силах сдержать эмоций, наш фланёр побежит в интернет, чтобы срочно выразить свое недовольство, заклеймив постройку выпадающей из ансамбля, подавляющей окружение, уродующей улицу и вообще преступной. Вероятно, он так и не узнает о количестве наград и лестных отзывов профессиональных критиков, полученных архитектором Герасимовым как раз за органичное вхождение образа здания в существующую архитектурно-историческую среду.

В этой постройке Герасимов реализует одно из фундаментальных начал постмодернизма – принцип двойного кодирования. За спорной игрой форм подготовленные зрители увидят зашифрованные аллюзии и цитаты, и начнут рукоплескать. Готовы вступить в их ряды?

Оглядитесь по сторонам – ничего не замечаете? Неподалеку от жилого комплекса расположены два здания, чьи объемно-планировочные решения были ловко апроприированы архитектором и легли в основу его проекта. Это дом номер 141, построенный Лишневским в 1936-м, и дом номер 146, 1933 года постройки. Фасады этих двух шедевров позднего ленинградского авангарда рассечены посередине утопленными вглубь квартала стенами, формирующими своеобразные курдонеры. Развитие этого приема мы видим и у Герасимова, но он пошел дальше, включив в игру с пространством и существующий исторический дом номер 135, чей некогда закрытый двор-колодец оказался раскрыт курдонером на главную улицу города.

Две симметричные части здания, выстроенные по красной линии проспекта, сохраняют модуль окружающих строений и соединяются композиционной осью – прозрачным лестнично-лифтовым узлом. Сверху двор накрыт металлической фермой, на которой лежит стеклянная галерея. Похожей, только уменьшенной в несколько раз галереей накрыл когда-то вогнутости дома номер 146 конструктивист Вакс. На авангардных предков-соседей намекают также пропорции и расстекловка окон. Первый же этаж здания, отделанный полированным гранитом, ровно как и традиционная для Герасимова фантазия на тему карниза с кронштейнами, примиряют авангард с исторической застройкой.

Вы чувствуете это? Похоже, архитектор нащупал тот мифический и неуловимый петербургский стиль! По крайней мере, так считают его коллеги – петербургские зодчие Земцов, Митюрев, Ривлин называли постройку лучшей из новостроек исторического центра. Всемирный клуб петербуржцев нарек комплекс «обретением» и внес в свою Белую Книгу под номинацией «Современная архитектура в контексте исторической среды Санкт-Петербурга». А еще были знаки почета от Президиума Градсовета, золотой диплом фестиваля «Зодчество…» Ну чего вы пожимаете плечами? Вкус – материя сложная, ей надо долго и старательно учиться.

Ранний капиталистический романтизм – время проектов точечной застройки. Крупные девелоперы еще не появились, государственные институты еще не успели окрепнуть, и городской ландшафт меняют индивидуалисты. Никто еще не мыслит большими масштабами – архитекторы развлекаются отдельными зданиями, экспериментируя с внезапно открывшимся им набором новых элементов. И лишь затем, когда словарь нового архитектурного языка сформирован, слова начинают складываться в предложения. Так на рубеже тысячелетий в Петербург возвращается градостроительство. 130-й квартал – символ нового этапа капрома, перехода от возведения отдельных зданий к формированию пространства.

Но главное – это уникальный эксперимент комплексной реновации с уплотнением в центре города. Новая пешеходная улица и площадь, формируемые постройками совершенно разных функций и принадлежащими совершенно разным инвесторам, но решенными в единой стилистике: 130-й квартал можно назвать единственным в своем роде современным ансамблем исторического центра Петербурга.

Здесь необходимо понимать, что же представлял собой исторический центр города на момент распада СССР. К этому времени он был практически полностью законсервирован, как в общественном сознании, травмированном разрушениями войны и блокадой, так и в архитектурной практике модернизма – экстенсивный рост города шел на неосвоенных окраинах, и масштабные проекты в центре были редким исключением. Многочисленные пустоты, хаотичная застройка дворов нагромождением флигелей и хозпостроек – весь этот средневековый внутренний мир регулярного Петербурга можно наблюдать и сегодня, но тогда на него впервые посмотрели с другого ракурса. Земля, и в особенности центральность ее расположения, внезапно оказались капитализированы. А это значит, что со средневековьем надо было заканчивать и возрождение становилось неизбежным. Первым оно постучалось в 130-й квартал.

Архитектор Михаил Мамошин утверждает, что в основе концепции застройки – принципы градостроительства эпохи Возрождения, в частности «Урбинские ведуты» Пьеро делла Франческа. На самом деле и планировочную структуру, и стилистику всех зданий определила история места: в XVIII веке здесь располагались Итальянские сады, поэтому апелляция к итальянской классике и ренессансу в проекте оказалась неотвратимой. Так, к 2006 году в Петербурге вырастают своя Пизанская башня и Колизей (соединенные к тому же однопролетным акведуком) – гостиница «Новотель», стеклянные объемы которой облачены в каменную отделку, имитирующую итальянский мрамор и тектонику римского ордера. В 2007-м завершается строительство Триумфальной арки Константина – в составе бизнес-центра «Alia Tempora». Пафосное название переводится с латыни как «Другие времена», и ритмичные спаренные колонны на стеклянном фасаде вместе с сияющей металлическим блеском статуей Венеры Милосской на углу здания провозглашают смену эпох. Завершает ансамбль элитный жилой дом, выходящий на улицу Восстания ярусной башней. В основе семантики фасада этого здания также лежит течение времени. Начинаясь массивными гранитными колоннами и мозаичным панно, фасад вдруг становится штукатурным и, пластично закручиваясь, доходит до своей кульминации – стеклянного завершения.

Пространственно же ансамбль собран вокруг безымянной пешеходной улицы-дублера Невского проспекта, которая разбила крупный квартал на две половины, упорядочив его внутреннюю структуру. Планы по разукрупнению кварталов между Невским и Жуковского путем пробивки новой улицы существовали еще в 1850-х, но им не суждено было реализоваться. Пока не наступил капром.

Как же получилось, что в эпоху цветущего индивидуализма множество инвесторов вдруг решили действовать сообща, не противореча друг другу, а вместе создавая пространство? Удивительно, но на примере 130-го квартала можно наблюдать последствия международной помощи России в ее попытках перестроиться на рыночные и демократические рельсы – процесс, о котором сейчас не принято вспоминать. Финансировал и контролировал проект Международный Банк Реконструкции и развития в рамках поддержки реконструкции исторического центра Петербурга. Это была лишь малая часть в общем объеме доступных кредитов и займов, выделяемых России. За этим процессом стояла вера западного сообщества в то, что если переходный период завершится успешно и реформы приведут к возникновению в стране стабильной экономики, то демократизация, сокращение расходов на вооружение и окончательное превращение Росии в союзника неизбежно. Что ж, сегодня, гуляя по уникальному ансамблю петербургского 130-го квартала, интересно поразмыслить о том, оправдались ли эти надежды.

Появившийся в 2006 году проект гостиницы Park Inn Nevsky – пример капиталистической хватки сытых нулевых, иллюстрация знаменитого принципа про нужное место и нужное время. Расположенная у площади Восстания в минутах ходьбы от Московского вокзала, выходящая одним из фасадов на главную улицу города, гостиница была обречена на коммерческий успех. Туристический поток в Петербург рос в те годы экспоненциально: с одной стороны, уровень благосостояния позволил путешествовать невиданному раньше числу россиян; с другой стороны, не ослабевал интерес к вновь открытому городу и у европейских туристов, особенно на фоне прошедшего в 2006 году в Стрельне саммита Большой Восьмерки. В этот период строительство отелей, в том числе и международных сетей, становится по-настоящему массовым явлением.

Естественно, без крови не обошлось. Ради строительства гостиницы был снесен двухэтажный особняк Ананьиной – выявленный объект культурного наследия середины XIX века. Градозащитное сообщество тогда только формировалось и не могло серьезно противостоять международному капиталу, равно как не уберегли усадьбу и охранный статус, и историко-культурная экспертиза. Окно возможностей для появления в исторической среде города чего-то принципиально нового тогда ненадолго открылось, и гостиница успела в него заскочить: в 2008 году начинается стройка, растянувшаяся из-за кризиса на три года.

Проект здания выполнен петербургским бюро «Студия 17» под руководством Святослава Гайковича. Сквозной участок диктовал необходимость двух главных фасадов: по Гончарной улице и по Невскому проспекту. Они решены практически одинаково, создавая редкое для Петербурга впечатление зданий-клонов. Главным элементом обоих фасадов выступает ордер, вернее, ироничное обыгрывание этой классической формы – явление, характерное для постмодерна. Подобно экспериментам Бофилла в Нуази-ле-Гран, пилястра здесь одновременно играет функцию эркера, увеличивая площадь внутреннего пространства здания. Решение подчеркивает международный статус сетевого отеля и манифестирует принадлежность петербургского капрома к интернациональному постмодернизму.

Несмотря на высокую оценку постройки Валентиной Матвиенко и множество наград, гостиница подверглась жесткой критике со стороны градозащитного сообщества. Снос исторических зданий, неклассические формы и материалы, высокий брандмауэр, изменивший панораму площади Восстания, – все это гарантировало попадание отеля в чёрную книгу Всемирного Клуба Петербуржцев, заклеймившего его как градостроительную ошибку, и в список диссонирующих объектов, предписывающий «нейтрализовать» его.

Тем не менее «Park Inn Nevsky» все еще стоит в одном из самых знаковых мест Петербурга, предоставляя гостям города уникальную возможность пожить в капители и напоминая о времени, когда самые радикальные эксперименты были возможны. Гостиница стала, по сути, отлитой в бетоне цитатой Святослава Гайковича: «Созидание важнее сохранения». Там, где один видит градостроительную ошибку, другой узрит право на поиски и развитие.

Торгово-офисный центр «Regent Hall», без сомнений, является иконой петербургского капиталистического романтизма. Здание, охарактеризованное Пиотровским как «самое вопиющее из того, что было построено в центре», изменило панораму Владимирской площади навсегда.

Навсегда ли? Споры вокруг «Регент-Холла» не утихают до сих пор, и его будущее сложно предсказать – градозащитники по сей день требуют сноса здания, не перестаёт критиковать его и профессиональное сообщество: Никита Явейн назвал сооружение «не лучшим объектом лужковской архитектуры, изображающим липовое богатство», а другой петербургский архитектор, Сергей Политин, в 2013 году даже подготовил на волонтерских началах концепцию его реконструкции. Согласно проекту Политина, градостроительную ошибку можно исправить, спрятав капромовский фасад здания за навесным неоклассическим, выполненным в сюзоровском духе, под мрамор, и накрыв ротонду куполом. Такое решение, по мнению архитектора, позволит «регенерировать здание в историко-культурную среду и реабилитировать его в глазах горожан и гостей города», гармонизировав пропорции фасада.

Этот проект сложно было бы воспринимать всерьез, если б над зданием не нависал дамокловым мечом закон об охране объектов культурного наследия, согласно которому диссонирующие фасады постройки действительно подлежат «нейтрализации». В 2019 году, спустя 12 лет после открытия, «Regent Hall» лишился важнейшего фасадного элемента – гигантского экрана, долгие годы озарявшего пространство рекламой, словно это не Владимирская площадь, а Times Square. Вместо него появился третий ярус колонн, значительно исказивший первоначальный авторский замысел.

Интересно, что «Регент-Холл» является во многом продуктом уступок градозащитному сообществу. В восьмидесятые на площади строилась станция метро «Владимирская», ради возведения вестибюля которой предполагалось снести Дом Дельвига (Загородный пр., д. 1). Эти планы встретили жесткий отпор горожан, в 1986 году сформировавших для защиты здания Группу Спасения, ставшую потом могущественным градозащитным движением. Первая в истории акция петербургских градозащитников завершилась победой – вестибюль был построен рядом, в глубине квартала, ради него был снесен лишь трехэтажный корпус Владимирского епархиального училища 1870 года постройки. Таким образом, на территории площади образовалась лакуна сложной формы, которая с приходом рыночной экономики превратилась в ценнейший актив.

Девелоперская компания «Фастком» при покупке в 2001 году участка дала КГиОПу и градозащитникам обязательство восстановить утраченный фасад Училища и сдержала его. Архитекторы 14-й мастерской ЛенНИИпроекта Чулкевич, Жуков и Юшканцев закрывают фронт площади двухэтажным объемом, точно повторяющим пропорции и фронтон утраченного здания. Однако над ним, в углублении, вырастает восьмиэтажный массив торгово-офисного центра. Изогнутую стеклянную поверхность главного фасада офисного центра прорезает колоннада, здание венчается ротондой. Архитекторы, предыдущим совместным объектом которых был «Макдоналдс» на Василеостровской, перекликающийся с расположенным рядом Андреевским собором, повторяют свои приемы работы с контекстом и в здании «Регент-Холла». Радиус антаблемента, спаренное расположение колонн перекликаются с архитектурой расположенной напротив колокольни Владимирского собора, построенной по проекту Кваренги. Храм торговли и бизнеса не соперничает в композиции площади с храмом Божьим, а уважительно занимает место второго по значимости акцента. Здесь вы – первые после Бога, говорит постройка своим арендаторам.

Выходящий на Звенигородский проспект фасад выполнен в куда более брутальном духе и вызывает скорее ассоциации со сталинской архитектурой переходного периода. Тяжеловесный объем нависает над Домом Дельвига на консолях, расширяя функциональный объем здания и демонстрируя желание заказчика максимизировать прибыль с площади участка, компенсировав тем самым потери от уступки градозащитникам. Девелопер впоследствии признал здание самым сложным своим объектом – для строительства над наклонным ходом метро пришлось вбить 900 свай.

Итак, на дворе конец 80-х. Предприятие, о котором пойдет речь, – конструкторское бюро морской техники «Рубин», ведущий советский проектировщик атомных подводных лодок – подобно остальным оборонным предприятиям тяжело переживает начавшуюся перестройку. Вывод войск из Афганистана, курс на сближение с Западом вместе со стагнирующей экономикой драматически обрушивают оборонный заказ – подводные лодки становятся не нужны в наступающем мире дружбы и жвачки. Возглавляет бюро в то время академик Игорь Дмитриевич Спасский, инженер-конструктор. Спасский ведёт работу над проектом подлодки нового поколения «Юрий Долгорукий». Горячо любящий свое дело, он ищет способы «левого» заработка для компании в условиях отсутствия госфинансирования, что позволило бы ему не оставлять свой проект. Решение – в диверсификации деятельности. Так академик-конструктор волею судеб становится предпринимателем.

КБ «Рубин» пробует варианты разной степени креативности – в 1989 году на воду спущена первая не военная, а экскурсионная подводная лодка «Нептун», начинается разработка нефтяных платформ на экспорт. Параллельно Спасский обращает внимание на вверенные ему территории – внезапно оказывается, что земля, тогда все еще государственная, может стать источником прибыли. Легальный рынок недвижимости еще отсутствует, но чутье не подводит академика-предпринимателя, которого спустя несколько лет Собчак назовет «героем капиталистического труда».

Территории завидные – предприятие располагается в квартале, сформированном улицей Марата, Подъездным переулком и Обводным каналом, рядом метро и парк. Здесь много потенциального места под застройку – помимо двух крупных зданий, построенных в конце 50-х, здесь практически пусто: множество хозпостроек, ангаров и остатков казарм Семеновского полка, квартировавшего тут до революции. Зарождающийся капитализм рождает спрос на новые функции зданий. В 1986 году декретом о «частной трудовой деятельности» Горбачев узаконивает предпринимательство, в страну приходит международный бизнес. К концу восьмидесятых в Ленинграде складывается странное положение: бизнес есть, а бизнес-центров нет. На этот сильнейший дисбаланс спроса и предложения обращает внимание Спасский, и судьба участка становится предрешена. В 1992 году рядом с корпусами КБ «Рубин» вырастает новое здание: первая очередь МДЦ «Нептун», спустя два года вводится вторая.

От Левинсона к Аалто через Трезини

Архитекторами первых двух очередей выступили Ноах и Куликова – тандем выходцев из из 4-й мастерской ЛенНИИпроекта, известный тогда в Ленинграде по концертному комплексу «Карнавал». Воспитанные великими модернистами (Ноах учился у Левинсона в ВАХ, вместе с Жуком работал над величественным зданием НИИ Галургии), архитекторы успешно ушли в частную практику, сохранив коллектив мастерской в строительной фирме «Петр Великий». Первые очереди «Нептуна» – их первый крупный проект в условиях рыночной экономики, наследие модернистской школы здесь еще не отвергнуто окончательно: завуалированными декоративистсикими шажками Ноах и Куликова пробуют почву, разбавляя по-функционалистски строгий фасад готическими мотивами. Здание выходит конвенциально красивым – пропорции, пластика и материалы достаточно традиционны. В нем отчетливо читается предыдущий модернистский опыт авторов – вертикальное членение фасада, использование известняковых пород в отделке характерны и для концертного комплекса «Карнавал». В первой очереди (корпус, перпендикулярный набережной) – офисные помещения, выставочный и лекционный залы, гостиница. Вторая очередь (корпус вдоль набережной) – офисы и банк. Фасад второй очереди запроектирован максимально глухим: бросаются в глаза «заложенные» оконные проёмы – ответ архитекторов на стремительно растущую с открытием рынка автомобилизацию, превратившую набережную Обводного канала в шумное шоссе. Входная группа – наиболее смелый и романтичный элемент здания: гранитный обелиск, украшенный рострой и увенчанный трезубцем, воспринимается не иначе как монумент, подаренный КБ «Рубин» самому себе и транслирующий однозначный посыл: «Мы оседлали волну капитализма, мы выплывем».

Выплыли. Проект практически сразу окупился: отсутствие конкуренции и гиперинфляция сделали свое дело, офисные площади сразу же арендовали именитые компании, в том числе иностранные. В конструкторском бюро «Рубин», создавшем тогда ООО «Нептун» для обслуживания делового центра, задумались о третьей очереди. Здесь интересна дальнейшая история тандема Ноаха и Куликовой и их расхождения с «Рубином». Во дворе МДЦ остается недоснесенным дореволюционный казарменный корпус, который решают превратить в ресторан. СФ «Петр Великий» реконструирует здание в абсолютно новаторском для выходцев из мастерской ЛенНИИпроекта приеме. Здесь больше нет ни следа модернизма, зато есть поиски петербургского стиля: ретроспективизм щедро отделанного лепниной на морскую тематику фасада с окнами в барочных наличниках прямо отсылает к петровскому барокко. Теперь и бизнесмен-арендатор, и простой офисный работник, ощущающие себя как бы частью советской номенклатуры в величественных стенах бизнес-центра, могут почувствовать себя в роли представителя знати петровских времен, спустившись в ресторан во дворе. Эта игра декораций, отражающих статус пользователя и подкрепляющих его образ, становится характерной для капрома. В той же стилистике Ноах и Куликова проектируют третью очередь делового центра. Однако в 1998 году случился дефолт.

Возможно, именно это событие стоит рассматривать как поворотное в развитии архитектуры комплекса – кризис заставил предпринимателей действовать осмотрительнее, внезапно демонстрация рациональности и стабильности становится важнее показной роскоши и расточительства. Впрочем, доподлинно не известно, что двигало управленцами КБ «Рубин», но, так или иначе, они отказываются от проекта «Петра Великого» и отдают контракт финской проектировочной компании «Eagle Group International». Так вплотную к зданию, сочетающему советский модернизм и готику, с дворовым корпусом, имитирующим петровское барокко, вырастает третий корпус, выполненный в духе финского функционализма.

Играй в сквош, молись, люби

Владимир Григорьев, главный архитектор Санкт-Петербурга, в те годы работавший в «Игл Групп», рассказывает, что финны действительно предложили наиболее рациональное и компактное расположение функций. Функциональное разнообразие действительно поражает – в третьей очереди, помимо новых офисных и гостиничных площадей, появился спортивно-оздоровительный комплекс невероятного размаха: и боулинговые дорожки, и 25-метровый бассейн с сауной, и фитнес клуб, и даже корты для тенниса и сквоша. Дополняет все это построенная по отдельному проекту архитектора Егорова «домовая» часовня Рождества Христова. Этот свободно стоящий в пространстве холла на шестом этаже объем, повернутый относительно сетки колонн по сторонам света, окончательно завершил превращение делового центра в «город в городе». Теперь арендатору незачем покидать стены комплекса – в «Нептуне» можно жить, работать, отдыхать, питаться, заниматься спортом и даже молиться перед заключением важной сделки.

Экстерьер нового корпуса не менее интересен. Ханну Лайтила, архитектор «Eagle Group», решает дворовой фасад третьей очереди в удивительно сдержанной и лаконичной манере, характерной для финского функционализма. Серая фактурная штукатурка, отсутствие фасадных членений, характерные полукруглые объемы, использование стеклоблоков, ленточные окна, медные и деревянные детали переносят случайно забредшего во двор человека на родину архитектора. Пространство двора вызывает удивление и недоумение: здесь нет ничего, что напоминало бы о российской действительности девяностых, только набор изобретенных Алваром Аалто и Эриком Брюгманом приемов. Дворовой фасад отлично сочетается с построенными в конце пятидесятых корпусами КБ «Рубин» руки архитектора Зигельберга, в которых отчетливо видны отсылки к архитектуре Третьего Рейха.

Главный фасад третьего корпуса, выходящий на Багратионовский сквер, повторяет «финские» пропорции окон и фактуру стен, однако первые два этажа облицованы полированным гранитом – популярным в те годы материалом. Две круглые башни из тонированного стекла в золоченых рамах и увенчанные шпилями, как бы врезанные в стены, резко контрастируют с лаконичными фасадами первого и третьего корпусов, словно призванные напомнить о принадлежности здания к эпохе капрома: на заре нового тысячелетия любые сочетания возможны.

Выход западных, особенно финских архитектурных мастерских и застройщиков на петербургский строительный рынок – приобретение именно эпохи капиталистического романтизма, повысившее конкурентность деятельности и оказавшее колоссальное влияние на архитектурный облик города: спальные районы сегодня не представить без построек ЮИТа. «Eagle Group» же в те годы выпала роль первопроходца на российской земле, и успешный опыт с МДЦ «Нептун» доказал западным компаниям перспективность такого рода взаимодействий.

Заключение

10 января 2013 года 87-летний инженер-конструктор Игорь Спасский принимал участие в торжественном событии – передаче детища всей его жизни, атомной подводной лодки «Юрий Долгорукий», военно-морскому флоту. Страна снова нуждалась в наращивании вооружения, эпоха 90-х стала синонимом национального позора.

Зародившийся в 90-е средний класс Петербурга к этому времени уже успел завести традицию ходить всей семьей в океанариум «Планета Нептун» Он располагался в очередном дворце потребления, построенном ЗАО «Рубин», дочерней структурой конструкторского бюро, ставшей к середине нулевых видным девелопером.

Известные в прошлом модернисты Ноах и Куликова продолжили погружаться в переосмысление истории и подарили городу несколько замечательных ретроспективистских зданий, таких как ЖК «Дом на Неве» и комплекс на Шпалерной, заняв почетное место среди архитекторов-контекстуалистов эпохи капрома. Международный деловой центр «Нептун» – удивительный артефакт транзитного периода истории России. Его эклектичность – наиболее выразительный символ перехода от командно-административной системы к рыночной, от закрытого милитаристского общества к открытому и плюралистскому, от дефицита к обществу потребления, от модернизма к постмодерну. Задуманный как средство спасения конструкторского бюро, он стал пилотной площадкой для тестирования новых моделей экономической деятельности и потребления, архитектурных решений и международного сотрудничества. МДЦ «Нептун», безусловно, – одна из ценнейших построек раннего капиталистического романтизма, наиболее полно раскрывающая метаморфозы, происходившие в обществе в первое рыночное десятилетие.

Тело Петербурга до сих пор изрезано шрамами, однако заметить их с каждым годом становится все сложнее – лакуны в застройке, оставшиеся на месте уничтоженных снарядами зданий, затянулись соединительной тканью древесных крон или новых строений. Есть, однако, среди этих протезов и золотые, всеми силами напоминающие о себе и кричащие о своей «инородной» природе. Таков и наш сегодняшний герой.

Солнечные переливы на фасадном стекле ТЦ «Адмиралтейский» обращают на себя внимание еще с Сенной площади. Будучи полностью подчиненной историческому контексту в габаритах, форма здания с лихвой отыгрывается за счет самобытных средств своего визуального языка. Массивные пилястры словно расталкивают дореволюционных соседей, высвобождая пространство для текучей, как свет в кривых стеклах, современности. Гигантский витраж сбивает масштаб, издевается над окружением и законами тектоники: над полукруглым фронтоном, над капителями пилястр, словно в воздухе парит массивный ступенчатый карниз-арка. Из плоскости стекла выдается эркер, акцентирующий парадный вход в здание и подчеркивающий ось симметрии.

Впрочем, новизна облика торгового комплекса условна: украшать витражами торговые объекты придумали задолго до капиталистического романтизма, в этом смысле в ТЦ «Адмиралтейский» можно увидеть прямого наследника Елисеевского магазина или торгового дома Мертенса. Да и повсеместное использование гранита в фасадной отделке – не только дань моде, но и следование старой петербургской традиции. Продолжая инсинуации, в постройке можно прочитать метафору «окна в Европу» или заметить отсылку к петербургским набережным, закованным в гранит. Начало двухтысячных для архитектора – это лавирование между копанием в собственном прошлом (откуда мы?) и черпанием вдохновения на Западе (куда мы идем?), поэтому мы найдем здесь и оммажи к постройкам западных постмодернистов.

Так, на пилястры торгового центра архитекторы поместили упрощенную капитель Майкла Грейвса – прямая цитата «в лоб», порицаемая в западном постмодерне, отлично работает на русской земле, да и запрещал ли Вентури копировать современников – вопрос спорный. Кроме того, в пластике фасада видятся формы лондонского вокзала Чаринг Кросс, перестроенного архитектором Терри Фаррелом. Осевая симметрия, полукруглый фронтон, пилоны, фланкирующие витраж с эркером, даже расстекловка – Петербург теперь часть западного мира, и то, что возможно у них, теперь позволено и нам.

Торговый комплекс был построен за рекордные сроки – 10 месяцев. Капитализировать пустоту необходимо было как можно быстрее, каждый час в хронометрии новой эпохи – это час упущенной выгоды. Сегодня возведение подобной постройки сопровождалось бы градозащитными протестами, общественными слушаниями и, вероятно, было бы отменено градсоветом, но в 2001 году архитектор был свободен, как никогда. Главным образом из-за этого контраста эпох ТЦ «Адмиралтейский» и вызывает оторопь: рассудок зрителя силится понять, как это было возможно здесь, в историческом центре, погруженном в формалин ЮНЕСКО, – а разве не таких эмоций мы ждем от хорошей архитектуры?

Какой красивый город Петербург… в зеркальном отражении фасада торгового центра. В самом сердце города, на Сенной площади расположился громадный стеклянный кристалл под названием «ПИК». В нем действительно можно увидеть Исаакий, «Лахта-центр» и другие достопримечательности. Но не панорамы города интересуют нас, а градостроительное значение постройки.

Сенная площадь – одно из самых многострадальных мест Петербурга. Раскольников с топором, шаверма, руины церкви, три станции метро в одном месте, ларьковый ад. А ещё здесь очень плодородная почва для получения денег на многочисленных проектах реконструкции. Место наших побед и поражений. Учитывая то, что отсюда начинается один из самых крупных и важных городских проспектов, под площадью пересекаются три ветки метро, а до главных туристических точек рукой подать, было бы удивительно, если бы здесь не появился минимум один большой торговый центр.

В первой половине нулевых покупательная способность населения увеличивается, растут запросы на комфортный досуг, совмещённый с шопингом. Эти процессы стимулируют строительство крупных моллов по типу зарубежных. В одно время на площади вырастают аж два: «Сенная» и «ПИК». Но поскольку первый скрыт за исторической застройкой, обращают внимание, как правило, только на второй. А ведь его сложно не заметить! Он нависает над окружающим пространством, как айсберг над «Титаником».

Его не любят. Многие называют градостроительной ошибкой из-за нарушения геометрии площади и чрезмерного архитектурного контраста с близлежащими домами. Действительно, здание выпирает на фоне остальных, несмотря на то что значительно углублено внутрь квартала. Хотя по проекту всё должно выглядеть иначе. Изначально Анатолий Столярчук нарисовал три этажа. До появления в деле «СУАРТ-проекта» во главе с Александром Супоницким успели построить только два. После этого к недостроенному зданию прибавили ещё два этажа, переработали фасад и спроектировали вырви-глаз интерьеры с гнутыми листами металла и большим количеством стекла. К сожалению, эту уникальную часть здания мы потеряли – первоначальные интерьеры несколько лет назад подверглись реконструкции (уничтожению).

По словам Супоницкого[16], Евгений Рапопорт практически не участвовал в проекте. Так что его вклад оценить сложно. Но одно можно сказать наверняка: всё, что мы сейчас видим (кроме переделанных интерьеров), является творчеством членов «СУАРТа». На их сайте можно обнаружить проект реконструкции Сенной площади, предполагающий строительство второй очереди торгового центра с фасадом «под старину» по линии остальных домов и воссоздание церкви, разрушенной в 1961 году. При таком стечении обстоятельств совершенно непонятно, зачем было проектировать такой сложный выразительный фасад, если он впоследствии соединится с торцом нового здания. Также имеются подозрения в том, что авторы признали проект неудачным и решили исправить ситуацию. Но ещё один, опубликованный в сети, вариант реконструкции предполагает строительство «стекляшки» с многометровой абстрактной биоморфной структурой и без восстановления церкви. В общем, запутанная история.

Одно понятно – есть люди двух типов: те, кто любит «ПИК», и те, кто ненавидит. Воздержавшихся нет. Настолько он дерзкий и, учитывая переделанные интерьеры, даже малость безумный, что невозможно оставаться в стороне от споров о его уместности на этом месте. Дискуссия продолжается.

Впрочем, возможно, Кваренги отнесся бы к утрате более спокойно, узнав причину сноса. Перинные ряды были разобраны в 1963-м ради строительства наклонного хода станции метро «Невский Проспект». Однако уже в семидесятые годы модернистская парадигма пренебрежения наследием начинает критиковаться, архитектор Еремин размышляет о «ретроразвитии», а на Думской улице воссоздают портик Руска, который был пристроен к Перинным рядам и снесен вместе с ними. С падением СССР и наступлением эпохи капромантизма возрождение утраченных за годы советской власти храмов и других построек стало повсеместным: лишившееся коммунистической идеологии общество ищет новые ценности и находит их в дореволюционной истории, в хрусте французской булки, в «России, которую мы потеряли». Идея восстановления Перинных рядов появляется в 1993 году, когда пустырь на их месте, использовавшийся фарцовщиками для торговли и парковки, приобретает молодой предприниматель Марлен Нахапетов.

Против строительства выступает Петербургский метрополитен – из-за этого согласование и проектирование затянется на 10 лет и торговый комплекс по соображениям безопасности будет отодвинут от портика Руска, бывшего исторически его частью. Возведением здания по историческим чертежам занимается известный своими модернистскими постройками Михаил Садовский. Впрочем, экономическая логика в ходе воссоздания не менее важна, чем идеологическая, – и Ряды обзаводятся современными чертами. Если третий этаж, замаскированный под мансарду, – исключительно дань требованиям капитализма, то другие детали демонстрируют авторский подход к смешиванию эстетики классицизма и хай-тека. На ротонду со стороны улицы Ломоносова архитектор надевает характерную для своего времени капромантичную шляпку, а над входом между колонн оставляет левитировать полукруглый стеклянный объем. Входная группа со стороны Невского проспекта выполняется из модного тогда тонированного стекла. Под постройкой со стороны улицы Ломоносова расположился подземный паркинг, въезд в который подчеркивает накрытый стеклом пандус.

Судьба владельцев здания сразу не задалась – Нахапетов не дожил до реализации своего проекта, погибнув в загадочной автокатастрофе, которую многие считали подстроенной. В 2007 году киллер застрелил следующего владельца торгового комплекса. Во время кризиса предприятие обанкротилось и с тех пор остается полупустынным, несмотря на уникальное местоположение.

… «Mamma mia!», – Джакомо Кваренги взметнул руки к небу. Снова преодолев пространство и время по совету знакомого собутыльника, он ожидал затеряться в распутстве кабаков Думской улицы отвязного 2007-го. Что он не ожидал увидеть, так это свою собственную постройку, хотя насчет авторства он уже не был до конца уверен. «Но почему зеленый?» – бормотал он, уносимый пестрой пятничной толпой в сторону клубов; доносившиеся от них басы напоминали зодчему мотивы мандолинистов родной Ломбардии.

Вполне себе модернистский проект и снаружи, и внутри. Даже не понимаю, что он делает в нашем капромовском постсоветско-постмодернистском списке. Попахивает хай-теком, но никакого игривого «вывёртывания» технических коммуникаций наружу не наблюдается. В общем, не капром это, товарищи! Или капром?

Авторы, Марк Рейнберг и Андрей Шаров, говорят об огромном стеклянном фасаде как о «стилизованном портике в современном архитектурном прочтении»[17]. Казалось бы, абсолютно утилитарная витрина торгового центра без всякого намёка на историзм и декоративность. Зачем этому зданию портик и при чём он тут вообще? Современное архитектурное прочтение так энергично жонглирует смыслами классической архитектуры, что остаётся только игра в ассоциации. Типичный постмодернистский жест. Вы видите стилизованный портик? Лично я – нет. Вернее, если бы мне не сказали, точно бы никогда не увидел.

Применение пудостского камня (раньше говорили «пудожский») в облицовке здания обосновывается использованием примерно такого же в Казанском соборе. К тому же он эффектно отражается в огромной стеклянной витрине. Цоколь отделан серым гранитом – широко распространённым материалом в исторической части Петербурга. Хорошо заметно стремление авторов отдать дань окружающему историческому контексту. «И где здесь модернистская бескомпромиссность», – спросите вы? Остаётся только гадать, специально ли архитектор придумал ассоциацию с портиком для усмирения градозащитников или он так действительно видит.

Архитектор Михаил Кондиайн, чьё архитектурное бюро располагается в соседнем доме, считает здание «Vanity Opera» одним из самых удачных архитектурных решений в центре города постсоветского периода. По его мнению, решётка Воронихинского сквера только выиграла благодаря контрасту со стеклом. И здесь важно заметить, что на месте новой постройки до 2004 года находился служебный корпус Воспитательного дома начала XIX века. Видимо, на фоне старого дома историческая ограда так сильно растворялась, что пришлось его снести. Существование старого здания на этом месте было экономически нецелесообразным? Возможно. Зато теперь можно каждый день оставлять деньги в «Опере тщеславия» и способствовать появлению подобных торговых центров в городе. Новое – хорошо. Но почему оно обязательно должно вставать на место старого? И это касается не только данной постройки.

А вот этот объект должен вас сильно удивить. Вернее, мы будем очень рады, если вы поразитесь тому факту, что тот же самый архитектор, Станислав Савин, в советское время спроектировал знакомые всем любителям модернизма зубчатую башню ЦНИИ робототехники и технической кибернетики у Сосновки[18] и высотку ОКБ «Радуга» на Лесной. Как вам такое, любители говорить, что у архитекторов капрома «просто вкуса не было»? Один человек умудрился создать одни из самых любимых среди ценителей архитектуры строений и одно из самых ненавистных.

Но если в случае с советскими проектами автор был весьма актуален для своего времени, то «Преображенский», на мой взгляд, к моменту постройки уже морально устарел. Такая дерзкая динамика форм смотрелась бы современно в начале или середине нулевых, но никак не в 2012–13 годах – в период формирования метамодернистских тенденций в архитектуре и современной российской урбанистики. Но это как посмотреть. С точки зрения визуальной аккуратности парадный фасад, выходящий на Литейный проспект, неплохо вписывается в окружающую застройку, поскольку повторяет внешний облик снесённого в 2006 году дома Лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады. Я ещё раз подчеркну слово «визуальной», чтобы не попасть под атаку градозащитников, знающих о технических нарушениях при сносе-строительстве, из-за которых пострадал соседний памятник архитектуры – дом Мурузи. А вот противоположный фасад, смотрящий на параллельную улицу Короленко, напоминает огромные стеклянные зубья ковша трактора. Ну и типичная для постмодернизма пирамида тоже имеется. Боязнь эксперимента, подражание памятникам прошлого, свойственные петербургской архитектуре 10-х, встречаются здесь с дерзновенной «стекляшкой» уходящей эпохи. Поистине уникальная вещь!

А что с интерьерами? Они очень роскошные. Как выразилась таинственная Лариса в комментариях на сайте CityWalls, – «одно слово – ляпота»[19]. Тут вам и неомодерн, и неоклассицизм, и всё вообще такое нео-нео. Сам же архитектор говорит о своём детище следующее: «В общем, композиционно мы нашли тот самый петербургский прием»[20]. Ну что тут ещё можно добавить?

Монументальная изюминка маршрута скрыта за фасадом многократно перестраивавшегося дореволюционного дома. Последняя «реконструкция» с надстройкой третьего этажа, созданием подземного паркинга, прорубанием дополнительных входных арок и полным изменением структуры двора закончилась в 1998 году. В результате мы получили постмодернистский квадратный атриум, стеклянную пирамиду и много, очень много гранита. По словам авторов проекта, нижний уровень постройки «однозначно соотнесён с образами петербургских набережных и спусков к Неве»[21]. А верхний – восходит к архаическим первоистокам, мегалитическим каменным трилитам.

Ошеломлённого прохожего ждёт не зассанный петербургский двор-колодец, а достойный величия Римской империи… двор-колодец. Парадный вход венчают две дугообразные лестницы и даже присутствуют пандусы. Всё для людей! Однако скатные подъемы в некоторых местах настолько узкие, что не каждый человек пройдёт (я молчу уже про обычную или инвалидную коляску). Даже если вы преодолели первое препятствие, то в конце вас ждёт ещё одно – пара ступенек при входе. А в углах атриума есть дополнительные мини-лесенки для самых рискованных. Высота ступенек такова, что по ним надо скорее взбираться, чем подниматься. Обойтись без повышения уровня первого этажа не получилось из-за встроенной в здание парковки. Неудобно? Зато какая динамика лестниц!

Надо сказать, что Никита Явейн, подобно Герасимову в «Санкт-Петербург Плаза», отдаёт дань уважения старинным петербургским банкам. Отсылка к их несменяемой исторической монументальности присутствует у обоих. Только у первого это выражается в граните и объёме, а у второго – в стекле и фотопечати.

В 2020 году «Сбербанк» переехал, освободив место отделению Пенсионного фонда России по Центральному району. Но логотипы прошлой организации остались увековеченными в металлических решётках. Причём логотипы до ребрендинга – с симметричной галочкой. Кто же знал, что «Сбербанк» будет «меняться к лучшему»?

Теперь основные посетители здания – пенсионеры. И уже им покорять, в прямом смысле слова, вершины пенсионного фонда. Самых стойких в конце пути ожидает созерцание атриума: как продолжение сна – гранитом пирамида полна.

Вообще-то, это страшное место. Да, в воздухе, который холодный ветер приносит с другого берега Невы, больше не слышно запаха гари – трубы «Крестов» замолчали навсегда. Но тревога и тоска, излучаемые красными, ослепшими стенами главной политической тюрьмы, все еще не успели смениться атмосферой лофта: последний заключенный был выведен отсюда совсем недавно. «Вы можете выиграть этот бой, но вы все равно проиграете эту войну. Войну за демократию и Россию, войну, которая уже началась и в которой справедливость победит неотвратимо», – эта строчка диссидента Юрия Галанскова высечена на памятнике жертвам репрессий, открытом в 1995 году по проекту Шемякина на Воскресенской набережной, аккурат напротив «Крестов». Спустя два года, словно в продолжение мемориала, сразу за ним начинается возведение одного из первых в городе элитных жилых комплексов.

Звездный состав авторов из 2-й мастерской ЛенНИИпроекта ловко балансирует на сочетании контраста и контекстуальности в художественном решении фасадов комплекса, который занял большую часть квартала между Шпалерной и набережной. Архитекторы одними из первых пробуют здесь «писать стихи после Освенцима». Давайте же посмотрим, что у них получилось.

Обращенный к Неве корпус – первая очередь ЖК и наиболее «серьезная» его часть. Да, классические арочные окна и выраженная ось симметрии смотрятся вызывающе рядом со скупым модернизмом соседнего исследовательского института, от которого жилой дом старательно отгородился глухим ризалитом лестничной клетки. Но в целом сочетание полированного гранита в два этажа и нависших над ним трехгранных эркеров выглядит напряженно и тяжеловесно. Не помогают развеселить фасад ни картуши между третьим и четвертым этажами, ни ложные перила мнимых французских балкончиков. Так выглядит шутник на похоронах – ирония теряется среди тяжести и скорби. Взгляды сотен запытанных с противоположного берега реки не дают архитекторам повеселиться.

Что ж, скрывшись от них, можно и пошалить. Вторая очередь, выходящая на Шпалерную улицу, развеивает грусть и наполняет спертый воздух одной из самых мрачных улиц города весельем. Следуя заветам Альдо Росси, единое протяженное здание разбивается на четыре самостоятельных фасада, имитируя модуль исторической застройки. Есть здесь и отсылки к палладианству, и перемигивание с казармами Кавалергардского полка Руска, однако укрупненный масштаб деталей и небрежность их рисовки резко контрастируют с окружающей исторической классикой. Авторы разрушают противоречие между брутализмом и барокко, постмодернистским жестом собирая их элементы воедино. Отдельного внимания заслуживает доминанта комплекса – дом с Петушком. Вопреки петербургской традиции, башенка с флюгером не подчеркивает угол здания, а находится в центре квартала, что делает его менее заметным. Колористика фасада – изумрудная плоскость стен с белой лепниной и позолоченными деталями – напоминает Зимний дворец.

Интерьеры и планировки комплекса призваны окончательно убедить собственника в его ощущении себя царем: четырехметровые потолки, мраморные полы, фонтан во дворе, первая в городе подземная парковка, террасы на крыше. На этом празднике роскоши функция золотого петушка на шпиле оказывается далеко не только декоративной: архитектор Кондратович, установивший фигуру, предостерегает новую элиту от повторения судьбы царя Додона, чтобы высеченная в граните по соседству цитата Галанскова никогда снова не стала актуальной.

Капитализм, как и сама природа, не терпит пустоты. Переход к свободному рынку выявил все те избыточные пространства, композиционные паузы в застройке и просто пустыри, которыми изобиловало градостроительное наследие предыдущей эпохи. Если эти пространства примыкают к транзитным коридорам, то капиталистический романтизм почти не оставляет им шанса остаться незастроенными. В зависимости от транзитного потенциала участка и амбиций его нового хозяина, на нем появится либо живописная группа тротуарных ларьков, либо крытый торговый павильон из легкого металлического каркаса, либо капитальный торгово-развлекательный комплекс с ярким архитектурным характером. По последнему сценарию было начертано сложиться судьбе двух участков, симметрично прилегающих к площади перед Володарским мостом на правом берегу Невы.

Вдохновившись самим расположением участков, которые фланкируют въезд в район Народной улицы с Володарского моста, архитекторы из мастерской «Витрувий и сыновья» придали этой паре торговых центров образ классических пропилеев. Чтобы объемы новых ТРК, сравнительно небольшие на фоне панельных девятиэтажек, справились с возложенной на них ролью градостроительных акцентов, в качестве цвета фасадов выбран «продающий красный». Так, в скупой на средства художественной выразительности модернистский ансамбль, спроектированный в 5-й мастерской ЛенНИИпроекта под руководством Давида Гольдгора, архитектор Сергей Падалко добавил немного ярких красок.

Несмотря на то что все фасады торговых павильонов по-постмодернистски остроумно решены в виде гигантских штрихкодов, от проекта веет по-настоящему античной строгостью: два величественных псевдопериптера, у которых вместо колоннад – вертикальные полоски штрих-кода, а вместо антаблемента – ряд случайных (по словам авторов) цифр. Постклассицизм, однако.

К сожалению, из двух павильонов построить удалось только один. Но признать проект осуществленным хотя бы наполовину не поворачивается язык: градостроительный замысел таков, что эти павильоны могут восприниматься только в паре, и неполная реализация проекта означает, что он не реализован вовсе.

Судьба несбывшегося павильона пропилеев решалась на самом высоком уровне. Архитектор Сергей Падалко рассказывает такую историю. Однажды ее губернаторское величество Валентина Матвиенко во время своего очередного хозяйственного дозора по Невскому району заприметили группу бабушек, торгующих овощами и зеленью перед кинотеатром «Невский» (снесен в 2011 году), и приказали извозчику остановиться. В ходе душевного разговора, состоявшегося между губернатором и торговками, выяснилось, что стихийный рынок доживает свои последние недели, ведь на этом месте планируется строительство второй очереди торгового центра «Штрих-код». Начальственное сердце всегда было чутко к гласу глубинного народа, и губернатор тотчас же велели от проекта отказаться и строительство отменить. Впрочем, спустя несколько лет, уже при другом городничем, это место все-таки было застроено: здесь появилась безликая коробка ресторана «Макдоналдс». Вот так печально и бездарно глобальный капитализм одержал верх одновременно над художественным замыслом архитекторов и над естественной городской жизнью, теплившейся между палаток скромного овощного рынка.

К задаче спроектировать станционный павильон с кассами и административно-техническими помещениями архитекторы из ОАО «Ленгипротранс» решили подойти творчески. В итоге у железнодорожной станции Обухово вырос трехэтажный комплекс, экспрессией форм и цветовым решением фасадных сэндвич-панелей напоминающий скорее замок Снежной королевы, чем утилитарную станционную постройку. Сходство со сказочным замком усиливается необъяснимой симметрией и центричностью композиции. Меньше всего ожидаешь увидеть такую архитектуру здесь, между КАДом и железной дорогой, посреди промышленно-складских зон и неоформленных пустырей.

Высота павильона объясняется тем, что он по совместительству служит лестничной башней, ведущей к крытому переходу через пути со спусками к платформам. Зайдите внутрь, поднимитесь на переход, оценив по дороге интерьеры кассового зала. Те, кто бывал в подобных сооружениях при железнодорожных вокзалах, к примеру в Германии или Франции, согласятся, что павильон станции Обухово лучше всего характеризуется словом «перестарались». Элементы несущего каркаса, конструкции стен, детали крепежа и даже декоративные элементы выглядят так, как будто их расчетного запаса прочности и износостойкости должно хватить не только для выполнения неведомых оборонно-стратегических задач, но и на случай экстремальной сейсмической, вулканической и астероидной активности.

Эта вещь совпала с темой нашей книги лишь хронологически, и приклеить к ней лейбл капиталистического романтизма стоит большого усилия. Нет здесь ни гранитного глянца, ни наивного пластикового декора – есть обезоруживающая прямота обыкновенного кирпича. Нет деланого буржуазного пафоса – есть сдержанный брутализм органических форм. История строительства не связана с криминальными разборками, рэкетом и обманутыми вкладчиками – зато таит сюжет о большом архитекторе и его возвращении в город своей молодости после тридцатилетней разлуки.

Жилой комплекс на углу улиц Ярослава Гашека и Будапештской начали строить еще в 1991 году, а последнюю очередь сдали лишь в 2000-м. Несмотря на то что индивидуальное предпринимательство было легализовано в конце восьмидесятых и романтика капитализма уже начинала опьянять творцов новой истории, это здание во всех смыслах является продуктом эпохи предыдущей – с ее приматом общественного над частным, справедливости над собственностью и представлением об архитектуре как высоком искусстве, не успевшем редуцироваться до способа наживы на амбициях разбогатевших дельцов.

Автор проекта – Владимир Павлов, выдающийся советский архитектор, родившийся в Москве, получивший образование в Ленинграде и работавший в Иркутске, где построил множество ярких зданий. Посвятив этому городу почти тридцать лет и сделав его одним из самых заметных пятен на карте позднесоветской архитектуры, в конце перестройки Владимир Павлов возвращается в Ленинград.

Жилой дом в Купчино стал единственным крупным проектом Павлова в Петербурге. Если сравнивать этот дом с более ранними постройками архитектора, то становится ясно, что на закате своей карьеры автор не стал прибегать к поискам принципиально нового языка. То, что он строил в Иркутске, при всей своей индивидуальности хорошо укладывается в русло популярных в то время художественных течений далёкой Европы – брутализма и структурализма. Купчинский дом не выбивается из этого ряда экспрессивных краснокирпичных и бетонных построек усложненной композиции, разве что он чуть спокойнее и умереннее своих иркутских предшественников: не то автор поддался вирусу петербургской чопорности, не то сказался возраст, располагающий слегка остепениться в объемно-пластических экспериментах.

В плане здание мало похоже на жилой дом. Разветвленная структура и отсутствие четко выделенного двора роднят его скорее с классом общественных сооружений вроде НИИ или санаторно-больничных комплексов. Однако подчеркнуто домашние детали фасадов не оставляют сомнений в назначении здания. Это и черепица на псевдовальмовых крышах, и мансардные окна, и двускатные завершения балконных объемов, и обилие фасадных сеток, и арки над лоджиями, и трогательное круглое окно на двускатном тимпане одной из пристроек. В целом разновысотная композиция жилого комплекса при взгляде со стороны перекрестка производит впечатление небольшого средневекового городка с черепичными кровлями, сторожевыми донжонами и живописно торчащими вертикалями вентиляционных шахт, напоминающими печные трубы. Даже капиталистическая эрозия последних лет – разномастные заборы по периметру, рекламные вывески и кондиционеры – почти не разрушает это очарование.

Пожалуй, жилой комплекс на улице Гашека сложно критиковать даже с позиций конвенциональной архитектурной эстетики. Если (точнее, когда) зданиям эпохи капиталистического романтизма начнут присуждать статус объектов культурного наследия, этот дом непременно будет в числе первых претендентов на обретение охранной грамоты.

За суровость облика этот дом часто сравнивают то с крепостью, то с тюрьмой. А ведь это один из первых жилых комплексов, построенных для новой петербургской элиты, и его внешний вид как нельзя более наглядно демонстрирует всю суть произошедших исторических перемен. Возможно, что угрюмость фасада, испещрённого крошечными окнами-бойницами, – не просто аллегория формулы «мой дом – моя крепость», а буквальное ее воплощение. Согласно одной из городских легенд, такое решение фасада натурально призвано спасать хозяев квартир от киллерских пуль. Впрочем, Евгений Герасимов, глава коллектива авторов, эту легенду не подтверждает.

Комплекс состоит из крестообразного в плане многоквартирного корпуса и четырех блоков таунхаусов по шесть домов в каждом. Блоки таунхаусов объединены попарно и поставлены вдоль Бухарестской улицы; между ними организован проход к многоквартирному корпусу, который оказался в глубине микрорайона. Проход с двух сторон огражден монументальной пилонадой, что позволило изолировать дворы таунхаусов не только от случайных прохожих, но даже от соседей по жилому комплексу. В цокольном этаже размещены индивидуальные гаражи и технические помещения. С южной стороны линию застройки по Бухарестской улице продолжает трехэтажный нежилой корпус, занятый помещениями делового и административного назначения. Окна нормального размера и крупные арочные проемы первого этажа делают этот корпус значительно более мягким и дружелюбным, чем соседние. С первого взгляда даже может сложиться обманчивое впечатление, что если где-то в этой «крепости» и есть жильё, то именно в этой части.

Ассортимент отделочных материалов скуп и по-петербургски выверен: красный кирпич стен, известняк в облицовке цокольного этажа и светлая штукатурка, акцентирующая детали. А деталей, если приглядеться, здесь не так уж и мало. Помимо оконных обрамлений, карниза с редкими дентикулами и простенков, имитирующих угловые пилоны, композицию комплекса дополняют простые цилиндрические колонны с тяжелыми абаками, фланкирующие проходы во двор.

Тюремный характер складывается не только из рисунка фасада с его необычно маленькими окнами на неоштукатуренной краснокирпичной поверхности. Крестообразная форма юго-западного корпуса также отсылает к классической композиции тюрем (в одном только Петербурге таких «крестов» по меньшей мере четыре штуки), а контрольным ударом служит крытая коническим колпаком башня, напоминающая дозорную вышку тюремной охраны. Едва ли достичь такого мрачного сходства было целью архитекторов, но можно сказать наверняка, что впечатление неприступной твердыни, своеобразного ковчега безопасности, способного пережить любые житейские и политические бури, наверняка было частью маркетингового образа проекта.

А может быть, суровость фасадов – это всего лишь реакция на агрессивность внешней среды? Петербургский район Купчино имеет далеко не самую добрую репутацию. Само его название стало нарицательным и широко известно даже за пределами Петербурга. Но если это так, возникает главный вопрос: почему первый дом для нового городского истеблишмента решили строить именно здесь?

Архитектор Алексей Дюндин не принадлежит к центральному кругу современных зодчих Петербурга. Его имя редко мелькает на всевозможных выставках и биеннале, почти не появляется в профессиональной прессе, а упоминания в интернете сводятся исключительно к подписям авторства под отдельными объектами. Тем не менее на счету архитектора немало ярких построек. Если на нарядный дом на углу улицы Ленина и Пушкарского переулка еще можно не обратить внимания из-за более нарядных домов-соседей, то выразительные башни жилого комплекса «Империал» уж точно бросались в глаза каждому, кто хотя бы раз проезжал по Московскому проспекту южнее Обводного канала.

Но самым большим градостроительным значением среди всех построек автора обладает, пожалуй, жилой комплекс «Дом на проспекте Славы», доминирующий в ландшафте позднесоветской застройки Фрунзенского района и закрепляющий пересечение двух его основных планировочных коридоров – проспекта Славы и Бухарестской улицы. Для обеих магистралей его 26-этажная башня служит главным силуэтным акцентом на многие сотни метров вокруг.

Жилая часть здания поставлена на 2–3-этажный торгово-офисный пьедестал, острый угол которого позволил ему пополнить коллекцию лучших домов-утюгов Петербурга. Генезис этого острия можно вывести из желания сохранить диагональный проход, позволяющий пешеходам срезать угол при повороте со Славы на Бухарестскую, но реальное объяснение, по всей видимости, состоит в банальном стремлении архитектора увеличить градус художественной экспрессивности здания.

В рисунке фасадов чувствуется уверенная рука опытного зодчего-постмодерниста. Нехитрая на первый взгляд игра белого и оранжевого кирпича, привычные контрасты стеклянных и глухих объемов, набивший оскомину диалог «нового» и «традиционного» – из этого набора почти стандартных приемов складывается сложная, но вполне уравновешенная композиция, которая, несмотря на большую высоту, не воспринимается чрезмерно давящей, а при взгляде из парка Интернационалистов так и вовсе служит приятным отдохновением для глаз после бесчеловечных пластин ЖК «София».

Позиция интернет-комментаторов, однако, не всегда совпадает с мнением авторов путеводителя:

– Кошмарный дом. Автору проекта нужно стремиться не попасть на освидетельствование к психотерапевту. А фамилия-то у «зодчего» какая!

– Была б ещё хотя бы архитектура внятная, а то какое-то галлюцинирующее нагромождение разностилевых элементов на верхушке, как будто ребёнок конструктор лего собирал по мотивам нью-йоркских небоскрёбов…

Петербург, за которым в прошлые эпохи закрепились эпитеты «северная Венеция» и «северная Пальмира», в XXI веке отправился на поиски новых источников вдохновения. И все признаки указывают на то, что нынешний Петербург взял курс на образ «северного Дубая». Судите сами. Если самый высокий небоскреб Азии расположен в Дубае, то высочайшая башня Европы – «игла» Лахта-центра – построена в Петербурге. Знаменитым дубайским искусственным архипелагам, что насыпаны в Персидском заливе, Петербург отвечает страстью к намывным территориям в заливе Финском, причем некоторые из инвестиционных проектов, время от времени возникающих в общественном поле, и по масштабу, и по затейливости плана стремятся превзойти своих эмиратских предшественников. Добавим к этому братское углеводородное родство двух держав и происходящий из него обычай создавать новые архитектурные символы из штаб-квартир главных нефте- и газодобывающих компаний – и вуаля! – в погоне за собственной идентичностью Петербург в очередной раз заработал себе титул чего-то там северного.

Стоит ли удивляться тому факту, что на улицах Петербурга начала появляться архитектура, вдохновленная знойными дубайскими формами? Один из ярчайших примеров – жилой комплекс «Доминанта» на углу проспектов Славы и Космонавтов. Комплекс состоит из двух частей. Первая очередь, создававшаяся под коммерческим брендом «Южный форт», представляет собой подковообразное в плане здание высотой 22–25 этажей, и тема эмиратского побратимства в ней пока раскрывается слабо. Чем-то курортно-приморским отдают дуговые эркеры дворового фасада, но едва ли этот прием можно признать сознательной авторской метафорой, отсылающей к волнам Персидского залива. И лишь вторая очередь – четыре равновеликие башни, поставленные на двухэтажный пьедестал, – недвусмысленно заявляет о равнении на Ближний Восток: в рисунке фасадов этих башен узнается силуэт знаменитой гостиницы Бурдж-эль-Араб. Только если в Дубае идее паруса подчинена тектоника инженерного решения, то в Купчино парус со свойственной капрому комичностью образован приделанными на фасады декоративными элементами, за которыми скрываются простые параллелепипеды – идеальные тела в стереометрии рынка недвижимости.

Впрочем, проще и честнее было бы обойтись без таких натянутых сравнений. Не нужно быть специалистом по современной ближневосточной архитектуре, чтобы понять: тут и композиция совсем иная, и парус – кросскультурная универсалия, и вообще, в этой друзе сверкающих на солнце синих башен с равным мыслительным усилием можно узнать и фрагмент Манхэттена, и кусочек Ашхабада. И непонятно еще, в чем больше романтики.

Казалось бы, что может быть более удачным образом капиталистического мира в представлении постсоветского обывателя, чем небоскреб? В эпоху, когда главными атрибутами нового человека стали бигмак, пепси-кола и Uncle Ben’s, а гимном новой жизни, одновременно Интернационалом и Марсельезой, трубил «Американ бой», – в эпоху, когда массовая культура взяла курс на запад, что еще, как не стеклянно-стальной лес Манхэттена, могло стать манящим идеалом нового города? Однако в эру капиталистического романтизма самым высоким зданием Петербурга был… Петропавловский собор. Проекты глянцевых башен так и не смогли пробить лед петербургской градозащиты, который с каждым годом все крепче сковывал небо над городом. Мечта о том, чтобы и у нас стало «как у всех», была похоронена в конце 2000-х, когда «Газпром» был вынужден отказаться от планов по строительству небоскреба на Охтинском мысу.

Тем ценнее для истории петербургской архитектуры то единственное исключение, которое все-таки было сделано, – высотка «Лидер-тауэр» на площади Конституции. Хотя и этот небоскреб может быть отнесен к рассматриваемой эпохе лишь с определенной долей условности: до проектной высоты он дорос уже после мирового экономического кризиса, в 2011 году.

В отличие от ситуации с «Охта-центром», мало кто пытался оспорить композиционную закономерность появления высотного акцента на площади Конституции. Удаленность от исторического центра и градостроительная незавершенность этой огромной площади, безусловно крупнейшей в Петербурге по габаритам визуального бассейна, позволили компании «Лидер групп» возвести здесь бизнес-центр высотой в полтораста метров относительно быстро и бесконфликтно. Конечно, совсем без критики не обошлось и на этот раз: выяснилось, что если очень постараться, то в ясную погоду прямоугольный силуэт башни можно различить в створе Лиговского проспекта. Всемирный клуб петербуржцев даже поспешил внести здание в свою «Черную книгу».

Но реплики неодобрения в адрес этого объекта звучали скорее ради приличия и впрок; в целом же архитектурная общественность сочла его вполне уместным. Ландшафтная доминанта была задумана на этом месте несколько десятилетий назад, когда город отказался от планов по продлению Новоизмайловского проспекта на юг от Ленинского. Башня, в каких бы архитектурных формах она ни воплотилась, должна была стать предсказуемой кульминацией одной из ключевых градостроительных осей Петербурга, которая конкурирует с самим Московским проспектом. Коридор Вознесенского, Измайловского и Новоизмайловского проспектов начинается от башни Адмиралтейства – umbilicus urbis Петербурга, – в то время как луч Московского дотягивается лишь до Сенной площади, разбиваясь о сложную сетку исторических кварталов. Однако красивая в своей обезоруживающей простоте идея сквозной перспективы, что начинается с золоченого шпиля Адмиралтейства и уходит в бесконечность, пронзая все годовые кольца городского будущего, уже никогда не будет осуществлена в полной мере. В середине XIX века этот луч петербургского трезубца было решено остановить сразу за Обводным каналом, где он с тех пор упирается в здание Варшавского вокзала. Романтика промышленной революции, воплощением которой служили железнодорожные вокзалы, одержала верх над незамысловатой геометрической эстетикой.

А что теперь? Рельсы разобраны. Коридор несостоявшегося проспекта понемногу материализуется в корпусах новых жилых комплексов. Да, вокзал давно не работает по своему прямому назначению, но его псевдоренессансный экзувий никуда не денется, и уже в 1960-е стало понятно, что Новоизмайловскому проспекту не суждено реализовать ту градообразующую миссию, которую на него возлагали прежде. В 1978 году Градсовет утвердил проект ансамбля площади Конституции, согласно которому Новоизмайловский проспект получал наконец свое завершение в виде протяженного корпуса научно-исследовательского института с башней по центральной оси. Фланги этого НИИ были достроены в срок, а вот с высотной частью вышло сложнее. Ее строительство остановили на стадии фундамента в 1986 году, когда в конструкциях была зафиксирована избыточная осадка.

Недострой простоял в таком виде до середины нулевых. После серии перепродаж он достался холдингу «Лидер групп». Авторы нового проекта – компания, входящая в холдинг, – решили осуществить замысел советских градостроителей, значительно увеличив масштаб башни и изменив фасадные решения. Для высочайшего здания города была выбрана форма лаконичного стеклянного параллелепипеда со слегка выгнутым лицевым фасадом – решение, призванное старательно игнорировать его композиционную и символическую связь с Адмиралтейством. Строительству не смог помешать даже глобальный экономический кризис, хоть он и существенно отразился на сроках работ.

Высота небоскреба – не главный его вау-эффект. Необъятный простор площади Конституции заметно скрадывает высоту башни, придает ей не то чтобы скромный, но неподавляющий характер. Основная фишка проекта – колоссальный медиафасад, покрывающий все вертикальные поверхности башни. По вечерам Лидер-тауэр превращается в один огромный светильник: на фасадах разыгрываются такие световые шоу, что жителям окрестных домов приходится спасаться от него за плотными шторами. В перерывах между роликами разной степени художественности на главном фасаде появляется логотип компании «Лидер групп», делая небоскреб крупнейшим в городе рекламным баннером.

Башня состоит из 42 этажей общей площадью 52 тыс. кв. м, большую часть которых занимают офисные пространства бизнес-центра класса А. На предпоследнем этаже расположен традиционный для небоскребов панорамный ресторан. Боковые 7–8-этажные корпуса, построенные еще в 1980-е годы и прошедшие реконструкцию, также заняты административно-деловыми помещениями; в западном крыле разместился главный офис ОАО «Ленэнерго».

Говорят, Петербургу не идут небоскребы. И дело даже не в том, что меряться длинами чего бы то ни было – развлечение скорее для аутсайдеров мирового капитализма и не пристало самодостаточному Петербургу ввязываться в эту примитивную гонку увеличений. У нашего города не ладится с высотками далеко не только по композиционно-эстетическим причинам. Зачем призывать к ответу гений места – плоского чухонского болота и широких невских разливов, – когда для объяснения вполне достаточно экономических соображений? Все послекризисные годы «Лидер-тауэр» не мог найти для себя резидентов, простояв полупустым. Симптоматично, но если вертикали Манхэттена – это материальное воплощение стоимости и востребованности городского пространства, то попытки стран глобального Востока создать у себя что-то похожее в большинстве случаев остаются где-то между разрядами косплея и карго-культа.

Согласно известной сентенции Владимира Высоцкого, купола в России кроют чистым золотом с той единственной целью, чтобы чаще замечал господь. Очевидно, страсть к строительству высоток отчасти обязана своим существованием тем же самым причинам. Действительно, если нет резона опасаться повторения сюжета о Вавилонской башне, к чему отказывать себе в удовольствии так громко, ярко и заметно заявить о себе?

Одни дома эпохи капиталистического романтизма можно привязать к мировому постмодерну лишь по формальным внешним признакам. Другие созвучны его философии, но не пытаются зафиксировать свою идейную приверженность теоретической рамке постмодернизма какими-либо формальными приемами из американской классики семидесятых. Третьи соответствуют ему и по духу, и по букве.

Дом 149 по Ленинскому проспекту – яркий представитель третьей группы. В его формах читается та почти первобытная ясность и простота, в которой сами собой угадываются образы не то из Майкла Грейвса, не то из Роберта Стерна. И хотя все то стильное, о чем имеет смысл говорить, сосредоточено в завершении здания, этого вполне достаточно, чтобы выделить его на фоне окружающей застройки. Нижние пятнадцать этажей дома ничем не цепляют глаз: если не поднимать взгляд выше, может показаться, что это вполне ординарная краснокирпичная многоэтажка, и даже полукруглые балкончики не сильно оживляют ситуацию. Весь характер здания, вся его сила – в выразительном силуэте, образованном двускатным фронтоном по центральной оси и двумя бельведерами над боковыми ризалитами.

Декоративный фронтон над декоративным трехколонным портиком (четное количество колонн, традиционное для классической архитектуры, в такой предельно постмодернистской композиции выглядело бы непростительно нормативно), декоративные бельведеры и декоративные ниши – весь этот декоративный язык построен на стандартном словарном запасе, но каждое слово в отдельности – не пустое украшение, а символ. И главный из того роя смыслов, которые можно прочитать в этих символах, до предела прост и прозаичен. Усталость. К рубежу тысячелетий, а в некоторых странах и гораздо раньше, мир оказался по горло сыт модернизмом и попросту устал от его безапелляционной прямоты, предельной рациональности и правильности. И это касается не только архитектурных форм, но и большинства процессов, протекающих в городе победившего индустриализма. Этот эффект настолько универсален, что его можно было бы вспоминать в связи с почти каждым из объектов, попавших в этот путеводитель. Почему же мы говорим о нем именно здесь? Стоя напротив «Дома-подковы», оглянитесь по сторонам. Покуда хватает глаз, ландшафт Ленинского проспекта – рафинированная среда бескомпромиссного технологизма, в которой нет и намека на иронию и сантименты. Дом архитектора Владислава Шишкова выглядит исполненным интеллектуального превосходства. Со своими фронтонами, нишами и колоннами он не боится быть комичным. И даже больше: делает немного нелепым этот официозно-чопорный окружающий мир.

Комплекс судебных построек возведен на месте сквера между Новоизмайловским проспектом и Варшавской улицей. Это пространство – сегмент длинной цепочки парков, скверов и пустырей, запланированной в 1930-е годы как коридор для будущего строительства нового обводного канала. По замыслу Льва Ильина, автора Генерального плана Ленинграда 1935 года, сооружение этого канала позволило бы судам попадать из Финского залива в Неву, минуя исторический центр города. Однако идея не нашла широкой поддержки: коридор в застройке был реализован лишь частично, а в последующие десятилетия некоторые его отрезки начали застраиваться. В восьмидесятые около станции метро «Парк Победы» начато строительство нового корпуса Государственной публичной библиотеки; в 2007 году принято решение о возведении комплекса зданий Санкт-Петербургского городского суда на соседнем участке, выходящем к парку Авиаторов.

Здание Санкт-Петербургского городского суда на Бассейной улице представляет в нашем путеводителе редкий для эпохи капиталистического романтизма класс административных зданий. В состав судебного квартала входят четыре блока высотой от пяти до восьми этажей. В главном корпусе расположены залы судебных заседаний, другие включают в себя конференц-зал и административно-хозяйственные помещения, кабинеты судей и их помощников, а также архив. Корпуса объединены между собой переходами на уровне первого и третьего этажей.

Архитекторы из ФГУП «Главное управление специального строительства № 3 при Спецстрое России» явно не ставили перед собой задачу вписать свой объект в учебники по истории архитектуры. Фасады комплекса исполнены в дежурной казенной неоклассике, безыскусной и невыразительной; ни планировочная композиция, ни прорисовка деталей не стремятся привлечь внимание прохожего или хоть как-то разнообразить окружающий ландшафт. Бежевая штукатурка, полированный гранит первого этажа и голубоватое стекло витражей – такое сочетание материалов характерно скорее для бизнес-центра из девяностых, а на здании суда 2008–2011 годов постройки оно смотрится архаично.

Догмат «петербургского стиля» начал культивироваться не вчера. Поиски ленинградского, а перед тем и петроградского архитектурного своеобычия занимали умы городских архитекторов еще в первой половине XX века. К середине 2000-х гиперконтекстуальность внешнего облика здания становится залогом лояльности Градостроительного совета и градозащитного сообщества и резко повышает шансы на его успешную реализацию.

Но что есть петербургский стиль, если речь идет о строительстве местной архитектурной доминанты посреди промышленного пояса, где контекст почти не несет на себе ярко выраженной печати петербургскости? Двум дежурным решениям – универсальной эклектике с колоннами и второму сталиансу – архитектор Рафаэль Даянов предпочел третий: неоконструктивизм. Причина – ДК имени Капранова 1931 года постройки, горизонтальный объем которого формирует фронт участка со стороны Московского проспекта. Это здание уже успело стать одним из символов ленинградского авангарда – нового слоя локальной архитектурной идентичности. Действительно, с формальной точки зрения, позаимствовав приемы объемно-пластического языка русского авангарда, архитекторы добились убедительного композиционного единства новой и старой частей комплекса.

Однако, будучи целиком детерминированным своим соседством, здание все равно не избежало критики блюстителей архитектурного порядка. По их мнению, своими супрематическими формами оно внесло еще больше диссонанса в без того разношерстный ландшафт Московского проспекта. Но больше всех от такого решения пострадал сам ДК имени Капранова, использованный в качестве не то антецедента, не то оправдания появления этого девятнадцатиэтажного гиганта за его спиной. Мало того, что конструктивистский Дом культуры потерял свое композиционное значение и стал почти незаметным на фоне гостиничных корпусов, так он еще и утратил подлинность: в ходе подготовки к возведению гостиницы здание было разобрано до основания и позже отстроено в новых материалах с сохранением внешнего вида. Сложно поверить в то, что разрушение было единственно возможным способом подарить памятнику новую жизнь. Но даже если это так, то стоит ли радоваться этой самой новой жизни, если она представляет собой роль второго плана в комедии под названием «Гора, рожденная мышью»?

На дома эпохи капромантизма так часто вешают ярлык сталинского ампира, что порой начинает казаться, будто большая часть сталинок появилась в наших городах уже после перестройки. Почти любая многоэтажка, облицованная с применением ордерных элементов, рискует быть уличенной в тайной генеалогической связи с кровавым диктатором. Особенно парадоксально подобные инсинуации звучат в адрес архитектора, который, вернее, которая большую часть своей творческой карьеры посвятила культовому строительству: в портфолио Елены Фёдоровны Шаповаловой по меньшей мере пять реализованных проектов православных храмов. В то же время «сталинистская» интерпретация новостройки на Московском, 82 вполне понятна и предсказуема: здание стало третьим в ряду домов с башенками Московского проспекта, заняв промежуточное положение между домом архитектора Каменского в створе Клинского проспекта (Московский пр., д. 37, 1950 г.) и домом архитектора Симонова у парка Победы (Московский пр., д. 190, 1940–1953 гг.).

Но если бы только башенка. Сталинским изводом неоклассики сильно отдают и детали: тяжелый антаблемент, массивные балюстрады балконов, декоративные обрамления проемов нижнего яруса. Даже большие площади витражного остекления, покрывающие угловую часть здания и призванные символизировать современность, не спасают его от клейма сталинской архитектурной традиции.

Г-образное в плане здание выходит на Московский проспект короткой стороной, но этого оказалось достаточно, чтобы изменить его облик, визуально подчинив себе застройку этого сегмента проспекта. Контрастный силуэт башни со шпилем виден еще от Фонтанки.

Шпиль, кстати, ничем не увенчан. Он вонзается в хмурое петербургское небо своим бессмысленным острием, оставляя зрительской фантазии поле для самостоятельных упражнений. А может быть, это вовсе не ничего, а то самое что ни на есть что-то? Символическая пустота, говорящая о долгожданном наступлении эпохи без какой бы то ни было идеологии, – чем не высказывание? Не то чтобы у эпохи капиталистического романтизма не было своей семиотики, способной заместить актуальные в прошлых сезонах кресты и звёзды, но навязанной идеологии не было точно, а значит, нет никакой нужды в обязательных напоминаниях о чем-то, о чем ни в коем случае нельзя забывать.