До заказчика добираться недолго: три станции и десять минут пешком. Странно, что попросил встретиться, а не отправил сразу к тому, кого надо пугать: охота поездки туда-сюда оплачивать? Впрочем, желание покупателя — закон. Да и вдруг напугать надо именно его?

Вик в предвкушении облизывает зудящие десны: сейчас как выпустит зубы, как оскалится! В пограничное время, когда колесо года поворачивается к тьме, особенно сложно держать себя в руках. Повезло с работой, где этого делать не надо!

Третий подъезд, квартира тридцать три — удивительно, что в номере дома ни одной тройки. Вик звонит в домофон, представляется:

— Хтонь в пальто, — и, для пущей красоты подняв воротник этого самого пальто, заходит.

Этаж первый, и из квартиры уже выглядывает заказчик — улыбающийся парень лет двадцати — двадцати пяти, точно не старше Вика.

— Вы правда в пальто! А я думал, просто фраза красивая. — Спохватившись, он кивает: — Здрасьте! — и впускает в квартиру.

— У нас все в пальто ходят, — поддерживает разговор Вик, — форма такая. — И коротко оглядывается.

Квартира, кажется, однушка, но даже такие в центре стоят недешево. Хорошая у парня зарплата, если и на хтонь деньги нашлись: цены, конечно, не конские, но некоторых могут покусать. Или жилье не съемное? Почему в порядок не привел: обои не подклеил, облупившуюся краску не поправил? На хтонь копил? Кого так важно напугать?

— Я Егор, — представляется заказчик. — Спасибо, что приехали.

С пару секунд он мечется взглядом по прихожей и смущенно уточняет:

— А вы можете не напугать… а сожрать?

Вик морщится, будто разом заныли все зубы. Впрочем, они правда заныли, но не от боли — от предвкушения: как давно никого не сжирал! И откуда Егор услышал про пожирание, через сарафанное радио? В официальном-то прайсе такой услуги нет.

Или думал, думал и решил, что тот, кого надо было напугать, заслуживает быть сожранным? Чтобы «ам!» — и осталась от Красной Шапочки только красная шапочка[1]. Опасный парень!

Но заказ все равно придется отменить: ни одна хтонь не возьмется за постороннего. Только как бы повежливее сказать — и заодно недовольную рожу объяснить?..

— По-хорошему, — издалека заходит Вик, — о пожирании надо говорить сразу, во время звонка. Это совсем другая услуга, у нее цена выше; а еще у хтони должно быть разрешение: кто попало жрать не может.

— Я перезакажу, — перебивает Егор, вытаскивая из кармана телефон. — Извините тогда, что дернул; просто кое-что изменилось.

На кровожадного мстителя он не похож. Что же такое изменилось?..

— У меня есть разрешение, а цену можно пересчитать, — вздыхает Вик. — Но дело в том, что ни одна хтонь не будет жрать постороннего.

— А постороннего не надо. Сожрите, пожалуйста, меня.

Вик вздрагивает. Его?! Да он с ума сошел!

Не дожидаясь вопроса, Егор разводит руками:

— Депрессия. Уже… год? Два? Ничего не помогает. Я устал.

Пять лет назад у Вика тоже была депрессия. Таблетки худо-бедно держали на плаву, хтоническая сторона выла из-за необходимости молчать, а от мысли, что он понятия не имеет, как проявляться хтонью, хотелось шагнуть в окно.

Все наладилось, когда он наткнулся на вакансию от компании «Хтонь в пальто» и, посмеявшись, отправил резюме. На согласие не надеялся: где он — и где общение с людьми! — но на собеседование пришел. А там хтоническая сторона, почуяв родную кровь, встрепенулась — и будто наконец перестала болеть мышца, нывшая много лет. Поэтому, когда предложили устроиться в агентство, Вик кивнул: «Я на все согласен».

На следующий день он написал заявление об уходе, отработал две недели и навсегда покинул офис строительной компании. Чем дальше, тем больше возвращалось красок, вкусов, запахов. После очередной консультации с психиатром Вик начал слезать с таблеток — и вскоре забросил в дальний угол аптечки то, что собирался пить до конца жизни.

Но Егор не хтонь, его так не спасти; правда, что ли, сожрать?.. Вик, почесав затылок, предлагает:

— Давай… Тьфу, мы не переходили на «ты». Давайте выпьем чаю и обсудим подробности?

— Я не против на «ты», — робко улыбается Егор. — Но вам разве можно чай? В смысле…

— Сжирать я буду хтонической сущностью, а не человеческой, — поясняет Вик. — У них… как бы это сказать… разные желудки, в общем.

Понятливо покивав, Егор указывает на вешалку:

— Можете снять пальто и ботинки. А я поставлю чайник.

Вик машинально возит ложкой в кружке. Добавить ли сахар? Чтобы сожрать, нужны силы, и крепкий сладкий чай будет кстати. Но готов ли окончательно превратиться в чудовище? Вдруг прошлые пожирания по кусочку отбирали человечность — и сегодня она исчезнет навсегда? Может, лучше отказаться? Пускай за дело возьмется кто-нибудь другой…

«Да ты уже чудовище, — ехидно шепчет внутренний голос. — Совершенно чудовищный эгоист, который сначала обнадежил, а теперь хочет оставить несчастного парня наедине с мыслями о смерти. Нет бы помочь!» «Да я бы с радостью! — огрызается Вик. — Но тут либо жрать, либо нет, от разговоров толку не будет. Я не психолог, не знаю нужных слов; еще сделаю хуже».

Хотя куда хуже? Почему не попробовать? А не удастся — сожрет; главное — не забыть написать Санне, чтобы пересчитала стоимость заказа. И, тяжело вздохнув, Вик кладет себе три ложки сахара.

Егор, по глоточку отпивающий чай, наконец нарушает молчание:

— Скажите, а… это больно?

Вик молча качает головой и, спохватившись, — собирался же завоевать доверие и отговорить! — поясняет:

— Я буду пожирать не тело, а энергетическую оболочку. Душу, если угодно. Это не больно.

— Лично проверяли? — усмехается Егор. И опускает взгляд: — Извините, я…

— Ко мне тоже можно на «ты», — невпопад бормочет Вик и заливает в себя разом полкружки чая. Эх, почему не предложил сходить за чем-нибудь алкогольным?

«Да потому, что раскисать нельзя, бестолочь! Сильно ты в пьяном состоянии поможешь?»

Облизнув ноющие десны, Вик цепко, точно длинными когтями, ловит взгляд Егора.

— Итак, ты решил умереть. Почему не банальное самоубийство?

Егор улыбается:

— Зря, что ли, деньги всю жизнь копил? — И потирает переносицу: — На самом деле не хватает смелости. А если ты меня убьешь, смелость не нужна.

Кого еще просить об убийстве, как не хтонь в пальто! Нормальный киллер в разы дороже стоит.

— Смелости не хватает? — хмыкает Вик. — Значит, не так уж и хочется?

Ого, вот это у Егора молнии из глаз: слова подбирать надо!

— Нет-нет, я верю в твое желание умереть. Но если ты до сих пор здесь, значит, что-то держит? Есть в жизни что-то привлекательнее смерти?

Оценив шутку приподнятыми уголками губ, Егор дергает плечами:

— Ничего?.. Сам не понимаю, почему до сих пор не выпилился. Видимо, жуткий трус.

Кружку он обхватывает совершенно зябким жестом — а Вик мысленно рычит. Так дело не пойдет! Чем помочь, если зацепиться не за что? Хоть у Гугла спрашивай: как оказать психологическую помощь, если слова никогда не были сильной стороной?

Самому помогало проветриться — но согласится ли Егор? «А я не буду спрашивать», — решает Вик. И отставляет пустую кружку.

— Слушай, такое дело: я сюда ехал, настроившись пугать. К пожиранию надо готовиться — и вот у моей хтонической стороны нет аппетита. Пойдем-ка его нагуливать.

Егор хмурится, и Вик показательно разводит руками: я же говорил, надо сразу предупреждать.

— Ладно, нагуливать — так нагуливать. Не знаю, хватит ли мне сил, но…

— Мы будем останавливаться так часто, как захочешь, — заверяет Вик. И украдкой прикусывает губу: зубы начинают обиженно ныть.

Из-под контроля хтоническая сторона не вырвется: грош цена была бы такой хтони! Но сдерживать ее так же неприятно, как терпеть желание сбегать в туалет.

Пограничное время — не запертое, но и не свободное.

Егору хватает минуты, чтобы сменить домашние штаны на обтрепанные джинсы, зашнуровать видавшие виды кеды и накинуть грязную куртку.

— А потом ты обещаешь меня съесть?

— Если не передумаешь, обещаю, — кивает Вик, застегивая пальто.

Вот и всё, отступать некуда. Надо прыгнуть выше головы, вылезти из шкуры, но убедить Егора, что смерть — не выход. И, судя по скептическому взгляду, придется попотеть.

Он справится. Не может не справиться.

Потихоньку заостряются зубы. Может, сожрать даже такого неготового мальчика будет куда проще, чем кажется?

Улица встречает порывом холодного ветра. Вик поднимает воротник, прячась как за каменную стену, — а Егор только ежится. Какой выносливый! Или сил не хватает что-нибудь с холодом сделать?

— Куда пойдем?

— Чего ты у меня спрашиваешь? Я не знаю, где хтони аппетит нагуливают.

— А это неважно, главное — ходить. А тебе главное — отдыхать. Значит, веди туда, где можно будет то и дело присаживаться. — И, стараясь подбодрить, Вик оскаливает зубы: гляди, что тебя ждет.

Неизвестно, внушает это Егору надежду или все-таки страх, но он, пожав плечами, погружается в темноту арки, и его шаги отдаются гулким эхом. Остается идти следом, на ходу набирая сообщение Санне: «Заказчик просит сожрать, пересчитай цену». Лишним не будет.

Не меньше десяти минут они молчат. Егор то поворачивает, то переходит дорогу, почти не смотря по сторонам, и сутулится так, что Вику хочется хлопнуть промеж лопаток дурацким окриком: «А ну спину выпрями!» Но еще больше хочется не дергать струну натянутой между ними тишины: есть в ней хрупкая красота. Будто корочка льда на луже после морозной ночи. Будто человеческая жизнь, которую так легко перекусить длинными и острыми зубами.

Вик трясет головой, жадно глотает ледяной воздух, успокаивая десны и хтоническую сторону заодно: «Я знаю, ты хочешь помочь, но помолчи, подожди, я все-таки попробую…»

— Сюда я часто заходил после школы, — улыбается Егор. Поймав взгляд Вика, кивает на булочную через дорогу и продолжает: — Мама давала денег на обед, а я терпел все уроки, чтобы купить какао с сахарной плюшкой. А потом… потом я почему-то перестал ходить мимо булочной и больше ничего не покупал… — Он съеживается и обнимает себя за плечи.

Нет-нет-нет, только не это!

Вик касается его руки:

— Зайдем? Ты хотел отдыхать, вот и посидим.

— Какой смысл? — не поднимая головы, бормочет Егор. — Я не буду таким счастливым, как в детстве.

«Укусить бы тебя хорошенько и всю депрессию выгрызть!» — едва не рычит Вик. Сдерживает растущие зубы и отрезает:

— Мы зайдем. Я нагулял человеческий аппетит и хочу сахарную плюшку.

Егор, впрочем, не сопротивляется. Вздыхает только:

— А если там нет этих плюшек?

— Возьму другую, — не сдается Вик. — Всё, идем. — И подталкивает его к булочной.

Как хорош мир, где депрессия растворяется после сахарной плюшки с какао и прогулки на свежем воздухе! Увы, не помогли ни булочная, ни парк, в котором Егор прогуливал ненавистную музыкалку, ни книжное кафе, где родители купили первую книгу для его библиотеки. Егор с улыбкой погружался в воспоминания — и мрачнел, едва речь заходила о настоящем. «Раньше было так хорошо, а теперь? Я забыл про книги и кафе, забыл, как любил шуршать листьями… Сейчас я — никуда не годная тряпка, остается только умереть».

Они сидят на детской площадке: Егор отдыхает на качелях, Вик кое-как удерживает равновесие посередине балансира. Сколько уже гуляют: час, два? Хтоническая сторона давно нагуляла двойной аппетит, зубы вот-вот перестанут умещаться во рту — пора возвращаться? И делать то, что обещал. В конце концов, это тоже освобождение от депрессии, пускай и гораздо более жесткое.

Вик морщится: прощай, человеческая часть, здравствуй, полная чудовищность. Но есть ли другой выход?

— Пойдем домой? Я готов тебя сожрать.

Егор вскидывает голову — как горят глаза! — и обрадованно качается туда-обратно. А затем, зажмурившись, раскачивается сильнее, все шире и шире его улыбка… Неужели… Нет, наверняка воображает, как закончится противная жизнь.

Вик любуется этой хрупкой радостью: о, как она будет хрустеть на зубах! Хорошая последняя эмоция, мальчик все делает правильно.

Точно в ответ на мысли, Егор посмеивается, не открывая глаз:

— Я будто вошел в ту же реку. Качнулся — и вспомнил, как в детстве летал на качелях, прям ощущениями. И повторил? Каким-то чудом. Сам не знаю, как вышло.

Струны мира до того натягиваются, что у Вика звенит в ушах. Сглотнув, он тише, чем дыхание ветра, подсказывает:

— Значит, не все потеряно.

— Не все потеряно, — охотно соглашается Егор. Тут же распахивает глаза, хлопает ресницами; и Вик, подскочив к нему, ловит кончиками когтей хрупкую радость, не позволяя разбиться.

— Ты хочешь не умереть. Ты хочешь перестать жить так, как сейчас, но думаешь, что не можешь. Сам себя убеждаешь.

Почти не дыша, Вик опускает хрупкую радость в сложенные лодочкой ладони Егора — до чего красиво она переливается в закатных лучах!

— Ты сейчас вернулся в то «хорошо», которое было. Значит, это возможно.

— Это возможно, — эхом повторяет Егор. Мотает головой: — Но как? А если не хватит сил?

— А ты себя не подгоняй. — Вик кончиками когтей гладит его по спине. — И для начала напиши врачу и попроси другие таблетки.

— Н-но я… Это деньги, я разве достоин?

— Самоубийства достоин, а новых таблеток — нет? Возьми то, что собирался заплатить мне, и потрать на себя.

Егор даже с качелей спрыгивает.

— Нет, так нечестно! Деньги твои, ты их…

— Мы договаривались о пожирании, — перебивает Вик. — Я не выполнил условия — значит, денег не получаю. Точка.

Покусав губы, Егор нехотя кивает — и Вик, заметив наползающую на его лицо тень, подхватывает под руку.

— А теперь давай-ка провожу: прогулка наверняка кучу сил отобрала.

Егор опирается на подставленное плечо, и Вик, запомнивший дорогу, уводит его домой.

Вот бы больше никогда не встретиться!

«Ты меня возненавидишь: я ничего не заработал».

Вик качается на качелях на той же площадке. Торчат изо рта клыки, пальцы кончаются когтями, хтоническая сторона густой тенью маячит за спиной. Никто сюда не сунется — и отлично, хочется побыть одному.

Пограничное время, вот и людей шатает, разносит на кусочки. Хорошо, что Егору не хватило смелости оборвать жизнь — а дальше пазл обстоятельств сложился как нельзя удачнее.

— И внутренняя тьма послужила свету, — подытоживает Вик. — До чего красиво!

И улыбается, когда хтоническая сторона впивается в забытый на горке обрывок восторга. Никто сегодня не уйдет обиженным.

— Вы, наверное, думаете, почему я никого из друзей не позвал?

— Думаю, — кивает Лютый, оглядываясь на пороге у заказчика. — Обычно люди зовут людей; да и хтонь денег стоит.

Квартира самая обычная, много таких видел, и если поначалу изучал каждую деталь, то теперь… Нет, взгляд все равно цепляется — за фотографию на тумбочке. Не у каждого в прихожей фотография стоит; интересно, почему именно здесь?

Заказчик — крепкий мужчина лет пятидесяти — запирает дверь, кивком указывает на вешалку и улыбается:

— Деньги для меня не проблема. А с людьми глупо вышло: сорвали из отпуска, завтра в срочную экспедицию. Брат с сестрой не могут, знакомых нет: кто не вернулся еще, кто снова уехал, у кого тоже командировка, — а я привык чаепитничать с кем-нибудь перед отъездом. И вдруг ваша реклама попалась. Ну и решил: с хтонью чай никогда не пил, почему не попробовать?

Вот это смелость! Некоторые несколько месяцев не решаются позвонить, а здесь — так сразу.

Лютый надевает предложенные тапки и обещает:

— Я спец по чаепитиям, посидим что надо. Скажите, а рассыпной чай у вас есть?

За пятнадцать минут, пока греется вода и заваривается малиново-мятный чай, они успевают познакомиться и перейти на «ты». Заказчика зовут Владимиром, и реклама агентства попалась ему в одной из соцсетей — надо же, а когда в очередной раз запускали, уже не надеялись, что сработает. Сарафанное радио и разбросанные по городу визитки всегда приносили больше клиентов, чем какая бы то ни было реклама. Что ж, из каждого правила бывают исключения.

Когда Лютый разливает по кружкам чай, на какое-то время повисает молчание. С одной стороны, оба жуют печенье — не говорить же с набитым ртом? С другой — что за напряженная атмосфера, где дружеские разговоры, ради которых и пригласили? Поэтому Лютый, мысленно раскинув на кухне шатер спокойствия и тепла, как бы невзначай напоминает:

— Ты говорил, что уезжаешь завтра. Что за экспедиция?

У Владимира загораются глаза, и Лютый улыбается: наконец-то. Людям нравится говорить о себе — а ему нравится слушать.

Следующий час пролетает так же стремительно, как тратятся деньги в день зарплаты. Владимир рассказывает о суровых лесных комарах, готовых сожрать до костей, об однажды заглянувшем в лагерь медведе, которого пришлось отпугивать грохотом кастрюль, о самой настоящей магии: в походе можно десять раз ноги промочить — и хоть бы хны, а в городе разок застудишь уши — и сразу шмыгаешь носом; и о прочих деталях геологических экспедиций. Лютый кончиком носа чувствует жар увлеченности и невольно отодвигается, чтобы не обжечься. Не каждому везет найти в жизни место, на котором будет настолько комфортно, а тут, глядите-ка, человеку улыбнулась удача. Впрочем, быть может, он с детства хорошо себя знал и никогда в решениях не сомневался; не то что некоторые…

На холодильнике висят фотографии: компания мужчин, одетых по-походному, сидит у палатки в лесу; они же, но у реки, чему-то смеются; Владимир в официальном костюме держит грамоту и медаль… И вдруг — женщина в обнимку с девочкой лет десяти на фоне моря. Кажется, те же, что и на фото в прихожей.

Жена и дочка? Ну а кто еще?

— Но вот какая ерунда, — глотнув остывшего чаю, вздыхает Владимир. — Я бесконечно люблю работу, а возраст все-таки берет свое: тяжело по экспедициям таскаться. Да и с семьей хочется быть, не срываться то и дело в срочные поездки. Вот сейчас, например, договорились вместе на море полететь, а мне через три дня пришлось вернуться. Соня… жена, в смысле, молчит, но по глазам вижу, как она недовольна.

— И что думаешь? — любопытствует Лютый. Предлагает тут же: — Еще чаю? — и, получив кивок, щелкает кнопкой чайника.

Отвечать Владимир не спешит, берет печенье, и Лютый всей хтонической стороной чувствует его колебания. Подталкивает не прикосновением — ощущением прикосновения: давай, расскажи, меня стесняться не надо.

— Хочу в офис попроситься: там тоже работы достаточно, да и предлагали однажды. Но не задохнусь ли в горе бумажек? Не сойду ли с ума в четырех стенах? Все-таки в лесу зелень, свежесть, я привык… И разрешат ли в поле вернуться, если пойму, что офис — не мое?

Помолчав, Владимир прибавляет шепотом:

— А еще… редко кто находит работу настолько по душе. Родители радовались, как у меня все удачно сложилось, я сам радовался. А теперь отказаться собираюсь. То есть не прям отказаться, но… Не будет ли это, ну, почти предательством? Не предам ли я того радостного себя?

Вот оно что.

Заварив по новой порции чая, Лютый заглядывает Владимиру в глаза:

— А не предашь ли ты нынешнего себя, если продолжишь в экспедиции мотаться? Сам говоришь, что тяжело и устал.

Качаются весы мучительного выбора: то манят густые леса и коварные комары, то просыпается боль в пояснице, а жена и дочка скучают на море. Вторая чаша вот-вот перевесит, всего пары камешков-аргументов не хватает.

— У всякого увлечения есть срок, — продолжает Лютый, — и, когда он истекает, глупо хлестать себя кнутом: «А ну получай такое же удовольствие, как раньше!» Признать, что нужно что-то другое, — это не предательство.

Владимир морщится, будто в чае попалась совершенно неспелая малина, хуже красной смородины. Но, помявшись, бормочет:

— Мне ведь и офисная работа нравится: бумажек много, но и своих исследований достаточно. А захочется лесной романтики, так возьму жену и дочку, съездим на природу…

— Вот именно! — с нажимом кивает Лютый. И вторая чаша весов уверенно опускается.

Владимир, поведя плечами, сбрасывает каменную тревогу — легко, точно шелковый платок.

— Вернусь из экспедиции — и пойду говорить с начальством. Выбью себе испытательный срок и буду смотреть на практике, что да как.

А на место тревоги уже пробирается осторожное любопытство, и Лютый улыбается уголком губ, зная, что сейчас будет.

— Слушай, а ты всегда выглядишь человеком или?..

— Хочешь на хтонический облик посмотреть?

Владимир кивает: еще бы, не каждый день встречаешь хтонь, как такую возможность упустить? Лютый с удовольствием человека, засидевшегося в одной позе, выпускает хтоническую сторону. Не превращается, как киношный оборотень, — скорее переворачивает игральную карту. Для наблюдателя, правда, это всё равно похоже на превращение: сквозь расплывающийся образ парня проступает чудовище — покрытое серебристо-синей шерстью, ростом чуть ниже потолка, когтистые руки спускаются до колен, вместо лица — нечто среднее между волчьей и крокодильей мордой. Сам бы не придумал облика удачнее — хорошо, что таким родился.

Лютый оскаливается:

— Ну как?

— Н-неплохо, — Владимир, сглотнув, показывает большой палец. — Понятно, каких чудовищ мы должны встречать в глубинах тайги.

И они оба смеются.

С длинной мордой чая не попьешь, поэтому Лютый возвращает человеческий облик. Настает его очередь рассказать о себе — по просьбе Владимира, конечно; и он делится, как рос в кругу хтоней-детей, как играл с ними в хтонические игры: то чувства угадывал, то порезы на скорость заживлял, то ползал по деревьям, цепляясь когтистыми лапами. И как знал, что будущую жизнь непременно свяжет с чем-нибудь подходящим хтони. Родители, правда, ждали чего-то серьезного, но приняли желание работать хтонью в пальто: «Главное — чтобы тебе нравилось».

— А людей вы едите? Мало ли, вдруг звонят и просят кого-нибудь съесть…

Лютый улыбается как можно обаятельнее:

— Ничего сказать не могу: секрет фирмы. Но сам предпочитаю никого не трогать: я мирная хтонь, почти домашняя.

— С таким-то ростом и такими зубами?

— Не суди книгу по обложке! Зря я, что ли, спец по чаепитиям, а не по отрыванию головы?

На прощание Владимир, спросив разрешения, обнимает.

— Ты правда спец: очень мне помог. Спасибо, что пришел.

— Как я мог не прийти на заказ? — удивляется Лютый.

А Владимир качает головой:

— Нет, спасибо, что пришел именно ты.

Лютый только пожимает плечами: что тут скажешь, так сложились звезды — и, попрощавшись, выходит из квартиры. Интересно, если ему надоест быть хтонью в пальто, хватит ли смелости уйти на другую работу — или понадобится тоже с кем-нибудь выпить чаю?

Больше всего людей приходит в кофейню с восьми до девяти утра и днем, около часа. В остальное время поток слабый, сиди да отдыхай, если других дел нет. Лена протирает столики, поправляет на пробковой доске открытки, подписанные гостями из других городов и стран (до чего замечательная идея!), и перемывает посуду.

Она работает всего неделю, но чувствует кофейню насквозь своей — а значит, и ответственность несет как за свою. Не столько материальную, сколько… атмосферную?.. Чтобы гости с любопытством разглядывали открытки и гирлянды, задерживались на полчаса вместо десяти минут, отправляли знакомым фото, советуя непременно зайти, и сами раз за разом возвращались.

Обстановка, к счастью, располагает: широкие подоконники с разноцветными подушками и пледами, стеллажи, полные книг, искусственный плющ на стенах. И все это — в деревянно-зеленых тонах, уютнее не придумаешь. А дарить тепло словами и улыбкой Лена давно умеет, иначе бы не задерживалась в кофейнях. Что еще нужно?

Квартиру им сдали знакомые Яны, раза в два дешевле, чем в среднем по рынку. Лена чуть не приплясывала от радости: двушка в десяти минутах от метро, о таком только мечтать можно! — и до трясущихся рук боялась не справиться.

Вдруг не возьмут бариста? Вдруг придется вернуться — и снова то по городу бегать, то срывать голос, зазывая в никому не нужный магазин? Она листала вакансии еще до переезда — но кто сказал, что им подойдет не особенно опытная девочка из маленького северного города?

На следующий день Лена отправилась в центр, заглянула в первую попавшуюся кофейню — и поиски работы завершились, не успев толком начаться. Вот повезло!

Ровно в шесть над дверью звенит колокольчик — в кофейню заходит девушка в длинном сером пальто. Долго изучает меню, а когда поворачивается к кассе, Лена едва не теряет дар речи. Макияж у нее совершенно космический: блестящие фиолетовые тени, желтые звездочки в уголках глаз и темно-синяя помада. На контрасте со светлыми, почти белыми волосами это особенно впечатляет.

— Здравствуйте, — улыбается девушка. — Мне средний раф с мятой и апельсином, пожалуйста.

Лена принимает заказ, заносит в программу номер телефона (заодно выясняя имя: Лия), проводит оплату и, отвернувшись к кофетачке, трясет головой. Нельзя беззастенчиво пялиться на гостей, какими бы прекрасными они ни были! Изловчиться бы и сделать фото: попросить смелости не хватит. Совершеннейшая ведьма, Яне понравится.

Лия занимает столик у окна, фотографирует гирлянду, обвивающую плющ, и утыкается в телефон. Если она выложит фото и отметит кофейню, можно будет найти ее профиль: вдруг там есть селфи с космическим макияжем? И не надо придумывать, как украдкой заснять.

Лена тянется сполоснуть питчер — и тут же, вздрогнув, оборачивается. Какая странная игра теней: почудилось, будто у Лии вместо лица оскаленная пасть. Неужели?..

Поймав ее взгляд, Лия улыбается.

Навыки бариста не забылись за несколько лет безделья, так что Лена с радостью продемонстрировала их на практике, а теорию пообещала выучить за одну ночь. Сказала, что готова выходить хоть завтра, и ее позвали вначале на семь часов, а затем, если решит остаться, на полную смену.

От метро до квартиры она шла без кед: щекочущая радость переполняла до макушки. Хотелось поделиться с городом — напрямую, почти интимно, через босые ступни. Город в ответ согревал не по-осеннему теплым асфальтом и зажигал зеленый на всех попадавшихся светофорах.

Яна встретила новость о работе аплодисментами: «Ты крутая, быстро нашла! А я не знаю, куда податься; хорошо, что деньги пока есть». Лена, обнимая лижущую лицо Корицу, пожала плечами: ей повезло. Наверное, город захотел, чтобы она осталась.

Пасть Лене больше не чудится. Впрочем, она и не смотрит на Лию краем глаза — только прямо, чтобы точно ничего не померещилось. А Лия пьет кофе и переписывается с кем-то в телефоне; не кидается на других гостей и даже не ухмыляется зловеще. В общем, ничем не отличается от людей.

«Что ни капли не удивительно, — напоминает себе Лена. — Она действительно человек, а не чудовище из детских страшилок».

Или все-таки зря полжизни твердила, что пасти, зубы и хвосты мерещатся от усталости? Впрочем, ни единого дня в это не верила.

Лия допивает кофе и уходит, бросив сто рублей в стаканчик для чаевых. На столике, за которым она сидела, что-то белеет — Лена, подбежав, с удивлением обнаруживает визитку. «Агентство “Хтонь в пальто”. Хтонь на любой вкус и цвет».

Это шутка? Или здесь, в большом городе, чудовища бесстрашно называют себя чудовищами? И у них даже есть агентство, куда можно позвонить, чтобы… собственно, что?

Можно погуглить и все узнать, но над дверью звенит колокольчик: пришел следующий гость. Лена прячет визитку в рюкзак. С агентством, обещающим хтоней в пальто, она разберется позже.

Возвращаясь домой после первой самостоятельной смены, Лена опять сняла кеды — и хулигански повесила их на мосту. Персонаж «Сказок старого Вильнюса» отметил так начало новой жизни. Чем она хуже?

Из-под моста выплыл экскурсионный катер. Какая-то девушка, обернувшись, махнула рукой — ей ли, не ей? А, без разницы! Лена помахала в ответ, и наградой стал одобрительный свист.

Асфальт снова был не по-осеннему теплым, и зеленый на светофорах вспыхивал, стоило к ним подойти. Рекламные баннеры как на подбор обещали: «Скоро!», «Тебя ждут», «Увидишь».

— Что ты приготовил мне, город? — прошептала Лена одними губами.

И, оглядевшись, увидела надпись на асфальте: #чудеса.

По запросу «Хтонь в пальто» удается найти и сайт агентства, и страницу в социальной сети. Что ж, там действительно можно заказать хтонь: выпить с ней чаю, попросить напугать или рассказать сказку, поговорить по душам. Вот расценки, вот отзывы; вот даже фотографии сотрудников, и среди них — Лия. Еще одно подтверждение, что это не шутка.

Но заказ возможен только по телефону — несправедливо! А как же те, кому страшно звонить? Или раз ты такой пугливый, то и с хтонью встречаться не следует?

Неужели там правда чудовища? Или это веселая компания аниматоров, наряжающихся в нечисть? По ценам, кстати, весьма похоже.

Позвонить бы, уточнить детали — исключительно из интереса!..

Лена убирает визитку; покусав губы, достает обратно. Гостей нет, подслушивать некому, так зачем откладывать? Хватило духу рвануть в чужой город, зайти в поисках работы в первую попавшуюся кофейню, кеды на мост повесить, в конце концов. Стыдно перед таким пустяком отступать.

Лена влажными пальцами набирает номер и затаив дыхание нажимает на «вызов». Гудок, второй, третий… Может, не возьмут? Хоть бы не взяли!

— Здрасьте, «Хтонь в пальто» слушает.

Черт!

Нервно оглянувшись, Лена поспешно уточняет:

— Скажите, а у вас правда хтони работают? Или это просто…

— Смотря что вы понимаете под хтонью, — кажется, оператор усмехается. — Жуткое чудовище, которое легко маскируется под человека? Да, у нас работают именно такие. Вы хотите сделать заказ?

— Нет, я… — Лена прикусывает кончик языка. «Я маюсь дурью и отвлекаю вас от работы, извините». — Мне вашу визитку оставили, стало интересно, решила позвонить.

— Я даже знаю, кто ее оставил, — хмыкает оператор. Поправляется: — В смысле, здорово, что вы позвонили. Надеемся, в будущем воспользуетесь нашими услугами.

— Ага, спасибо, до свидания, — растерянно кивает Лена. И кладет трубку.

В маленьком северном городе хтони вели себя куда скромнее: им и в голову не пришло бы открыть агентство, чтобы щеголять чудовищной природой! А здесь, поглядите-ка, ничего не стесняются.

Интересно, как хтони работают с людьми? Какая услуга самая дешевая? Может, подкопить и…

«Ты с ума сошла — на глупые сказки деньги тратить?»

А разговоры с городом — тоже сказки? Оскаленная пасть — всего лишь розыгрыш? Как легко сделать вид, что померещилось! Куда сложнее признать: «Я взрослый и разумный человек, но я верю в чудеса».

— Я верю в чудеса, — вслух повторяет Лена. И прячет визитку в паспорт, чтобы ни в коем случае не потерять.

«Не будем сидеть, на ходу лучше думается», — и вот Лия ведет одной ей известным маршрутом. Шумные улицы сменяются укромными двориками, дома с дырявыми балконами — детскими площадками в виде замков, незнакомые пекарни — не менее незнакомыми кофейнями. Надо было все-таки гулять, а не сидеть сутками в квартире: вон как тут интересно!

— Раньше бывала в этом городе?

Яна мотает головой:

— Честно говоря, очень давно. Почти ничего не помню.

— Значит, от воспоминаний плясать не будем. — Лия останавливается посреди очередного незнакомого двора, уставленного цветочными клумбами. — Пойдем другим путем. Чего ты хочешь сейчас?

Яна замирает под ее внимательным взглядом. Чего она хочет? Неужели это…

Ну разумеется, имеет значение! На свиданиях обычно беспокоятся о потребностях друг друга — то есть, выходит, самой себя.

— Я…

Ах, если бы так просто было понять, чего хочешь! Яна не стала бы обращаться в «Хтонь в пальто», разобралась бы сама: и чего хотеть, и куда идти, и как с собой встретиться.

Вопрос с работой хочет решить — идти, куда пригласили, или подождать более привлекательный вариант? А если не появится более привлекательного? Если не поймет вот так, с ходу, что понравится? Рискнуть — и напрасно потратить время?

Но Лия, кажется, не о том спрашивает.

— Я не знаю… — Яна с мольбой оборачивается к Лии. — Это… сложно.

Лия сжимает плечо, словно подхватывая на краю бездны и мастерски от этого края оттаскивая — одним присутствием. Вот что значит хтонь. Или дело все-таки не в этом?..

— Начнем с простого. Ты хочешь куда-нибудь пойти или посидеть здесь?

Что ж, проще и правда не придумать.

Яна прислушивается к легкому зуду в ногах, к царапающему любопытству, оглядывается и, заметив нарисованную на асфальте алую стрелку, заключает:

— Хочу пойти. Честно говоря, без разницы куда: я толком нигде не была.

— Тогда идем, — сверкает глазами Лия. И тянет к проходу между домами, который выведет на очередную неизвестную улицу, к какой-нибудь пекарне или кофейне. Надо будет, кстати, заглянуть в одну из них — может быть, прямо сегодня, чтобы отдохнуть после прогулки.

Когда они погружаются в полутьму арки, Лия шепчет:

— Ты замечательная девочка, у тебя все получится, твои дороги сплетаются в прекрасный узор, не останавливайся, пожалуйста.

Самое простое «спасибо» застревает в горле вместе со слезами, и Яна часто кивает, надеясь, что Лия все поймет без слов: она же хтонь, кому, как не ей, понять?

Судя по улыбке, Лия понимает.

«Чего ты хочешь?» — то и дело спрашивает Лия.

«Тебе здесь нравится? Не слишком шумно?»

«Будешь чай или кофе?»

«Посидим еще или пойдем?»

Смотрит космическими глазами то поверх стаканчика с рафом, то из тени шелестящего дерева, и от ее взгляда, как от лезвия ножа, расходится внешнее, напускное, чужое, обнажая настоящее.

По крайней мере, так кажется Яне. И Яна честно ищет ответы.

Прислушивается к ощущениям: солнце греет щеку, гудят ноги, кофе чуть горчит. Прикидывает: «Хочу ли я вставать с кресла и выходить наружу, в свет, к людям? Мне больше нравится шоколадный торт или муравейник? Может, однажды я могла бы. Нет, об этом думать не стоит».

Вдыхает запах теплого дерева, свежей выпечки и почему-то апельсинов.

Наконец отвечает: «Да, нравится». Или: «Буду кофе». Или: «Давай еще пять минут?»

Свидание нужно для лучшего знакомства. Выходит, таким образом она узнает себя — или, по крайней мере, учится это делать?

Но не отпускают сомнения: каким образом муравейник, кофе и посиделки в кафе помогут понять, куда двигаться и кем работать? Вакансия продавца не становится привлекательнее, но и другие вакансии, сколько мысленно ни листай, желанным теплом внутри не отзываются. «Никак не помогут. Это бред, напрасная трата времени. Не нужно даже психологом быть, уж тем более — хтонью, чтобы все это проделать и ничегошеньки не изменить».

В очередном дворе, куда заводит желание завернуть в арку, Лия ловит за плечи и разворачивает к себе лицом.

— Что тебя терзает? Не молчи.

Яна отводит глаза: не хочется признавать, что результата нет, что они зря бродят по городу, что Лия пускай и хтонь, но… Или все-таки хочется?

— Как это поможет? Ну вот я поняла, что хочу погулять или выпить чаю, а дальше? От этого сразу желанная работа появится?

Склонив голову набок, Лия улыбается. Яна вздрагивает: из-под улыбки проступает оскал, а человеческое лицо на миг сползает, как дешевая маска, обнажая жуткую волчью морду. Решили сожрать, чтобы сомнения не терзали?

Стоит моргнуть — и все исчезает. Перегуляла, наверное, утомилась — или это высунулась хтоническая суть: мол, не забывай, с кем дело имеешь? Неужели Лия не терпит критики? А сама говорила, что оплата — лишь в случае результата…

Лия резко дует в лицо. Яна отшатывается: да что она себе позволяет? Но возмущения вырываются не словами — удивленным кашлем: так вот зачем…

— Теперь понимаешь?

Ах, если бы… Или все-таки?..

Нахмурившись, Яна дергает плечами:

— Надо сделать следующий шаг?.. Подняться на ступеньку выше. Примерить на себя работу. С людьми или с информацией? Разнообразие или четкость и предсказуемость?

Настолько просто? Не может быть! «Может, — твердят ощущения. — Еще как может».

— Все так, — кивает Лия и покачивается с пяток на носки. — Знаешь, вначале люди узнают друг друга как раз на уровне прогулок и чая-кофе. Но самое интересное впереди — если ты не решишь себя бросить после этого свидания.

— Я вроде неплохое впечатление произвела, — посмеивается Яна. — Думаю продолжить знакомство.

«А еще — отказаться от работы продавцом. Деньги пока есть, а в мире столько вакансий, неужели больше нигде не повезет?»

«Давай!» — поддерживает надпись на стене. Надо же, и город высказался, не устоял. Сразу бы так.

— Что теперь хочешь сделать?

Нервным движением пригладив волосы, Яна бормочет:

— Честно говоря, хочу тебя обнять, если ты не против.

— Я не против, — широко улыбается Лия.

Вот почему пахло апельсином: духи у нее цитрусово-можжевеловые! А пальто мягкое и, кажется, совсем тонкое — неужели не холодно? Все-таки середина сентября. Или хтони вовсе не мерзнут?

Интересно, сколько по правилам приличия должны длиться объятия толком незнакомых людей?..

— Держи, — Яна протягивает конверт с деньгами. — Я зря боялась, спасибо за помощь.

— Это моя работа, — пожимает плечами Лия, застегивая рюкзак. — Рада, что твое свидание удалось.

Они расходятся в том же парке, где встречались, и Яна вприпрыжку идет в сторону дома. Неужели выбирать работу не сложнее, чем десерты в кафе? Ответственности, конечно, больше, и далеко не всегда сразу видны плюсы и минусы, но в целом… Не терпится попытать удачи с какими-нибудь еще вакансиями!

Лия знает свое дело. Вот любопытно: она берется только за необычные задачки или, может быть, они смогут как-нибудь посидеть в кафе? Среди друзей Яны никогда не было хтоней, а ведь они ужасно интересные создания, которые совсем иначе видят мир и запросто научат смотреть на жизнь под новым, всё меняющим углом. Знакомство с Лией — чем не повод попробовать подружиться, а?

Сегодняшняя прогулка ничем не отличается от первого свидания. Они с Виком ходят мимо дышащих ветром каналов и молчаливых кладбищ, сворачивают куда глаза глядят и читают надписи на стенах, оставленные энтузиастами с маркерами: «Улыбнись», «Звезды сегодня прекрасны», «Хаос — это я».

В конце концов улицы выводят их к центру. С тоской оглядев серое небо — ни единого намека на солнце! — Лия предлагает:

— Вон симпатичная кофейня с милой баристой. Хочешь зайти?

— Надеюсь, там все пропитано смертью? — кривится Вик, пиная камешек, не вовремя угодивший ему под ногу.

— Нет, там все пропитано жизнью. Зато бариста нас видит.

У Вика вспыхивают глаза.

— Видит? Тогда идем, конечно!

— Как мало тебе надо для счастья, — усмехается Лия. Неловко спотыкается о выбоину в асфальте, но Вик мгновенно подхватывает ее под руку и, глядя в глаза, шепчет:

— Ошибаешься. Мне надо очень много. Но многое состоит из малого, так почему бы малому не радоваться?

Этап киношных поцелуев в любой миг сближения они давно переросли — так что Вик лишь заботливо отряхивает пальто. И, сбросив дурное настроение взмахом головы, ухмыляется:

— Я не удивлен, что ты споткнулась.

— Неужели тут кто-то умер? — наигранно удивляется Лия. — Да быть того не может!

— Ой, иди ты! — фыркает Вик.

А Лия ловит его за руку:

— Вместе пойдем. Вон дверь, открывай.

Они заходят в кофейню под звон колокольчика, и девочка Лена вздрагивает за стойкой. Конечно, она узнает Лию, ставшую постоянницей. И конечно, она видит Вика — по-настоящему.

— Здравствуйте! — Лия подходит к стойке. — Мне, как обычно, раф с мятой и апельсином. А ему — капучино, пряный, как смерть.

— Я заплачу, — морщится Вик, вытаскивая телефон. — Блин, очки надо было взять, все такое яркое…

Лена заметно теряется: яркость лампочек и чужая нетерпимость к свету — явно не ее забота, но, когда над тобой нависает недовольное чудовище, попробуй возрази. Со стороны-то не видно, что Вик на самом деле лапочка и ничего не сделает.

— Не обращайте внимания, у него просто такой день, — советует Лия. — А кофейня у вас замечательная.

И пихает Вика в бок, чтобы не ворчал.

Они устраиваются в самом темном углу, и, судя по всему, пары глотков капучино Вику хватает, чтобы от ощущения жизни перестало тошнить. По крайней мере, он выпрямляет спину, встряхивает головой и с хищным прищуром оглядывается по сторонам.

— Девочка и правда милая. И правда нас видит. Вон, гляди, как таращится.

Лена вовсе не таращится — наблюдает исподтишка, притворяясь, что сидит в телефоне. Ее косой взгляд полон затаенного любопытства; казалось бы, уже насмотрелась на хтоней, та же Лия заглядывает в кофейню по три раза на неделе. А нет, все равно интересуется.

Впрочем, Лия понимает: при знакомстве она разглядывала Вика минут пять, не меньше. Будь ты хоть трижды хтонь — не каждый день встречаешь трехметрового зверя с шестью лапами и головой шакала! Как тут не засмотреться?

Смутившись, Лена поспешно отворачивается.

— Да ты смотри, смотри, — машет рукой Вик, не вставая с места, благо сейчас они единственные гости и ненужного внимания не привлекут. — Мы любим, когда нас видят.

— Вы же не люди-невидимки, — фыркает Лена. — Как можно вас не видеть?

— Ты прекрасно поняла, о чем я, — улыбается Вик. — Многие на нас смотрят, но это не значит, что они видят. А ты видишь. Такой потенциал!..

Действительно потенциал, Лия тоже сразу приметила. Наверняка Лена видит не только хтоней, но и всяких мелких существ, встречу с которыми обычные люди списывают на «показалось»; и уж точно знает, как это — доверяя ощущениям, оказываться в нужное время в нужном месте и делать то, для чего тебя позвали. А значит, вполне может стать проводником для разных потоков, текущих сквозь этот мир, — не таким, как хтони, но не хуже; просто иным.

Взяться бы за Лену, развить ее талант, но вначале — выжечь облепивший изнутри страх. И Вик, судя по вспыхнувшим глазам, ровно это собирается предложить.

Лена дергает плечами: мол, да, вижу, и что дальше? Столько в ней ершистого сопротивления, что Лия легонько щелкает Вика по носу:

— Не приставай к девочке и не парь ей мозги. Лучше скажи спасибо за кофе.

— Спасибо за кофе! — послушно объявляет Вик. — И прошу прощения за беспокойство.

Точно в доказательство благодарности он вытаскивает из кошелька несколько соток и, метнувшись к стойке, оставляет их в баночке для чаевых. А вернувшись за стол, двигается ближе к Лии и шепчет:

— Здесь много жизни, и это правильно, хоть и не для нынешнего меня. Такой уж день. Все равно спасибо, что привела.

Сердце привычно пропускает удар, когда Вик полусогнутым пальцем касается щеки — в тысячу раз интимнее любого поцелуя! Хотя первый их поцелуй, конечно, ничему не затмить.

Тогда они, уставшие от прогулки, опустились на скамейку в сквере у метро. Вик, помедлив, взял за руку и прошептал: «Можно тебя поцеловать? Только я не умею: сколько ни ходил на свидания, дело так и не дошло». «Люди убегали, когда ты начинал говорить про смерть?» — пошутила Лия, отвлекая внимание от дрожащих пальцев. А Вик без намека на улыбку пожал плечами: «Увы».

Для существа, насквозь пропитанного смертью, у него оказались удивительно теплые губы. И если бы он захотел поцеловать сейчас… Нет, только гладит по щеке. Лия, впрочем, ничего против не имеет.

— Поехали ко мне? Сам знаешь, у меня достаточно смерти, а еще есть вино. Завтра, конечно, на работу…

— Поехали, — кивает Вик. — Кофе, пряный, как смерть, — это хорошо, но мало. Хочется большего.

— А кто говорил, что радуется малому?

— А я не радуюсь? Улыбка до ушей, хоть завязочки пришей! — Он приподнимает пальцами уголки губ.

Лия выбрасывает стаканчики и застегивает пальто. Пришли, навели суету, насладились кофе и чужим вниманием и смотались — до чего бесцеремонно! Впрочем, каждому порой не хватает встречи с хаосом. Можно считать, сегодня хаос — это они. Такой уж день.

— Еще раз спасибо за кофе! — оборачивается на пороге Вик.

— Всегда пожалуйста, заходите снова! — привычно отвечает Лена. И поди пойми, это обычная вежливость или ей правда интересно встречаться с хтонями.

На улице моросит дождь. Вик распахивает пальто и запрокидывает голову — здесь, где воздух пропитан смертью, а по каналам течет страх, ему ощутимо легчает. И Лия, ежась от попадающих за воротник капель, вдыхает поглубже. Все-таки в такие дни рядом с Виком дышится удивительно полно.

Можно идти к метро, только кое-какой момент вначале прояснить.

— Надеюсь, ты не собираешься приставать к этой девочке?

Вик ухмыляется:

— Славная девочка, лакомый был бы для меня кусочек…

— Не вздумай лишать меня хорошей баристы! — отрезает Лия. — Напугаешь так, что она отсюда сбежит, — я тебя покусаю.

Вик разводит руками, точно говоря: «Кусай на здоровье». Какой же он невыносимый. Как же без него скучно.

Дождь усиливается, барабанит по асфальту и припаркованным машинам, и даже прищуриваться не надо, чтобы разглядеть в туманной дымке полупрозрачные силуэты. Лия усмехается уголком губ: сколько ни притворяйся, будто не замечаешь смерти, а рядом с Виком невольно обостряются все чувства. И он ведь сейчас видит то же самое, только в разы ярче.

— Гроб, гроб, кладбище?

— Оно самое. — Вик потирает глаза. — Пойдем к метро? Знаешь, там ведь смертей и ужаса было не меньше; да и как еще до тебя добираться?

Лия сжимает протянутую руку и подставляет ладонь серым каплям. Предлагает:

— Пока будем ехать, можешь рассказывать все, что увидишь: мои уши в твоем распоряжении.

— А если я захочу заткнуть их музыкой? — улыбается Вик, поглаживая ее пальцы.

— Пропитанной смертью?

— А ты как думаешь?

И правда, что еще слушать в такой день?

«Приедем ко мне, — думает Лия. — Закажем суши. Откроем вино. Будем валяться в кровати и говорить ни о чем — или ни о чем не говорить».

Завтра снова на работу, снова кого-то пугать, с кем-то гулять, кому-то помогать. Но сейчас в наушники льется смерть, а Вик, беззвучно шевеля губами, рассказывает о костях и тенях, оставшихся в тоннелях метро. И больше ничто не имеет значения.

Такой уж сегодня день.

Заказчик, мрачный парень лет двадцати, чуть не скрипит зубами. Он настаивал на консультации прямо у порога, без возможности даже на тумбочку присесть — но все-таки согласился отвести на кухню. И теперь ждет не дождется, когда Лютый оставит в прихожей верхнюю одежду; и во взгляде у него читается: «Ну чего так долго?»

Лютый сбрасывает ботинки и смущенно переступает на коврике в одних носках: тапки не предложат, что ли? Встряхивает головой: в сторону смущение, у кого зубы и когти, кто тут главный? — и кивает:

— Пойдемте.

Кухня не отличается чистотой: в раковине свалена посуда, на скатерти — разводы от кружки, пол усыпан крошками. Заказчик демонстративно отодвигает две табуретки, садится на одну из них и, закинув ногу на ногу, сверлит Лютого взглядом. А Лютый, старательно этого не замечая, оглядывается в поисках чайника и чашек. Ага, вот он, электрический, притаился у плиты, а посуда, наверное, в сушилке. Осталось выяснить, где заварка.

— Чай у вас где?

— Я не пью чай.

— Кофе?

— Не хочу тратить время, — заказчик скрещивает руки на груди. — Давайте перейдем к делу.

«Лучше бы Лия поехала», — вздыхает Лютый. Садится на табуретку, сплетает пальцы в замок и в упор смотрит на заказчика: пусть не думает, что он один умеет взглядом сверлить.

— Итак, вы хотите быть хтонью? Почему?

— Сами как думаете? Быть человеком скучно.

И попробуй аргументированно возразить: никогда человеком не был, даже у полукровок больше человеческого опыта. Вдруг и правда скучно без когтисто-зубастой части?

Нет, погодите, а как же творчество? Кто картины рисует, кто музыку пишет, кто сочиняет книги или строит сложнейшие чертежи — например, как Вик на прошлой работе. А надоело творить — посмотри фильм, сходи на концерт, прогуляйся по городу, с друзьями в кафе посиди! Где тут место для скуки?

— Я бы так не сказал, — мягко возражает Лютый.

— Вы хтонь, — отрезает заказчик. — Где вам понимать.

— У меня есть знакомые люди, да и я тоже…

— Думаете, они стали бы вам жаловаться? А вы — все еще хтонь.

Лютый скрипит зубами: почему нельзя плюнуть и уйти? Нет, вообще-то можно: заявить, что задача не в его компетенции, и попрощаться. Пускай Крис отправляет Лию, чтобы она голову ломала.

Но если встанет и уйдет, это сильно ударит по самолюбию. Не новичок, чтобы из-за характера заказчика все бросать, даже не попытавшись. Да и спецом по чаю недаром прозвали, а?

Заказчик приподнимает брови: ну, где рецепт, как стать хтонью?

— Я вижу на скатерти чайные разводы, — холодно замечает Лютый, — значит, чай тут имеется. Давайте все-таки выпьем? Я настаиваю.

Заказчик закатывает глаза:

— Давайте.

Шумно встает с табуретки, достает из шкафчика упаковку чая и бросает на стол.

Ну что, кто тут главный?

Все время, пока кипит вода, заказчик барабанит пальцами по столу. А Лютый демонстративно молчит, наблюдая за пузырьками, поднимающимися со дна чайника. Красивый чайник, между прочим: стеклянный, с желтой подсветкой. Купить себе, что ли, такой же, как только старый окончательно умрет?

Но думать надо не о чайнике. Что заказчику сказать? Еще поспрашивать о причинах странного желания, а затем, отталкиваясь от них, убедить, что человеком быть тоже неплохо? Вдруг он выпьет чаю и расслабится, подобреет, охотнее слушать начнет..

Не отворачиваясь от чайника, Лютый присматривается к заказчику хтонической стороной. Ух, вот это иголки, прямо как у дикобраза! Он со всеми такой ершистый? Не больно его друзьям? А есть ли у него друзья?..

Стоит погладить иголки, как они тут же складываются, обнажая… А это уже интереснее!

Чайник щелкает кнопкой: наконец вскипел.

— Значит, быть человеком вам скучно?

Лицо у заказчика все такое же надменное, но в словах гораздо меньше яда:

— Скучно. Человек — это просто человек. А хтонь — это хтонь. У нее зубы и когти, она опасная, к ней никто не полезет.

«Можно подумать, к твоим иголкам многие лезут!» — мысленно фыркает Лютый. И мысленно же чешет затылок: яснее не стало. Человек — это человек, а хтонь — это хтонь, спасибо, капитан Очевидность! Неужели он думает, что жизнь хтони настолько отличается от человеческой?

— Возможно, я вас разочарую, — осторожно начинает Лютый, — но хтони живут так же, как люди. Мы тоже снимаем квартиру и ходим на работу, а свободное время проводим с друзьями или за книгой.

Заказчик стучит кружкой о стол:

— Но вы делаете это иначе! Вы по-другому видите мир, и мир по-другому видит вас. Только вы этого не замечаете, потому что никогда не были людьми! Вы не знаете, как чувствует себя человек.

Лютый отпивает чаю и кивает:

— Ну и как же чувствует себя человек?

И голову подпирает кулаком: я внимательно слушаю, рассказывай, не стесняйся.

— Человеку страшно, — заказчик отодвигает кружку и сплетает пальцы в замок. — Мир жесток, а человек беззащитен. Его могут ножом в подворотне пырнуть — и все, будто и не было. Могут бизнес отобрать. Подставить, спустить на дно. Да просто ногу в автобусе оттоптать! А у него ни когтей, ни зубов, чтобы себя защитить.

— А хтони, значит, зубы покажут — и все проблемы сразу решатся?

— Нет! — он яростно мотает головой. — Но когда ты страшный, когда некого бояться — жить проще.

Лютого накрывает волной его страха: ледяного, пронзительного, сбивающего дыхание. Но хорош был бы, если бы поддался! Поэтому Лютый отмахивается легким движением головы и вздыхает: какой ребенок. Это только воображать классно, как тебя все бояться будут, а на деле ничего интересного.

Но там, под иголками, было кое-что еще кроме ледяного страха. Покажет или нет?

Заказчик отпивает чаю, на мгновение встречается глазами и бормочет, уставившись в стол:

— А еще хтонь — это немножко чудо. Она же нечеловеческая. Она крутая и великая, она знает, что делает. Люди где-то там, внизу, а хтонь…

И вдруг, уткнувшись в ладони, всхлипывает.

— Эй, ты чего? — теряется Лютый: на заказах у него еще не рыдали. Протягивает руку, но, закусив губу, гладит все-таки хтонической стороной: мягко, бережно, едва ощутимо.

— Родители говорили: «Тебя ждет великое будущее!» — Заказчик хлюпает носом. — И где оно? Я не был лучшим студентом, не построил карьеру, не открыл свой бизнес. Сидел и боялся: мир такой жестокий, как я буду? Хотел стать не-человеком, чтобы и мир для меня был другой, и… и я для мира был другим. Думал, вы мне поможете, но… Я не знаю, что делать!

Лютый касается его плеча, и заказчик, обняв за шею, захлебывается рыданиями. Правильно, пускай поплачет, не надо держать в себе. И как сразу не разглядел под маской надменности обиженного и напуганного мальчика?

Мир вовсе не жесток, если знаешь, как с ним подружиться, и становиться для этого хтонью совсем необязательно. А великое будущее — это не всегда отличная учеба, стремительная карьера и бизнес.

Только как это донести?

Когда заказчик, наплакавшись, убегает в ванную, Лютый снова включает чайник. Жаль, нет какого-нибудь чая с ромашкой или чабрецом, только чистый черный. Но ладно, справится и так: кто тут главный, кто за атмосферу отвечает? Неужели чай?

Заказчик дрожащей тенью возвращается на место, прячет опухшие глаза.

— Извините, что я…

Лютый с улыбкой подносит палец к губам:

— Тсс, дай чаю завариться, потом поговорим, — и мысленно окутывает этого сгорбившегося паренька мягким теплом, будто флисовым пледом. Разве ромашка и чабрец так смогут?

Получив кружку с чаем, заказчик поднимает голову и, кажется, хочет продолжить извиняться, но Лютый снова не дает.

— У меня есть друг. Он хтонь-полукровка, то есть изначально слабее, чем я. Но он такой крутой, столько всего может, в том числе по хтонической части! — Отпив чаю, Лютый поясняет: — Это я к чему. Ты сам себе ставишь ограничения. Я слабый человек, а мир такой жестокий, интересной жизни у меня не будет, чего теперь пытаться? А ты пытайся! Начни писать или рисовать. Познакомься с новыми людьми. Гуляй по городу и разговаривай с граффити, в конце концов.

— Я не смогу, — заказчик вцепляется в кружку, и коконом паутины сжимают его темные нити сомнений и страха. — Я же… обычный. Серый.

— Да все необычные себя обычными считают, просто со стороны не видят. Ты внутри так светишься, у-у-у! Только свет не выпускаешь.

Дернув плечами, заказчик утыкается в кружку, но все-таки нерешительно улыбается, и нити, посветлев, ослабляют хватку. Вот и молодец.

И чтобы окончательно развеять сомнения, Лютый прибавляет:

— А мой друг, кстати, тоже боится. Боится упасть с лестницы и сломать ногу. Боится, что с близкими что-то случится. Боится, что однажды расхочет у нас работать, а куда дальше идти, не поймет. Хтоническая сущность — не лекарство от страха.

— Жалко, — вздыхает заказчик, но паутина не затягивается сильнее — расплетается: не так уж искренне он жалеет.

— А мне-то как жалко! — смеется Лютый. — У тебя хоть надежда была, а я с детства всю правду знал. Но ничего не поделаешь, надо справляться самому.

Они сидят не меньше часа. Лютый рассказывает рабочие истории: за год их целая куча набралась. А заказчик вспоминает о родителях, которые требовали быть лучшим во всем, о том, как нелегко давалась учеба в школе и еще сложнее — в университете и как на работе рано или поздно ошибался и уходил сам, пока не успели уволить.

— А сейчас ты где работаешь?

— Я… так, курьерю немного и в офисе бумажки разбираю. Да и деньги остались, я откладывал.

— О другой работе не думал?

— Думал, но… Не знаю. Решу потом.

Уже в прихожей, застегивая пальто, Лютый спохватывается:

— Неловко вышло: я имени не спросил, перешел на «ты»…

— Я ж говорил: я Серый, — улыбается заказчик. — Сережа. Сергей. — И прибавляет тише, глядя исподлобья: — Ты очень вовремя на «ты» перешел. Очень правильно.

— Ты тоже научишься быть правильным и своевременным, — обещает Лютый. И, на мгновение прикусив язык, предлагает: — А если захочешь, приходи к нам работать. По заказам, конечно, хтони ездят, но и другие вакансии есть.

— Я подумаю, — кивает Сережа. — Сначала разберусь со страхом и придумаю что-нибудь интересное, а потом, может, и к вам.

Лютый показывает большой палец:

— Вот это настрой! — и, махнув на прощание, уходит.

На улице прохладно, а ведь неделю назад такое солнце светило! Ох уж этот непредсказуемый сентябрь. Лютый прячет руки в карманы и, шагая к метро, пытается представить: а что бы видел на его месте человек?

Не мог бы касаться хтонической стороной — это понятно; значит, не замечал бы чужих эмоций: иголок настороженности, искр любопытства, мягкого свечения веры в чудо? А как же тени, шныряющие вдоль домов? А существа разной степени проявленности, которые то наблюдают из арок, то подбегают и утыкаются носом в ладонь?

Неужели Сережа был прав: даже книги Лютый читает иначе, не так, как люди? Неужели человеческая жизнь и правда скучна?

«Какой бред! — Лютый трясет головой. — Город у нас один, песни и фильмы — тоже, и рисуем мы на одинаковой бумаге одними и теми же карандашами. Только кто-то не боится проводить линию за линией, а кто-то заранее уверен в провале и даже не притрагивается к карандашам».

Дело тут далеко не в природе. Страх у людей и у хтоней тоже один на двоих, а что с ним делать: рассечь огненным мечом или позволить себя проглотить — каждый выбирает сам.

Главное — помнить: человеку хтонью при всем желании не стать. И разве это так уж плохо?

Этой ночью монстр шумит особенно сильно: вздыхает, царапает ножки кровати, ползает туда-сюда так, что даже матрас слегка подпрыгивает. Крикнуть бы родителей, и пусть не говорят потом, что ничего не услышали: как можно такое не услышать? — но… Мила плотнее кутается в одеяло. Мама вчера читала сказку о застенчивом монстре, который очень хотел познакомиться с ребенком, живущим на кровати, но никак не решался. Может, и ее монстр такой же? Шумом привлекает внимание, чтобы Мила первая начала разговор?

Прижавшись щекой к пушистой акуле, Мила спрашивает шепотом:

— Эй, что у тебя случилось?

И съеживается, даже не зная, чего хочет больше: чтобы монстр затих или ответил.

— Грустно мне, — отвечает хриплый голос. — Одиноко.

Мила чуть не взвизгивает: он есть, он правда сидит под кроватью, а мама говорила!.. Но закусывает губу. Вдруг монстры не дружат с визжащими девочками?

— Ты поэтому пыхтишь и скребешься?

— Ну да. Целый день тут лежу, ни игрушек, ни других развлечений. Вот и скребусь — что еще делать?

Так он скучает! Бедный монстр! Мила на его месте тоже скреблась бы, а еще выла, стучала и всеми другими способами пыталась привлечь внимание.

Интересно, чем его порадовать? Он взрослый или тоже ребенок, как Мила? Может…

— Хочешь, я тебе какую-нибудь игрушку подарю? Только завтра! А то родители услышат и придут ругаться, почему не сплю. Они же в тебя не верят!

— Давай, — оживляется монстр, и даже голос у него становится не таким хриплым. — Я никогда не играл с человеческими игрушками.

В ящике полно игрушек, которые Миле давно надоели, или те, что подарили дяди и тети, даже не подумав узнать, что ей нравится. Если парочку из них отдать монстру, родители не заметят, тем более что они в ящик почти не заглядывают.

А если все-таки заглянут, Мила за руку подтащит их к кровати — пускай посмотрят, кому она отдала игрушки! И никакое папино «показалось» не подействует!

Как, интересно, монстр выглядит? Или он невидимка, поэтому родители и говорят, что его нет?

— А ты можешь вылезти из-под кровати?

— Зачем? — с явным смущением спрашивает монстр. — Посмотреть на меня хочешь?

— Ну да. — Мила потирает кончик носа. — Но если нельзя…

— Да не, можно. Только, чур, не пугаться и не кричать!

Мила садится и крепче вцепляется в акулу. Любопытно — и страшно. Вдруг монстр окажется очень жутким? А вдруг… вдруг он просто притворяется дружелюбным? Сейчас вылезет, оскалит зубы и… Тогда Мила завизжит — и сразу прибежит папа с фонариком и ка-ак даст монстру!

Из-под кровати показываются две черные мохнатые лапы, похожие на звериные, но с подвижными пальцами, как у людей. Потом — мохнатая морда, напоминающая волчью, и мохнатое тело с… еще двумя лапами? Сколько же их?..

Лап у монстра оказывается шесть, и, если бы не лапы и рост почти до потолка, он бы выглядел обычным волком. Как он, такой огромный, под кроватью поместился? Или монстры — немножко волшебники, умеют помещаться куда угодно: хоть под кровать, хоть в шкаф?

— Не боишься?

Мила мотает головой и протягивает руку. Послушный жесту, монстр опускает морду — можно почесать за большими пушистыми ушами. Да он не волк — настоящая собака! И совсем не собирается бросаться и съедать.

— Меня Мила зовут, а тебя?

Монстр фыркает:

— У монстров нет имен. Можешь называть как хочешь.

— Правда можно придумать тебе имя? Я обязательно, но… — Мила зевает, — завтра.

— Давай-ка спать? — предлагает монстр. — Теперь мы познакомились, тебе не будет страшно…

Мила, сонно кивнув, ложится в обнимку с акулой. Поправив одеяло, монстр двигается ближе и шепчет, гладя ее по голове теплой лапой:

— Ты такая храбрая девочка, даже не вздрогнула, когда меня увидела. Ничего теперь не бойся, все будет хорошо, а я посижу рядом, пока ты не заснешь, и всегда буду с тобой, даже если меня будет не видно…

Улыбнувшись, Мила закрывает глаза.

Какую игрушку ему подарить? Может, старого зайца с пуговицей вместо глаза? Или таксу-погремушку? Или бесхвостого кота? Или просто открыть ящик и сказать: «Выбирай»?

Что себе выберет монстр?..

— Спасибо вам большое! — довольные родители вручают деньги. — Надеемся, теперь она перестанет бояться.

— Обязательно перестанет, — обещает Вик, убирая кошелек в рюкзак. — А если нет — звоните, совершенно бесплатно повторим. Можете на мой личный номер; вот, запишите.

И морщится, плотнее запахивая пальто: поскорее бы избавиться от всего лишнего. Неприятно все-таки носить за пазухой… да вообще ничего не приятно.

Родители, прощаясь, прямо-таки сияют:

— Спасибо еще раз!

Вик пожимает плечами:

— Это моя работа, — и выходит из квартиры.

В подъезде пусто и тихо, лишь у кого-то из соседей по площадке бубнит телевизор, а этажом выше мать орет на ребенка: «Ты уроки делать собираешься? Десятый час!» Чем меньше свидетелей, тем лучше, а их отсутствие — и вовсе прекрасно: не все можно списать на «показалось».

Вик спускается на пролет и, убедившись, что никто не подсматривает, вытаскивает из-за пазухи мохнатый пучеглазый комок. Ишь как съежился! Небось самого-то никогда не пугали острыми зубами и выворачивающим наизнанку взглядом!

— Ты теперь защищаешь эту девочку от других, понял? — Дождавшись испуганного кивка, Вик продолжает: — Я буду проверять. Узнаю, что снова скребешься и пугаешь, — выселю туда, где тебе и место!

Стоит бросить комок на лестницу, как тот распрямляет лапы, пулей бросается вверх и исчезает под дверью квартиры. Вик брезгливо вытирает руку о пальто: неприятная тварь, но, пока всерьез никому не вредит, пусть живет.

Эх, если бы детские фантазии о монстрах всегда оказывались только фантазиями! Но с таким заказом на его памяти обратились впервые. Это же надо придумать: попросить притвориться монстром, чтобы ребенок с ним подружился!

Лишь бы девочка — как там ее, Мила? — не вздумала со всеми подряд дружить, а то найдутся такие, что вотрутся в доверие, а сами… Жаль, не сообразил сразу предупредить. Ну ничего, теперь у нее будет защитник — и пусть он только попробует не справиться!

— Ну что, как наша девочка? — спрашивает Санна, едва придя на работу.

Лия и Вик, оседлавшие стулья, переглядываются.

— Наша девочка никуда не годится. — Лия поджимает губы. — Ты не видишь, но у нее хтоническая часть — не нормальный зверь, а застенчивый шерстяной клубок. Иногда уши высовываются, глаза выглядывают, но не больше. Как она работать будет?

— Но теорию она честно читает! — оправдывает ее Вик, потирая уголок глаза и размазывая серые тени. — Спрашивала про все места, где оставила закладки; там жуткий канцелярит, конечно, хоть расшифровку в сносках пиши.

Чистокровная хтонь, которая боится проявляться даже в кругу других хтоней? Сложный случай, кто ж ее так запугал?

— И что будем делать? — пожимает плечами Санна.

Вик задумчиво барабанит пальцами по спинке стула — и ухмыляется:

— Есть у меня одна идейка. Сейчас придет, и я кое-что попробую.

— Коварный, весьма коварный Вик, — качает головой Лия. Но, впрочем, не спорит.

Санна кивает: делай что собрался. Хтоням лучше знать, как хтонические части на свет вытаскивать.

Тори приходит за две минуты до одиннадцати, как и в первый день. Уверенно вешает куртку, проходит в комнату, оставляет сумку у стола.

— Сегодня последний день теорию читаешь, — предупреждает Вик, развалившись в кресле-мешке. — Завтра будет экзамен.

Замерев, Тори растерянно уточняет:

— А… какие будут вопросы?

— Какие угодно. — Улыбка у него совершенно издевательская. — Ты должна четко знать все, что написано в правилах; можно своими словами, главное — суть. Потом разберем сложные случаи из практики; там уже спрашивать не буду, просто запомнишь. А теперь готовься.

— Хорошо, — выдыхает Тори. Садится и, ссутулившись, погружается в текст.

И в этом заключался план? Санна переглядывается с Виком, а тот подмигивает: подожди, мол, сейчас все увидишь. О, не будь Санна оператором, с удовольствием осталась бы и подождала. Да только делать это в наушниках неудобно: она привыкла общаться с заказчиками в одиночестве и за компьютером — и что, с каждым звонком убегать в коридор? Да и Тори вряд ли станет проявляться на глазах у стольких наблюдателей!

Поэтому Санна уходит в операторскую, но дверь оставляет приоткрытой: хоть краем уха послушает.

— Погода сегодня прям теплая для октября, да?

— Интересно, в кофейнях осталось летнее меню? Я бы взяла что-нибудь со льдом.

— Так давай сходим и проверим!

— Прямо сейчас?

— Не, ближе к обеду.

Санна качает головой: вот разболтались, каждое слово слышно! Хоть бы громкость убавили, там же человек к экзамену готовится!

— Извините… — робкий голос Тори едва различим. — А можно немножко потише? Я же…

— Ой, конечно! — извиняется Вик. — Учи, учи, мы будем тихие как мыши!

Отвлекшись на звонок: хотели записаться на массаж, но не туда попали, — Санна пропускает начало очередной ветки разговора. Впрочем, и без начала все ясно: Лия и Вик решили поиграть в города, и последний демонстративно вспоминает город на букву «А».

— «А», «а», «а», что же у нас на «а»… Так много городов, и почему-то ни одного на «а»! Дырявая моя голова, ничего вспомнить не могу!

Да он точно издевается! Как в таких условиях готовиться? Санна бы на месте Тори давно…

А если вот он, план? Вывести на эмоции, чтобы хтоническая часть не выдержала и показалась во всей красе? А там уже можно дальше с ней работать.

— Вы обещали, — гораздо громче, чем в прошлый раз, напоминает Тори. — Если я не сдам…

— Всё-всё, рот на замок, больше никакой болтовни!

Какое-то время они правда молчат, но тихо смеются и как будто… скачут по комнате? Что они устроили? Санна уже хочет пойти и проверить, но раздается звонок.

— Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» слушает.

— Здравствуйте! Вы же аниматоры, да? Я хотел заказать на детский праздник. Какие костюмы у вас есть?

Эх, было бы ради чего трубку снимать!

Вздохнув, Санна принимается медленно и внятно объяснять, что: хтони здесь самые настоящие; нет, это не костюмы; нет, вы не можете выбрать, сколько лап и зубов будет у хтони; да, для детей они могут быть достаточно жуткими; нет, актерского образования ни у кого нет; если вам нужны профессиональные аниматоры — пожалуйста, поищите именно аниматоров, их очень много, не надо заказывать хтонь, это будет совсем…

— А можно успокоиться?! — орут в комнате.

Клацанье зубов, топот, суровое «стоять!», хлопок входной двери — Санна чуть на стуле не подпрыгивает: что происходит? К счастью, заказчик кладет трубку — можно выскочить в коридор. И замереть: пол заляпан алым.

— Это чья кровь?

— Сработало! — сияет Вик, прислонившись к стене. Судя по прижатой к груди руке, кровь его. — Она меня укусила, представляешь?

Тори? Укусила? Да не может быть! А впрочем, Вик из шкуры вон лез, чтобы ее довести; именно укуса и добивался, что ли?

— Так, — Санна потирает лоб. — Идем в комнату, расскажешь, как все было.

В комнате Вик, изображая смертельно раненного, падает в кресло-мешок и закатывает глаза, но в следующую секунду выпрямляется и, явно довольный собой, объясняет:

— Я решил, что надо вывести ее на эмоции, через них проще хтоническую сторону вытаскивать. Сказал про экзамен — а по ней видно: сразу сядет готовиться и будет переживать, что не успеет. А я, значит, буду мешать; вернее, мы с Лией.

Лия, сидящая на подоконнике, пожимает плечами: ну да, мол, я согласилась побыть раздражающей, а куда тут денешься?

— Ты слышала, наверное: мы сначала болтали, потом играли в города, потом стали подушкой перекидываться. Я в конце концов оказался рядом, нарочно поймал подушку так, чтоб ей чуть-чуть по голове не прилетело, — и тут она не выдержала. Подскочила — и хтоническая сторона подскочила тоже: пушистая, с кисточками на ушах, глаза пылают, пасть — о-го-го! Ну и… — Вик, потупившись, откашливается. — Я думал, она просто возмутится: сколько можно вас просить! А она меня укусила.

— Потрясающе… — бормочет Санна. — А потом сбежала, да?

Вик часто кивает:

— Испугалась, будто и не хтонь совсем! Будто только узнала, что у нее зубы есть.

— Я вот чего боюсь, — поджимает губы Лия. — А если она больше не придет? Закроется дома, напуганная реакцией. Или решит, что мы уже полицию вызвали.

— Так давайте позвоним? Скажем, что ничего страшного не случилось…

— Обязательно! — выскакивает из кресла Вик. — Круто ж вышло: сама маленькая, а пасть огромная! Настоящее чудовище!

На звонки Тори не отвечает, на сообщение — тоже, но хотя бы прочитывает. Значит, есть надежда, что завтра она придет — или позвонит и скажет, что передумала и не хочет здесь работать.

Вот будет обидно, если они расстанутся именно так. А еще говорили, что не кусаются…

Хотя кто кого укусил!

На следующий день Лютый, услышав историю, фыркает:

— Я бы сам Вика покусал, он же невыносимый, даже когда не выпендривается!

— А что не дает? — подмигивает лежащий в кресле-мешке Вик. Кажется, жизнь его ничему не учит.

Лютый преувеличенно медленно спускается с подоконника, давая Вику шанс отбежать к стульям; и какое-то время они носятся по комнате: один тянется укусить, другой отбивается всем, что попадает под руку. Санна только головой качает: детский сад, ей-богу.

А за две минуты до одиннадцати раздается звонок в дверь — и Вик срывается открывать.

— Заходи! Да все отлично, перестань!

Это и правда Тори — бледная, взъерошенная, с опухшими глазами. Всю ночь переживала? Бедная девочка.

— Извините, что я…

— Я специально тебя доводил, — обрывает Вик. — Ты не хтонь была, а несчастный крошечный комок! А разозлилась — и да, сразу настоящая хтонь; молодец! — И хмурится: — Не прячься больше, слышишь?

Глаза у Тори вспыхивают то ли от обиды, то ли от гнева. Кажется, сейчас она еще раз укусит; но нет, опускает голову и бормочет:

— Ну вы и придумали…

Вик обнимает ее, что-то шепчет на ухо, а когда отстраняется, Тори расстегивает куртку. Значит, решила остаться?

— Сначала поболтаем по душам, а потом будет экзамен, — объявляет Вик. Оборачивается к Лютому: — Выпьешь с нами чаю? Так, как ты умеешь.

Тот расплывается в улыбке:

— О чем речь!

И в помещении теплеет, будто вытащили из кладовки обогреватель и врубили на всю мощность.

Ну уж после чаепития с Лютым Тори наверняка перестанет переживать! Хотя для Санны прокушенная рука была бы клеймом на всю жизнь, тут сколько чая ни пей — не успокоишься. У хтоней с этим, наверное, попроще.

Повесив куртку, Тори косится на Вика:

— Очень больно было?

— Это ничего! — отмахивается он. — Вот как-то раз мне отрезали руку…

— А мне ты эту историю только через год рассказал! — влезает Лютый. — Надо было тоже покусать?

Они уходят в комнату, и Санна с радостью посидела бы с ними, но долг зовет: кто-то уже звонит сделать заказ.

— Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто» слушает.

Предложив угощаться печеньем и сухофруктами, Тамара рассказывает о жизни. В городе она почти с рождения: в пять лет переехала с родителями из области; в детстве хотела стать врачом, но в итоге выучилась на дизайнера интерьера; работает кем придется, вот сейчас, например, помогает оформлять помещения для праздников — можно сказать, по профессии.

— А еще я хочу татуировки делать, но пока учусь рисовать. Вот научусь, накоплю на курсы, и тогда-а-а!..

Слава улыбается и кивает, отпивая чай, но смотрит не столько на Тамару, сколько на Тори. Та слушает, закусив губу, и в глазах у нее блестят алые огоньки — не на человеческом уровне реальности. Жаль, нельзя мысленно спросить: «Ну, что видишь?» — и получить такой же мысленный ответ. А шептаться при заказчице невежливо.

Тамара снова ставит чайник и прищуривается:

— Вы, значит, не люди? Или на какую-то часть все-таки?..

— На какую-то часть, — кивает Тори. Косится на Славу, точно спрашивая разрешения, и продолжает: — Мы выглядим как люди, едим и спим как люди, болеем как люди… Но при этом видим немного больше людей.

— Например?

— Н-ну… — Тори явно смущается. — Всяких мелких духов, которые живут в городе. Настроения разных мест. Скрытые человеческие чувства… или сложные переплетения отношений.

Тамара дергает уголком губ, и Слава прячет торжествующую ухмылку за кружкой с остатками чая. Вот оно, гложущее, вылезло на поверхность! Как ловко Тори ее подтолкнула!

Интересно, она и правда видит не только чувства, но и переплетения отношений? Почему тогда не захотела выучиться на психолога? Или родители не одобрили?

Наполнив кружку кипятком, Тамара какое-то время сосредоточенно макает туда пакетик, а потом вздыхает:

— Я тут с парнем познакомилась… Он мелками на стене рисовал, классно получилось: надпись «Город наблюдает» и огромные глаза, прям как живые. Я похвалила, мы разговорились, сходили в кафе. Он вроде интересный, но о себе не говорит, пока не спросишь: типа скучный, не о чем рассказывать. И ничего не скучный! — Тамара возмущенно сдувает с лица челку и отпивает чай.

— И ты не знаешь, тратить ли на него силы, стоит ли оно того, — даже не спрашивает Тори.

«Осмелела девочка», — хмыкает Слава. А Тамара прячет лицо в ладонях:

— Как бы цинично ни звучало, но да. Может, посоветуете что-нибудь… между нами, девочками? — Она нервно смеется.

Отставив кружку, Тори двигается к Тамаре.

— Если хочешь, я расскажу, какие чувства в тебе мечутся. Возможно, ты не все осознаешь, а так будет проще.

— Давай, — соглашается Тамара. Зачесывает набок челку, обхватывает кружку обеими руками и опускает глаза, словно пытаясь не мешать.

Тори оглядывается на мгновение: я все делаю правильно? Слава кивает: дерзай. И мысленно ставит зачет, пускай практика еще и не закончилась.

Все хтони видят скрытые чувства — но до каких потаенных уголков души докапывается эта девочка! Если бы Слава любила чаепития, хотела бы так же. Интересно, а Лютый тоже людей насквозь видит? Или у него свои способы пить чай?

Тамара слушает, закусив губу: о зарождающейся влюбленности, о робком любопытстве, о страхе… нет, не зря потратить силы, а не суметь разговорить и показать: ты интересный парень, зря переживаешь; и вместе с тем — обнаружить, что она сама далеко не такая интересная, как считает.

А еще…

— Ты тянешься к этому парню, но сама себя бьешь по рукам: не лезь, вдруг один из вас влюбится, а другой — нет, и что тогда делать?

Тамара часто кивает:

— Особенно если это он привяжется, а я…

— А ты возьмешь и честно скажешь о своих чувствах, — улыбается Тори, и уверенность в ней не просто горит — полыхает.

— Так страшно!

— А ты осмелься. Сделай первый шаг. Никто не умрет, если оступишься.

— Думаешь?

— Знаю!

«Ну ты и разошлась!» — восхищается Слава. И невольно проникается симпатией к этой смешной девочке с аккуратным каре и круглыми очками: как же ярко пылает ее внутренний огонь!

Тамара уговаривает посидеть еще немного: «Вы же не психологи по вызову, чтобы с моими проблемами разобраться и сразу уйти». К счастью, ее страх разлетелся пеплом, прочие чувства успокоились, и можно действительно поболтать «о всяком»: о любимых книгах, о том, кто как проводит свободное время, о планах на будущее… Так Слава с удивлением узнаёт, что они с Тори живут на одной станции, а значит, сегодня могут вместе поехать домой. Насколько же тесен этот большой город!

Когда настает время расходиться, Тамара вручает остатки печенья, которое, оказывается, испекла сама, и обнимает.

— Спасибо за компанию, здорово посидели. Если захотите, можем собраться еще раз — вне рамок заказа.

— Обязательно, — кивает Тори, и Слава приподнимает брови. Вот эта девочка пару часов назад жалась к двери, цепляясь за сумку? Не может быть!

В подъезде Тори снимает очки, массирует глаза и признается:

— Без тебя я бы умерла.

— Да ну? — усмехается Слава. — А кто там храбро проводил сеанс психотерапии?

— Это потому что ты меня коснулась, — возражает Тори. — Если бы не твоя поддержка, я бы в жизни не осмелилась.

«Я не дарила тебе уверенность, только пробудила ее!» — но сейчас Тори в это не поверит, как ни спорь. Поэтому Слава пожимает плечами:

— Тогда можешь на всех заказах воображать меня рядом. — И толкает дверь подъезда.

Как хочется вернуться в летнюю Тамарину прихожую! К вечеру похолодало, пальцы мерзнут без перчаток: Слава никак не привыкнет, что их пора брать с собой. Пускай пару дней назад было тепло, глупо надеяться, что такая погода продержится долго. Октябрь есть октябрь.

— Мы сейчас в офис? — уточняет Тори, оглядываясь по сторонам. Пока шли сюда, она не решалась вертеть головой, а теперь, видимо, волнение уступило место любопытству. А тут есть на что посмотреть — как-никак, исторический центр: угловые башенки, шпили на крышах, причудливые балконы.

Слава кивает, поджимая пальцы, чтобы спрятать в длинных рукавах пальто.

— Напишу по тебе отчет, официально поздравлю со сдачей практики, а потом можно и домой.

— Так я сдала? — наигранно удивляется Тори. В глазах у нее горят хитрые огоньки — небо и земля по сравнению с той напуганной девочкой, которую Слава утром забрала из офиса.

— А ты сомневалась? Я — нет.

Она отворачивается, явно пытаясь спрятать вспыхнувшие щеки. Слава придерживает ее за рукав, не давая пропустить поворот, и гладит по плечу.

— Ты молодец. Просто в себя не веришь.

— Если б это было так просто…

— Осмелься, — улыбается Слава. — Сделай первый шаг.

— Эй, не советуй мне мои же советы! — наигранно возмущается Тори. И вдруг, замерев, тычет пальцем в сторону трансформаторной будки через дорогу: — Смотри!

Угловатая, почти острая меловая надпись: «Город наблюдает». И огромные синие глаза — нарисованные, но совсем как живые, с влажным блеском, так что чудится: вот-вот моргнут. От их пронзительного взгляда леденеет в груди — но какой впечатляющий рисунок, какая проработка!

«На месте Тамары я бы тоже заговорила с художником», — задумчиво кивает Слава. А Тори бормочет:

— Вот кто-то осмелился и нарисовал, кто-то осмелился и познакомился, а мы в итоге оказались тут, стоим и смотрим… Красивая цепочка.

— А всего-то надо в себя поверить, правда?

Тори отмахивается: мол, не лезь с дурацкими нотациями. А внутри у нее разгорается уверенность — пусть не огромным жарким костром, как во время разговора с Тамарой, но у Славы согреваются озябшие пальцы.

Она будет отличной хтонью в пальто — если позволит себе раскрыться.

«А я позабочусь о том, чтобы позволила. Иначе грош цена такому наставнику».

К шести дождь заканчивается, и по адресу Вик добирается совершенно сухим. Звонит в домофон, привычно представляется:

— Хтонь в пальто! — и заходит в подъезд.

Девочка Арина живет на седьмом этаже — можно дойти пешком, но как упустить возможность покататься? Тем более что в новых домах поди найди лестницу.

Пока лифт отсчитывает этажи, Вик рассматривает себя в зеркало: зубы заострились, глаза — голоднее некуда, и хтоническая сторона выглядывает из темноты зрачков — еще бы, без нее не обойтись. Если поговорить за чаем можно и чисто по-человечески, то сожрать так не получится.

Арина ждет у приоткрытой двери, кутается в объемный черный свитер. На вид ей лет двадцать, а взгляд замученный и тусклый, будто все пятьдесят, не меньше.

— Вы хтонь, да? Заходите.

Полутьма в прихожей как нельзя лучше настраивает на нужный лад. Вик прищуривается, кивает себе: эта девочка готова — и вешает пальто на крючок. Внизу живота холодеет: каждый раз страшно не справиться. Но разрешение-то выдали, а значит, кое-что он все-таки может. Да и до сих пор никто не жаловался.

— У меня нет тапочек, — извиняется Арина, зябко поводя плечами.

Вик отмахивается:

— Похожу так, — и ставит ботинки рядом с ее красными кедами.

— Тогда на кухню? Или в комнату? Где вам удобнее?

«Мне без разницы».

Вик прикусывает кончик языка: «А ну соберись! Что за дрожь в пальцах?»

— Лучше на кухню. И на «ты».

— Как скажешь, — Арина приподнимает уголки губ.

Кухня — самое правильное решение: ее трясет, причем не столько внешне, сколько внутренне. Впрочем, Вику тоже не помешает успокоиться. Заодно разузнает, что случилось: не каждый день звонят и просят съесть.

Левая рука у Арины в гипсе — как раньше не заметил? И где умудрилась сломать: ладно зимой, когда скользко, но сейчас?.. Поэтому Вик охотно помогает: достает кружки и ставит воду, пока Арина засыпает в заварочный чайник мяту, малину, зеленый чай, имбирь… Лютый тоже предпочитает рассыпной, в офисе у него есть и чайничек, и несколько пачек чая. А Вику лень возиться, да и разницу во вкусе он вряд ли почувствует.

Чувствует ли эту разницу тусклая Арина? Имбирь, малину, мяту — чувствует? Или заваривает по привычке, для гостя?..

Арина оставляет чай настаиваться, садится на соседнюю табуретку, и Вик кивает:

— Рассказывай, как дошла до жизни такой.

— Такой — это какой?

— Когда звонишь и просишь тебя сожрать. Или думаешь, я каждый день такие просьбы слышу?

Арина пожимает плечами: мол, какое мне дело до других? Может, для нее это правда не первый раз, просто все прошлые заказы уходили другим точкам? А чего ж трясется?

Словно оттягивая момент признания, Арина разливает по кружкам заварку, добавляет кипятка, рассматривает кружащиеся чаинки. Вик, теряя терпение, барабанит пальцами по столу — и тогда она заглядывает в глаза:

— До жизни такой… А я хоть день жила?

Вик всматривается с интересом: не жила, значит? А Арина, потупившись, вздыхает:

— Моя мама, ну… зря меня родила, в общем. Когда с нами папа жил, все более-менее было; хотя она и тогда капала на мозги: почему ты не мальчик, лучше была бы мальчиком! А уж когда папа ушел… Она начала пить: сначала по вечерам, потом могла весь день… И твердила, что это я во всем виновата.

Девочка кое-как вырвалась из неблагополучной семьи, понятно. Только Вик бы на ее месте радовался — а почему она радоваться не может? Почему попросила сожрать?

— К нам бабушка переехала, мама вроде успокоилась. А потом ее сократили, и всё по новой. Мы бабушкину квартиру сдавали, так мама эти деньги пропивала и орала, что я не работаю. «Я тебя зачем растила? Чтоб ты на шее сидела?» — Арина прикрывает глаза и усмехается: — А я в школе училась, в девятом классе. Будто было время работать.

Сделав глоток чая, Вик подмечает: дрожи в ней становится меньше. Может, расскажет все накопившееся — и желание жить проклюнется через панцирь боли? Но Арина обхватывает кружку руками и снова зябко ежится.

— Однажды бабушка вспомнила, что у нее была дача где-то в лесу, давай туда кататься. Пенсию маме больше не приносила, дома почти не появлялась. Я готовила, убиралась, все такое; бросила колледж, пошла работать. А с месяц назад, — Арина вздыхает, — бабушка заявила, что с нами жить не будет, собрала вещи и уехала на дачу. Мама взбесилась, напилась. Выгнала из дома среди ночи: иди, говорит, в лес, к своей дурной бабке, все равно ты ее больше любишь!

Подперев подбородок кулаком, Вик ухмыляется:

— Поэтому ты позвонила Серому Волку: «Давай обойдемся без лишних церемоний, и ты сожрешь меня прямо сейчас»?

— Ой. — Арина, прикусив губу, почти улыбается. — И правда похоже. Только я все-таки не в лес ушла: переночевала у друга, потом сняла квартиру. Жизнь мечты: никто не орет, делай что хочешь! А я не знаю, что делать. Еще вот с лестницы навернулась, а работа неофициальная, сижу дома за свой счет. И никакой жизни не хочу: ни как в мечтах, ни… — Помолчав, она вдруг спрашивает: — Чай вкусный?

— Вкусный, — кивает Вик.

— А я не чувствую. Все на вкус как вата, все серое какое-то. И постоянно холодно: батареи вовсю греют, а я в свитере мерзну. Я не люблю эту жизнь — и она меня не любит, все взаимно; и пытаться эту любовь заслужить… Я даже родительскую не смогла, куда мне? — Арина тяжело вздыхает. — Егор — ну, друг — посоветовал позвонить в ваше загадочное агентство и попросить, чтоб сожрали. Я подумала: такая смерть будет интереснее всей моей «жизни».

Вик хмыкает: кажется, он знает, что это за Егор. Не успел мальчик оправиться, а уже советы раздает? Или подумал, что в этот раз тоже никого есть не будут: погуляют, поболтают о жизни, и только? Впрочем, желание заказчика — закон. Тем более заказчика, готового умереть.

— Знаешь, — Вик опустошает сразу полкружки, — я очень хочу отказаться. Заявить, что ты не готова, что тебе это лишь повредит. Посоветовать выпить чаю с моим другом. Но… — он закрывает лицо руками, — меня совесть сожрет, если совру. Потому что ты готова — и тебе это действительно нужно.

Арина придвигает кружку, пытаясь не то согреться, не то защититься. Но во взгляде ее — пустота, черная дыра, которая давно заменяет несчастной девочке даже страх. Это не депрессия. И это — неизлечимо.

— Все страшнее, чем…

— Страшнее, — оскаливается Вик.

Капля любопытства, зачатки страха, желание больше не чувствовать себя чуждой этому миру — красивый внутренний «коктейль»! Что же она все-таки выберет?

Зажмурившись, Арина допивает чай и кивает:

— А я все равно хочу.

Вик вздрагивает, но тут же отбрасывает сомнения.

— Отлично. Свечки есть?

Арина удивленно мотает головой, и Вик радуется, что по пути зашел в магазин. На заказчиков в таких вещах лучше не рассчитывать.

«Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие глаза?» — «Чтобы лучше видеть, куда вести тебя, дитя мое».

Девочка Арина послушно выполняет указания — вот сейчас, например, сидит и смотрит на горящую свечку, не сбивая Вика своим вниманием. А Вик, зашторив окно и погасив свет, мысленно расставляет ключевые точки в пространстве хтонической тени: здесь вход, здесь выход, так ляжет путь… Интересно, какая эмоция будет последней у этой девочки? С чем она погрузится в тень?

«Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие уши?» — «Чтобы лучше слышать, каким я иду по этому пути и кого по нему веду, дитя мое».

Завершив приготовления, Вик опускается на корточки рядом с Ариной, осторожно касается ее рук, холодных и дрожащих. Передумала? Нет, судя по поджатым губам, менять решение она не собирается. Хорошо.

На медленном выдохе Вик принимает хтонический облик, обнажает зубы, сразу раскрывая карты: гляди, какое чудовище будет тебя жрать. И не удивляется, когда Арина, вместо того чтобы отшатнуться или вскрикнуть, лишь коротко вздрагивает. Совсем в ней страха не осталось.

— Интересно выглядишь.

— Я хтонь, мне положено интересно выглядеть. Кстати, я вроде бы не представлялся?.. Вик. Полностью — Виктор, но лучше так.

Стоит или не стоит? Оттолкнет или, напротив, расположит к себе, вызовет доверие?..

Вик на мгновение прижимает уши к голове и, все-таки решившись, негромко признается:

— Знаешь, я хтонь-полукровка. Полукровкам сложнее контактировать со своей хтонической стороной, нам даже нанимают специальных учителей; мой однажды мне руку отрезал… Ладно, это неважно. Важно вот что: хтони способны проводить чужие души через свою тень — это и называется пожиранием. Но я, как полукровка, все время боюсь, что моя человеческая часть заблудится в этом пространстве или что пространство, посчитав ее лишней, попросту оторвет от меня. Тогда обратно я вернусь жутким чудовищем, способным только жрать. — Он усмехается. — Звучит невесело, правда? Поможешь мне не стать таким, пока я помогаю тебе?

— К-как? — теряется Арина. Но в ней проклевывается робкий росток любопытства, и Вик выпрямляется.

— Я буду держать тебя за плечи, а ты вцепись покрепче в мою лапу. И не отпускай, хорошо? Что бы ни случилось. Что бы ты ни чувствовала.

— Хорошо, — еле слышно шепчет Арина, но лапу сжимает вполне уверенно. Молодец девочка.

«Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие?..»

Большими зубами Вик кусает за шею, задевая пушистую косу, и Арина, вздрогнув, проваливается в хтоническую тень — оставаясь сидеть на табуретке. Вик, не двигаясь, следует за ней: когда ты и путь, и проводник, надо уметь разрываться.

И улыбается: смесь ужаса и предвкушения — вот с чем ушла Арина. Красивая последняя эмоция, лучше не придумаешь.

Густая темнота хтонической тени полна острых, как терка, зубов — чтобы снимать лишнее. А то, что она пугает до желания вывернуться наизнанку, спрятаться в самом себе, — это проявление дурацкого страха смерти, который вшит во всех живых.

Тем людям, кого приводят в тень, проще: для них смерть уже случилась, больше бояться нечего. Чистокровным хтоням — наверное, тоже: где это видано, чтобы хтонь сама себя боялась? А полукровка Вик чувствует, как по спине его человеческой части катится ледяной пот. К этому невозможно привыкнуть, и он обречен бояться каждый раз, когда кого-то сжирает.

Но даже мысли не возникает отказаться — из-за такой-то глупости! Потому что человек, проходящий через тень и теряющий все ненужное, — это всегда безумно красиво.

Девочка Арина вздрагивает, когда сотня мелких зубов впивается в ее боль — пустившую корни, превратившуюся в жесткий панцирь, который здесь, в пространстве тени, прекрасно видно. Если бы этот панцирь действительно спасал, цены бы ему не было; но он отравляет ядом, который собирал в себя долгие-долгие годы — всю жизнь. «Глупая, никчемная девчонка, ты никому не нужна, зря ты пришла в этот мир, уходи, уходи!..»

«Терпи! — Вик сжимает плечи, не давая Арине отступить и сбежать. — Хотела же быть сожранной!»

Арина терпит — цепляясь за лапу и дрожа, словно в лихорадке. Рядом с ней, упрямой до скрипа зубов, Вику самому спокойнее и легче. Кажется, кое-что он все-таки теряет, но вовсе не человеческую часть — страх ее потери.

Наконец панцирь боли дает трещину, разваливается на тяжелые каменные куски — фраза «точно гора с плеч» отлично сюда подходит. Вслед за ним слетает шелуха волнения и прочих сиюминутных эмоций: о чем переживать здесь, в темноте и пустоте? Затем сползает то, что наслаивалось на человеческую суть долгие годы, с самого рождения: имя, возраст, успехи и провалы, восприятие себя как маленькой клеточки в организме общества. Остается ядро, сердцевина — единственное, что неспособна отменить даже смерть. И дрожь наконец отступает.

Вик обнажает в улыбке шакальи зубы: «Как тебе?» То, что называлось Ариной, сияет в ответ; и не нужно слов, Вик всем собой чувствует спокойствие, восторг и пьянящее чувство свободы.

Теперь главное — вывести обратно так, чтобы нужное приросло, а лишнее — не прилипло.

«Верь мне, — просит Вик. — Верь и следуй за мной». И сжимает руку — крепко-крепко.

Когда ты сам — порог, сам — дверь, сам — переступающий через себя, надо уметь… Да много чего надо уметь!

Осторожно, почти не дыша — и в то же время дыша всей своей тенью, — Вик выводит ту, что называлась Ариной… называется Ариной… потеряла отца… сбежала из дома… позвонила в агентство… — Вик выводит ее в человеческий мир. Соединяется в одну-единственную хтонь, принимает человеческий облик и легонько встряхивает Арину за плечи:

— Эй, просыпайся.

Интересно, проснется ли вместе с ней потенциал проводника? Когда обнажаешь самую суть, столько интересного может произойти!

— Значит, это и есть пожирание?

— Смерть, — кивает Вик, отпивая из кружки. — Перерождение. Трансформация. Знаешь Таро?

— Тринадцатый аркан, — вспоминает Арина. — Смерть, которая дверь.

— Именно. И как ощущения?

— Кажется, с меня содрали шкуру. — Кружка вздрагивает у Арины в руках. — Сотни шкур.

— Зато ты под ними очень красивая, — серьезно замечает Вик. — Люди, избавившиеся от всего лишнего, прекрасны. Сколько лет жру — никак не привыкну.

Они пьют чай с успокаивающими травами: тем, кто прошел сквозь хтоническую тень и переродился, никогда не помешает. А уж тем, кто долго рыдал в объятиях страшного шестирукого чудовища, подвывая: «Мне никогда не было так хорошо!» — прямо-таки настоятельно рекомендовано.

Вика, правда, чай не успокаивает: хтоническая сторона довольно урчит, но, вместо того чтобы сидеть тихо, пульсирует приливами энергии. Только благодаря самоконтролю он не подпрыгивает на табуретке — а хочется подпрыгивать, честно говоря, или хотя бы качаться.

— Полегчало?

Арина улыбается:

— Думаю, смерть для того и нужна, чтобы стало легче?.. Уже не так больно от осознания, что родители вряд ли хоть когда-нибудь меня любили. Зато есть другие люди, которым я нужна: например, тот же Егор.

Вик ухмыляется. Этого и добивается смертью — чтобы сползло, как старая кожа, все мешающее. Лютый действует мягче, осторожнее, через чай и разговоры — Вику по душе протаскивать людей через воображаемую терку. Каждому свое.

— Теперь ты знаешь, как выглядит Серый Волк. Понадобится снова отыскать себя в темном лесу — звони.

Он допивает чай, гладит Арину по плечу и уходит в прихожую: зачем продолжать сидеть, когда дело сделано? Тем более что сейчас хтоническая сторона просто сидеть не может — ей бы прогуляться. Этим Вик и займется.

Вик вываливается на улицу — пьяный и взъерошенный, глаза наверняка полыхают, как зажигалки. Эх, сейчас бы закурить! Но сигареты остались дома — придется успокаиваться прогулкой как минимум до соседней станции метро.

Покружившись на месте, он устремляется в случайном направлении. И напевает вполголоса:

— Мальчик, ты понял, что стало с тобой в это утро? Ты понял[2].

В конце концов, ничего нет прекраснее смерти, особенно когда ты сам — смерть.

Чудовищ Лена видела с детства. То продавщица в магазине подмигнет желтым глазом, то уличный музыкант лисьим хвостом покачает, а то и вместо девочки из соседнего подъезда вдруг почудится волчонок с тремя головами.

Родители списывали на богатую фантазию: в этом возрасте всем детям хочется сказки. Спасибо, что, когда Лена подросла, но продолжала стоять на своем, не потащили к психиатру. А она вскоре научилась молчать и притворяться нормальной.

Это было несложно: в конце концов, чудовища не лезли, не подговаривали спрыгнуть с крыши или кого-нибудь убить. Просто жили рядом под масками людей, иногда улыбались и подмигивали, будто чувствуя, что Лена их видит.

— Я думала, мне кажется: ну, знаешь, глюки от недосыпа, все такое. Или вовсе приснилось, а я почему-то считаю это реальностью.

— Думала? — прищуривается Вик, ловко обходя зазевавшегося прохожего. — Или заставляла себя думать?

— Ну… — Лена отводит глаза. — Да, заставляла. Потому что это неправильно. Люди не бывают чудовищами, а другие не видят чудовищ вместо людей.

Вик смеется так громко, что прохожие оборачиваются даже на той стороне улицы.

— Не бывают? Хочешь сказать, ты, пока за кассой дрожала, не видела вместо меня шестилапое чудище с головой шакала? Причудилось, приснилось?

«Вот и что он начинает?» — Лена передергивает плечами. Видела, конечно; и при всем желании не может списать на сон — как и Лию с ее узкой волчьей мордой и двумя рядами зубов. Но если признать без «наверное» и «возможно», что чудовища существуют, не повернется ли мир своей ужасающей стороной?

Легко верить в безобидные надписи на асфальте и объяснять везение хорошим отношением города — будто играешь в детскую игру, где от всего страшного можно спрятаться «в домике». Но когда игра перестанет быть игрой, куда бежать от жутких теней в переулках, от невидимых взглядов, до самого мяса царапающих спину, или от тех, кто жрет людей, как Вик?

Если маленькая девочка начнет играть по-взрослому, то и требовать с нее будут как со взрослой, и правила поменяются далеко не в ее пользу. Так не лучше ли повторять: «Мне показалось, чудовищ не бывает» — и заставлять себя всем сердцем в это верить?

— Тебе и хочется и колется, — нарушает молчание Вик, и Лена, вынырнув из мыслей, оглядывается: соседняя станция метро давно осталась позади, уже вот-вот до следующей дойдут.

Нарочно повел запутанной длинной дорогой, чтобы подольше поговорить? Или она в задумчивости прошла мимо, а Вик не стал останавливать?

— Тебе нравится видеть больше, чем остальные, — продолжает Вик. — Будто у вас с миром есть тайна, жуткая, но прекрасная. Но ты боишься, что если нырнуть в тайну с головой, то все, кого видишь, накинутся и съедят. Скажу по секрету, — он усмехается, — это иллюзия. Им не нужно быть видимыми, чтобы съесть.

Оглянувшись на полную темноты арку, Лена ежится, сжимает руки в карманах в кулаки. Хотя если могли съесть, но до сих пор не съели, значит…

«Ничего не значит. Могли тебя, глупую, снисходительно пощадить — как взрослые прощают малышам нечаянные грубости».

— Я бы рад пообещать, что тебя не тронут, но не могу. Мир большой, в нем встречаются всякие твари. Но если признаешь, что они существуют, ты поймешь, как с ними общаться, чтобы не быть съеденной. Я помогу понять.

Пока они переходят через дорогу, Лена силится подобрать слова. «Спасибо за предложение, я подумаю»? «Нет, я не хочу сближаться с чудовищами»? «Не рассказывай сказки, такого не бывает»?

Последнее — особенно смешно.

— Я не знаю, — бормочет Лена, не поднимая взгляда от забрызганных грязью ботинок. — Это сложно решить вот так, на месте…

— На самом деле ты давно выбрала, — Вик сжимает плечо, и сердце подпрыгивает к горлу. — Не пошла ведь по врачам? Не посчитала себя настолько сумасшедшей? — Он склоняется к уху и шепчет: — Ты знаешь, что это реально. Просто боишься всей собой признать.

В просвете между домами виднеется вход в метро, и Лена вместо ответа ускоряет шаг.

Пару-тройку лет назад она думала дойти до психиатра и рассказать о галлюцинациях. Готовилась долго лежать в клинике, горстями пить таблетки, по несколько часов беседовать с психологом… Но все-таки не смогла отказаться от чудовищ: от преподавательницы с чешуей на шее, от уличного художника, держащего кисточку то пальцами, то когтями, от восьмиглазой продавщицы в любимой кондитерской.

«Все равно я люблю эту жизнь, ее страшные чудеса»[3]. Вик прав: выбор Лена действительно сделала.

У самого метро Вик окидывает хищным взглядом.

— Знаешь, я бы тебя с удовольствием сожрал. Устанешь бояться и балансировать между «нормальностью» и чудесами — звони в агентство, проси меня к телефону.

— Ага, — фыркает Лена, сжимая в кармане проездной, — еще деньги платить, чтоб какое-то чудовище меня жрало.

— Для тебя это будет бесплатно, — плотоядно улыбается Вик. — А пока боишься и думаешь — продолжай смотреть: мы любим, когда нас видят.

И, махнув рукой, заворачивает за угол. Ни «здрасьте», ни «до свидания».

Выдохнув, Лена толкает дверь. Ну и шуточки, да кто в здравом уме!..

А ведь если есть такая услуга, значит, пользуется спросом? Значит, кому-то хочется быть съеденным?

Вик говорил, это не в прямом смысле — а в каком? Что собой представляет съедение — и почему оно поможет не сомневаться в реальности чудес?

«Хочешь узнать?» — усмехается внутренний голос. Лена мотает головой и, встав на эскалатор, вытаскивает телефон и наушники.

Хватит на сегодня чудовищ и странных разговоров. Вернется домой, ляжет спать, а завтра будет заслуженный выходной, и тогда… Тогда она подумает обо всем, что услышала. И что-нибудь решит.

Заказчица оказывается женщиной лет тридцати с ярко-рыжими волосами. Она встречает на лестничной площадке, провожает в квартиру, сразу выдает тапочки. Предлагает:

— Хотите чаю? На улице такой неприятный ветер…

— Не откажусь, — улыбается Лия, оставляя на крючке пальто. Присматривается: здесь, на свету, заметно, какие у женщины темные синяки под глазами. Даже если в квартире нет бабаек, с организацией времени тут явно не ладится.

На кухне женщина ставит чайник, достает из сушилки кружку с синими цветами, а из шкафчика — черный чай со смородиной. Лия устраивается на стуле и представляется:

— Меня зовут Лия, сегодня я ваша хтонь. Если хотите, можем перейти на «ты».

— Да, давайте на «ты», — улыбается женщина. — Я Мария, можно Маша.

«Нет, — Лия качает головой, — “Маша” тебе не идет, а вот “Мария”… “Мария” — да».

— Предлагаю такой план: мы пьем чай, ты рассказываешь, что случилось, потом я смотрю, чем могу помочь. Идет?

Мария торопливо кивает:

— Конечно! А если ничем не сможете… не сможешь, ничего страшного. — Она отводит глаза. — Я не то чтобы верю в это все, но брат посоветовал вам позвонить: уж очень ему понравилось, как с ним чай пили…

«Интересно, во что — “в это все”? — приподнимает брови Лия. — В хтоней? Или в бабаек, ворующих время?»

Насколько же она отчаялась, если отправилась к одним сверхъестественным существам просить разобраться с другим сверхъестественным существом?

Заварившийся чай пахнет смородиной на всю кухню, и Лия вспоминает, как давным-давно, больше десяти лет назад, ездила к бабушке на дачу. Кустов смородины там росло — у-у-у!

Красная, посаженная «для детей», поспевала раньше. Лия питалась ею в перерывах между играми: когда бегаешь на ручей, лупишь веткой иван-чай за оврагом, представляя, что дерешься с ним на шпагах, и ловишь в пруду головастиков — обязательно проголодаешься. Но не дергать же бабушку, занятую клубникой; да и есть макароны не хотелось. Поэтому Лия срывала мелкие красные ягоды, морщилась от восторга: как же кисло! — и бежала играть дальше.

А вот черная росла для варенья и пирогов, поэтому ее приходилось собирать в ведерки. Да не просто подойти и оборвать, нет: надо было взять табуреточку, сесть возле куста и аккуратно, ногтями отцеплять ягодку за ягодкой от плодоножек. «Любишь кататься — люби и саночки возить», — приговаривала бабушка. И Лия, куда деваться, возила.

Зато осенью она возвращалась к родителям с несколькими банками вкуснейшего варенья. И если большие банки открывали только по праздникам, то маленькая баночка была лично Лиина. В угрюмые снежные дни она мазала варенье на хлеб и вспоминала, как под холодным умывальником оттирала темные ягодные следы из-под ногтей.

Вздохнув, Лия отпивает чай — смородиновый только на запах. Сейчас бы лупить иван-чай и ловить головастиков, а не сидеть на чужой кухне и слушать о проблемах. Эх, хорошие были времена.

Мария хмурится:

— Что-то случилось?

— Нет, всё в порядке, — поспешно мотает головой Лия. — Перейдем к делу? Ты говорила, у тебя кто-то ворует время?

И правда, чего она расклеилась? Да, головастики закончились вместе с дачей и детством — зато сейчас, если повезет, можно будет поймать бабайку! Чем это хуже головастиков?

Закусив губу, Мария часто кивает:

— Оно течет слишком быстро. И ладно бы я книгу читала или в телефоне сидела! А я иду, например, мыть посуду, на часах — шесть. Отмываю три тарелки и сковородку, а вместо шести уже семь, и я чувствую себя так, будто правда целый час возилась. Но я не отвлекалась и не задумывалась, мыла быстро, как мою всегда! — Она с мольбой смотрит на Лию. — Я схожу с ума?

К своей кружке Мария не притронулась — настолько важно разобраться, что даже на секундочку расслабиться не может?

— Нет, что ты, — успокаивает Лия. Отпивает еще чаю, оглядывается, но ничего… Погодите, кто это притаился на шкафчике с чаем? Маленький, полупрозрачный, с лапами, похожими на щупальца. Вот ты какой, бабайка?

Посматривая на загадочного зверька краем глаза, Лия уточняет:

— Значит, время бежит быстрее положенного? Это происходит всегда, когда ты чем-то занимаешься?

Мария задумывается, постукивает ногтями по кружке, наконец отпивает чай. Качает головой:

— Нет, не всегда. Когда мою посуду, готовлю, статью для работы пишу — да, постоянно. А когда в какую-нибудь игрушку гоняю или читаю соцсети — нет. — Она фыркает: — Вот смешно, мне будто не дают заниматься делами!

Зверек на шкафу возбужденно подпрыгивает и пропадает. Неужели это он ворует время — и ровно для того, чтобы Мария отдыхала?

«Возьми да узнай», — ворчит на себя Лия. И встает со стула.

— У меня есть одна идея, но тебе надо выйти. Подожди в комнате, ладно?

Мария приподнимает брови, но без лишних вопросов уходит, прикрывая за собой дверь. Лия, сосредоточиваясь, заправляет волосы за уши. Только бы удалось!

У бабушки на даче жил домовой: чтобы хтоническая дача — и без домового? Лия слышала, как он шуршит то за печкой, то на чердаке, и оставляла на ночь блюдечко с молоком, а позднее — с ягодами и свежим хлебом.

Однажды она проснулась оттого, что кто-то сидел на подушке и гладил ее по голове мохнатой рукой, приговаривая: «Хорошая девочка». Открыть глаза Лия не решилась; наутро рассказала бабушке, а та посмеялась: «Так это домовой приходил познакомиться!»

Потом Лия узнала, что это был не совсем домовой — скорее один из духов местности, решивший поселиться на их даче. Но бабушка звала его на человеческий манер, и было в таком имени что-то бесконечно уютное, как в смородиновом варенье зимой.

Полупрозрачный малыш — явно тоже какой-то дух, выбравший квартиру Марии в качестве дома. Будет ни капли не удивительно, если окажется, что фокусы со временем — его рук дело. Но для этого надо с ним поговорить.

— Как же тебя позвать? — бормочет Лия. Вдруг он ничем, кроме времени, не питается?

Причем время должно быть занято делами, так? А кружка из-под чая как раз грязная…

Лия шумит водой, возится с губкой, а хтонической частью прощупывает буквально каждый миллиметр пространства. Несколько секунд спустя из щели между шкафом и стеной показывается круглая мордочка, оглядывается — и тогда Лия негромко просит, не поворачиваясь от раковины:

— Не убегай, давай поговорим.

Вздрогнув, зверек исчезает за шкафом, но тут же высовывается обратно, и Лия слышит в голове его тонкий голос: «Ну давай поговорим, хтонь». Усмехнувшись: было бы странно, если бы он не разглядел, — она убирает кружку в сушилку и кивает на стол: иди сюда.

— Фокусы со временем ты устраиваешь?

«Я! — с вызовом отвечает зверек, складывая на груди щупальца. — А чего она работает и работает? И ладно бы по желанию, так заставляет себя! Нет бы отдохнуть!»

Лия протягивает руку и, не встретив сопротивления, осторожно гладит его по спинке. Надо же, на ощупь совсем бархатный, а еще — дрожащий от напряжения.

— Нервно тебе с ней?

«Еще как! — нахохливается зверек. — Сплошные “я должна”, “надо” и ноль “хочу”! Всю квартиру пропитала своими тяжелыми вздохами, хожу и вздрагиваю!»

— А чего не уйдешь?

Зверек опускает глаза: «Жалко ее. Вдруг смогу что-то сделать? Вдруг она додумается что-нибудь изменить? Тебя же вот пригласила. — Вздохнув, он прибавляет тише: — Да и куда мне? Сколько по квартирам бегал, нигде прижиться не смог, только здесь. Она же неплохая женщина, просто…»

«К психологу бы ей, — мысленно заканчивает Лия. — Трудоголизм — зло». И обещает:

— Я посоветую почаще отдыхать. А если не послушается, можешь устроить что-нибудь посерьезнее пропадающего времени, разрешаю.

Зверек, радостно всплеснув щупальцами, растворяется в воздухе. А Лия выходит из кухни и буквально нос к носу сталкивается с Марией. Неужели подслушивала? А, какая разница! Мистическая проблема требует мистического решения, и разговор с несуществующим собеседником как раз к такому относится.

Напустив на себя серьезный вид, Лия кивает:

— Я знаю, как решить твою проблему. У тебя будет очень сложная задача, но я уверена, что ты справишься.

— Что я должна сделать? — бледнеет Мария. Значит, все-таки не подслушивала и теперь наверняка воображает, как ее отправят на кладбище в полнолуние сжигать чьи-нибудь кости.

— Больше отдыхать, — улыбается Лия. И прибавляет: — Но мытье посуды — это не отдых, и статьи для работы отдыхом не считаются.

— А что тогда считается? — Какой у нее жалобный голос, будто на каторгу посылают!

— Чтение. Вязание. То, что ты делаешь из-за «хочу», а не из-за «надо».

Мария потерянно оглядывается, будто пытаясь понять, чего вообще хочет в этой жизни. Прикрыв глаза, потирает лоб и кивает:

— Хорошо, я попробую. Говоришь, поможет?

— Обязательно! — заверяет Лия. И подмигивает выглядывающему из кухни зверьку.

«Ну вот, теперь я и бабаек гоняла», — усмехается Лия. На ходу поднимает воротник пальто и раздумывает, не вытащить ли из рюкзака шарф: ветер поутих, но голую кожу кусает только так. Ладно, пока потерпит.

Возвращаться в офис сразу после заказа не хочется, да и Санна позвонит, если будет что-то срочное. А здесь неподалеку любимая кофейня, как не заглянуть?

«Я ненадолго, — обещает себе Лия. — Посижу минут десять, отдохну и поеду обратно».

Перебежать дорогу в последние секунды зеленого света; срезать через дворы, по пути сфотографировав опавшие листья; обойти торговый центр — вот и на месте. Лия открывает дверь и загадывает: пускай здесь будет Лена! И прикусывает губу, пряча улыбку, — потому что с порога замечает за стойкой невысокую девушку с каштановыми волосами. Повезло!

Лена радуется как никогда ярко — почти прыгает к кассе, улыбается во весь рот:

— Как обычно?

Но почему-то царапает эта радость, словно она — лишь кривая ширма для чего-то… А, собственно, для чего?

Расплатившись, Лия присматривается к Лене. В сияющую радость вплетен страх: «Хорошо, что пришла ты, а не…» Кто другой мог прийти и напугать настолько, чтобы стать нежеланным гостем? Причем не только что: страх успел прорасти — и не из людей, иначе с чего бы Лена так обрадовалась именно ей, хтони?

Неужели… Да чтоб его!

Когда Лена ставит на стойку кофе, Лия ловит ее взгляд:

— Можно личный вопрос?

Она, поколебавшись, кивает.

— До тебя, случайно, не докапывался один мой знакомый по имени Вик?

— Н-ну, было дело. — Лена отводит глаза, поправляет лямку фартука. — Но он… Мы просто поговорили. Ничего такого.

Страх расползается черным узором, и Лия поджимает губы: «Ага, конечно». Погладить бы хтонической лапой, но сейчас Лена точно шарахнется. Эх, если бы она не видела хтоней, все было бы гораздо проще!

Поэтому Лия делает то, что может, — улыбается, делясь теплом и ощущением безопасности:

— Не бойся. Он придурок, но безобидный, ничего тебе не сделает. — И, дождавшись робкого кивка, уходит в дальний угол, чтобы не смущать.

Вот знала, что он не удержится! И когда успел?

Опустившись за столик, Лия вытаскивает телефон и пишет Вику: «Ты все-таки докопался до Лены? Я тебя убью».

Вик отвечает немедленно: «И за что убьешь? Я ее даже не съел. Пока;)».

— Ах ты зараза, — цедит Лия сквозь зубы.

«Съешь — тем более убью».

«А тогда будет поздно;)».

Вот и как с ним разговаривать?

Утешает лишь то, что он никогда не ест без разрешения. Но с него же станется задолбать Лену, чтобы она согласилась!

Вдохнув и выдохнув, Лия отпивает кофе и оглядывается, стараясь успокоиться. Гирлянды, открытки, искусственные цветы, которые выглядят точь-в-точь как живые, — все-таки не в последнюю очередь полюбила эту кофейню из-за уюта. Ой, а в углу появилась миска с водой — значит, сюда можно с собаками?

— Вы теперь «дог-френдли»?

— Да! — сияет Лена, и ее страх съеживается до жалких черных капель. — Сегодня такая смешная чихуашка приходила — в костюме оленя! Даже рога на капюшоне были.

«А на днях приходил шакал в костюме человека», — хмыкает Лия. И мысленно грозит себе пальцем: хватит, чего завелась? Это не ее дело, она им не мать и не сестра. Пускай разбираются сами — а она пришла отдохнуть.

Трудоголизм — зло, это точно. Особенно когда взваливаешь на себя дела, о которых никто не просил.

«Ой смотри, поселится у тебя дух, будет, как Марию, уму-разуму учить!»

Мария — славная женщина, хочется верить, что она обязательно научится отдыхать. «А я последую ее примеру», — кивает Лия, отпивая кофе.

Раф с мятой и апельсином — напиток богов. А все остальное сейчас неважно.

Женщина представляется Славой — и, заперев за мамой дверь, почему-то не командует: «Немедленно делать уроки!» или «Садись ужинать!»

Вместо этого она спрашивает:

— Ты Лара, да? Чем хочешь заняться?

— А чем можно? — хлопает глазами Лара.

— Смотри. — Слава выключает свет в прихожей. — От уроков никуда не денешься, но необязательно делать их прямо сейчас. Может, ты хочешь чаю? Или, не знаю…

— Какао! — осмелев, перебивает Лара. Мысленно съеживается, теребя кончик косички, но Слава кивает:

— Вот, отлично. Пойдем, покажешь, где что лежит.

Кажется, она и правда круче, чем прошлые няни.

Слава разрешает самой погреть молоко в микроволновке и насыпать столько ложек какао, сколько хочется. Себе она делает чай, садится напротив и даже не ругается, когда Лара шумно прихлебывает из кружки: так вкуснее! А прошлая няня говорила, что зря ее не шлепают, тогда она быстро научилась бы хорошим манерам.

«Не буду просить помощи с уроками», — решает Лара. Да и не с чем помогать, там сущие пустяки: по русскому надо расставить запятые, по математике — начертить несколько отрезков. Ерунда!

А с шестью ложками какао гораздо слаще, чем с тремя. И ничего у нее не слипнется.

— Вы с мамой вдвоем живете?

— Папа в ДТП разбился, — кивает Лара.

В те дни мама говорила только так, по-взрослому коротко: «Разбился в ДТП». Это непонятное слово — «ДТП» — пугало сухостью и равнодушием: разве можно так говорить про папу? Громкое и яркое слово «авария» нравилось Ларе куда больше: в голове сразу рисовалось, как две машины летят навстречу друг другу, ни одна из них не может повернуть, они сталкиваются — грохот, искры, пламя. Вот так красиво, почти героически погиб папа! А мама говорит про какое-то ДТП.

Позже Лара узнала, что грохот, искры и пламя — это не красиво, а жутко, и ничего героического в такой смерти нет. Слово «авария» начало душить своей яркостью, и на помощь пришло сухое и спокойное «ДТП». Лара спряталась в нем, будто в шкафу, где в первые дни закрывалась от мира, ставшего чужим. «Разбился в ДТП» — коротко и ясно, никаких красок, никаких подробностей.

А еще — очень по-взрослому. Значит, если говорить так, тебя перестанут считать ребенком.

— Ох, извини, — Слава опускает глаза.

А Лара облизывает испачканные в какао губы:

— Да ладно, вы же не знали.

— Давай на «ты»? — поболтав в кружке пакетик, предлагает Слава. — Мне всего двадцать шесть.

Двадцать шесть — это в два раза больше, чем одиннадцать! Совсем не «всего», Ларе до такого возраста расти и расти, оканчивать школу и университет, устраиваться на работу…

А одиннадцать — в два раза больше, чем пять: столько было, когда погиб папа. Надо же, как много лет успело пройти.

В день похорон мама впервые пригласила няню: «Ребенку нечего делать на кладбище!» С тех пор Лара не оставалась одна: утром мама отводила в детский сад, вечером — забирала, во все магазины таскала с собой, а когда уходила в гости, просила присмотреть либо няню, либо кого-то из знакомых.

Дома стало не продохнуть от запретов. Плитой пользоваться нельзя: обожжешься. Микроволновкой — тоже: опрокинешь на себя горячее. Мыть посуду — ни в коем случае: что-нибудь разобьешь и порежешься. Даже гулять с друзьями разрешалось только во дворе, чтобы мама видела в окно: вдруг что-нибудь случится!

И ладно бы только это! Уроки мама заставляла делать в своем присутствии, чтобы видеть каждую циферку, каждую буковку. Когда она сверлила взглядом, будто хищник, гипнотизирующий добычу, у Лары начинали дрожать руки и буквы ползли куда попало, а мама ругалась: «Какая ты неаккуратная, вот и как за тобой не следить?»

Как Лара ни пыталась украдкой погреть себе ту еду, которую хотелось, а не которую оставили теплой, или дописать упражнение, пока мама не вернулась с работы, — за такое самоуправство неизменно доставалось. Хочется надеяться, что в четырнадцать, когда выдадут паспорт, мама наконец признает ее взрослой: перестанет вызывать няню, уберет глупые ограничения…

Три года. Еще целых три года.

Лара вздыхает, проставляя очередную запятую между частями сложного предложения.

— Помочь? — откликается Слава. Она сидит в кресле с кружкой чая и телефоном и честно не лезет в учебные дела, как Лара и попросила.

— Да не, это так… не из-за учебы.

— Расскажи, вдруг полегчает.

Может, правда рассказать? Никому из взрослых не жаловалась, только подружкам, а они вздыхали, сочувствовали, но сделать ничего не могли. Вдруг Слава что-то посоветует?

Дописав предложение, Лара покусывает кончик косички.

— Мама считает меня ребенком.

— А ты не ребенок? — улыбается Слава, забираясь в кресло с ногами.

— Ну… — Лара поджимает губы. — Нет, я знаю, что до восемнадцати — ребенок, но… Мне нельзя готовить, нельзя даже самой греть еду. Меня не оставляют одну и не разрешают делать уроки, если кто-то не будет сидеть рядом и проверять каждое слово.

Слава задумчиво отпивает чай, потирает подбородок.

— Всегда так было? Или…

— После смерти папы началось, — кивает Лара и торопливо бормочет: — Я думала, может, мама боится за меня и так пытается, ну, заботиться?.. Но ведь я не умру, если обожгусь плитой или обольюсь горячим молоком. Да и папа разбился в ДТП — а как я туда попаду на кухне?

Приходится сжать зубы, чтобы не расплакаться: вдруг паспорт не поможет, и мама до конца школы ни на минуту не оставит в одиночестве? И, уж, конечно, не позволит поступить в институт в другом городе: это же так опасно!

— Думаю, твоя мама и правда боится. — Слава потирает лоб. — Я бы с ней поговорила, но, к сожалению, не могу: меня звали с тобой посидеть, а не читать нотации и решать взрослые проблемы. Но ты можешь попробовать сама.

— Я пробовала! — отчаянно восклицает Лара, но Слава останавливает:

— Погоди, не так. Без криков, без напора, тихо и вежливо. Например, обсудить, что может случиться, если ты будешь пользоваться плитой. Разобраться, что надо делать, чтобы этого не случилось. Попробовать включить ее при маме, чтобы она убедилась: ничего страшного нет. И так далее. — Вздохнув, она отпивает чай и понижает голос: — По секрету, только между нами: твоей маме надо бы к психотерапевту. Мне жаль, что у вас с ней так сложно.

Как это будет долго и муторно — и то, если мама станет слушать. А вдруг отрежет: «Нет!» — и тут хоть в лепешку расшибись?

— Я попробую, — понуро бормочет Лара и возвращается к упражнению.

Чудится — всего на мгновение! — что спины касается мохнатая лапа, и напряжение враз уходит: расправляются плечи, отступают слезы, растворяются сомнения. Она обязательно поговорит с мамой — что-нибудь да получится! А если нет — будет знать, что попыталась.

Лара оглядывается — Слава широко улыбается из кресла. Неужели лапа не почудилась? Она и правда чудовище? Может, попросить показать чудовищный облик?

Только вначале — разобраться с математикой.

За ужином Слава тоже никак не ограничивает: позволяет погреть еду, вымыть посуду и даже сделать еще одну кружку какао. А после робкой просьбы с удовольствием превращается в чудовище — черно-рыжую лисицу ростом лишь немного выше, чем в человеческом облике, и почему-то с тремя глазами.

Лара зарывается пальцами в ее шерсть. Всегда мечтала о домашнем животном, и родители обещали завести, но потом… Потом, конечно, стало не до того. Когда мама вдруг брала с собой в гости, больше всего радовалась, если у гостей оказывались кошка или собака; сидела с ними весь день, гладила так же, как гладит Славу, и совсем не хотела уходить.

Слава негромко урчит в ответ. Как хорошо, что мама позвонила в то странное агентство — и что приехала именно она.

Мама возвращается около девяти и даже не ругается, что Лара еще не переоделась в пижаму и не почистила зубы.

— Спасибо, что посидели с ней! Очень тяжело было?

— Нет, что вы. — Слава надевает пальто. — Замечательная девочка.

У Лары теплеют щеки: сколько раз делали замечания из-за кривого почерка и плохих манер! И, обнимая Славу на прощание, она бормочет:

— Ты лучшая няня.

— Надеюсь, больше тебе не понадобятся няни, — шепотом отвечает Слава.

Сейчас мама не будет слушать: она устала, а Ларе пора спать. Зато завтра, в субботу… Завтра они поговорят, и Лара докажет, что уже не ребенок.

Может, Слава и правда станет ее последней няней.

— Не дуйся, пожалуйста.

Тори бросает колючий взгляд и демонстративно отодвигается к краю сиденья вместе с сумкой. Хотя бы не уходит в другую часть вагона!

Когда Лютый догнал ее на эскалаторе и бросил: «Поеду с тобой», она пробормотала что-то вроде: «Так и думала», — и поджала губы. Наверняка решила, что ей не доверяют: вдруг новичок не справится?

Попытка объяснить не увенчалась успехом, и Лютый чувствует себя дураком и параноиком. Однако интуиция по мелочам не орет: в прошлый раз, например, уберегла от взрыва газа.

— Послушай… — Вздохнув, Лютый разматывает шарф. — Я не надзиратель, честное слово. И не сомневаюсь, что ты справишься. Просто заказ реально подозрительный!

Тори поводит плечом: мол, кому подозрительный, а кому нет. А вдруг она права? Подумаешь, заброшка! Кто запретит пить чай в заброшке? Может, там ролевка…

«…для которой нужна самая настоящая хтонь, ни в коем случае не игрок, прикидывающийся хтонью», — хмыкает Лютый. И потирает лоб:

— Ладно, смотри. Зайдем вместе, я оценю обстановку и, если все нормально, уйду. Хорошо?

— Хорошо, — сквозь зубы соглашается Тори. Какая упрямая девочка!

«А я все равно упрямее».

Лютый прислушивается к объявлению: осталось две станции.

— Ты прав: место и правда странное.

Лютый успел десять раз засомневаться в себе, своих памяти и интуиции, в том, что показывали карты, — но по адресу действительно оказывается заброшка. Причем в состоянии, не слишком располагающем к чаепитиям.

Тори, оглядевшись, ежится и придвигается к Лютому. От колючести и следа не осталось, и хорошо: было бы куда хуже, если бы она рванула внутрь.

Чудится или действительно пахнет опасностью? А может, от всех заброшек так пахнет?

— Зайдем? — предлагает Лютый.

Поколебавшись, Тори кивает. Кажется, еле удерживается, чтобы не взять за руку; но вместо этого вцепляется в ремень сумки.

Двери здесь нет, и, перебрасываясь нервными шутками о залезании через окно, они обходят заброшку. А с другой стороны их уже ждут: рыжий мужчина лет сорока и два парня возраста Лютого, все трое — в черных толстовках с каким-то алым цветком. Наверное, у них и правда ролевка.

— Это вы хтонь в пальто? Вернее, хтони, — поправляется мужчина. Поджимает губы, словно он недоволен, что их пришло двое, но ничего не говорит.

Лютый загораживает Тори:

— Это мы, да. — И улыбается как можно теплее: — Вот новенькую на заказ провожаю. Дадите взглянуть, как у вас внутри? Волнуюсь за нее!

— Конечно! — охотно кивает мужчина. — Новички — дело такое, сам бы на вашем месте переживал.

Он заходит первым, машет рукой: мол, давайте сюда. Интуиция орет: что-то не так! Прищурившись, Лютый переступает порог — а в следующую секунду к горлу приставляют нож, и чьи-то пальцы до боли оттягивают волосы на затылке. То есть понятно чьи: не стоило терять из виду тех парней.

Почему не замотался шарфом, когда вышел из метро? До горла не сразу добрались бы, а волосы — ерунда: рванулся бы, оскалился…

— Не дергайтесь — и все будет в порядке.

— Интересные у вас чаепития, — цедит Лютый. Скосив глаза, печально убеждается, что положение Тори ничуть не лучше, и тихо вздыхает. Не стоило сюда не то что заходить — вообще ехать. В следующий раз послушается интуицию, какие бы абсурдные вещи она ни орала.

Если он будет, этот следующий раз.

Пока их ведут по коридорам, заваленным мусором, Лютый мысленно просит: «Пускай это будет дурацкий розыгрыш! Пускай приведут в комнату, посадят за стол, а потом уберут ножи и посмеются: ничего личного, для антуража!» Но дураком надо быть, чтобы в шутку приставлять к горлу хтони нож: с повышенной регенерацией такие раны нестрашны, а превратиться и откусить голову — дело нескольких секунд.

«Что ж не превратился?» — ехидничает внутренний голос. Лютый поводит плечом: нехорошо это — без суда и следствия людям головы откусывать. Да и за Тори боязно: регенерация регенерацией, но получить ножом в горло — то еще удовольствие.

Как хорошо, что все-таки тоже поехал: в каком ужасе она была бы здесь одна!

У лестницы на второй этаж нет половины ступеней — будто в кошмарах. Лютый прикусывает язык до крови, но, к сожалению, заброшка не сменяется родной спальней. Зато их заводят в комнату — хоть какое-то развитие событий!

Здесь гораздо чище: нет досок и осколков кирпичей, окна завешаны обрывками ткани, посреди комнаты стоят стулья, а возле стены — стол, правда, без чайника и чашек. Значит, чаепития не будет и розыгрышем это не окажется. Жаль, жаль.

«Ничего, прорвемся!» — подбадривает себя Лютый. И гладит хтонической лапой полную страха Тори: держись, что-нибудь придумаем.

Лютого и Тори усаживают на стулья в центре комнаты, не отпуская волос и не убирая ножей. Мужчина, оседлав стул напротив, подпирает голову кулаком.

— Как же вас, хтоней, тяжело поймать! С виду — совсем как люди, в толпе не отличить, если не присматриваться.

«И не надо нас ловить», — ворчит Лютый, чувствуя, как футболка липнет к спине. Что за странная шайка? Зачем им хтони? И сколько тут человек: с этими тремя справиться бы, а вдруг сейчас еще десять вылезет?

— Хорошо, что брат рассказал, как у вас просто, — продолжает мужчина, почесывая небритый подбородок. — Один звонок — и вы как миленькие едете в заброшку!

Кто бы мог подумать, что о чаепитии попросит такая мразь! Лютый скрипит зубами: он не любит ругаться, но, если бы не нож у горла, точно бы не сдержался.

— И зачем мы вам? — подает голос Тори.

Мужчина разводит руками:

— Изучить хочется. К сожалению, никто не разрешит с людьми обращаться как со зверушками. Вот, выкручиваемся.

— В сети мало написано? Кто умеет искать — все, что надо, найдет.

Какая смелая девочка! Не боится, что эти придурки за дерзость вскроют глотку?

— Прочитать — это одно, а вот увидеть своими глазами!..

— Что вы хотите увидеть? — влезает Лютый. И морщится: надо же, голос осип.

Неприятно ухмыльнувшись, совсем не как Вик, мужчина встает со стула и скрещивает руки на груди. Это выглядит до того пафосно, что Лютый фыркает: будто злодей в дурацком фильме. Кто-то пересмотрел шаблонной супергероики?

— Для начала — ваши хтонические облики. Потом взять анализы крови…

Анализы крови? Серьезно? А лаборатория у них в подвале — чтобы по всем канонам?

— Вы что, безумный ученый? — смеется Лютый. Чувствует: это истерика, — но не помогают ни сжатые зубы, ни царапающий горло нож. Смех щекочет глотку, рвется наружу пополам с хриплым кашлем; воды глотнуть бы — но где тут вода, если они не собирались пить чай?..

— Успокойте его, — морщится мужчина.

Чем успокоят, ножом в горло?

Парень-конвоир, отпустив волосы, отвешивает пощечину до искр в глазах — и Лютый, захлебнувшись смехом, замолкает. Пока он смаргивает слезы и восстанавливает дыхание, мужчина потирает подбородок:

— О чем я?.. А, да. После анализов мы посмотрим, из чего вы состоите: правда ли строение хтони не отличается от строения человека?

— В агентстве знают, куда мы поехали! — в голосе Тори звенит отчаяние. — Если мы не вернемся…

— А кто сказал, что вы не вернетесь? — удивляется мужчина, и глаза у него лихорадочно блестят. — Мы не станем вас убивать. Так, накачаем кое-чем, вскроем, изучим внутренности, а потом полюбуемся на вашу хваленую регенерацию.

В комнате повисает гнетущая тишина. Они психи, да? Никто в здравом уме не будет вскрывать людей, только чтобы чем-то полюбоваться! Или они хтоней за людей не считают? С такими даже рядом находиться не хочется, не то что чай пить!

Происходящее все больше похоже на фильм — или на кошмарный сон. Только проснуться не удается, и никто не командует: «Стоп, снято!» Вот влипли-то, а!

Лютый сглатывает скулеж: удариться в панику всегда успеется, а сейчас надо что-то делать. Было бы и это как в фильме, когда герой после такой мысли немедленно придумывает гениальный план…

«Ты хтонь или кто? Сожри их!»

Может, и правда превратиться, подскочить, перегрызть глотки… А потом замучаешься объяснять, что это была самозащита, а не убийство.

«Дурак, не в том смысле!»

Вдоль позвоночника продирает холод: у него нет разрешения, он не имеет права. Хотя кое-что успел запомнить, и разве сейчас время волноваться о правильности и легальности?

Но для этого тоже надо превратиться. А впрочем, они ведь хотели посмотреть на хтонический облик… К черту волнение, решайся!

— Просто так вы нас не отпустите? — Лютый нарочно подпускает в голос побольше дрожи. А сам осторожно размечает вход и выход в пространстве тени.

— Разумеется, нет, — хмыкает мужчина, бесстрашно подходя ближе. Настолько верит в приставленные к горлу ножи?

— Что ж… Вы хотели посмотреть на хтонический облик? Давайте начнем с меня. — Интересно, насколько нервной выходит улыбка?

Тори вспыхивает: «Ты так легко сдался?!» Лютый дотягивается до нее хтонической лапой: «Тише, успокойся, главное — не лезь».

От горла убирают нож — и приставляют к горлу Тори.

— Учти: одна выходка — и твоей подружке конец.

— Понял, — кивает Лютый. Встает со стула, стараясь не делать резких движений, и медленно принимает хтонический облик: вытягивается вверх, обрастает шерстью, лапы мирно складывает на груди.

— Ни хрена себе, — шепчут за спиной, а мужчина, подавшись вперед, хищно, почти по-хтонически оскаливается.

Полоснуть бы когтями по лицам — да тоже нападением сочтут. Или нет? На руках все доказательства: позвали на заказ и встретили с ножами, угрожали опытами — что еще оставалось делать?

Но совесть загрызет, если с Тори что-нибудь случится, — и Лютый рывком уводит в тень всех троих.

Сердце подпрыгивает: только бы справиться!

В свое время Лютый не закончил обучение, потому что ему не понравилось пространство тени: слишком колючее и темное. Нет, не страшное, просто неприятное — будто окунаешь руку в грязную воду, полную ила. Ходить сюда по долгу службы? Увольте.

Теперь Лютый, оказавшись в грязной илистой воде, выдыхает с облегчением: здесь он хозяин, эти люди ничего не сделают. Но лучше поспешить: кто знает, насколько хватит сил.

Его колючки не трогают — а вот людям достается на славу. Лютый безжалостно тащит их за собой, и если одни слои эмоций отваливаются с концами, то другие повисают неопрятными лоскутами, наверняка доставляя немало боли. Но сейчас не до аккуратности: надо шокировать, выбить из колеи, выкинуть обратно в бессознательном состоянии — и бежать.

Пожалуй, он понимает, почему Вик любит пожирать: есть что-то завораживающее в этом проведении людей сквозь свою тень и срезании всего лишнего, чтобы обнажить… Подождите, это рога? У человека — рога?

Лютый мотает головой: нет, померещилось. Хотя эти трое, конечно, те еще козлы; здорово, что можно устроить им встряску!

И все-таки куда больше по душе пить чай. А сможет ли он теперь без страха ездить на любимые заказы?..

Скрипнув зубами, Лютый вышвыривает людей обратно и выныривает сам.

Тори в порядке, если не считать пульсирующего страха: вжалась в стул, закрылась сумкой. Рыжий главарь валяется без сознания, его прихвостни, толком не придя в себя, шарят в поисках ножей. Вот упрямые!

— Валим! — командует Лютый. И сглатывает накатившую тошноту: не сейчас, не время.

Выведенная из строя шайка не пытается догонять — но Лютый не позволяет себе ни секунды передышки. Сначала надо выбраться из квартала заброшек, и вот тогда… Тори, к ее чести, почти не отстает, даром что ноги не такие длинные; сопит рядом и придерживает бьющую по боку сумку.

Среди людей они переходят на шаг, восстанавливают дыхание, нервно оглядываясь: никто не преследует? А в паре домов от метро у Лютого темнеет в глазах — чего ждал, протаскивая через тень сразу троих?

Ноги подкашиваются, горло будто стиснули крепкой рукой, никак не вдохнуть, и в ушах шумит почти водопадом. Сейчас как в обморок хлопнется — вот весело будет!

— Ты в порядке? — Тори касается плеча.

— Мне бы присесть, — тяжело сглатывает Лютый, — или даже прилечь. Не видишь, случайно, кафе?

Оглядевшись, Тори кивает:

— Пойдем. Можешь опереться на меня.

В кафе Лютый падает на диванчик; отказывается от скорой, лежит, пока не стихает шум в ушах и не разжимается горло. Потом аккуратно садится и виновато улыбается взволнованной работнице:

— У вас не будет какао или сладкого чая? Само собой, я заплачу.

Тори тоже берет какао; пока ждет заказ — напряженно наблюдает за прохожими. Лютый и сам не может отделаться от мысли, что их вот-вот поймают, схватят прямо здесь и никто не заступится, не крикнет полицию… Нет, наверное, те люди не настолько дураки, чтобы нападать при посторонних. Значит, можно дышать спокойно.

«Ха-ха» три раза.

За какао Тори признается:

— Когда нас схватили и повели… Я все ждала, что ты скажешь: «Это проверка, поздравляю, ты прошла!» Извини, что я там ничего… никак…

— Ты держалась молодцом, — улыбается Лютый, — а это главное. — И, почувствовав вибрацию в кармане, вспоминает: обещал написать Санне.

«Ну чего?»

«Эй, все ок?»

«Где вы там?»

«Что происходит?»

И пять пропущенных вдобавок.

«Все НЕ нормально, — пишет Лютый. — Но мы живы. Вернусь и расскажу».

— Кто эти люди? — хмурится Тори. — Кому, блин, приспичило нас поймать?

Лютый пожимает плечами.

Хорошо, что Тори была не одна. Хорошо, что он начинал обучаться пожиранию. А то лежали бы на полу заброшки со вспоротыми животами — и, возможно, никакая бы регенерация их не спасла.

Сейчас они выйдут на улицу, крепко держась за руки, доедут до офиса — и окажутся в безопасности. Но вначале надо допить какао, целых полчашки. Очень вкусное какао делают в этом кафе.

Чашка расплывается перед глазами, и Лютый, уткнувшись в ладони, беззвучно плачет.

Посовещавшись, хтони решают, что стоит рискнуть. Поэтому Крис снимает сережки: родители всегда были против украшений, — меняет футболку на водолазку Вика, чтобы закрыть тату на шее, и выходит из агентства. Сегодня суббота, родители всегда сидели дома — хоть бы их привычки не изменились за семь лет!

Цепляясь за поручень в метро, Крис прислушивается к себе. Живот сводит холодом, а сердце колотится в горле. Страшно? Скорее волнительно: вдруг родители не поверят? Или не захотят называть адрес: мол, сами отведем? Или вовсе окажется, что они переехали?

«Пожалуйста, пусть все получится!» — беззвучно просит Крис. Вспоминает, как Гор поколдовал «на дорожку», чтобы родители не отлупили ремнем и не заперли в комнате, как делали раньше. Может, колдовство притянет удачу?

Как хорошо, что в секту не брали детей, а ровно в восемнадцать Крис сбежал! Вдруг сейчас бы тоже писал глупые бумажки и рисовал плакаты для митингов, а Славу, с которой дружит со школы, считал отвратительным чудовищем. Или даже оказался среди тех, кто напал на Лютого и Тори.

От этой мысли продирает мороз. Встряхнувшись, Крис выходит из вагона. Вспомнит ли путь, которым ходил семь лет назад?..

Ноги сами ведут куда надо, остается только удивляться изменениям. На углу раньше был хозяйственный, а теперь открыли кондитерскую. В этом дворе наконец поставили новенькую детскую площадку — как же Крис в детстве мечтал о качелях на цепочках! Соседний дом перекрасили в нежно-голубой — выглядит как волшебный кусочек лета в сердце холодной осени.

Вот знакомая арка; Крис машинально перепрыгивает поребрик и сжимает кулаки. Только бы родители были дома, только бы впустили — уж он постарается заболтать!

Погладив дверь подъезда, Крис набирает на домофоне квартиру — семнадцатая, надо же, помнит.

— Да? — отвечает мамин голос, и сердце подпрыгивает к горлу.

— Мам, это я… — как можно печальнее бормочет Крис.

— О господи, — выдыхают в трубку.

И дверь открывается.

«Все будет хорошо», — успокаивает себя Крис, поднимаясь на второй этаж. Но колени предательски дрожат, а сердце колотится в ушах, так что даже собственных шагов не слышно. Что же скажут родители, когда увидят спустя семь лет? Не отвесят ли затрещину до искр в глазах?

Мама ждет у двери, сверлит недоверчивым взглядом, будто спрашивая: «Это правда ты, а не хитрый призрак, притворившийся тобой?»

— Привет, — робко здоровается Крис. Поднимает повыше воротник водолазки, взъерошивает волосы — всегда ругали за эту привычку: «Чего лапаешь, в сосульки превратятся!»

— Выкрасился, будто попугай. — Мама неодобрительно цокает языком, и кажется, что волосы тут же испуганно превращаются из фиолетовых обратно в пшеничные.

К счастью, не выносят в подъезд машинку с требованием побриться налысо — наоборот, открывают пошире дверь и кивают: заходи. Крис, все так же робея и едва разбирая слова из-за грохота сердца в ушах, переступает порог — и чуть не отпрыгивает обратно, наткнувшись на тяжелый взгляд отца.

— Нагулялся? Понял, что родители больше знают о жизни?

— Понял, — виновато кивает Крис. И для большего эффекта опускается на колени. — Вы во всем были правы, я столько натерпелся от хтоней…

Кажется, это срабатывает — мама всплескивает руками:

— Ну куда ты в грязь?! Как был обалдуем, так и остался!

А отец похлопывает по плечу:

— Вставай, пойдем на кухню. За чаем все расскажешь. — И прибавляет тише: — Мы рады, что ты вернулся.

Крис неловко улыбается и мысленно скрещивает пальцы. Ах, знали бы они, зачем он вернулся на самом деле!

Час спустя Крис вываливается из подъезда, выдыхает и отписывается Санне: «Они собираются завтра утром, вот адрес. Сейчас вернусь — будем соображать».

Поверили! Купились! Пока пили чай, родители, конечно, выспрашивали, что случилось. Крис вдохновенно врал, как хтони, с которыми сталкивался, оказались жуткими чудовищами. «Вы были правы, мне так стыдно за побег…» А мама гладила по плечам: «Бедный мальчик, натерпелся».

Придется Вику до конца дня носить его футболку: водолазка насквозь промокла от ледяного пота. Зато удалось убедить родителей, насколько важно встретиться с главой секты: «Да, наедине; ну мам, пап, я уже взрослый», а заодно отговориться от ночевки в их квартире: «Мне надо настроиться и осознать радость нового пути».

По лестнице Крис бежал, перепрыгивая через ступеньки: чудилось, что родители все поняли, сейчас догонят — и мало не покажется. К счастью, обошлось.

Звенит уведомление: «Отлично, ждем тебя». Крис машет на прощание двору, в котором вырос, и спешит к метро.

В общем и целом детство здесь было неплохим: карусели, лазалки, приятели из соседних домов. Но до сих пор ноют шрамы ниже пояса, закрытые татуировками, — и этого он родителям никогда не простит.

Ребята с других точек расходятся около двух, а Крис, Гор и остальные сидят до вечера: обсуждают, как спровоцировать сектантов. Но приедет ли полиция? Вдруг сочтут причину недостаточной для задержания — а сектанты потом ка-ак отыграются!

— Может, рассказать полиции, как вы на заказ ездили? — предлагает Крис.

— У нас нет доказательств, — бурчит Лютый, все еще не отходя от Вика. — Мы скажем одно, они — другое… — Он вздыхает. — Повязать бы всех сразу или хоть самых борзых и активных.

— Что-нибудь придумаем, — обещает Вик. Лютый, кивнув, утыкается ему в плечо: кажется, от усталости и нервов его совсем не держат ноги.

В конце концов совместными усилиями они придумывают план — не идеальный, даже по-своему опасный. Но если сработает, то как минимум самые активные сектанты окажутся за решеткой.

Крис провожает до метро заметно успокоившуюся Тори и нервно стреляющего глазами Лютого. Последний, прощаясь, обнимает:

— Умоляю, будьте осторожны.

— Обязательно, — обещает Крис.

В ожидании поезда он вертит в ухе сережку-кольцо. Интересно, колдовство Гора уже развеялось? Вот бы оно помогло завтра!

Перед сном Крис напивается успокоительного, но все равно полночи ворочается. Вместо сна в голову лезут воспоминания: как родители морили голодом и били ремнем по рукам — правда, несильно, чтобы не оставалось синяков; как переодеваться на физкультуру приходилось в дальнем углу раздевалки, чтобы никто не увидел кровавых полос ниже пояса; как хотелось написать заявление, но казалось, что ему, мальчишке, никто не поверит.

Или как в гости к родителям приходил кто-то из сектантов — мужчина или женщина, улыбающийся или хмурый, неизменно в черной толстовке с алым цветком. Они угощали Криса конфетами, иногда приносили игрушки или даже книги; спрашивали: «Наш будет?» — и родители кивали: «Наш, наш». Потом все уходили на кухню, а Крису велели не высовываться из комнаты. Но он подслушивал у двери: о том, что очередное обращение осталось без ответа, надо собираться на митинг, ведь хтони совсем обнаглели, не стесняются открыто называть себя хтонями!

Неужели сейчас эти разговоры, обращения и митинги превратились в убийства? А если план не сработает, чего ждать от этих безумцев?

Сердце скачет как бешеное. Крис повторяет, то заворачиваясь в одеяло, то откидывая его на другой конец кровати: «Все будет хорошо». Верится в это с трудом.

К утру он кое-как задремывает, но по звонку будильника подскакивает как ужаленный. Заливает в себя полкружки чая: от страха крутит живот, какая тут еда, — одевается и выходит из дома. Примчится намного раньше, но плевать: лучше погуляет там, чем будет умирать от ужаса в пустой квартире.

Лия тоже приезжает заранее. Макияж у нее что надо: ярко-красные тени, стрелки чуть не до висков, черная помада. Настоящее чудовище.

— Тоже не спалось? — понимающе кивает она.

— Полночи ворочался, — признается Крис, поправляя воротник куртки. — Пойдем? Чего топтаться.

Сектанты собираются в одной из заброшек, вроде бы в той самой, куда ездили Лютый и Тори. Вот пришибло бы этих ненормальных обрушившейся стеной — насколько было бы проще!

— Значит, как договаривались? — повторяет Крис, снова вертя сережку. — Ты ждешь среди жилых домов, подходишь минут через десять. Санна вызовет полицию, а мы тем временем…

Спокойная как танк Лия касается плеча:

— Все будет нормально. Не трясись.

Ах, было бы это в его власти!

Они расстаются за углом ближайшего жилого дома. Лия затаивается в тени, Крис уходит к заброшке, нарочно вздрагивая и оглядываясь.

То ли родители сообщили, то ли сектанты заметили в окно, но его ждут трое в черных толстовках. Один из них — рыжий мужик лет сорока, о котором говорили Тори и Лютый; двое других — женщина чуть младше и мальчишка, которому не дашь и восемнадцати. Неужели в секту начали брать детей?

— Зачем ты пришел? — холодно спрашивает мужик. У него подергивается глаз и мелко вздрагивает левая рука — последствия пожирания?

— Родители посоветовали, — бормочет Крис, смиренно сцепляя пальцы в замок. — Я много раз сталкивался с хтонями и понял, что им не место среди людей.

Заметно смягчившись, мужик сжимает плечо:

— Пойдем внутрь, поговорим. Чудовища действительно не должны жить рядом с людьми.

— Только, — Крис понижает голос до шепота, — мне показалось, за мной следят. Я не знаю, хтонь ли это, но…

— Не бойся: сюда не войдет незамеченной ни одна хтонь.

Послушный жесту, Крис переступает обветшалый порог и хмыкает: а им и не надо оставаться незамеченными.

База у сектантов на втором этаже, и подниматься туда приходится по разрушенной лестнице, стараясь не угодить ногой в провал вместо ступеньки. И хочется сектантам ютиться здесь! Почему бы не арендовать офис или хотя бы квартиру? В любом случае удобнее и теплее. Нет денег? Или там хтоней не поубиваешь?

Когда Федор — так представляется рыжий мужик — заводит в комнату, Крис закусывает губу. Вот так толпа: человек десять, не меньше! А если по заброшке еще сектанты бродят? Справятся ли они с Лией?

«Не дергайся, — обрывает внутренний голос. — Сейчас надо потянуть время, а что будет, то будет». Может, волею колдовства Гора…

К счастью, сектанты заваливают вопросами о родителях, о столкновениях с хтонями, о том, чем он может быть полезен, а Крис врет, стараясь ничем не выдать волнения. Нападали ли на него? Да, пару раз приходилось отбиваться. Видел ли истинные облики? Всего однажды, и то краем глаза. Чем будет помогать? Он занимается фехтованием, так что может таскать тяжести, готовить и шить тоже умеет и вообще возьмется за все, что предложат.

Только о родителях он говорит правду: Федор наверняка знает каждого из сектантов и сразу поймает на лжи.

А потом раздаются долгожданные топот и крик:

— Там хтонь! У нее зубы — во! Щас как сожрет!

«Эта — не сожрет», — усмехается Крис. Вик признался, что не сдержится и всех порвет, а у Лии нервы крепче, она только напугает — потому и пошла.

А вслух Крис ужасается, изображая истерику:

— Я говорил, за мной следили! Они на меня охотятся!

— Успокойся, — Федор с непроницаемым лицом опускает руку на плечо, — мы своих не бросаем.

Кивнув остальным, он вытаскивает нож и выходит из комнаты. Крис, конечно, спешит следом, украдкой отписываясь Санне: «Вызывай». И мысленно скрещивает пальцы: хоть бы все обошлось малой кровью!

За все время работы Крис ни разу не видел Лию в хтоническом облике, поэтому на пороге застывает безо всякого притворства. А она крута! Огромная белоснежная волчица, в распахнутой пасти два ряда зубов — такую попробуй не испугайся. Даже поджилки трясутся и в животе холодеет: вдруг и правда сожрет всех-всех, не деля на своих и чужих?

— Что тебе надо, тварь? — выходит вперед Федор. В нем полыхает желание защитить остальных — как в Вике, который вчера закрывал спиной Лютого и Тори. Черт, а ведь не так уж они отличаются! Просто у хтоней своя правда, а у сектантов — своя; каждый считает верным тот путь, которым идет, но если сесть и поговорить за чашкой чая…

Говорить с теми, кто видит вместо твоих друзей монстров и был бы рад кого-то из них убить? Ага, как же, разбежались!

Лия оскаливается:

— Да вот проходила мимо, чую: люди. Я голодная как раз, а тут еще и дом заброшенный — кто полезет спасать?

Она прыжком оказывается у двери, и сектанты отшатываются — все, кроме Федора. Тот замахивается ножом («Подставься!» — молится Крис), и на лапе у Лии расцветает алый порез. Вот и повод для задержания!

Лия шипит, прижав уши, остальные сектанты, приободрившись, тоже вытаскивают ножи, а Крис бочком отходит в сторону. Он сыграл свою роль и принесет гораздо больше пользы, наблюдая издалека и не мешаясь под лапами и ногами. В конце концов, у него ни когтей, ни ножа.

А со стороны сразу видно, кто тут настоящий монстр, с которым даже встречаться не надо, уж тем более — чай пить.

Нервы у Лии и правда крепкие, а ловкости позавидовал бы любой гимнаст. Как она прыгает, изображая нападение! Как аккуратно подставляется под удары! Как умудряется никого не задеть — ни специально, ни случайно! Но поскорее бы приехала полиция и закончились эти страшные танцы. Вдруг Лию изрежут до потери сил? Вон сколько алых цветов распустилось на ее белоснежной шкуре!

Кажется: она вот-вот оступится и…

Крис мотает головой: об этом даже думать не хочется — и на всякий случай готовится кинуться в толпу, подставляя свои руки и бока. Смешно будет выглядеть человек, защищающий хтонь, — ну что ж, пускай сектанты посмеются.

К счастью, две полицейские машины заруливают во двор, когда Лия еще держится.

— Кто их вызвал? — оборачивается Федор. Глаза у него пылают гневом, он командует: — Ножи на землю! — и немедленно подает пример. Да только порезы не исчезнут и отпечатки никуда не денутся, доказательств выше крыши. Вот и попались сектанты — хорошенький срок им светит!

С заметным облегчением обернувшись человеком, Лия опирается на Криса. Спасет повышенная регенерация или надо скорую вызывать?

— Я живая, — точно угадав мысли, шепчет Лия. Но Крис приобнимает ее за пояс, готовясь подхватить — на всякий случай.

Дальше все решается за считаные минуты. Сектантов сажают в автозак, как бы Федор ни твердил, что задерживать надо Лию: это она кинулась, собираясь сожрать, а ножи — просто самозащита. Подъезжает все-таки вызванная кем-то скорая, и, пока врачи осматривают порезы, Крис рассказывает полицейским о позавчерашнем заказе: лишним не будет. Их с перебинтованной Лией тоже забирают в отделение, но как пострадавшую и свидетеля, для выяснения подробностей.

«Теперь все будет хорошо», — думает Крис, залезая в машину. Отпечатки на ножах докажут вину, а если полиция вдобавок поверит Лютому и Тори… Хочется надеяться, что сектантов закроют хотя бы на пару лет, а те, кто остался на свободе, поутихнут: не дураки ведь, чтобы мстить и тем более продолжать убивать?

Значит, они победили.

В комнате нет ни шума, ни мигающего света, лишь полутьма и негромкая музыка. Некоторым песням Тори даже беззвучно подпевает — а боялась, что будет грохотать что-то неприятное, сразу захочется забиться в угол и заткнуть уши. Впрочем, в угол она и так забилась, чтобы лишний раз не отсвечивать; сидит в кресле, отпивает из стакана ледяной малиновый сидр и рассматривает собравшихся.

Двое в объемных одеждах и с красно-черными языками пламени на лицах секретничают в углу, отпивая из огромной кружки. Девушка в маске птицы что-то рассказывает парню с оленьими рогами и жестикулирует так широко, что чуть не задевает проходящих мимо людей. Компания в радужных париках разливает по стаканам домашний лимонад, чокается под какой-то громкий, но невнятный тост и, вместо того чтобы пить, смеется.

Ни капельки они не дикие, как пугали родители: придешь, мол, на вечеринку, а там будут спаивать, предлагать травку, лапать… А в итоге Яна уточнила, пила ли она алкоголь и хочет ли вообще попробовать, ни о какой травке и речи нет, и даже просто подходить не спешат, тем более касаться. Хотя кто-нибудь нет-нет да и поглядывает в ее сторону — наверное, потому что знает, что она — та самая хтонь, пришедшая создавать атмосферу ужаса.

«Та самая хтонь, которая сидит и боится, вместо того чтобы пугать», — ворчит про себя Тори, перехватывая бокал с сидром другой рукой: уж очень замерзли пальцы.

Был бы здесь Вик, он бы не растерялся, с порога напугал до трясущихся коленок. Ему и стараться не надо: сам по себе жуткий, взглянет краем глаза — и сердце убегает в пятки. А кого может напугать невысокая девочка в смешных круглых очках?

«Вик тоже не всегда был таким, — шепчет воображаемая Слава. — Кто рождается сразу способным пугать? Этому надо учиться, как и многим другим вещам».

«Но ведь существует склонность, предрасположенность! — спорит Тори. — А если я как хтонь совершенно не гожусь для пугания? Где я — и где страх? Да вон эти, — она оглядывается на разодетых, раскрашенных людей, — куда более страшные, чем я!»

Слава растерянно замолкает, а Тори, вздохнув, отпивает еще сидра. Правы были родители, когда говорили: «Зачем тебе это агентство? Разве ты сможешь быть хтонью в пальто? Бумажки и цифры — вот что тебе подойдет, не лезь в этот ужас тесного взаимодействия с людьми, не надо».

Сами они по работе почти не общаются: папа — тестировщик ПО, мама — бухгалтер. Тори всегда считала, что пошла по их стопам и терпеть не может разговоры, максимум — раз в месяц с одноклассницами в кафе посидеть. Поэтому согласилась: профессию надо выбирать такую, чтобы не пришлось активно общаться, например тем же бухгалтером.

А потом вдруг попала вожжа под хвост, захотелось чего-то интересного — и теперь она прячется в кресле, сжимает стакан с сидром так, что он вот-вот лопнет, и в ужасе пытается придумать, как этот самый ужас нагнать на других.

Главное — случайно не нагнать тревожность. Хотя это было бы куда проще.

На подлокотник подсаживается Яна: тени слегка размазались, в руке стакан с чем-то темным.

— Как ты? Привыкла немного?

Тори неопределенно пожимает плечами. Тут же, обругав себя: кто заказчик, а кто хтонь? — прибавляет:

— Вроде да. Хотела уточнить, мне надо будет устроить представление или…

— Нет, необязательно, — мотает головой Яна. — Можешь просто… создать жуткую атмосферу, скажем так. Ну, знаешь, все эти подозрительные тени, шорохи… — Она виновато улыбается: — Честно говоря, не знаю, что вы, хтони, умеете: только второй раз обращаюсь.

Второй раз? Интересно, а что было в первый, с какой просьбой она звонила? Вдруг к ней даже ходил кто-то знакомый? Ужасно хочется спросить — но Тори не решается даже взглядом показать любопытство; может, потом, когда напугает…

Яна кивает, словно говоря: «Не буду мешать», и уходит куда-то из комнаты. И хоть она не торопила, лучше поспешить: неизвестно, сколько еще готовы ждать обещанного испуга.

Создать жуткую атмосферу… Жаль, в распоряжении Тори нет ни тревожной музыки, ни загадочных теней, ни тем более ощущения чужого взгляда, упершегося в затылок. Или есть? Слава дотягивалась хтонической лапой, чтобы успокоить. Почему бы не дотянуться до кого-нибудь пастью, чтобы щелкнуть зубами и заставить подскочить аж до потолка?

Никогда не пробовала, наверняка не сумеет с первого раза; хорошо, если получится со второго…

«Вик тоже не всегда был таким страшным», — напоминает себе Тори. И, вцепившись в стакан, выращивает за спиной темный зубастый силуэт.

Начать лучше с теней или с шорохов? Поудобнее устроившись в кресле, Тори скребет хтоническими когтями по деревянному полу и с удовольствием отмечает, как самые внимательные, вздрогнув, оглядываются. Ничего-ничего, сейчас всем достанется! Хотели хеллоуинского ужаса? Получите.

Воображаемая Слава показывает большой палец: «Так держать».

Жуткая атмосфера удается на славу: гости вздрагивают, замечая краем глаза явно чужую тень, оборачиваются на скрип половиц в той части комнаты, где никого нет, и стараются держаться поближе друг к другу. Кто-то бормочет: «Настоящий дом с привидениями!» Страх в нем мешается с восторгом, и Тори кивает себе: то что нужно.

Окончательно осмелев, она даже щелкает зубами за спиной у тех, чье лицо разрисовано пламенем. Они дружно подпрыгивают — скорее кривляясь, чем пугаясь на самом деле, — но такой наигранный ужас отлично подходит для хеллоуинской вечеринки. А Яну, сидящую на подоконнике со стаканом лимонада, Тори осторожно гладит когтями — не напугать, лишь пощекотать нервы.

Чем дальше, тем легче разделяться: как человек сидишь и допиваешь сидр, как хтонь — шуршишь пачками чипсов, хлопаешь форточкой, негромко рычишь из-под стола, тенью с четырьмя лапами пробегаешь по стене.

«Если у меня получается, — думает Тори, вертя в руках пустой стакан, — значит, я гожусь на роль хтони? Не надо копаться в бумажках или таращиться в компьютер?»

Конечно, стоит дождаться окончания вечера и послушать: вдруг кому-то не понравилось? Но в каждом из гостей тлеет страх, не торопясь гаснуть. А значит, они получили то, чего хотели.

Ближе к девяти Тори, подустав, ослабляет хватку, ограничивается мелькающей в углах тенью и шорохами. Да и гости понемногу расходятся и благодарят Яну: «Классная идея с хтонью, здорово ты придумала, Хеллоуин получился что надо!»

«А ты сомневалась!» — подмигивает воображаемая Слава. И растворяется в воздухе: дальше Тори справится сама, по крайней мере сегодня.

Проводив очередного гостя, Яна плюхается на соседний стул.

— Честно говоря, ты крутая! Я будто побывала в аттракционе, который «Комната страха» или как его там. И ребятам тоже понравилось!

— Да ладно, — Тори смущенно поправляет очки. — Я так, немножко…

— Вовсе не «немножко»! — машет руками Яна. И, помявшись, предлагает: — Если хочешь, можешь посидеть еще: поболтаем, выпьем чего-нибудь. А если нет — собирайся, больше пугать не надо.

Тори прикусывает кончик языка: остаться или нет? С одной стороны, интересно, с другой — когда она успела стать любительницей общения? А может, всегда ею была, просто не встречала людей, с которыми хотелось говорить?..

Внутри Яны кружится разноцветным конфетти неподдельное любопытство — значит, предлагает не из вежливости, действительно будет рада поболтать. Тори улыбается:

— Давай посидим. И… можно мне виски с колой? Никогда не пила.

Они болтают часа полтора, пробуя по глоточку весь алкоголь, но в итоге останавливаясь на домашнем лимонаде. Яна рассказывает, как первый раз обращалась в агентство: только переехала в этот город, ходила потерянная, не знала, какую работу искать, за что хвататься. А подруге оставили визитку — что это, как не знак судьбы?

К Яне пришла Лия (о этот тесный мир!), и они гуляли несколько часов, пока не разобрались, как понимать, чего ты хочешь. В итоге Яна пошла пробовать все работы, которые казались хоть сколько-нибудь привлекательными, и сейчас работает сборщиком заказов на складе. «График нормальный, зарплата — тоже, а главное — ребята отличные! Это они подбили устроить вечеринку, и я даже смогла все организовать, хотя волновалась ужасно».

Тори в ответ делится, как выучилась на бухгалтера, но наперекор родителям пошла работать в агентство и пока даже держится, не сбегает. «Иногда очень хочется: страшно общаться с людьми, я всю жизнь шарахалась от больших компаний и тусовок». «А по тебе и не скажешь», — подмигивает Яна, и щеки у Тори теплеют. Конечно, она врет, но какая это приятная ложь!

Возвращаться домой нет никакого желания, но и сидеть допоздна невежливо. Около одиннадцати Тори прощается и спешит к метро — зная, что приедет к полуночи и родители будут ругаться: «Где тебя носило, работа заканчивается в десять!» От волнения холодеет в животе, но, в конце концов, это ее жизнь, она вольна делать что хочет! В том числе задерживаться после работы, чтобы поболтать с интересными людьми.

«Накоплю денег и съеду, — решает Тори, пряча в карманы дрожащие руки. — Буду жить как-нибудь сама, готовить только для себя, не спать по ночам и приглашать в гости всех, кого захочу. Если смогла напугать — мне теперь все по плечу!»

Как родители воспримут переезд, отпустят ли на свободу? А кто сказал, что у них надо спрашивать?..

Тори зажмуривается — и чувствует, как вслед за волной ледяного страха поднимается шипучий восторг. Какая интересная начинается жизнь!

Задача бариста — не только варить кофе, но и дарить тепло. Но что делать, когда тепла не осталось ни капли, а гость напрашивается на скандал? Где найти силы, чтобы смолчать и вежливо улыбнуться?

Лена водит пальцем по кофейной пыли на столешнице, вырисовывая спирали. Грош цена ей как бариста, раз не умеет таких банальных вещей! А в мыслях-то как себя восхваляла: ах, дарю тепло словами и улыбкой!

А может, надо просто больше отдыхать? Какая это смена подряд, снова пятая? График-то просто так «два на два» назвали, правда?

— Эй, ты чего? — склоняется над кассой Вик. — Ну извини, что я влез…

— Да ты ни при чем, я же сказала, — отмахивается Лена, сметая кофейную пыль на пол. — Просто надо было сразу назвать объемы, язык бы не отвалился.

— Не оправдывайся. Ты не обязана читать меню за него.

— Но я обязана поддерживать атмосферу…

— Где это написано?

Лена дергает плечами. В должностной инструкции правда ничего такого нет, но на словах то и дело повторяли: «Вы сердце этого места, от вас зависит, придут ли гости снова». Хотя таким гостям лучше не приходить — ни первый раз, ни второй.

— Вот именно! — кивает Вик. — Ты обязана варить кофе, больше ничего. Кстати, об этом: сваришь? Любой кофе на твой выбор.

— Конечно. — Лена с готовностью встает со стула, чтобы не продолжать спор.

— Сколько с меня?

— Нисколько. Это за то, что ты прогнал того мужика.

— Нет, мы так не договаривались! — Вик демонстративно машет телефоном. — Пробивай давай.

Но Лена, не менее демонстративно отвернувшись, наливает в питчер молоко и притворяется, что поглощена готовкой и ничего не слышит.

Как ни странно, Вик не ворчит и не спорит; с широкой ухмылкой забирает стакан, отпивает, прищуривается:

— Латте с карамелью? Спасибо.

И только обернувшись, Лена понимает, в чем причина его покладистости: этот негодяй оставил чаевых чуть ли не больше, чем стоит кофе!

— Ну что ты делаешь?..

— Вознаграждаю твой труд, — пожимает плечами Вик. — И перестаю мотать нервы, в смысле ухожу.

У выхода он подмигивает на прощание:

— Предложение сожрать еще актуально! — и с демоническим хохотом исчезает за дверью.

Показав язык, Лена касается теплеющей щеки. Что ж, теперь можно купить какую-нибудь еду по пути домой и не тратить силы на готовку. А значит, до конца этой смены она как-нибудь доживет — и больше ни за что не будет перерабатывать.

В первом и во втором дворах, куда заводит Лия, Диана не видит ровным счетом ничего интересного. Подумаешь, на трансформаторной будке нарисован космос! И ключи на дереве вместо листьев вызывают лишь усмешку: в этом городе, куда ни сунься, наткнешься на очередной «необыкновенный проект» какого-нибудь художника. Если первую пару раз еще удивляешься, то на десятый пожимаешь плечами: и чем я должна восхититься?

Третий двор оккупировали мягкие игрушки — не грязные и потрепанные, точно вылезшие из-под земли мертвецы, а вполне чистые и аккуратные. Можно подумать, их купили специально для того, чтобы рассадить по деревьям и скамейкам. Хотя вот эта собачка неопределенной породы с хвостом колечком пропала из магазинов еще лет двадцать назад. И где ее нашли?

— У меня в детстве такая была. — Диана гладит собачку по пушистым ушам. — Я ее всюду таскала — ну и, конечно, где-то посеяла. Рыдала до икоты, а мама ругалась: «Я же тебе говорила, оставь дома!» Потом она все магазины обежала, но таких в продаже больше не было.

К горлу подкатывает ком: вспоминается, как обошла все улицы, спросила у всех прохожих, даже в ларьки заглядывала — вдруг им отнесли? Но собачка так и не нашлась. Наверное, кто-то забрал себе — даже не подумав о слезах, которые прольет несчастный ребенок.

— Может, спустя столько лет вы наконец встретились? — улыбается Лия. И кивает на объявление, приклеенное к спинке скамейки: «Возьми меня домой!»

Колеблется Диана всего пару секунд — и в четвертый двор заходит с собачкой под пальто. А здесь ее поджидает дракон — не живой, но все равно внушительный: крылья, хвост, огромная пасть, того и гляди дыхнет пламенем. Вот тебе и отвернувшиеся чудеса!

Да только легче не становится. Ну увидела она дракона, а дальше что? Вернется домой, снова заберется с ногами в кресло и будет мрачно смотреть в телефон, разве что теперь в обнимку с собачкой. Потому что ощущение праздника так и не появилось; и ни один из мелких духов, шныряющих по городу, до сих пор не показался на глаза.

— Перерыв! — словно заметив окончательно рухнувшее настроение, объявляет Лия. — Вон там кафе, пойдем погреемся. Очень советую взять сырный латте и апельсиновый торт — не пожалеешь!

Апельсиновый торт оказывается удивительно нежным, а вовсе не приторно-сладким, несмотря на шоколадную глазурь. Сырный латте не уступает, хотя Диана долго выбирала между ним и классическим капучино, пока наконец не решила довериться Лии — и не прогадала.

А еще в этом кафе нет ни единого намека на скорый Новый год. Как же хорошо.

Когда десерты съедены, кофе почти допит, а собачка, разморенная теплом, клюет носом и угрожает вот-вот свалиться со стола, Лия заглядывает в глаза:

— Объясни мне: почему ты должна радоваться?

— Да я не… — дергает плечами Диана, но Лия перебивает:

— Нет, ты считаешь, что должна. Иначе бы не волновалась из-за пропавшего настроения.

Опустив голову, Диана водит картонной вилкой по тарелке. Как объяснить, из-за чего внутри просыпается зудящая пустота при виде гирлянд, шариков и елок, если ты и сама понятия не имеешь? И ведь не выпнуть себя из этого уныния, как ни старайся; а так хочется предвкушать праздник! Или хочется хотеть?..

— Я не знаю, — Диана снова дергает плечами. — Просто… просто все радуются, а я — почему-то нет.

Лия накрывает ее руку своей — надо же, какие теплые, почти горячие пальцы!

— Тебе нужно сесть и как следует посмотреть в себя. Заглянуть за уныние и понять, что за ним прячется. Чувства не берутся из ниоткуда, и если у тебя пропало настроение, значит, на то есть причины. Надо их найти.

— Спасибо, капитан Очевидность, — язвит Диана. Но, справедливости ради, до этого момента казалось, что самокопание — глупая идея: что толку сидеть и перебирать по камешкам внутренний мир, если внешний от этого не изменится, гирлянды сами себя не купят и мишура сама собой не повесится? А теперь будто выписали разрешение отложить дела и закопаться в чувства.

Одним глотком допив кофе, Лия усмехается:

— Всегда пожалуйста. Вот тебе еще очевидная вещь: если не видишь саму себя — где уж чудеса разглядеть?

Собачка наконец падает со стола — прямо на колени. И то правда.

Заняться самокопанием прямо в кафе Лия не дает: «Это надо делать в тишине, наедине с собой, а сейчас пойдем развеиваться и дальше смотреть на чудеса».

На главную улицу она будто нарочно не выходит, ведет какими-то закоулками и дворами, иногда останавливаясь и тыкая: «Гляди!» И все чудеса, которые она показывает, видны даже самому обычному человеку, в которого Диана временно превратилась.

Вот арка, где на стенах мозаикой выложены узоры, то свивающиеся в спираль, то расходящиеся волнами. Вот фиолетовое «Зачем», окруженное кучей знаков вопроса — чтобы нечаянный зритель точно задумался. Вот рыбы, сложенные из зеркальных осколков; Диана отражается в них десятком отдельных фрагментов, рассыпавшимся пазлом — и, зажмурившись, как можно скорее собирает себя обратно.

Собачка послушно сидит за пазухой, и Диана чувствует, как бьется ее крошечное сердце — которого у игрушек, конечно, быть не должно.

Они заходят в кафе еще дважды: согреться облепиховым чаем, когда у Лии замерзают пальцы даже в перчатках, и просто посидеть, потому что у обеих отваливаются ноги — как-никак три часа гуляли. На логотипе второго кафе изображен подсолнух — почти как татуировка у Дианы на шее. Надо же, какой добрый знак.

— Ну что, убедилась, что не все чудеса от тебя спрятались? — улыбается Лия, размешивая в чае мед.

— С твоей помощью — да. — Диана обхватывает кружку с какао. — Спасибо, что приехала.

— Это моя работа, — пожимает плечами Лия. И подмигивает: — А еще ты — моя подруга. Разве я могла иначе?

У кафе они расходятся в разные стороны: Лия — к метро, Диана — домой, благо тут недалеко. Фонари пушатся оранжевым светом, снег хрустит под ногами, а кончик носа приходится прятать в шарф: к вечеру похолодало еще сильнее.

Диана поправляет собачку за пазухой и вспоминает детскую фантазию: собачка пригрелась и заснула, надо быть тихой, чтобы не разбудить. Когда каталась с горок или пролезала с ребятами на каток через дырку в заборе и бегала там по льду, собачка часто засыпала, утомленная прогулкой, а мама поджимала губы: «Вечно тебя где-то носит!» — но не ругалась.

Хотя нет, однажды все-таки досталось: договорились, что Диана поможет нарядить елку, а она загулялась. Когда вернулась, мама отчитала: «Почему не следишь за временем? Мы для чего часы подарили?» — и сказала, что елку они с папой нарядили сами. Было ужасно обидно, но не столько из-за елки, сколько из-за того, что мама просто не смогла немного подождать. Ведь когда любишь, готов ждать вечно!

А наряжать елку Диана никогда не любила: вешала несколько самых красивых шариков и убегала заниматься другими делами.

Мерзкая гирлянда в чьем-то окне на мгновение ослепляет зеленым, и Диана, протирая глаза, ловит за хвост важную мысль. Она никогда не любила наряжать елку. Не понимала, зачем надевать красивое платье и собираться за большим столом. Да, ей нравились подарки, но получать их в день рождения было приятнее и… понятнее. В этот день ты становишься старше — а кто становится старше в конце декабря и почему подарки дарят не ему, а всем вокруг?

Конечно, живя с родителями, Диана послушно праздновала: вешала украшения, помогала готовить салаты и накрывать на стол. Неудивительно, что сейчас, когда она съехала и впервые будет одна, у нее нет настроения. Привычка говорит, что надо радоваться и закупаться мишурой, а на самом деле…

На самом деле она не любит Новый год и не хочет его праздновать.

— Я не люблю Новый год, — вслух повторяет Диана. — Все любят, а я не люблю. Никогда не любила.

И зеленая гирлянда перестает раздражать: человеку захотелось — он повесил. А ей не хочется — и она ничего вешать не будет: ни гирлянду, ни мишуру, ни шары. Подумать только, как все легко и просто!

«Эх ты! — укоряет себя Диана, переходя через дорогу. — Вроде умная, а до такой простой вещи не додумалась, пришлось Лию дергать!» Хотя тогда не было бы найденной на скамейке собачки, зеркальных рыб, кафе с подсолнухом и просто хорошей дружеской прогулки. Значит, все к лучшему.

Когда Диана поворачивает в свой двор, у нее над головой гаснет фонарь, а кто-то с длинным хвостом и сияющей шерстью шмыгает в кусты. Наконец разглядела себя — и тайные чудеса, видимые далеко не всем, не заставили ждать?

Улыбнувшись, Диана гладит собачку сквозь пальто. Каким бы классным ты ни был, сколько бы разного ни умел, случаются дни, когда даже хтони нужна хтонь.

После кафе они отправляются дальше шататься по улицам и даже спустя час ничего себе не отмораживают. Наверное, холод решает не связываться с безумцами, желающими гулять, несмотря ни на что, и отступает. Правильно делает!

Ни маркеров, ни мелков у Лютого нет, поэтому он наблюдает за шныряющими вдоль домов духами. И не холодно им? Спросить бы, но все они прячутся, едва почувствовав чужой взгляд. До чего застенчивые!

Сложной дорогой с несколькими поворотами, дворами и перекрестками Вик выводит к кладбищу, нарочно или случайно — поди разбери. Лютый не поклонник темы смерти, но сегодня ему без разницы, где гулять. Поэтому он ходит вслед за Виком среди могил, усыпанных снегом, поглаживает надгробия кончиками пальцев и даже дышит легко-легко, не смея нарушить тишину.

Какое тут все… иное: прозрачное, ломкое и безвременное. Если бы не погода, Лютый бы с радостью задержался на пару часов, прислонившись вон к тому дереву у синей оградки, и безмолвно наблюдал. Но вдруг кусачий мороз возмутится беспечностью и отомстит?

Вик провожает до дома — не специально, просто так складываются пути. А когда Лютый снимает перчатку, чтобы вытащить ключи, — он ловит за руку и улыбается:

— Какой же ты глупый февральский мальчик. Устанешь таращиться из угла — приходи, помогу чем смогу.

Спрятавшись в подъезде, Лютый прикладывает ладони к горящим щекам. Неужели Вик запросто видит все душевные метания? Неужели догадывается, как Лютому сложно выбрать между желанием наблюдать издалека и желанием вдвоем бродить по городу? Ведь, что ни выбери, придется связать себя дурацкими формальностями: у коллег одни отношения, у друзей — другие, а у них с Виком — какие?..

Жаль, оторопел настолько, что не крикнул ему в ответ: «Я не знаю, что делать, мне так сложно и страшно!..»

Вот бы и правда сесть на кухне, налить чаю да и распутать в четыре руки внутренний клубок. Но что имел в виду Вик? Он собирается сожрать или, например, поговорить по душам?

«Глупый февральский мальчик…»

Выдохнув, Лютый поднимается на свой этаж. Однажды он решится — и придет.

Впервые Гор столкнулся с желающим увидеть хтонь на каком-то форуме. Там обсуждали все подряд, от погоды до рецептов пирожных, и в числе прочих сообщений промелькнуло: «Поглядеть бы на хтонь в ее чудовищном облике! Но это ж найти сначала надо».

Гору было двадцать пять, в голове свистел бесстрашный ветер, а еще оказалось, что они с автором сообщения живут в одном городе. Поэтому Гор постучался в личку: «Привет. Ты писал, что хочешь поглядеть на хтонь; давай встретимся?»

Пришедший на встречу парень оказался на пять лет младше. Они поболтали о жизни, Гор показал хтонический облик — пушистого монстра с кучей клыков и длинными когтями, отдаленно похожего на внебрачное дитя волка и лисицы, получил в награду шоколадный батончик и отправился домой. На этом все и закончилось бы, если бы восторженный парень не написал на форуме: «Удача мне улыбнулась, хтонь показала своего монстра, было классно!» — и приложил ссылку на аккаунт Гора.

Конечно, в ответ парню прилетела куча пошлых шуток, но через пару дней в личку к Гору осторожно постучались: «А можно и мне на твой хтонический облик посмотреть?»

На этот раз Гор поехал в гости к девушке на другой конец города. Девушка напоила чаем с пирогом и завалила вопросами о том, как живется хтоням. Гора-чудовище она, краснея, почесала за пушистым ухом, и это оказалось куда приятнее, чем если бы скребли пальцами голую кожу человеческого обличья.

Когда он вернулся домой, в личных сообщениях ждало еще несколько робких просьб показаться в хтоническом облике. Посмеявшись, Гор со всеми договорился о встрече, выставив символическую плату в виде шоколадки. А в свою подпись на форуме добавил шутки ради: «Чистокровная хтонь, могу показать хтонический облик, пишите».

И тогда все завертелось.

Парня зовут Денисом, на вид он лет двадцати, худой, с рыжим «ежиком», закутанный в грязно-синий плед. Представляется с порога — и с порога же расставляет все точки над «и»:

— У меня рак, я скоро умру, мне страшно. Психолог не помог, поэтому позвонил вам: говорят, вы разбираетесь в смерти больше людей.

Гор в полуусмешке дергает уголком губ: угадал. А точнее — просто почувствовал запах: смерть ни с чем не спутаешь.

Догадывался, что заказ будет непростым, и привычно колебался в дороге: не прочитать ли срочно тонну психологической литературы? Впрочем, она никогда не помогала подбирать слова. Да и на заказ позвали хтонь — безо всяких специальных образований; а значит, надо просто быть самим собой. Тем более опыт… Опыт не пропьешь.

— Хорошо. Сейчас разденусь, вымою руки, и будем говорить.

Денис робко улыбается:

— Спасибо. — Придерживает сползающий плед и просит: — Только давайте в комнате, а не на кухне? Я бы прилег…

— Как тебе удобно! И давай все-таки на «ты»? — подмигивает Гор. — Глупо говорить о смерти и при этом «выкать».

Кивнув, Денис прислоняется к косяку, и Гор спешно расстегивает пальто. Кто знает, сколько сил у него уходит, чтобы просто стоять; не пришлось бы нести на руках.

Впрочем, с его-то весом…

В сообщениях на форуме люди высмеивали желающих посмотреть на хтонь — а Гор едва успевал разгребать личку. Придурков с непристойными предложениями он посылал куда подальше, ехать в другой город не соглашался даже при условии, что оплатят билеты; но это отметало в лучшем случае треть просьб.

Две недели он носился по адресам, то и дело показываясь в хтоническом облике, а потом, психанув, указал, что отныне услуга платная, одна встреча — пятьсот рублей. На пару дней поток желающих притих — а затем хлынул с новой силой.

Совесть Гора не грызла: во-первых, он не обязан показываться каждому желающему за просто так. А во-вторых, немало людей делились за чаем своими проблемами, и Гор, дотягиваясь хтонической лапой, успокаивал их и подсказывал, как лучше поступить. Разве это не достойно оплаты?

Случалось и так, что от квартиры, куда приглашали, разило смертью и человек в разговоре осторожно уточнял: «Вы, случайно, не знаете, как это — умирать? А то, понимаете…» Гор знал — именно что случайно: единственный оказался рядом с умиравшей прабабушкой, разве мог не проводить? И делился: вначале нелепо блея и буквально переступая через себя, потом — все охотнее и спокойнее, тем более что новый печальный опыт не заставлял себя ждать. Нет ничего хуже неизвестности, и если эту неизвестность можно хоть немного развеять, то почему бы не попытаться?

Через полтора месяца среди просьб от заказчиков — так их называл про себя Гор — попалось сообщение от еще одной хтони: «Привет, ты правда показываешь людям хтонический облик? И они платят?» «Хочешь украсть мой способ заработка?:)» — посмеялся в ответ Гор. «Нет. Хочу предложить работать вместе».

Хтонь представилась Валерией. Пообщавшись в личке, они договорились о встрече в кофейне и там, засев в углу, долго обсуждали бизнес-план. Звучало неплохо: поскольку заказов много, их можно разделить по районам: Гору — север, Валерии — юг. Дальше каждый ездит по своим заказам и получает заработанное, а Гору как организатору достается еще и процент от заказов Валерии. На том и порешили.

Два месяца они работали по такой схеме, умудрились даже выйти на стабильный, пусть и небольшой, заработок. После одного из заказов Валерия придумала не только пить с людьми чай, но и пугать их; это вызвало ажиотаж на форуме, и количество желающих выросло раза в полтора.

В начале третьего месяца Валерия написала: «Давай откроем ИП и оформим все официально? Купим рекламу, наберем еще работников. Крутая же идея — хтонь по вызову!»

Прикинув, в какую головную боль это выльется, Гор согласился. В конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

В комнате Денис опускается на кровать, прикрывает глаза. Бормочет:

— Садись куда хочешь, я сейчас, отдышусь чуть-чуть.

Гор, устроившись в кресле напротив, оглядывается. Стены увешаны плакатами с музыкальными группами и персонажами компьютерных игр, на столе рядом с ноутбуком свалены книги — кажется, фантастика. А на тумбочке у кровати стоят две упаковки апельсинового сока — в лучших традициях фильмов лечится витаминами?

Проследив за взглядом, Денис улыбается:

— Люблю апельсины, вот родители и покупают. Они вообще сказали: «Проси что угодно», и я сначала думал, что буду объедаться вредной фигней, но есть совсем не хочется. Вот пью сок.

Не хочется — или нет сил на то, чтобы жевать еду, глотать, переваривать?.. Чем же он питается, йогуртами?

Денис, вздохнув, садится, заворачивается в плед, будто в кокон. Хмурится:

— Только без сочувствия, надоело. «Ах, бедный мальчик, за что же тебе?» У меня оба дедушки от рака умерли, папа лечился, а я отмахивался от врачей, как дурак, пока поздно не стало. Вот за это, видимо. — Помолчав, он встряхивает головой и жадно просит: — Расскажи про смерть: это очень больно?

Спина покрывается мурашками. Никакого хождения вокруг да около, никаких лишних эмоций — только яркое желание узнать, что ждет дальше: ничего нет хуже неизвестности. Придется быть таким же откровенным: вопрос про боль — только начало, правда?

— Больно, — кивает Гор. — Для всех по-разному; обычно говорят: будто терзают железные зубы, перегрызая эдакую пуповину между тобой и миром. Но тебя, я думаю, болью уже не напугать.

— О да, — криво усмехается Денис и, поморщившись, плотнее кутается в плед. — А как оно вообще происходит? То есть ты, конечно… Но вдруг ты знаешь?

Привычно немеют кончики пальцев: не вспомнишь, как провожал, — и не расскажешь толком. Прочистив горло, Гор разводит руками:

— Я и правда знаю. Это… красиво, даже умиротворяюще. Слышал же про вещи, на которые можно смотреть вечно?

— Как горит вода и течет огонь? — ухмыляется Денис, и глаза у него вспыхивают в предвкушении.

— А третья — как умирает человек. Очень похоже, кстати: всей сутью перетекает в иное состояние, так что связь с миром истончается до прозрачности, пока не порвется, и — всё. Будто упала с крыши дождевая капля; или искра от костра взлетела в небо. Было бы видео, я бы смотрел и смотрел, но это, как понимаешь, не заснять.

Денис недоверчиво прищуривается:

— Как искра или капля? Так быстро?

— Нет, так же красиво. Но медленнее в тысячу раз, а то и больше. Все-таки у нас, помимо сути, есть материальное тело, и пока мы живы — мы материальны. А в смерть, как понимаешь, уходят сутью. И этот процесс перехода, вытекания из тела… он длинный, болезненный и страшный. Будь ты хоть чемпионом по эскапизму и завсегдатаем астрала, тело у тебя все равно остается, и вашей связи придется рваться. — Вспомнив, как провожал прабабушку, Гор прибавляет: — Иногда можно помочь умирающему уйти быстрее и легче. Погладить ледяной хтонической лапой, дыханием перегнать суть в состояние смерти, когтями разорвать связь… Если хочешь, могу тебя проводить. — Он улыбается, показывая: это шутка, ведь нужный момент еще поди подгадай, не буду же я дежурить у твоей кровати день и ночь.

Но Денис, нахмурившись, передергивает плечами:

— Нет, спасибо, я сам. А… — Помявшись и облизав губы, он все-таки спрашивает: — А после смерти ничего не будет, да? Черная пустота, отключение сознания? Или… загробная жизнь, перерождение, что-нибудь такое?

Такие вопросы задавал каждый, с кем приходилось говорить. Но еще знать бы ответы наверняка!

В задумчивости покрутив кольцо на безымянном пальце, Гор пожимает плечами:

— Как я говорил, в смерть уходят сутью, а не телом. Думаю, она вечна и для нее на этом моменте ничего не заканчивается.

— Религиозненько, — фыркает Денис, но, впрочем, не спорит. А Гор подмигивает:

— Может, религии не так уж и заблуждаются.

Название «Хтонь в пальто» придумал Гор — то есть попросту выгнал из популярного выражения несчастного коня. Нечего заставлять животное носить человеческую одежду! А вот хтонь вполне может и в пальто одеться.

Первую рекламу они разместили на форуме, с которого все началось, и оттуда пошли первые заказчики. Потом напечатали визитки, оставляли их где ни попадя; писали телефон мелками на стенах; просили рекомендовать свое агентство друзьям. Вложившись, арендовали маленький офис, провели связь, даже притащили кресла-мешки, чтобы коротать свободные часы. Мечтали, как однажды возьмут помещение побольше, из нескольких комнат, чтобы операторы и хтони сидели отдельно, а еще была кухня…

Через полгода удалось выйти в ноль. Скрестив пальцы на удачу, в новогоднюю ночь они с Валерией загадали вырасти до целой сети агентств.

Но тут вмешались недовольные: такая откровенная реклама чудовищ — это уже ни в какие рамки, хтони должны сидеть тише воды ниже травы, а не ездить по вызовам! В офисе поколотили окна, обрезали связь; спасибо хоть камеры все записали, но Гор и Валерия замучились бегать по судам и выбивать компенсацию.

«Может, это знак свыше? — в отчаянии бормотал Гор. — Сейчас людям нравится, пока идея свежая, а потом перестанет, и куда мы пойдем?» Но не отступил, как не отступила и Валерия.

Через пару недель к ним устроилась еще одна хтонь, а через год они арендовали офис побольше и поближе к метро. Дела пошли в гору.

А все редкие заказы с разговорами о смерти Гор неизменно забирал себе: когда ты видел процесс изнутри, проще подобрать слова. И пускай практиковался в основном на сбитых или неоперабельных животных, смерть — это всегда смерть; найдется что о ней людям рассказать.

Около часа Гор и Денис говорят о земном и вечном: о черных кладбищенских крестах, утопающих в зелени кустов, о ценах на гробы, о том, каково это — чувствовать по запаху чужую близкую смерть, и о том, что Денис хочет быть кремированным и почти переспорил родителей, которые настаивали на могиле и памятнике.

«Тебе не страшно об этом думать?» — хочет сорваться с языка. Машинально крутя кольцо на пальце, Гор наблюдает, как Денис отточенным движением вкалывает обезболивающее, и вопрос отпадает сам собой. Нет ничего хуже неизвестности — но любая неизвестность лучше постоянной боли.

Когда Гор одевается в прихожей, Денис запоздало спрашивает:

— Слушай, а тебя как зовут?

— Гор. То есть Георгий, но, если немного пожонглировать буквами, получится Гор.

— Египетский бог света? — хмыкает Денис, прислоняясь к косяку. — Интересно.

Какой начитанный молодой человек.

Гор обнимает его на прощание — аккуратно, опасаясь стиснуть чересчур крепко и что-нибудь сломать.

— Спасибо, — шепчет Денис, уткнувшись лбом в плечо. — Теперь я ничего не боюсь.

— Для того мы и говорили, — улыбается Гор. И, махнув рукой, выходит из квартиры.

В мае агентству исполнилось семь лет — красивая цифра! Даже не верилось, что все выросло из чужого сообщения на форуме и ветра в голове Гора; что когда-то им в офисе колотили окна; что во время кризиса они с Валерией голодали и залезали в кредиты, чтобы не оставлять сотрудников без зарплаты.

По случаю праздника Гор угостил каждую точку пиццей и медовухой; и, поднимая стакан, провозглашал один и тот же тост: «За нас, хтоней, и за людей, которым мы нужны».

В конце концов, если бы не люди, их проблемы и бесконечное любопытство — ничего бы не было.

Гор не спешит к метро — поворачивает к парку. Там никого нет, но на всякий случай он уходит подальше от входа и обнимает фонарь, прижимаясь щекой к ледяному столбу.

Хорошо, что, когда носишь желтые очки, никто не разглядит за стеклами твоих слез. Сколько нужно таких заказов, чтобы обрести наконец внутреннее спокойствие? Когда перестанет разрываться сердце? Он семь лет ездит к людям, стоящим на самом краю; он то и дело провожает несчастных кошек, птиц и собак; он насквозь пропах смертью, так что Вик при встрече неизменно принюхивается и мурлыкает: «Мой любимый цвет, мой любимый размер…» Но от этого ни капли не легче.

Расклеиваться нельзя, и Гор дает себе ровно пять минут, чтобы мысленно проводить и оплакать Дениса. Потом надо возвращаться на точку и досиживать смену, лениво придумывать, что сегодня будет на ужин, в конце концов, планировать традиционный йольский корпоратив: двадцатое декабря не за горами. Люди умирают — но жизнь продолжается: хорош он был бы, если бы каждый раз умирал вместе с ними.

А в агентстве Гор обязательно вытащит блокнот, ничуть не меньше пропахший смертью, привычно усмехнется детским мечтам о карьере художника и зарисует Дениса: худого, с рыжим «ежиком», закутанного в плед — и как никогда бесстрашного.

Родители не хотели отпускать на корпоратив: «Вот еще, придумали! Зачем ехать непонятно куда? Могли бы собраться в ресторане, как все нормальные люди». Но в том-то и дело, что они не люди, а хтони! И празднуют не Новый год, а Йоль, зимнее солнцестояние, — из-за чего родители тоже ворчали: «Что за странные праздники? Придумают же»

Тори долго отстаивала право самой решать, что и где праздновать: рассказывала, как ей важно вписаться в коллектив, уверяла, что не будет шататься по лесу, обещала не напиваться и при всякой возможности отписываться эсэмэской. Тошно было — не то слово! Но пока денег не хватает на съём, приходится плясать под родительскую дудку.

Главное — что в итоге они согласились; и рано утром Тори вместе с остальными села в автобус, отчаянно закрываясь сумкой, будто щитом, но даже в мыслях не позволяя себе отступить.

Когда автобус привозит на лесную турбазу, Тори, уставшая от шестичасовой тряски и волнения, хочет завернуться в одеяло и не шевелиться до следующего утра. Но назло себе даже не присаживается на кровать: оставляет вещи в одном из домиков и выходит осмотреться.

Здесь очень тихо: ни гула машин, ни назойливой рекламы, ни шумной музыки. Голоса коллег не в счет: их слишком мало, чтобы перебить лесное молчание. И пахнет иначе: не пылью и выхлопными газами, а морозом и хвоей.

Тори массирует виски: немного едет голова, будто всю жизнь дышала сквозь сжатые зубы, а теперь наконец вдохнула полной грудью и вмиг опьянела.

Со спины налетает Лютый, хватает за руку:

— Пойдем, чего покажу! — и утаскивает в чащу — знакомиться с местной хтонью.

Вот тебе и «не буду шататься по лесу»! Но если бы родители стояли по колено в сугробе, чувствуя, как по спине мечутся мурашки, если бы к ним вышла густая темнота, жуткая и ласковая, будто смерть, если бы она погладила их когтистой лапой… Нет, наверное, они даже тогда не поняли бы, зачем соваться в лес и зачем вообще сюда ехать.

Вернувшись к домикам, Тори отписывается: «Все хорошо». И шепотом посылает запреты и обещания куда подальше.

Хорошую идею придумал Гор — выездной корпоратив! Зимний лес, маленькие домики, никаких посторонних людей и городского шума — красота!

Правда, Санне вечно кажется, что из-за деревьев наблюдает некто с колючим взглядом и снег еле слышно поскрипывает под его шагами. Но еще в первую поездку ей объяснили, что здесь есть хтонь — не имеющая внятного облика, не знающая человеческого языка, дикая, но в целом дружелюбная. И Санна успокоилась; порой даже мысленно махала рукой: «Привет, я знаю, что ты здесь, не будем друг друга тревожить, правда?»

Хтонь не отвечала — но и не выскакивала из леса, чтобы напугать. Вот и ладненько.

Санна идет из своего домика в общий, назначенный гостиной, чтобы на скорую руку нарезать салаты, — и замирает на полпути. Когда они приехали, были сумерки, а теперь окончательно раскинулась ночь, и сколько же в ней звезд! В городе их не видно: мешает свет, — а здесь любуйся на здоровье, ища знакомые созвездия.

Однажды на корпоратив приехала Лина и, дождавшись густой темноты, устроила целую экскурсию. Санна едва успевала следить за ее пальцем, вычерчивающим созвездия, и запоминать названия. Да толку! Сейчас не найдет ничего, кроме известной Большой Медведицы, даже яркую Полярную звезду не покажет.

«Красиво?» — шепчет кто-то за спиной. Голос незнакомый, но Санна, вздрогнув, не оборачивается. Догадывается: это подкралась местная хтонь. Устала сидеть в одиночестве, вышла к домикам и заговорила с девушкой, которая уже несколько минут стоит запрокинув голову.

— Красиво, — негромко соглашается Санна, продолжая разглядывать небо.

Звезды рассыпаны снежной крошкой — яркие и едва различимые, горящие спокойно и мерцающие, одинокие и прижавшиеся друг к другу. Можно подумать, если не знаешь названий, то и любоваться нельзя.

А салаты… Салаты подождут. В конце концов, кому приспичит — нарежет сам.

Почетная обязанность Криса — варить глинтвейн. Еще подростком он втайне попробовал у кого-то в гостях и сразу влюбился. Родители, конечно, были против алкоголя, и, едва сбежав, Крис принялся экспериментировать с рецептами. Мешал вино с виноградным соком, резал то апельсин, то яблоки, добавлял ванильный сахар и красный перец — пока наконец не нашел идеальное сочетание.

На первом корпоративе он поругался со Славой, которая просто высыпала в кастрюлю смесь для глинтвейна: кричал, что так нельзя, это шарлатанство, все равно что подавать растворимую лапшу, когда попросили спагетти. К счастью, Слава не окунула его в готовящийся глинтвейн, а молча ушла в лес.

Ночью они помирились, но Слава отрезала: «В следующий раз готовишь ты». Через год Крис с удовольствием привез приправы и сок и весь вечер колдовал над кастрюлей. Результат более чем оценили, и с тех пор главным по глинтвейну назначили его.

До полуночи далеко, и Крис гуляет вокруг домиков, вдыхая ледяную темноту. Здесь жутковато: вечно чудится, что за тобой следят, — но ему эта жуть по душе, иначе бы не водился с хтонями еще с детства.

Денег на частную школу у родителей не было, поэтому дружить только с людьми они приучали по старинке: ремнем. Но единственное, чему научился Крис, — убедительно врать о дополнительных занятиях. А сам после уроков бегал в гости к Славе.

Слава пришла в третьем классе и сначала показалась Крису зазнайкой. Они даже подрались на перемене, получили замечания в дневники и немедленно решили дружить: Крис понял, что она свой человек, а Слава обрадовалась, что ее не посчитали слабой девчонкой, которую и пальцем тронуть страшно — вдруг развалится?

Дружили они всю школу: подсказывали друг другу на уроках, давали списать домашку, мастерили рогатки и сражались на палках. Именно Слава посоветовала сбежать от родителей, как только исполнится восемнадцать, и на первое время пустила к себе. Даже в агентство привела она — столько рассказывала, что Крис не выдержал и пошел искать вакансии: вдруг обычные люди тоже нужны?

По законам фильмов они давно должны встречаться. Но где эта грань между дружбой и любовью? В поцелуях? Или исключительно во внутренних ощущениях?

Они гуляют и ходят в кино, пьют пиво после работы, порой ночами напролет гоняют в шутеры. Для Криса нет никого дороже и ближе Славы — и, если верить ее словам, это взаимно. Так разве имеет значение, как это называть?

«Спрошу у нее сегодня», — решает Крис. И умывается снегом, чтобы окончательно погрузиться в холод и мрак этого места. Как же здесь хорошо.

— Я тебя люблю за то, что ты не любишь меня[5], — напевает Вик, шагая по тропинке.

— Не любила бы — не терпела, — усмехается Лия. И столько в ее взгляде тепла, что хтоническая сторона тоненько поскуливает и виляет хвостом. Огромный шестилапый зверь, ведущий себя как щенок, — то еще зрелище.

Это тепло означает, что Вик ей нужен и важен, правда? Однажды она сказала, что любит, — но кто бы мог подумать, что дурацкие сомнения никуда не исчезнут, будут снова и снова требовать этих волшебных слов.

Протоптанная тропинка все уже и уже, скоро придется шагать по сугробам. Хорошо, что ботинки у обоих высокие и шнуровка плотная: не сразу начерпают снега и промокнут. Интересно, насколько далеко в темноту смогут зайти, прежде чем местная хтонь погонит обратно?..

Вик оглядывается: свет домиков едва различим сквозь деревья, и сгустившаяся тьма обнажает зубы, точно собираясь увести в хтоническую тень или попросту проглотить. Хтони не к лицу дрожать — и Вик прыгает в сугроб, проваливаясь до колен.

— Веселей, веселей, ног своих не жалей и не бойся ночного леса![6]

— Особенно когда вы с этим лесом одной крови, — ухмыляется Лия. И прыгает следом.

Пробираться сквозь снег с молчаливым пыхтением неинтересно, поэтому они устраивают самые дурацкие в мире догонялки. Скачут вокруг деревьев, проваливаются в сугробы по пояс, пытаются хотя бы пальцем друг до друга дотянуться — но куда там!

В конце концов, умотавшись, они падают, хватают ртом ледяной воздух — мокрые, в расстегнутых куртках и сбившихся шапках. Заболеют как пить дать! Хотя, может, если подскочат и побегут греться чаем, то все обойдется, но это ж надо собраться с силами и подскочить…

— Мы совсем заблудились, да? — смеется Лия, отфыркиваясь от снега.

— Скорее всего. — Вик привстает на локтях. — Но смотри: нам уже спешат помочь!

Местная хтонь склоняется над ними густой темнотой и улыбается, как мать непоседливым детям: «Нагулялись?» Ее ледяное дыхание бодрит лучше всякого кофе, а когтистые лапы помогают встать, отряхнуться и застегнуть куртку. И пускай ноги подкашиваются от ужаса, Вик, прикрыв глаза, почти мурлычет.

Свою хтоническую сторону он тоже боится — что не мешает тянуться к ней из раза в раз.

Подсказав, куда идти, местная хтонь отступает, но не исчезает — наблюдает из-за деревьев.

«А то мы, дураки, можем снова заблудиться», — улыбается Вик. Перчатки промокли насквозь, ботинки полны растаявшего снега, зато какие останутся воспоминания! И даже если наутро будут течь сопли и болеть горло, он ни о чем не пожалеет.

К ночи все собираются в гостиной, рассаживаясь куда попало. Кто-то жует бутерброды, кто-то болтает на подоконнике, кто-то читает вслух. Слава под чутким руководством Криса варит глинтвейн, они перешептываются и смеются, нет-нет да и соприкасаясь плечами.

Вик устраивается у камина, Лия — рядом, положив голову ему на плечо. От тепла ее дыхания бросает в жар, будто температура подскочила до сорока; хочется прижать к себе и никогда не отпускать. Наверное, это и зовется любовью? Или как минимум влюбленностью — затянувшейся на пару долгих лет.

Это — и еще бесконечное терпение по отношению к нему, невыносимому чудовищу, которое треплет нервы, чтобы получить подтверждение: «Ты важен. Ты нужен — любым, даже таким невыносимым».

Вик приобнимает Лию и прикрывает глаза. Он ездит на йольский корпоратив побыть наблюдателем. Посидеть в тени, полюбоваться, как развлекаются другие, отдохнуть от мыслей и сомнений, послушать, в конце концов, родной, успокаивающий голос темноты — той, что сидит в лесу, и той, которой полон он сам.

Под гул голосов и негромкую музыку с чьего-то телефона это делать особенно приятно.

Ровно в полночь Крис разливает глинтвейн, и Гор, обняв Валерию, произносит тост:

— За нас, чудовищ в человеческом облике, умеющих пугать, утешать, проводить через смерть и устраивать чаепития. Пускай люди считают хтоней порождениями тьмы — но разве мир способен держаться на одном только свете?

— За нас! — вторят ему остальные, поднимая стаканы.

— За нас, — шепчет Вик, целуя Лию в висок. Салютует стаканом Лютому и Тори, сидящим на подоконнике, подмигивает вооруженному поварешкой Крису и прижавшейся к нему Славе, кивает Санне, устроившей на коленях книгу.

А в кармане вибрирует телефон — странно, кому понадобилось писать среди ночи?

«Привет, это Лена. Я устала бояться, можешь меня сожрать». Вот так отличные новости в разгар Йоля! И какая же она смелая девочка!

— Видала? — Вик показывает эсэмэску Лии. — Моя взяла!

— Я тебя убью, — негромко рычит Лия, но даже не пытается отстраниться, наоборот, утыкается в плечо.

От нежности, которой полно ее рычание, щемит сердце, и Вик соглашается:

— Убивай. Но не прямо сейчас, ладно? Очень хочу допить глинтвейн. — Прибавляет гораздо тише: — Я тоже тебя люблю, — и, прищурившись, улыбается.

Колесо года делает поворот. Еще двенадцать прекрасных месяцев остались позади.

То ли алкоголь действует чем дальше, тем сильнее, то ли бесстрашие окончательно затапливает — Лена расстегивает и снимает кофту, оставаясь в футболке с единорогом. Хтоническая сторона, почуяв доверие и близкое пожирание, немедленно высовывается: «Смотри, какая славная девочка!» Возразить нечего: и правда славная, вон как открылась — во всех смыслах.

Руки, правда, подрагивают, когда она делает очередной глоток из бокала. Поэтому Вик прищуривается:

— Надеюсь, ты достаточно расслабилась, чтобы я тебя спокойно сожрал. Не люблю, знаешь, когда у меня в животе ерзают. — Он демонстративно облизывается и с удовольствием отмечает, что Лена только вздыхает, закатив глаза.

Вот и всё. Можно приступать.

Подмигнув, Вик достает из шкафа свечу, ставит в центр стола и щелкает зажигалкой.

— Садись вот сюда. Смотри на свечу, на меня не обращай внимания, иначе будешь отвлекать.

И выключает в кухне свет.

Голова кружится, даже слегка подташнивает, но это от волнения, а не от алкоголя. Как ни пытался успокоиться, полностью не вышло; ну хоть Лена перестала дрожать и сжиматься в комок.

От привычного страха: «А вдруг именно в этот раз я окончательно стану чудовищем?» — остался бледный призрак, и то не внутри, в душе, а в дурной голове. Вик щелкает зудящими зубами: всенепременно стану, никогда не становился, а вот здесь и сейчас… И намечает путь в пространстве хтонической тени.

Зря говорил, что с заказчиками проще: в них надо доверие пробуждать. А славная девочка Лена полна доверия по самую макушку: вначале написала эсэмэску, потом согласилась на встречу, вышла из квартиры, спустилась в метро, приехала сюда, к жуткой шестилапой хтони… Вот так подарочек, и стараться не надо! Впрочем, сколько сил тут сэкономил — все спустит на процесс пожирания, чтобы было по высшему разряду. Обещал избавить от страха и навсегда изменить жизнь — только попробуй не справиться.

Лена подрагивает то ли от холода, то ли от нервов, но не решается даже пошевелиться — сказали ведь смотреть на свечу и не отвлекаться! Поэтому Вик укрывает ее кофтой и, обернувшись чудищем с головой шакала, сжимает лапами плечи.

— Ну что, готова?

— Приятного аппетита, — смущенно бормочет Лена, аккуратно продевая руки в рукава.

Совершенно восторженный, Вик кусает ее за шею и прикрывает глаза, чувствуя отдельные капли волнения и много-много любопытства. Нет, ну какая девочка!

Острым зубам хтонической тени приходится постараться, чтобы вытащить из Лены страх — страх не Вика, не процесса пожирания, а бытия проводником. Будто, если признаешь, что чувствуешь и видишь мир острее других, на плечи немедленно свалится тяжеленная ответственность, и ты, маленький слабый человек, ни за что с ней не справишься. Или, хуже того, никакой ответственности не будет, тебя попросту сожрут. Ведь мир полон не только добрых чудес, но и тех, которые шипят из темноты, касаются рук ледяным дыханием, наблюдают из переулков.

А еще, конечно, найдутся люди, которые запишут тебя в сумасшедшие: которые и хтоней считают выдумками, которые никогда не общались с городом через вывески и фразы случайных прохожих, которые не ощущали себя шестеренкой в механизме судьбы, маленькой, но бесконечно важной. И с этим тоже придется жить, возможно навсегда разрывая дружеские и даже родственные связи с такими людьми.

Разумеется, только если окунешься в проводничество с головой. Будешь ходить по берегу — возможно, сумеешь худо-бедно усидеть на двух стульях.

Но девочка Лена пришла выбрать и поставить вместо многоточия, знака вопроса, запятой — чего бы то ни было — твердую точку. Поэтому Вик выдирает из нее страх — грубо и бесцеремонно, порой прибегая к помощи и своих зубов, а не только теневых, чтобы процесс не затянулся и не вымотал обоих до потери сознания. Шепчет: «Перерождение — это всегда больно, так что терпи, моя хорошая, терпи».

Человеческая суть, освобожденная от ядовито-черного страха, сияет хрустальным серебром — до чего красиво!

Когда страха не остается ни капли, Вик аккуратно выводит Лену из хтонической тени и буквально вываливается следом. Спешно принимает человеческий облик, грохается на соседний стул и задувает свечу, пряча в темноте наверняка бледный и измотанный вид.

— Еще портвейна?

Лена, забившись в уголок, обнимает себя за плечи. Вик ее не трогает: пускай осмысляет полученный опыт и свыкается с новой собой; включает свет, моет бокалы и греет чайник. Голова у него не кружится, слабость почти прошла, сейчас закончит с делами, посидит немного — и будет в полном порядке.

— Чаю?

— Можно, — неуверенно кивает Лена. Потирает глаза, оглядывается затравленно, будто кухня вмиг стала чужой. — Ты говорил, что научишь, как… ну, защищаться, чтобы на меня никто не напал и…

— А на тебя уже нападают? — хмыкает Вик. Ставит на стол кружки, отходит к шкафчику с чаем, но даже спиной чувствует звенящее отчаяние. Кому хочется вначале оказаться убитым, а потом узнать, как этого избежать!

Были бы силы рассказать прямо сейчас…

— Ладно, слушай, — он бросает на стол пачку травяного чая. — Я все скажу, но давай не сегодня? Нам обоим отлежаться бы. Потом я напишу тебе инструкцию, а если захочешь — встретимся еще раз и попробуем на практике. Идет?

Лена часто кивает и вытаскивает из пачки пакетик — без разрешения, вы только подумайте, какая наглость! Вик ухмыляется: наконец-то девочка оттаяла. И заливает в кружки кипяток.

Они сидят с полчаса — в совершеннейшем молчании. О чем говорить? «Как тебе пожирание?» Все видно по сияющим глазам. «Как тебе твой новый мир?» Пока не поживешь хотя бы несколько дней — не поймешь, к лучшему или к худшему эти изменения. Впрочем, переиграть обратно вряд ли получится: попробуй в краткий срок запихать в себя столько страха, чтобы снова вернуться на грань и балансировать между двумя реальностями. Но, конечно, ничего невозможного нет, и если как следует постараться…

Потом Вик узнаёт адрес и, не слушая возражений, вызывает такси: время позднее, Лена сонная, куда ей на метро? Мог бы — проводил бы прямо до квартиры, но не выдержит кататься туда-обратно: переоценил себя, прыгнул выше головы, ноги теперь еле держат. А в машине вдобавок всегда укачивает.

— Отдыхай, — наставляет Вик. — Это сейчас кажется, что сил куча, а потом рухнешь и встать не сможешь.

Лена послушно кивает — и непослушно обнимает его, сама, без вопроса и просьбы. Теплая и живая, с горячо бьющимся сердцем, в это мгновение — как никогда бесстрашная. Вик касается губами ее макушки и, кивнув на прощание, запирает дверь.

Сил хватает лишь на то, чтобы погасить свет и дойти до кровати: опять выжал себя досуха, даже на донышке ничего не оставил. Вик падает лицом в подушку и улыбается сквозь накатывающий сон. Быть полноценным проводником — и жутко, и интересно. Лене обязательно понравится.

Вик ведет себя как радушный хозяин: подливает заварку и кипяток, напоминает о печенье и рассказывает, как пару месяцев назад прогнал из кофейни наглого гостя, а на прошлой неделе, столкнувшись в городе с сектантами, здорово потрепал им нервы. «Ты бы видел, как они дергались, пока я их когтями щекотал! Наверняка решили, что сошли с ума!»

Поначалу Лютый дергается ничуть не меньше сектантов — ждет, что Вик вот-вот махнет рукой: «Ладно, хватит болтовни, давай к делу: чего ты от меня по углам прячешься?» Но все-таки отпивать из кружки лимонно-мятный чай, таскать печенье за печеньем и следить за тем, как Вик восторженно сверкает глазами, хочется гораздо больше, чем сидеть в обнимку с волнением. И Лютый, стиснув зубы, перестает обращать внимание на ледяной ком внизу живота. Страшно и страшно, так что теперь, никуда не вылезать?

Вик тоже помогает: окружает теплом и спокойствием. А еще хорошей музыкой — приносит ноутбук и включает новый альбом своей любимой группы: «Уверен, тебе понравится».

Лютому действительно нравится: и яростный голос солиста, и звеняще-яркая, как бенгальские огни, музыка, и резкая тишина в середине какой-нибудь из песен, которую разбивает на осколки оглушительный припев. И особенно то, как на громких моментах Вик неизменно уточняет одними губами: «Сделать тише?» — хотя Лютый так же неизменно мотает головой.

Стоит успокоиться, и можно оглядеться: хватит таращиться в одну точку. По столу рассыпаны крошки от печенья. Кружка у Вика в темных пятнах, будто он ее никогда не моет, а на футболке дырки — вон там, у воротника. Что же получается, пример для подражания не так уж идеален?..

«Я на него как на хтонь равняюсь!» — сам на себя обижается Лютый. Но, как ни странно, понемногу легчает: Вик — классный, на него и правда можно равняться, но кто сказал, что при этом нельзя спокойно дружить? Глупости!

Хтоническая лапа Вика гладит спину: ну что, кажется, ты нашел ответ на мучающий вопрос?.. Лютый вместе со стулом придвигается к Вику и, привлекая внимание, касается его плеча.

— Я больше не боюсь с тобой общаться.

— Это ты зря, — ухмыляется Вик. — Я ж такой зубастый, могу и покусать.

— Неправда, — спорит Лютый, — ты весь такой стильный и страшный, с накрашенными глазами, про холод и смерть! А я одеваюсь как подросток, почти все время сижу в углу на подоконнике и… ну разве что чай хорошо пью. Вот я и думал: где ты, а где я.

— Эх ты, глупый февральский мальчик, — с улыбкой вздыхает Вик. — Это же так интересно: смотреть на мир чужими глазами. Ты весь — тепло и свет, кто еще мне расскажет, как замечать везде и всюду жизнь, а не смерть?

Тепло и свет, значит? Красивое видение. И он, теплый и светлый, может показать Вику иную сторону мира: ту, где сквозь черную кладбищенскую землю прорастают робкие весенние цветы.

Лютый, улыбнувшись, прикрывает глаза — и радость от того, что все распуталось, рассыпается под веками искрами бенгальских огней. Надо же, в нем тоже есть что-то похожее на любимую музыку Вика.

А ледяной ком внизу живота наконец-то бесследно тает.

Вспоминать глупости, которыми была забита голова, Лютому не хочется, — поэтому они ни о чем не говорят. Вместо этого включают мультики, знакомые по детству и пересмотренные не меньше сотни раз, но все еще приводящие в восторг. А под мультики отлично допивается чай и до последней крошки (даже на столе ничего не остается!) съедается печенье. Приходится бегать в магазин, и непременно вдвоем.

Около полуночи Лютый, опомнившись, с шумом отодвигается от стола.

— Мне, наверное, домой пора.

— Можешь заночевать у меня, — пожимает плечами Вик.

Это шутка, обычная вежливость или искреннее желание, спрятанное под напускным равнодушием? Лютый заглядывает Вику в глаза, ища ответ, — и находит.

Хищный азарт охоты. Колючий ужас. Ледяная смерть. Вик не отстраняется, не съеживается — раскрывает суть, позволяя взглянуть на себя как никогда близко. От степени доверия у Лютого перехватывает дыхание; и какая там улица, какое метро, какой дом — вечно бы стоял на этом самом месте! Впору снова прятаться в угол: вот это у него, полукровки, яркая хтоническая природа, никогда таким не стать, — но ведь, кажется, решил не вспоминать глупости, которыми сам себе голову забил?..

Закрыв ноутбук, Вик улыбается:

— Ну что?

— Да ты издеваешься, — бурчит Лютый, чувствуя, как теплеют щеки. — Куда ж я теперь уйду?

— Сначала в ванную, а потом спать?

— Ты совершенно невыносимый, знаешь?..

Риторический вопрос.

Песня, которую Лютый слушал по пути, чудится в шуме воды, льющейся в раковину. А ведь сколько других песен сегодня услышал, хоть бы одна из них в памяти засела! «Может, оно и к лучшему, — вытирая лицо, усмехается Лютый. — Еще раз вспомню, каким напуганным дураком был всего пару часов назад».

Хорошо, что в Вике от персонажа этой песни — только ощущение смерти, волна мурашек вдоль позвоночника: на болоте он не живет, и ничьей кровью его поить не надо. И еще хорошо, что завтра они с Виком вместе поедут на работу, а потом будут привычно перебрасываться подушками и взаимными колкостями, но теперь без дурацкого волнения за каждое слово и каждый жест. До чего чудесная предстоит смена!

А до нее — не менее чудесная, наконец-то свободная от дурацких переживаний ночь.

Холодный ветер кусает голые руки так, что кофе приходится пить огромными глотками, пока совсем не остыл. Выкинув стаканчик, Вик натягивает перчатки и возвращается к гложущим мыслям. Итак, Лена не считает его чудовищем. А достаточно ли они знакомы, чтобы можно было верить ее словам? Вот Марина…

Когда Марина оттолкнула, Вик сбежал с пар в такую же ветреную зиму. До темноты бродил везде, куда несли ноги, заглушал мысли грохочущей музыкой и наблюдал, как краснеют пальцы, не чувствуя холода.

Потом были прогулы, расцарапанные когтями предплечья, вой в подушку: «Не хочу быть чудовищем!» — и тихое признание: «Пап, я вот-вот шагну в окно». Спасибо родителям, что не отмахнулись, а выслушали, помогли найти хорошего психиатра и даже предложили уйти в академ, если учиться будет совсем невыносимо.

К счастью, таблетки и месяц в стационаре спасли как минимум человеческую половину. А со спасением хтонической приходится разбираться до сих пор — и, если бы не накатывающее порой желание забить эту свою часть ногами, все было бы не так уж плохо.

Вик мысленно клацает зубами: прекращай расклеиваться! Разве Лена не права? Поведение — вопрос спорный, его отложим, но ведь пожирание помогло! Сам видел, насколько меньше в ней стало страха и каким ярким внутренним цветком проросла уверенность!

Цветком… Пару недель назад встретил в городе сектантов — и позволил хтонической стороне повеселиться на славу, то дергая их за волосы, то стягивая шапки. Был бы человеком — смог бы устроить эту маленькую месть? Вот тебе очевидные плюсы чудовищности! А ты, дурак, переживаешь!

Но до Лютого и Лии все равно стоит дойти: мало ли какого они мнения о чудовищах?

Чем ближе к агентству, тем медленнее шаг и холоднее руки — вовсе не из-за пронзительного ветра. Довести сектантов до белого каления — прекрасное развлечение, но не доводит ли Вик заодно и тех, кого считает друзьями? В чем разница и есть ли она вообще?

Что ж, посмотрим, что скажут Лютый и Лия. Но, по крайней мере, он может считать себя хорошим работником: уж людей-то жрет профессионально. Даже если отвратительно дружит.

Вик открывает дверь агентства, цепляет пальто на крючок и проходит в комнату отдыха — ни на мгновение не задумываясь и не позволяя себе отступить. Погруженный в книгу Лютый, видимо, замечает его краем глаза и подпрыгивает на подоконнике:

— А ты чего здесь? Выходной же.

— Пришел нас развлекать, — улыбается Лия, лежащая с телефоном в кресле-мешке. — Песенку споет, предложит в города сыграть…

Что и требовалось доказать: он — невыносимое чудовище, которое только раздражает, пугает и действует на нервы, иного от него не ждут.

Можно ничего и не спрашивать, но Вик, поморщившись, вздыхает:

— Скажи, как ты меня до сих пор не послала?

— Ой, не знаю, как-то не находилось ни времени, ни веского повода… — пожимает плечами Лия. И вдруг, нахмурившись, приподнимается в кресле. — Погоди, ты не шутишь?

— Он не шутит. — Лютый откладывает книгу и спрыгивает с подоконника. — Что случилось?

Беспомощно оглядевшись: когда ты не на смене, офис ощущается абсолютно чужим, — Вик садится, оседлав стул, и разводит руками.

— Я чудовище. Невыносимое и раздражающее, всем действую на нервы, умею только жрать людей, но не дружить. Вот пришел спросить: почему вы меня не послали?

Лютый растерянно медлит, будто желая и не решаясь поддержать. А Лия поджимает губы:

— Кто тебе сказал, что ты чудовище?

— Зеркало, — бурчит Вик.

Лия слышала историю про Марину, и ей все прекрасно известно, к чему лишние вопросы? Или не верит, что рана, нанесенная семь лет назад, может до сих пор болеть?

— Окей, подожди. Ты хтонь, и люди могут считать тебя чудовищем. Но мы-то почему должны послать? Мы же не люди.

— Потому что я чудовище не только внешне. — Вик на мгновение позорно прячет лицо в ладонях. — Ты же не будешь отрицать, что я вас раздражаю всеми этими песенками, оскаленными зубами и требованием внимания?

— Я буду, — влезает Лютый, крепко сжимая плечо. Волосы у него топорщатся, будто шерсть на загривке, а в голосе слышится рычание. — Ты вроде уважаешь чужие желания. Как думаешь, если бы мы не желали с тобой общаться, мы бы разве общались?

Вспышка его ярости обдает жаром — но не обжигает, скорее плавит ненужные сомнения. Вик закусывает губу: крыть нечем. Они сделали выбор — так, может, надо его принять?

Лия гладит по голове, убирая с лица растрепавшиеся прядки.

— Как чудовище чудовищу тебе говорю: ты не чудовище.

— Цитаты великих хтоней, — смеется Вик. И жмурится, когда от затылка вниз по спине сбегают мурашки, разбуженные ее прикосновениями.

— Ну правда, — поддакивает Лютый. — То, что ты хтонь, не делает тебя чудовищным в самом плохом смысле этого слова. — Помолчав, он прибавляет тише: — И мне нравится, когда ты поешь или еще как-то выпендриваешься. Ты сразу такой… живой.

— А если попросить, ты успокоишься и замолчишь. — Лия целует в макушку. — Так что не знаю, почему ты считаешь себя невыносимым, но мы в два голоса говорим: это неправда.

— В три, — раздается со стороны двери. Крис, прислонившийся к косяку, разводит руками: — Да, я подслушивал, извините. Вик, если не перестанешь, я тебя покусаю.

— Напа-а-али! — жалобно тянет Вик, обнимая спинку стула. — Окружи-и-или! — И смеется.

Неужели его, такое чудовище, могут любить? Верить хочется всем сердцем — и Вик верит. Бетонная стена сомнений превратилась в карточный домик, дунь — и рассыплется; и пускай это не навсегда, одного дня свободы хватит с лихвой. А потом — будь что будет.

Вик остается в агентстве до закрытия. Заказов нет, только глупые звонки тех, кто хочет позвать аниматоров или записаться на жуткий квест; поэтому они с Лией и Лютым то обнимаются в креслах-мешках, то пьют чай с булочками из ближайшей пекарни, то строят планы на будущее: «А потом мы съедемся, заведем собаку и будем по очереди приносить друг другу кофе в постель».

Крис, уставший от бессмысленных разговоров и тоже накормленный булочками, раскручивает их на игру в слова («Ага! — торжествует Вик. — Не один я невыносимое чудовище!»), и до конца дня они с огромными паузами перебрасываются всем, что могут вспомнить, споря из-за сленга, орфографии и повторов.

К ночи ветер стихает и начинается снегопад. Зато можно снять перчатки и не кутаться в шарф до ушей, скрывая каждый сантиметр голой кожи. Все вчетвером они идут к метро, и после очередного поворота Лия ловит за руку, переплетаясь пальцами.

— Знаешь, я ведь тоже по-своему невыносимая.

— С чего это? — хмыкает Вик, наблюдая, как пушатся светом фонари — точно одуванчики.

— Так я Снежная королева: ноль эмоций, ледяные взгляды. Сколько раз я сказала, что люблю тебя? Один? Разве не раздражает?

— А я — слишком тихий и скромный, — кивает Лютый. — Сижу в углу и не высовываюсь, даже сам себя бешу. Так что извини, но корону самого невыносимого чудовища мы тебе не отдадим.

— Какие вы жадины! — качает головой Вик. — С кем я дружу, подумать только!

— Так вы потому и сошлись, — фыркает сзади Крис. — И вообще, чудовища должны держаться вместе.

«Мы такие невыносимые, что только поэтому друг друга и выносим, — усмехается Вик, беря за руку еще и Лютого. — Минус на минус, все дела».

Над головой осыпается снежными крупинками бесконечное темное небо — а рядом идут самые прекрасные в мире существа. Давным-давно, целых семь лет назад, глупая девочка Марина в лицо назвала чудовищем.

«Да, я чудовище, — соглашается Вик. — И я нашел тех, кому моя чудовищность по душе».

Сегодня он вернется домой с глубоким спокойствием и безграничным счастьем. А что будет дальше — разве так уж важно?

На работе ничего сложного не предвидится: в январе люди отдыхают от новогодних праздников и экономят деньги, куда им хтонь заказывать! Пару раз за день позвонят, не больше, и то не факт, что по делу.

Так что по пути в агентство Тори слушает музыку и вспоминает, кто сегодня будет на смене. Спустя три месяца работы она найдет о чем поговорить с каждым; но, например, Лютого можно раскрутить на какой-нибудь вкусный чай, из Вика — вытянуть советы по тому, как лучше пугать, а Лия… Лия рада поделиться историями о самых мозголомных заказах.

С кем же из них предстоит коротать часы? Всегда можно открыть график и не гадать, но сюрприз — это гораздо интереснее!

Без десяти десять Тори привычно открывает дверь агентства — и замирает на пороге: ее хватает за плечи скалящийся Вик.

— Пришла! Слышите, пришла!

— Ч-чего?.. — Тори вцепляется в сумку. Всю уверенность сдувает холодным зимним ветром: она где-то накосячила, и ее собираются торжественно уволить? Прощай, свобода, придется возвращаться к родителям — или бежать на первую попавшуюся работу.

Но уж больно радостно скалится Вик. Стал бы он веселиться из-за увольнения?

— Ничего, ничего, — кивает Вик, отпуская плечи. — Ты куртку вешай, и пойдем.

Руки дрожат, как в первый день стажировки, но Тори изо всех сил старается держать лицо. Расстегивает молнию, цепляет петельку на крючок, отмечая, что на вешалке как-то уж очень много верхней одежды. Неужели проступок и правда серьезный?

Вик подталкивает в спину.

— Давай, давай. Все ждут в комнате отдыха.

Сердце подпрыгивает: что еще за «все»? Кого сюда принесло и зачем?

Казалось бы, беги скорее в комнату — и все узнаешь. Но Тори едва передвигает ногами, почти упирается, точно ее волоком волокут, хотя Вик даже за руку не держит, сзади идет. Пальцы до боли вцепляются в сумку, еще чуть-чуть — и разжать уже не получится. Вот будет смешно, если из-за такого пустяка придется звонить в скорую!

— Зря боишься, — шепчет на ухо Вик. — Давай, всего-то шаг остался!

На первом заказе подбадривала Тамару: «Осмелься!» — а самой осмелиться слабо?

Выдохнув, Тори заходит в комнату. А здесь и правда все. На подоконнике среди подушек сидит Лютый и, поймав взгляд, показывает большой палец. Прислонившийся к столу Крис ободряюще кивает: ну чего ты, расслабься! Непроницаемо ледяная Лия, оседлавшая стул, улыбается самыми уголками губ, но в глазах у нее столько тепла, что хватит растопить весь Северный полюс. А Вик, выскальзывая из-за спины, гладит по плечу: все хорошо, ты молодец.

Ой, даже Слава пришла — вон, полулежит в кресле-мешке!

Стоящая в центре комнаты Санна улыбается, прижимая к груди пакет:

— Помнишь, я как-то спрашивала у тебя размер?

Тори растерянно кивает — и тут же закусывает губу, наконец догадываясь, зачем все собрались. Нет-нет, этого не может быть, она работает всего три с половиной месяца, куда ей…

— Держи. Оно твое.

Отказаться никто не позволит, поэтому приходится дрожащими руками взять пакет — не такой уж тяжелый, но как бы не уронить от волнения! Впрочем, все поймут. Не могут не понять.

— Открывай и надевай! — хлопает в ладоши Вик. И как тут не открыть, когда на тебя смотрят столько хтоней и людей?

Пальто оказывается темно-синим, почти под цвет глаз. Тори с замиранием сердца продевает руки в рукава, боясь, что молния не застегнется, в груди будет тесно, плечи окажутся широкими… Но пальто будто сшили ровно по ее меркам. На какой волшебной фабрике шьют хтонические пальто, раз они садятся даже на такую непростую фигуру?

Тори оглядывает себя, проверяет карманы, поправляет воротник. Жаль, нет зеркала в полный рост!

— Тебе очень идет, — негромко замечает Лия.

А Вик показательно смахивает слезы:

— Дети так быстро растут!

А может, и не показательно: у Тори, например, вот-вот потечет по щекам. Наверное, вытирать глаза рукавами нового пальто не очень красиво?..

Поднявшись из кресла-мешка, Слава обнимает, позволяя уткнуться себе в плечо, и шепчет:

— Добро пожаловать.

Пронзительный свист Криса кажется звуком взлетающего фейерверка — и шипучий восторг захлестывает с головой. Как бы не взорваться! А может, позволить себе эту маленькую слабость, рассыпаться тысячью сияющих искр — и снова собраться в девочку в темно-синем пальто.

Не просто девочку — хтонь, принятую в семью. Можно ли было о таком мечтать?

«Можно и нужно, — кивает Тори, отстраняясь от Славы и еще раз оглядывая всех собравшихся. — Мечты, оказывается, имеют свойство сбываться».

И когда одна история заканчивается — обязательно начинается другая.