DOES THE NOISE IN MY HEAD BOTHER YOU?

A Rock ‘n’ Roll Memoir

David Dalton and Steven Tyler

Copyright © 2011 by Walk This Way

Productions, Inc. All rights reserved.

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Ардисламова А., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Жизнь коротка. Нарушай правила, прощай быстро, целуйся медленно, люби по-настоящему, смейся безудержно и никогда не жалей о том, что заставляет тебя улыбаться. Нас нельзя сосчитать; не существует никакой диаграммы желания. Когда ревущее пламя твоего сердца сгорело дотла, надеюсь, ты поймешь, что состоишь в браке со своим лучшим другом. Предчувствия, догадки, инстинкты… слепая преданность чему угодно может убить тебя, и всегда помни… пой так, будто тебя никто не слышит; живи так, будто рай здесь, на земле. А теперь я хочу сказать что-то глубокое и бессмысленное, вроде: «Будь верен самому себе», но, по правде говоря, первое, что мы должны сделать, – это УБИТЬ ВСЕХ ЮРИСТОВ.

Когда я был пацаном и состоял в банде, мой так называемый лучший друг Деннис Данн бил меня по плечу и говорил: «Передай следующему, ублюдок!» И вот я поворачивался к Игнасио, лупил его и говорил: «Передай следующему!» Игнасио поворачивался к Футболисту и бил его по плечу, а Футболист бил Рэймонда, который потом… опять бил меня. Суть в том, что ты должен бороться за свое положение. Чуть позже в своей жизни я понял, что в группе ситуация такая же. Только в моей новой банде Брэд бил Тома, Том бил Джоуи, Джоуи бил Джо, а Джо бил меня (по зубам), и это самое мягкое объяснение того, что происходит в каждой группе, которая хоть когда-то существовала (по крайней мере, в тех, что протянули больше десяти лет и смогли показать себя миру).

Я помню, как мама сказала мне, когда я ей заявил, что хочу быть как Дженис Джоплин: «Если ты покажешь себя миру, то станешь мишенью для всеобщих страхов, сомнений и комплексов. И если ты с этим справишься, Стивен, мой маленький глупыш, то сможешь собрать свою армию». И знаете что? Я получил сполна! А еще я с самого начала хочу заявить во всеуслышанье, дорогие соседи и неудачники, что мой жизненный путь не привел меня в то место, где я хотел бы осквернить, деморализовать или сломать хоть кого-то… Так что все ВЫ, кто лупил и обижал меня за то, что я был любознательным ребенком или сверхчувствительным художником, который вас доставал, – помните, точно так же, как говорят о Монго из фильма «Сверкающие седла», если вы застрелите Стивена, то просто разозлите его.

Когда ты молод, ты испытываешь все в первый раз. Из-за того что это происходит с тобой как бы между прочим, так оно и есть… и ты постоянно это оспариваешь. Когда ты подрастешь, ты начнешь подвергать сомнению всю свою хуеву жизнь, и так много энергии тратится впустую, пока ты гадаешь из-за всех этих почему. Ты хочешь найти этого ангела гроз, который погасит твой внутренний огонь. И ты начинаешь верить, что уже пережил шесть десятилетий, потому что на твоем плече правда сидит ангел.

Поэтому я пишу песни – потому что я прожил все эти перемены от незнания НИЧЕГО… до понимания ВСЕГО… а сейчас, в шестьдесят три года, я вернулся к тому, что опять НЕ ЗНАЮ НИ ЧЕРТА. И когда твое сознание свободно от так называемых знаний, оно может использовать воображение. Как Альберт Эйнштейн однажды сказал: «Воображение важнее знаний».

По радио крутят твою песню; мелодия настолько запоминающаяся, что проникает в головы слушателей и меняет их Всё. Они начинают ее петь! Ты оказываешься внутри этих людей. Ты занимаешься с ними любовью. Ты проникаешь в их душу… и наоборот. Это как Vuja Dé, и тогда происходит чудо… вы меняетесь лицами, местами, пространствами и эмоциями.

Отец четверых детей (любовь всей моей жизни), автор песен, обладатель докторской степени в Беркли и еще одной в Массачусетском университете Бостона, поэт, художник, наркоман и тот, кто узнает что-то новое каждый день, от дома в Малибу до ужина с шейхом в Абу-Даби… а теперь… писатель? Да вы шутите! Романтика. Семантика. Осторожно, я экзотичный и невротичный! Does the noise in my head bother you… пока что? Да, правда? Я бы сказал, начало хорошее.

С. Т.

Я родился в поликлинике Бронкса 26 марта 1948 года. Как только меня можно было перевозить, родители сразу же отправились в Санапи, Нью-Гэмпшир, в маленький коттедж, который сдавался каждое лето, – что-то вроде старомодных гостиниц, только в 1950 году. Меня положили в кроватку и поставили у дома. Мимо пробегала лиса и решила, что я ее лисенок, схватила за край подгузника и утащила в лес. Я рос с лесными животными и детьми. Я так много слышал в тишине соснового леса, что потом точно знал – мне придется заполнить эту пустоту. Родители знали лишь то, что я был где-то там. Однажды ночью они услышали, как я плачу в лесу, но когда они пришли к тому месту, где я раньше лежал, то увидели лишь большую дыру в земле, которую приняли за лисью норку. Они все копали, копали и копали, но нашли только кроличью нору, в которую я свалился, – прямо как Алиса.

И, как Алиса, я вошел в иное измерение: шестое измерение (пятое занял кто-то до меня). С тех пор я могу ходить туда в любое время, потому что я знаю секрет детей леса; в тишине сказано так много, если ты знаешь, что слушать, – то, что танцует между психоакустикой двух нот, и то, что написано между строк, похоже на сопоставление того, что ты видишь в зеркале. Вся моя жизнь проходила между двумя этими мирами: ГОАНЕЦ, не-из-мира-сего, и… ПРИСКОРБНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. В целом, я называю себя периферийным зрителем. Я слышу то, что люди не говорят, и вижу то, что невидимо. Ночью, потому что наше зрительное восприятие создано из палочек и колбочек, если ты идешь по темной тропе, то сможешь увидеть ее, только если посмотришь вбок, тогда включается периферийное зрение. Но об этом позже, мы все успеем, пока тупеем и трезвеем.

Когда я наконец-то вылез из кроличьей норы, мои родители привели меня обратно в третье измерение. Как и все родители, они переживали, но я боялся сказать им, что спокойнее всего мне было в лесу.

За два месяца до моего восьмого дня рождения – Элвис! Heartbreak Hotel, Hound Dog. Меня словно укусил радиоактивный паук. Элвис… Неземной. Но не Элвис первым открыл для меня рок-н-ролл. Я был слишком молод, чтобы понять его. Через четыре года Чабби Чекер и Дима, невероятная ныряющая лошадь, с ревом ворвались в мою жизнь.

К тому моменту, как мне исполнилось двенадцать, Twist Чабби Чекера был хитом. Это был единственный сингл, который возглавлял топ-100 Billboard дважды. В 1960-м мы с семьей поехали в Стил-Пир, Нью-Джерси, и там я увидел его. Он был пиздец каким популярным, даже родители хотели на него посмотреть. Он тогда выступал с живым звуком, и вдобавок я посмотрел на женщину, прыгающую на лошади в бак с водой с десятиметровой платформы. Ведущий сказал: «Дамы и господа, волшебная лошадь Дима прыгнет в маленький бак с водой. Ее наездница, мисс Олив Гелно, будет направлять Диму во время прыжка с десятиметровой высоты. Но вы должны быть как можно тише, или они не попадут в бак и разобьются насмерть».

Дима и ее наездница совершили идеальный прыжок и попали в бак. Почти вся вода вылилась через края бака огромной волной, и толпа была в восторге. И два этих образа – Чабби Чекер, поющий Twist, и сексуальная девушка в купальнике на огромной лошади в смертельном прыжке – слились в моем сознании. Так я познакомился с миром рок-н-ролла.

В Twist я слышал секс. Я тогда не знал, что такое секс, я еще никого не завалил и не умел им заниматься, я не знал, что такое минет… «Мне надо засунуть свою штуковину тебе куда?» Но я слышал секс в музыке. И я это любил. Мне нравилось, что кто-то мог намекнуть на самый первобытный инстинкт – то, что каждый хотел сделать на свидании, – и вложить это в песню по радио, а если такая песня звучала во время свидания, то вы потом Занимались Этим! Ух ты! Я чувствовал там это настроение «пошло-все-на-хуй»! Все то, что нельзя сказать или сделать, можно отразить на сцене или в музыке. А как насчет песни Йена Уиткомба? Где он поет, как девушка, и при этом умоляет девушку. Спев песню сумасшедшим фальцетом, он сумел передать невыразимые эмоции, которые заставляли девушек краснеть и отворачиваться. Он попал в яблочко, это был безумный хит. И у всех у них было одно общее: высокий фальцет Литтла Ричарда, напоминающий высокие гармонии «Битлз», а еще конец песни Йена Уиткомба Turn on Song – он говорил с теми, кто его слышал, словное хриплое мокрое пятно вылезало из динамиков, хватало за шею и заставляло уши плакать… и другого выхода не оставалось, кроме как танцевать или быть солистом группы и делать все это самому.

А потом я увидел Дженис Джоплин. Вот это действительно был мой мир – чистые эмоции. На сцене она играла роль пропитанной джином королевы бара. С этим ее скрипучим голосом и уличными манерами, которые могли появиться только из-за определенного образа жизни, она превзошла всех, кто был до нее. Когда она пела, всем казалось, что она действительно много раз проходила по этой дороге, но больше это не повторится – не в этот раз. Она была ужасно уверенной в себе, этакой «суперхиппи», острой на язык, ее вокал сочился эксцентрикой и нахальством – такого еще никто не слышал и не видел. После концерта Дженис казалось, что ты побывал на какой-то лекции пятидесятников по принятию своего духа. Это был такой звук, меняющий сознание. И это было: «О боже мой!» В том, как она выкрикивала Piece of my Heart, была такая непристойная деловитость, нарко-сексо-животный порыв. Как будто она тысячу раз отдавала свое сердце и ни разу не забирала назад.

Там была Дженис – Дженис, что за дама, как чья-то мама, но помесь величественной взрослой женщины и горластой бесстыжей шлюхи из борделя Нового Орлеана. Таким был конец шестидесятых. И этим Дженис была для меня – революционным духом, тем, кто изменил мой эмоциональный настрой.

Чак Берри, Бо Диддли, Эдди Кокран, Литтл Ричард. Roll Over Beethoven, Who Do You Love, Вопбопалула-воп-ба-ба-бам-бум! Настоящий прилив адреналина. Меня схватил инопланетный луч и тащил к главному кораблю.

Beach Boys! In My Room. О боже! Я могу сказать лишь то, что моя девушка заводилась просто от того, как я восторженно цитировал эти слова. Именно на этой песне я первый раз встал из-за барабанов, выхватил микрофон у басиста и сказал: «Знаешь что, я сам спою эту хренову песню!» И потом – абракадабра! – я стал певцом! Я купил специальное крепление и прицеплял к нему микрофон. «Дамы и господа, аплодисменты вокалисту Стивену Талларико!» Но я что-то забегаю вперед…

К тому моменту, как мне исполнилось пятнадцать, я знал, что хочу делать – помимо желания обдалбываться и пытаться залезть девчонкам в трусы под мостом. Барабаны! У старшего брата моего друга в подвале стояла барабанная установка. Мы пробрались туда, и, когда я увидел эту установку, я был о-слеп-лен! Я поверить не мог, что можно просто по чему-то долбить и от этого будет столько шума – и это не кастрюли и сковородки. Я сел за малые барабаны, и это стало началом конца. Я купил уроки Сэнди Нельсона, он первый начал играть барабанные соло в конце пятидесятых. Его самым большим хитом был Let There Be Drums в 1961-м. Он выделывал в конце крутые переходы просто на малом барабане. Звучало так, будто кто-то бил по десяти таким штукам. Это был одновременно и фанк, и соул. Все, блядь! Вот он, мой пропуск: я просто оказался в этом охуенном месте в великой игре жизни. Мой пропуск во все места, даже на выход из тюрьмы. В этом и была магия. Это фанк, который знали черные. Это соул, который знал Элвис, все вместе, и теперь у меня был ключ ко всему, особенно после уроков игры на гитаре в Drums Unlimited Уэстчестера.

Я ходил туда на занятия. Один парень дал мне резиновую штуку с тяжелыми палками, и я выучил азы… парадидлы и все такое. Я заслушивал пластинки Сэнди Нельсона, как битлов. Моя голова находилась практически ВНУТРИ динамика, ловя каждое движение, каждый нюанс звучания, УПИВАЯСЬ ими. Но в конце одного альбома у Сэнди была такая штука – нечто среднее между гитарным риффом и серф-роком – такое рата-та-та помеси Ventures и Дика Дейла, с определенными акцентами. Все дело в акцентах. Он бил по барабанам, но делал это с такой манерой, и это стало поворотным моментом… он менял способ игры с помощью акцентов. Я просто охуел! «И мне так надо научиться!» – закричал мой внутренний рот. И поэтому, как уже сказал, я просто сел и научился.

Первый раз я поднялся на сцену, чтобы играть, в «Сарае». Кажется, это было летом 1963-го. Там играла группа под названием The Manniacs, и, закончив свой сет, музыканты разрешили мне подняться на сцену. «Позвольте представить… Стивен Талларико». Я играл классическое барабанное соло из Wipeout. Это была просто ускоренная версия стандартной барабанной партии школьного оркестра, но звучала она стратосферно – чистый поток секса, наркотиков и рок-н-ролла. С тех пор я знал. Я выделывался как мог, оглушительно долбя по барабанам. Всем это нравилось… мне это нравилось. Джон Конрад, мужик, который владел «Сараем», улыбался – я зажигал.

Когда я вспоминаю это сейчас, сорок девять лет спустя, во мне просыпается все то же чувство, все те же энергия и радость, эндорфины заполняют мой мозг. Это почти зависимость. Я закрываю глаза и просто хочу это сделать. Играть ту партию и петь те песни – они были моим избавлением.

Я все время ввязывался в драки в Бронксе – они длились где-то полтора часа, и домой я приходил весь в кровище. В старшей школе надо мной часто издевались. Евреев постоянно дразнили – они видели ту сторону жизни, которую не видят остальные. Предубеждение. В школе на меня плевали и называли «ниггерские губы». Ребята тянули меня за мочки ушей, что было особенно больно в холода. Но в итоге тот факт, что меня донимали на автобусной остановке, оказался моим спасением. Хоть сначала я и обижался, но как только научился петь, то сразу начал гордиться этим прозвищем – я понял, что это мои корни, мои черные корни в черной музыке, и стыдиться тут нечего.

История моей семьи, если вернуться на двести лет назад: Талларико были родом из Калабрии, Италия. А до этого? Албанцы, египтяне, эфиопы. Но давайте посмотрим правде в глаза: в конце концов – точнее, в начале начал – все мы африканцы. Людей нельзя выращивать в холоде. А до того как мы стали людьми, мы были обезьянами, и если уж мы не можем переносить холод, то как это сможет сделать обезьяна, которая даже не знает, как купить пальто? Так что вначале все мы были черными. Так тупо говорить: «Я итальянец» (как я делаю все время).

Мой способ избежать побоев в школе заключался в игре на барабанах в группе. Моей первой группой были The Strangers: Дон Соломон, Питер Шталь и Алан Стомайер. Питер играл на гитаре, Алан – на басу, Дон пел, а я сидел за барабанами. Мы располагались в столовой и выступали после уроков. Я играл Wipeout и пел In My Room. Самый действенный способ не стать посмешищем – быть интересным. Именно так некоторые толстяки становятся смешными, шутят, высмеивают других, и поэтому их не трогают. Я был тощим, с огромными губами и безмозглым. Я отрастил волосы и играл на барабанах, и так меня начали принимать. Музыке меня учил папа, поэтому рок-н-ролл стал для меня неизведанной территорией.

Я был чокнутым фанатом. В «Бруклин Фоксе» я выбежал на сцену и дотронулся до Мэри Вайс, солистки женской группы Shangri-Las. С длинными светлыми волосами, черными кожаными штанами и меланхоличными глазами, Мэри Вайс была богиней подростков. Ради нее одной можно было сделать рок-н-ролл личной религией, особенно когда она пела Leader of the Pack. Она была сногсшибательной, чуть грубоватой девушкой, которую потом допрашивали ФБР за попытку провезти оружие за границу штата. Я по уши в нее влюбился. В следующий раз я встретил ее в несколько более интимной обстановке – но не потому, что этого хотела Мэри Вайс. В 1966 году я отправился в Кливленд с одной из моих более поздних групп, Chain Reaction, чтобы попасть в подростковое танцевальное шоу Upbeat. Я хотел петь соло, поэтому попросил Дэвида Конрада (племянника Джона Конрада, который владел «Сараем») играть на барабанах. Раздевалок там не было, поэтому переодеваться я пошел в туалет. В соседней кабинке кто-то был. Я решил, что это Дэвид, и в шутку забрался на кабинку. Но, заглянув туда, я увидел Мэри Вайс, черные кожаные штаны спущены до колен, чуть виднеются интимные волосы. У меня был такой стояк – я представлял это неделями! Это помогло мне пережить много холодных зимних ночей в Санапи.

В нашем доме в Йонкерсе никто не запирал двери, так что с появлением секса и наркотиков мне пришлось думать, как сделать так, чтобы никто не застукал меня за курением травки, дрочкой или чем там я еще занимался. Серьезная проблема для подростка. Приходилось ставить перед дверью стул, но как это бесит! Из-за работы с ловушками я умел обращаться с инструментами и придумал хитроумный способ запирать дверь. Я просверлил язычок – металлическую защелку, которая входит в дверную пластину, – и просунул туда крючок, оставив торчать где-то десять сантиметров, как чека на гранате. Если повернуть ручку, дверь не откроется.

Потом я придумал более дьявольский план. Я заказал по почте индукционную катушку – не что иное, как трансформатор для поезда. На поезде можно повернуть трансформатор до десяти, двадцати, тридцати, сорока, так что он просто летит, пока не набирает такую скорость, что сходит с рельсов. Я взял индукционную катушку и протянул ее по перилам в свою комнату, поэтому если кто-то до них дотрагивался, его сбивало с ног. Я наверху трахался с девушкой, родители уехали на выходные – в такие нечастые моменты мне действительно было необходимо предупреждение. И ДА, людей правда сбивало. Но только моих лучших друзей! Я такой: «Дотронься!», а они: «А-а-а-а!» И внезапно лучшие друзья стали так хорошо себя вести. Даже не знаю, что произошло.

Однажды я протянул проволоку до самого подвала, а потом под диванными подушками. Я размотал провода, снял изоляцию примерно с десяти сантиметров, разложил их – положительно и отрицательно заряженные – и положил под подушки, чтобы того, кто сидел на диване, шарахнуло током. Мой лучший друг сидел там и ел арахис. «На, держи пиво, – сказал я. – Сейчас вернусь!» Я уже наверху, в своей комнате, беру трансформатор, открываю дверь и включаю его. Я слышал жужжание, пока он подключался. Я жду, прислушиваюсь, и… «Ай!» Просто маленькие злые подростковые шутки.

Когда по радио крутили The House of the Rising Sun, я думал, что это лучшая песня в мире. Я видел выступление The Animals в консерватории, и меня настолько переполняли эмоции, что я вскочил с места, побежал на сцену и пожал руку бас-гитаристу, Чесу Чендлеру. А потом появились The Rolling Stones. Рок – моя религия, а эти ребята – мои боги!

Необязательно идти в гребаный Храм Судьбы, чтобы узнать мои мечты о The Rolling Stones или The Yardbirds – я постоянно думал о них и строил воображаемые ситуации в шестнадцать лет. Я мечтал написать песню или быть в британской группе, когда наступило первое британское вторжение, и – больше всего – о славе! О бессмертии! Мне хотелось влиться в канавки пластинки. Я хотел, чтобы мечтательные юные девушки слушали мой голос и плакали. Я представлял, что через тысячу лет после моей смерти люди во внешних галактиках будут слушать Dream On и говорить вполголоса: «Это он, тот странный Бессмертный!»

А потом на короткое время меня правда коснулась ласковая рука судьбы, когда где-то в 1964 году я стал братом Мика Джаггера, Крисом. Мик Джаггер был самым крутым парнем в квартале, и, конечно, я сразу же подхватывал за ним все подряд. Мик, Кит и все такое – меня как будто сбил поезд. It’s All Over Now буквально стал гребаным грузовым составом блюза, который мчался прямо на меня.

Летом 1964-го я отправился на озеро в северной части штата Нью-Йорк, Баш-Биш-Фоллс или что-то типа того, недалеко от Утики, с ребятами из Йонкерса. Длинные волосы, шестнадцать лет, обычный парень, но кто-то сказал: «Ничего себе, ты похож на Мика Джаггера!» И вот оно… теперь меня не остановить! «Вообще-то я Крис, братуха Мика Джаггера. Тот самый!» Я до безумия влился в эту роль. Я словно улетел на другую планету и сразу же начал говорить на кокни. Что-то вроде: «Он какой-то педиковатый, вам не кажется? Не хочешь мармит, дорогуша? Может, покурим, приятель? Ужасная погода, вы не находите?» Это называется, знаете ли, потерянными днями юности. Когда ты молод, ты с легкостью можешь принять на себя другую личность, как хамелеон. Я до сих пор это понимаю. И могу.

В те дни британского вторжения ты просто должен был стать британцем, чтобы выжить. Перво-наперво надо было говорить с британским акцентом. Это правило номер один. И я с ним справился. У меня все еще сохранились вырезки про The Strangers: «Стивен Тайлер с отвисшей нижней губой, как у Джаггера, поднял на ноги весь первый ряд». Так написали в газете. Они с потрохами купились на мои закосы под Мика. Я не мог поверить. Но нет, разумеется, я – сильнее любого другого – верил в это. Я был им. Мне едва исполнилось шестнадцать, но в моем сознании я уже стал одним из «Лучших исполнителей Англии». Хотя The Strangers скорее были похожи на неудачную версию Freddie and the Dreamers, а не на «Стоунз». Может, хотя бы лучший исполнитель Йонкерса.

В начале семидесятых мне было неловко признавать мою любовь к Мику, потому что пресса уже вовсю твердила о Мике Джаггере и Стивене Тайлере, а я хотел уйти как можно дальше от этих сравнений. Я надеялся, что они найдут в моей музыке какую-то ценность, а не превратят «Аэросмит» в какую-то пародийную группу со мной в качестве двойника Мика Джаггера.

Но да, он был моим охуительным героем. На самом деле шесть или семь лет я откровенно боялся сказать об этом прессе. Я такой: «Нет, это не так!» Но потом, конечно же, вышел из шкафа и сказал: «Да, блядь, он мой герой!» И он им остается по сей день, минуту и секунду. Помню, в начале 1966-го я был в клубе на Уан-сентрал-сквер в Вест-Виллидж, обернулся и увидел, что сзади сидят Мик Джаггер и Брайан Джонс. Я не смог выдавить ни слова.

Я стал Стивеном Тайлером не в один миг. Я придумывал его постепенно. Он вроде как вырос из игры во всех клубах Нью-Йорка, употребления кислоты, тусовок в Гринвич-Виллидж и вечеринок в Центральном парке. Так я и появился. Но больше всего на меня повлияла музыка, которую я слушал в 1964-м, 1965-м, 1966-м. The Yardbirds, The Stones, The Animals, The Pretty Things и их дикий барабанщик Вив Принс – он был Китом Муном до того, как Кит Мун стал охрененным барабанщиком The Who. Мун ходил в Marquee Club, чтобы наблюдать и учиться крутым финтам. Ну и, конечно же, битлы, которых я видел в Shea Stadium. Они были моей музыкальной эрогенной зоной.

Я покупал все британские импортные пластинки в музыкальном магазине на станции метро IRT на Сорок шестой. Все песни The Yardbirds: For Your Love, Shapes of Things, Over Under Sideways Down. О такой гранит я ломал зубы – не то чтобы в 1964 году я был в состоянии понять и принять все тонкости такой музыки. Но я внимательно слушал The Yardbirds, The Pretty Things, The Stones. Сколько нам было… шестнадцать? До восемнадцати пить было нельзя, так что мы могли только курить и принимать таблетки… Я приезжал зимой в Санапи, сидел у сарая – на улице было полтора метра снега, – разжигал костер и принимал психостимуляторы до тех пор, пока не начинал крутиться на той же частоте, что и мои ебаные пластинки.

The Strangers медленно начали собирать народ. Поначалу мы играли в достаточно странных местах, типа Банана-фиш-парк на Лонг-Айленде. У нас даже был слоган: «The Strangers – английский стиль, американский R&B». На Пасху мама возила нас в Санапи на концерты. Мы играли там песни типа She’s a Woman и Bits and Pieces группы Dave Clark Five.

Мой девиз был: «Притворяйся, пока это не станет правдой». Если хочешь быть звездой рок-н-ролла (как говорит Кит Ричардс), сначала надо отрепетировать все перед зеркалом. Имидж. Найди выпуск журнала Rave и посмотри, что в этом месяце носят в свингующем Лондоне. Rave – это британский журнал середины шестидесятых, на который можно было полностью положиться в плане моды. Зацените штаны Мика в гусиную лапку. И зеленые ботинки. Где Кит Релф откопал такие крутые очки, бро? За такими вещами приходилось следить, если ты хотел быть рок-звездой. Надо было одеваться по последнему писку моды на тот случай, если на тебя укажет непостоянный палец «Первой десятки Billboard».

Я прочесывал бутики на псевдо-Карнаби-стрит в Гринвич-Виллидж в поисках оригиналов. Рубашки без воротников, кожаные жилеты и клетчатые брюки Пола Сарджента на Восьмой улице. Ботинки, как у битлов, с кубинскими каблуками из «Обувной галереи Блума» на Вест-Виллидж или «Флорсхайм» на Сорок второй. У них были охуенные ботинки с высокими каблуками, обтягивающие лодыжки, – именно в таких я и выступал. Потом были оксфорды, яркие туфли Capezio, рубашки в цветочек и атласные шарфы – ну ладно, шарфы появились позже (из-за Дженис Джоплин). Их, вместе с благовониями, я покупал в «Синдори» (так оно называлось?), импортном магазине через дорогу от Филлмор-Ист.

Поначалу я жег благовония рядом с аппаратурой и перед сценой, чтобы пометить свою территорию. Я думал, что экзотические ароматы вроде мирры помогут публике запомнить меня по запаху, как Бога в церкви. Я хотел, чтобы с нами ассоциировалось что-то помимо плохого звука и моего уебанского лица Мика Джаггера. Если бы я был собакой, то вышел бы на край сцены, поднял ногу, помочился и сказал: «Я хотел бы оставить вам что-нибудь на память о себе». Собаки мочатся на деревья, чтобы пометить свою территорию, а я свою метил благовониями и плакатами – как те старые шотландки с семейными цветами и гербами, которые я нашел.

Так забавно, что ко мне прицепилось это навязчивое подражание бриташкам. В 1966 году на Деланси-стрит, где темнокожее население покупало одежду, можно было купить красивую кожаную куртку за двадцать шесть баксов… но у кого тогда было двадцать шесть баксов? Я слонялся по «Обувной галерее Блума» и смотрел, кто туда ходит. Я покупал там все свое барахло, потому что они так делали. The Stones, The Byrds, Дилан. Майк Кларк, барабанщик The Byrds, рассказал мне про одно местечко в Эстес-Парке, штат Колорадо, где он купил свои мокасины, те самые, в которых снялся на обложке альбома. Я спросил: «Где мне такие достать?» Он дал мне адрес, и я купил там пару, в которой потом пошел на студию, где мы записывали наш первый альбом. Там я нашел кучу разных резиновых штампов, которыми маркировали большие записи. На резиновых штампах было написано: DOLBY OUTTAKES, REMIX VERSION, SLAVE, MASTER – и все остальное, как только можно помечать пленки. Мокасины, которые я нарек «записывающими ботинками», я полностью проштемпелевал и носил до тех пор, пока не отвалились подошвы.

Именно в «Обувной галерее Блума» я наткнулся на Боба Дилана. Точнее, он выходил, а я заходил. Хотел бы я рассказать классную историю, как я сказал ему, что играл в группе (не играл). Хотел бы я сказать ему, что мне нравится его голос (правда нравится). Я постоянно гулял по Гринвич-Виллидж, надеясь, что встречусь с кем-нибудь из Rolling Stones, но, разумеется, этого не случилось. Мне так и не выпал шанс поговорить с Диланом, Китом или Миком, спросить у них, как, блядь, они умудрились написать такие песни. Я предполагал, что слова рождались из-за жизненного опыта. И я знал, что с этим как-то связаны наркотики. Я слышал, что болтовня Пита Таунсенда в My Generation произошла из-за каких-то улетных британских стимуляторов.

Я обошел все кварталы и принял не меньше остальных, но в один момент решил заняться чем-то другим, чтобы повеселиться в Виллидж. Ну на хуй, останусь-ка я сегодня дома и послушаю Джона Леннона. А потом напишу песню, основанную на моем запутанном понимании и полном непонимании, которая изменит мир. Но для этого потребовалось много времени.

Нью-Йорк пестрил очень странными людьми – и я их любил. Я брал мамину машину, ехал в город, парковался на улице, получал квитанцию за парковку, выбрасывал ее и ехал домой. Не представляю, сколько у меня было таких квитанций. Ни одну я так и не оплатил. Рок-н-ролльный Диллинджер, не иначе. А иногда я оставлял машину в Бронксе, на первой же станции, которая проходила мимо Уайт-Плейнс и Йонкерса, садился в метро и выходил на Пятьдесят девятой улице, Коламбус-Серкл. Станция метро на Пятьдесят девятой находилась недалеко от того места, где стоял Мундог со своим копьем и шлемом викинга. Он жил на улице, носил только самодельную одежду и считал себя воплощением скандинавского бога Тора. Он был таким благородным и таинственным, как персонаж из мифологии, оживший на Шестой авеню.

Мундог написал All Is Loneliness (которую Дженис спела в первом альбоме Big Brother and the Holding Company). Он тусовался с лысым парнем, который показывал язык и кричал «Иди на хуй!» любому, кто проходил мимо. Голос у него был неровный и скрипучий. Добро пожаловать в безумный город! Безумцы были на улицах, в клубах, в телевизоре. Повсюду ходили великолепные изгои, и ты не знал, почему они знамениты, но точно почему-то. Я любил их. Потом я забредал в Центральный парк, курил травку и ловил прекрасный готэмский кайф.

В пятницу днем я, Рэй Табано, Дебби Бенсон, подружка Рики Хольцмана и подруга Дебби Диа отправлялись в Гринвич-Виллидж, потому что там жили битники, а мы хотели быть битниками. Это было летом 1964-го. Я был белым парнем из Йонкерса, который пытался получить кайф и быть похожим на хиппаря. Мы сидели в парке Вашингтон-сквер, пили Southern Comfort или Seagrams 7 (то, что удавалось достать), пока все перед глазами не плыло от бухла, колес и травки. А потом мы шли в клубы! Kettle of Fish, Tin Angel, Bitter End, Night Owl, Trudy Heller’s, Café Wha?. Все эти клубы в Нью-Йорке были моим образованием. Позже мы играли в них всех. Запах этих баров был похож на вонючие ностальгические пачули. Я до сих пор люблю этот затхлый запах сигарет и пива.

Однажды мы шатались по Виллидж и увидели у клуба группу, которая называлась Strangers, – казалось, что это была уже состоявшаяся группа, и звук у них был лучше, чем у нас, поэтому мы решили придумать более вычурное название – The Strangeurs.

Я шел туда в пятницу вечером, а домой возвращался в воскресенье. Мне это нравилось; я ужасно мечтал о такой жизни. Я сидел в машине в Вест-Виллидж возле Tin Angel с Залом Яновским из Lovin’ Spoonful, и мы болтали. На нем были кюлоты, такой Кит Ричардс с Бликер-стрит. А еще Демониха Джози – трансвестит, которая разгуливала по Гринвич-Виллидж без какой-либо особой цели, кроме как показать свою эксцентричную внешность. Какие это были поездки! А на окраинах был Ondine’s и клуб Стива Пола, Scene. Швейцаром там был Тедди Слатус, один коротышка. Надо было спускаться по лестнице в подвал. Прямо как нора битников из старых фильмов. Низкий потолок, тесное, маленькое, но волшебное помещение. Там все были похожи на Энди Уорхола. Высокий Стив Пол в водолазке говорил на сленге так быстро и резко, что его едва ли можно было разобрать, но ты знал, что он говорит нечто очень крутое и однажды ты сможешь все понять. Поздно вечером заявлялись Джими Хендрикс, Пол Маккартни или Брайан Джонс и просто начинали играть – они стояли на крохотной сцене в полутора метрах от тебя. Я выступал там в начале 1968-го со своей второй группой, William Proud, а Крошка Тим пел и играл Tiptoe Through the Tulips на укулеле – высокий тощий ливанский чудак с длинными сальными волосами, высоким голосом и плохими зубами. Но в этом и была прелесть Scene: к нему не относились как к изгою, а скорее как… к артисту в его доме. Он здесь свой – это тебе надо влиться в его исполнение, если хочешь здесь остаться.

Я ходил туда на концерты таких групп, как The Doors, и не мог поверить, что солист может так себя вести. Я подумал: «Ух ты! Какого хуя?» Но, может, именно поэтому все любили The Doors – потому что действительно думали, что Джим Моррисон одержим. Этот клуб был офигенным местом. Я передать не могу, насколько близко зрители стояли к исполнителям. Ты сидел за маленьким столиком, а в метре от тебя стоял Lizard King.

Я был Стивом Телли, повторял все, что видел, читал то же, что и Дилан, – Аллена Гинзберга, Джека Керуака, Грегори Корсо. В Kettle of Fish проводились чтения, куда иногда ходил Дилан и зачитывал свою невероятную хренотень. Я сидел, разинув рот, как загипнотизированный.

В 1965-м «Стоунз» выпустили два непревзойденных хита: Satisfaction и Get Off of My Cloud. Мы слышали, что они оставались в гостинице Lincoln Square Motor, и уговорили нашего друга Генри Смита отвезти нас туда на машине его мамы под предлогом того, что нам нужно репетировать. Я уже нарядился, как псевдо-Мик, и мы уговорили нашего басиста, Алана Строхмайера, у которого была светлая челка, как у Брайана Джонса, поехать с нами. Когда мы туда приехали, вся улица у отеля кишела фанатами. Там были очень милые и очень сексуальные девчонки – фанатки стоунов. Ну и как мне было устоять против своего закоса под Мика в такой толпе?

Я высунулся из окна и сказал очень громко, с топорным кокни-акцентом: «Что ж, я вижу несколько лакомых кусочков, друзья мои. Чем вы потом займетесь, дорогуши?» Толпа ревела.

– Мик!

– Мик!

– Брайан, я тебя люблю!

По их лицам текли слезы. Было так круто – вот только они угробили машину мамы Генри, оторвали радиоантенну и дворники. Это превратилось в такой погром, что нас показали в новостях. Когда мы вернулись, мама Генри ждала нас, скрестив руки. «Ну что, хорошо порепетировали, мальчики?»

Так как мы были слишком маленькими, чтобы пить в клубах, я брал колеса. Я их давил и снюхивал. Я всегда был в говно, когда мы приезжали на Манхэттен. Тем же вечером в Scene мы видели Монти Рока III! Мы все его знали по «Шоу Джонни Карсона». И вот он расхаживал по клубу, как королева. Он был модным и выдающимся геем парикмахером/рокером или что там – никто не знал, чем именно он занимался. Он был скандальным человеком, который говорил скандальные вещи. Кому какое дело, чем он занимался?

Он носил псевдомодную одежду и в жизни был таким же надменным, как и по телевизору.

– Заходите ко мне домой, дорогие, – сказал он. – Там вообще такое творится!

Мы приходим к нему домой, а там два немецких дога, шимпанзе и кобра без клыков, которая все равно кусалась. Да, и конечно же, куча пиздец странных гостей. И вот они мы, половозрелая шпана из Йонкерса. Мы просто охренели. Дебби Бенсон была шикарная, мы были милыми детишками, а теперь расхаживали среди этих королев. Кто-то начал раздавать колеса. «Вот, возьми немного!» Это было ебаное снотворное для паралитиков. У Монти в гостиной стояло джакузи. Кончилось все тем, что я выбил пробку из его ванны. Когда вода вылилась, я кинул туда несколько подушек и уснул.

– Джим скоро придет, – сказал Монти.

Джим, мать его, Моррисон придет сюда? Все мы ждали его приезда как бога. Он приехал очень поздно, и к тому времени все так обдолбались, что приняли его за Вана Моррисона. Мы были в каком-то пространстве, где слова превращались в звуки, и мало того… там был Джим! Мы испугались до усрачки. Нам было настолько страшно, что мы спрятались в спальне, а потом залезли под одеяло со свечками и тряслись, потому что ужрались в говно. Там все было настолько странно; мы боялись, что шимпанзе может сделать с немецкими догами, что уж говорить про планы Монти на Моррисона.

Мы были не в состоянии ходить и говорить. Потом приняли еще колес и вырубились где-то в два часа ночи… без задних ног. Проснулись где-то в 05:00. Дебби плакала.

– Это не моя одежда, – говорила она.

– В каком смысле? – спросил я. – На тебе то же платье, что и вчера.

Ее взгляд был стеклянным.

– Но это не мои трусы!

Боже мой! Я посмотрел вниз и подумал: «Какого хуя?»

– Знаешь что? На мне тоже чужие штаны.

Мы бежали по лестнице, пока Дебби плакала:

– Надо мной надругались! Надо мной надругались!

Черт, мы все хотели познать эту сторону жизни, но на такое точно никто не рассчитывал.

Перед тем как мы начнем, вы, наверное, задаетесь вопросом: «Это про того известного дудочника из детской сказки или очередная хитрая отсылка на наркотики?» Читайте… ищите и обрящете…

В определенные моменты я становлюсь верующим. Ты все упустишь, дружище, если не готов зажигать. А потом нужно как минимум иметь брата, как у The Kinks, The Everly Brothers и, конечно же, The Stones. И я был готов, готов как никто другой. «Кит, начинай!» А потом ведущий объявит: «Давайте похлопаем старым добрым Как-их-там-зовут и Другим придуркам!» Да-да-да… но я всегда считал, что мне нужен брат, чтобы покорить мир, а остальное – дело рук СУДЬБЫ.

Я был рок-звездой, сколько себя помню. Я вылез из утробы матери, крича о большем, чем просто о сосках и пище. Я рожден, чтобы расхаживать и беситься на сцене, заполнять стадионы, употреблять кучу наркотиков, спать с тремя юными фанатками одновременно… И выпустить собственную марку соуса для барбекю (о, нет, это Джо). Но для этого весь остальной мир просто должен был увидеть, кто я такой – Стивен Тайлер, Демон крика, Террор (или тенор) жестяных банок времени и пространства. В рецепт входила группа поваров, несколько хитов и, как я уже и сказал, мой мутант-близнец. Я что, так о многом просил?

К лету 1970 года миром все еще правили мегалодоны шестидесятых, хищники хеви-метала – The Stones! The Who! Pink Floyd! Black Sabbath! Deep Purple! Led Zeppelin! Все эти понтовые бриташки с их чертовыми блюзовыми риффами на миллион фунтов, крутыми акцентами, усилителями «Маршалл» и модной одеждой с Кингс-роуд. Народ, у нас не было никаких шансов. В США маленькие группы приходили и уходили. Они просто толпились в подлеске, затоптанные проходящими ледзеппозаврами. Если вы слышали шорох в кустах – это были мы. Я немало пробыл среди таких групп, зарабатывая на жизнь выступлениями по шестьдесят долларов за ночь (если повезет) в паршивых клубах, спортзалах, танцевальных залах и погребах.

Меня даже нарекли рок-звездой Санапи (население летом – 5400; население зимой – 500). У меня были заслуженные 45 секунд на музыкальном автомате «Якорной», где мы все зависали. Я выпустил синглы с очень попсовой британской балладой When I Needed You, а еще похожей на The Beatles и Dave Clark Five You Should Have Been Here Yesterday, которую мы играли с Chain Reaction. Я был местным героем… я считал себя быстро развивающейся легендой. Но на этом все. Я прошел через бесконечное множество групп и вернулся домой поверженным.

Я начал косить газоны. У меня был маленький кусочек гашиша, который я хранил в своем гробике для него и курил, а курил в трубке, которую назвал «Дудкой, на которой так и не сыграли». Пара стаканчиков пива, и я заседал в старом, продуваемом сквозняками домике с короткими задернутыми занавесками. Я приглашал друзей. Мы говорили о том, чем хотим зарабатывать на жизнь. Может, мы станем копами – я правда так сказал! Клянусь! Я хотел быть местным полицейским, как мой лучший друг Рик Мастон, который расхаживал у озера со значком. «Я могу ездить по ночам, – думал я, – у меня тогда хотя бы появится занятие, как у Биффа, старого полицейского в порту». А что мы будем делать, когда нам исполнится шестьдесят? Это была другая тема для разговора. Да ладно, мы будем курить сигары и сидеть у воды. Но как только эти слова сорвались с моего языка, я услышал у себя в голове ультразвуковой крик, как у летучей мыши. Нет, это вряд ли.

Санапи довольно похож на «Наш городок» – только меньше, такой искусственный (потому что это курорт) и у озера. Бухта Санапи выглядит как стандартная открытка: причудливые коттеджи, сувенирные магазинчики, колоритные местные персонажи, стареющие рок-звезды… Медленно раскачиваются мачты парусников. Тааак живописно. Идеальная сценка, сделанная специально для туристов. Старинные весельные лодки у причала рядом с лодочными домиками с аэрографией. Экипаж носит военно-морскую форму Гилберта и Салливана, а капитан рассказывает во время плавания – об истории, достопримечательностях и фактах кристально прозрачного озера Санапи – и указывает на что-то интересное, чтобы просвещать и развлекать глазеющих туристов. «А вот здесь, справа от вас, стоит маяк, где по легенде в лунные ночи встречались несчастные влюбленные… а вон там стоит летний дом дегенеративной рок-звезды и помешанного на контроле Стивена Тайлера [вдох!], который в детстве проводил здесь лето, косил газоны и разговаривал с эльфами…»

Вообще-то, там даже ставят сцену из «Нашего городка» (называется он там «Разговоры Кракербаррелов»), где старожилы (играющие самих себя) сидят вокруг старой дровяной печи в Музее исторического общества и делятся своими воспоминаниями, опытом и фотографиями ушедших дней. Я записался на следующий год. Моей темой будет косьба, часы с птичками, размер члена Слэша и как выбросить телевизор из окна отеля в бассейн так, чтобы он взорвался при ударе о воду. (Подсказка: удлинители.)

Санапи, конечно, странный город, но если твои жизненные амбиции – стать рок-звездой, то у тебя проблемы. Это совсем неподходящее место. Я знал, что через несколько недель город начнет умирать. Как и Бригадун: каждый сентябрь все исчезает. Квартиры закрываются, все собираются, и в одночасье Санапи превращается в заброшенную деревню – такой город показывают в фильмах Стивена Кинга, когда все из него уехали из-за сверхъестественного тумана. Я стоял в бухте Санапи совсем один, вокруг никого нет. У меня прямо мурашки появлялись! Неудивительно, что в городе куча алкоголиков – а что там еще делать?

Зимы в Санапи суровые. Шесть месяцев завывающего ветра и метели. Сибирский кошмар! И я проводил кучу зим в Санапи, зализывая свои раны, накидываясь, страдая, обдумывая, переосмысляя себя и оттачивая мастерство выпячивать губу, как Джаггер.

Я проводил за этим слишком много зим. И я не собирался делать это снова. Я сказал себе: «Все, блядь». Я молился ангелу бетонных гримерок и рваных диванов из искусственной кожи: «Избавь меня от этого ужаса!»

А потом в один день – словно видение – Джо Перри! Джо приехал к домику моих родителей в своем коричневом MG. В том месте должна стоять табличка. Боже, я прямо так и вижу – каменная стена у большого дома, ступеньки, где я раньше подстригал живую изгородь, – это был такой красочный момент, достойный экранов. Он вышел из своей маленькой британской спортивной машины. На нем были очки в черной роговой оправе.

– Привет, Стивен, наша группа сегодня будет играть в «Сарае». Я хотел тебя пригласить нас послушать. Ты же знаешь Элиссу, да? Она там будет.

Ну конечно, я знал Элиссу, волшебницу пинбола. Она была девушкой Джо и сногсшибательно красива.

И вот Джо, Том Хэмилтон и мелкий пацан по имени Падж Скотт были в группе под названием Jam Band, которая выступала в Санапи и Бостоне. Той ночью я поехал в «Сарай», чтобы их послушать. Все они, такие растрепанные, пытались косить под тот богемный шик ранних британских рок-групп. Джо был немного похож на ботаника в своих черных очках, заклеенных скотчем, а его гитара была ужасно расстроена.

Джон Макгуайр был первым представителем шугейза… позже Лиам Галлагер из Oasis и другие музыканты из постгранжевых групп девяностых, как, например, Адам Дьюриц из Counting Crows, превратили такое притворство в искусство. Там вокалисты смотрели себе под ноги, а не на публику. Предполагалось, что так они доказывают свою подлинность, презрение к шоу-бизнесу – но какого черта. Я смотрю, как Джон Макгуайр смотрит на свои ботинки, и думаю: «Боже, никакого зрительного контакта, никакого единения с аудиторией – что это вообще? Потом я заметил, что он смотрит совсем не на половицы. У него там между ног к полу приклеены скотчем пара страниц «Плейбоя», и он просто рассматривает сиськи – вот это, я понимаю, крутизна! Интересно, а у Эдди Веддера были приклеены страницы журнала «Серфер» на ранних концертах Pearl Jam?

Следующую песню поет Джо. Я сижу с Элиссой и слушаю, как Джо поет I’m Going Home, ну, ту старую песню Ten Years After. Джо вообще не умел петь. Он пел, как те блюзовые британцы, как Элвин Ли. Это такие песни, где не надо попадать в ноты (потому что ты не умеешь петь), надо просто заикаться в стиле раннего рока, как Рэй Дэвис в All Day and All of the Night.

Следующая песня. И вот они начинают: «Дааа, кро-шка, если хочешь тра-ба-да-ба-дах, я буду твоим скакуном». Джо пел как Дилан, потому что тогда не попадал в тон – да и не хотел. Пели красиво, в нотку, только всякую попсятину. Это для Дасти Спрингфилд и Джоан Баэз. А блюзовые коты добивались истинного, грязного рева.

За весь вечер они сыграли только три песни – куча соло на гитаре и импровизаций, и одна из них была Rattlesnake Shake Fleetwood Mac – странная версия Питера Грина (отрывистая и грязная, еще до Стиви Никс и их популярности). Live at the BBC Fleetwood Mac мы использовали в качестве кнопки перезапуска. Это Святой Грааль, хренова каббалистика, чистые безудержные мелодические эмоции. Послушайте, там есть все.

Джо не смог бы чисто спеть даже под дулом пистолета, и я тогда подумал: «О боже, эти ребята такой отстой! Бля, они такие ужасные, играют настолько невпопад, просто позорище! Мне надо убираться!»

Они играли великолепный британский блюз, пронизывающий нервы, но они были ужасны. Ни нот, ни тактов – а я обожаю ритм, у меня уши, как у летучей мыши. Если барабаны отстают на сотую долю секунды, я просто зверею. Я кричал, я бушевал: надо играть правильно или мир перестанет вращаться вокруг своей оси. Я доводил этим свою группу до безумия.

Я сидел в зале рядом с Элиссой и смотрел, как играет Джо. Он неплохо косил под Кита Ричардса. Грозное хмурое выражение лица, согнутые колени, будто гитара была такой тяжелой, что он не мог стоять прямо. Крутой вид слегка портили очки в роговой оправе, белый скотч посередине и волосы до плеч.

Второй куплет…

А потом – вот он, тот самый момент – Джо начинает играть свое соло: ПЭМ ДА БА ДЭМ. Блядь! Когда я услышал, как он играет, черт, у меня прямо член встал! Он просто снес мне башку! Я услышал звуки ангелов, я узрел свет. У меня было озарение – то самое озарение. Помните ту сцену в фильме «Сотворившая чудо» про Хелен Келлер и ее учительницу? Она сто раз показывала те жесты руками. А потом в один день рядом с насосом Хелен показывает В-О-Д-А. И в тот момент сломалась дамба.

Потом он сыграл песню The Yardbirds Train Kept a-Rollin’, которая стала нашим пусть-все-охереют финальным номером. Я старый фанат The Yardbirds – отсюда и наши гимны: Train Kept a-Rollin’ и I Ain’t Got You.

Настройка у моих ушей была немного получше, чем у этих ребят, но я видел этот жесткий, нетронутый, первозданный рок-н-ролл, Х-фактор, дикость, которая проходит через рок от Литтла Ричарда до Дженис Джоплин. Именно этого не хватало другим группам. Этому нельзя научиться, оно должно быть в крови. Ты играешь то, что есть. И я подумал, что со мной, выдуманной рок-звездой (а уж это я умею), и Джо, направляющим Бека-Кита-Пейджа, кто сможет тягаться с такой группой? Кто? Они были очень зелеными и неумелыми – ну и что? Если лошадь не хочет, чтобы на ней ездили с этой хуевиной во рту, то какого хера, ее надо отпустить. Если ты поймал этого монстра, дай ему свободу.

Это было настолько офигенно, что я расплакался, а потом в моей голове возникла мысль, как полуночный поезд на туманной станции: «А что, если я возьму то, чему меня научил папочка, ту мелодичную чувствительность, и свяжу это с разбитым стеклом реальности, которое излучают эти парни? Может, что-то и получится».

О, да! Когда они сыграли Rattlesnake Shake, их ебаная энергия была просто радиоактивной, у них был такой драйв, о котором другие группы, в которых я был, не могли и мечтать. Сакральный огонь! Со всей этой наркотой мы не могли добиться того, что они делали на трезвую голову. Там на меня светило огненное ядро Aerosmith. И кричало: «Да-а-а! ДА!!!» Я слышал у себя в голове этот высокий восторженный голос, как будто тысяча сверчков в моем мозгу! И я знал, что наш день придет.

Я всю жизнь искал близнеца-мутанта – я хотел брата. Я не хотел быть в группе без брата. Мне нужна была родственная душа, которая пела бы: «Аминь!» Кто-то, кому бы я мог сказать: «Да, блядь!», когда слышу шикарное гитарное соло. И во всех группах, в которых я играл с 1964-го по 1970-й, не хватало именно этого, того необходимого ингредиента. Джо был недостающим звеном. Я хотел ту связь, типа Дэйва Дэвиса и Рэя Дэвиса (они настоящие братья), Пита Таунсенда и Роджера Долтри и, конечно же, Мика и Кита. У меня никогда такого не было.

Мы были полярными близнецами. Абсолютными противоположностями. Джо был спокойным, по его венам тек фреон; а я – бешеным, с бурлящей кровью, монстр из сернистого солнца, мой рот никогда не закрывался. ДЖО СТРЕМНЫЙ… А Я ЗАСРАНЕЦ. Он ковбой в опущенной на глаза огромной шляпе, чувак типа блин-да-какая-разница. Но, черт возьми, он что, всегда будет побеждать? А я всегда буду тем, кто опростоволосился? Разумеется, противоположность – ключ ко всем успешным дуэтам. Матт и Джефф, Люси и Деси, Том и Джерри, Дин Мартин и Джерри Льюис, Шем и Шон, Бэтмен и Джокер.

И сразу же возник скрежещущий зубами конкурентный антагонизм. Это двигатель внутреннего сгорания, который нами управляет. Это заложено в нашей ДНК, в нашей химии. Эти взаимоотношения… сочетание двоих. Когда я встретил Джо, то понял, что нашел свое второе «я», своего брата-демона… мы чудовище-шизофреник с двумя головами. Джо придумывает отличные соло, а я сразу же думаю: «Вот мразь, я буду лучше этого ублюдка. Я придумаю такие слова, которые сожгут страницу, как только я их запишу!»

Но знаете что? Антагонизм, чистое нитро-заряженное производство, топливное вдохновение. Мне надо все это вам объяснять? И вражду невозможно контролировать, так ведь?

Мы были скованы вместе почти сорок лет, в бегах, как Сидни Пуатье и Тони Кертис в «Непокорных». Мы вместе писали песни, жили по соседству, гастролировали, делились девушками, записывались, накидывались, очищались, расставались… снова сходились. Мы любим друг друга, что бы ни случилось. Как только гнев утихает, мы становимся закадычными друзьями, ничто не может нас разлучить, но каждый раз что-то неизбежно появляется, и я говорю: «Стоп! Подожди-ка, мать твою!»

Никто не может так меня взбесить, как Джо. Никто не возил меня к тому гробику, чтобы напомнить о мечте дудочника, чаще, чем Джо. Ни бывшие жены, ни бывшие менеджеры – а вы знаете, как они могут меня разозлить. Джо Перри – это хуев Джо Перри, и я ничего не могу с этим поделать. Да и не хочу. Если бы он вышел на сцену весь в рвоте и дерьме, с иглой, торчащей из руки, толпа все равно аплодировала бы ему и кричала, потому что он играет на гитаре лучше всех. Он настоящий. И я не говорю, что настоящий – значит лучший.

Это обреченная, саморазрушающая фишка рок-звезд… прямо из «Инструкции для рок-звезд». Поэтому мне приходилось за ним присматривать. Кому-то же надо было! Женщины его любили; им приходилось мириться с его херней – чрезмерным нытьем, травой и наркотой. Я вижу его со стороны. Джо, мать его, Перри шикарен… но именно я могу видеть эту тень над, под… и внутри.

И над ним правда витает ебаное облако отчаяния. Мои отношения с Джо сложны, полны соперничества, чреваты опасностями и завораживают, заставляя волосы вставать дыбом. Всегда будет скрытое течение, постоянное напряжение, периоды убийственной враждебности, предательской ревности и обиды. Но знаете, так работает производство.

Мы присоединились к прославленной компании драчливых братьев по блюзу: Мик и Кит! Рэй и Дэйв Дэвис! Братья Эверли! Это мы, сиамские бойцовские рыбы рока! Так-то! Держитесь.

Но что бы ни случилось, когда мы отправляемся в тур, он сплавляет нас, и мы становимся большим двухголовым зверем. Я вижу Джо каждую ночь и такой: «Черт, вот оно что, я понял! Так вот зачем все это! И почему мне это нравится?» Все как бы забывается. Все.

После той ночи, великого Rattlesnake Shake, я был готов воплотить это в жизнь. Том и Джо еще учились в старших классах, когда я с ними познакомился, и подумывали поступать в колледж. Я уже сжег все мосты. Я не собирался к этому возвращаться. Я сказал себе: «В пизду, я рискну и перееду к ним».

Я знал, что мы все сможем. Я любил музыку шестидесятых; британские рок-звезды были охеренными. Я так мечтал о подобном звучании. И почти так же сильно, как и о группе, я мечтал о таком образе жизни. Я хотел этого больше всего на свете. Я прямо чувствовал. Эта группа станет шестидесятыми 2.0… The Yardbirds на жидком азоте.

Мы все переехали в Бостон и серьезно работали над тем, чтобы прославиться. Все остальное у нас уже было, осталось добиться славы. А так как я более чокнутый, чем большинство, как только я узрел свет, я боролся за него изо всех сил. Я собрал вещи и в конце лета попрощался с родителями со словами: «Ну все, на этот раз все будет офигенно».

Я был…

Новоорлеанским, зеленянским, Питер Гринянским, как королевянским; по утрам вставанским и будильник выключанским, Седьмым печатским, хлопково полянским; «Холлер-лог» и «Йеллер Дог»; освященным, обреченным, ожесточенным и измельченным; черным котом, роллинг-стоуном, дорожным хлыстом; поездом сбитым, болью убитым, ничего не значимым, копами схваченным; хлопковым долгоносиком, женщинами брошенным; заколдованным, тремолованным, парализованным и отмордованным; издольщинным и опозорщенным, очень счастливым и сукиным сыном; вуду, худу и никогда не забуду; музыкой увлеченным и детка-почему-ты-такая-огорченным; фольклором Миссисипи и грязным хиппи; буги-вуги, где мои слуги, проклятым и кокнутым; посланным на все четыре стороны и я-сам-решу, – что-мне-делать, – клоуны; Литл Вилли Джоном и огнедышащим драконом; на сцене очарованным и Джимми Клиффованным; вдали утихающим криком и Стиви Ником…

В раннем юношестве, лет в семнадцать или восемнадцать, я возвращался домой с ночных выступлений с местными группами Нью-Гэмпшира типа Click Horning и Twitty and Smitty и полз до своей кровати в Троу-Рико, накуренный от паленой новоанглийской травы. Я начал сочинять песню об отчуждении на старой фисгармонии Este. Старый викторианский инструмент, сделанный в Вермонте в 1863 году, стоял в студии, где мой папа занимался по четыре часа в день.

Чтобы поиграть на фисгармонии, мне надо было выкраивать время в середине дня, пока гости плавали на Дьюи Бич. Песня началась с моей правой руки, она гипнотически текла из самого эфира. Это и была Dream On.

Я начал в фа миноре со вставками до и до-диез мажора. Из-за этого получилась такая тревожная атмосфера, как у Эдгара Аллана По. Я достаточно много написал в Санапи, и тогда понял, что вырисовывается что-то интересное. А слова я сочинил в «Логан Хилтоне», когда мы работали над нашим первым альбомом.

Я всегда говорил, что главное – это голод, желание, амбиции, песня себе самому. Что-то в ней было такое ностальгическое и знакомое, словно ее написал кто-то другой много лет назад (но если нет, то это верный признак, что песня хороша), или, наоборот, будто я написал ее через много лет, оглядываясь на все те вещи, что произошли со мной за последние четыре десятилетия. Pink из Nine Lives была такой же, ее тоже написал кто-то другой. Но в любом случае первая моя мысль заключалась в том, что, возможно, меня послали на эту землю не для того, чтобы стричь газоны.

Поток сознания, смешанный со сказками братьев Гримм, которые мама читала мне у кроватки до тех пор, пока не пришлось читать их самому.

Слова Dream On пришли ко мне в виде одной мысли… а поезд моих мыслей останавливается на каждой станции.

Прошлым летом я чисто случайно нашел ту самую фисгармонию, на которой написал Dream On, в доме у озера, недалеко от того места, где я живу. Эта дорога стала своего рода метафорой моей жизни. Она начинается в лесу возле моего дома, и я вспоминаю те дни, когда оставался в Санапи в начале зимы, боялся темноты и не знал, что делать со своей жизнью. А потом дорога сворачивает к бухте, где обычно зависали мы с Джо.

Дорога образует петлю где-то в пять километров вокруг причудливых и величественных домов, вдоль травянистых зеленых полей, вверх и вниз по холмам. Я бегал там каждое утро в течение двух месяцев, чтобы подготовиться к предстоящему туру. Никто и не догадывается, что у меня хватает дыхания петь Don’t Want to Miss a Thing в ебаной России из-за того, что я бегаю по этой сраной петле. Если я могу взбежать на холм Разбитых Сердец, спуститься к бухте и вернуться к дому, не рассыпавшись на тысячи пульсирующих, задыхающихся кусочков, то я готов покорять мир. Иногда я сбегал с причала прямо в воду, обмазанный водами Матери-природы, крещенный ледяным озером Санапи.

В живом исполнении, прежде чем спеть ту высокую ноту в Dream On, я делаю небольшую гипервентиляцию. Я смотрю вниз (вот так – включите воображение) и быстро вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и выдыхаю… потом тяну: «Да-а-а-а», и задерживаю дыхание на том моменте, когда любой нормальный человек под водой сказал бы: «Мне надо срочно вынырнуть!» Я научился это преодолевать, пока бегал вокруг озера… все ради чистых нот.

За последние десять лет, пока мои ноги становятся все слабее и слабее с семидесятых годов, пробежка становилась все сложнее, но про раненого рок-воина я расскажу потом.

Однажды ночью во время пешей прогулки по петле я пробегал мимо дома с мерцающим пламенем. Дом назывался «Дорога ведьмы», а снаружи были горгульи, манекены и изогнутые ветви деревьев. Я много раз видел этот дом, и каждый раз, проходя мимо, думал: «Я хотел бы познакомиться с человеком, который там живет». Я останавливался перед входом и кричал: «Эй, там, я вас люблю!»

На этот раз я крикнул чуть громче, и милая пара средних лет, Шерри и Филип, пригласили меня в дом. Филип – подрядчик, а Шерри – скульптор. По дому были разбросаны удивительные, причудливые вещи, которые она сделала. «О, боже, – говорю я, – а можно осмотреться?» Одна скульптура из виолончели, а другая – я даже описать не могу – из тыквы. И сушеные подсолнухи. Я будто очутился в стране Оз. Тем временем по телевизору идет «Америка ищет таланты». Двадцать девчонок, которых мечтает поиметь каждый парень.

В гостиной стоит старая фисгармония, прямо как та, на которой я написал Dream On. Я начал играть и чувствовал себя так, будто парю. Фисгармония была такой знакомой. Я словно переместился назад в Троу-Рико на несколько лет назад, когда я вытаскивал аккорды из воздуха. Оказалось, что это была фисгармония Este, сделанная в Вермонте в 1863 году, – абсолютно такая же, какая у нас была в Троу-Рико.

– Где вы ее нашли? – спросил я.

– У бухты есть старый антикварный магазинчик напротив продуктового, и эта фисгармония стояла прямо на крыльце, – объяснила Шерри.

Значит, они купили фисгармонию в восьмидесятых, как раз в то время мой папа продал Троу-Рико. Вот это, я понимаю, интуиция! Муза завела меня в дом, в котором я ни разу не был, и вот он, мой старый друг, моя фисгармония Dream On. Разве это возможно? Я сел за нее, положил руки на клавиши и вытащил все рычаги фа минора, которые я вытаскивал тридцать пять лет назад. Когда я начал играть, то почувствовал, как она дышит. Прямо там мы занимались музыкальной любовью.

Шерри сказала, что купила фисгармонию на аукционе Санапи осенью после того, как родители продали Троу-Рико, так что, скорее всего, это та же фисгармония. «Мне кажется, что в ней живет полтергейст, который каким-то образом привязан к этой хрустальной вазе, – сказала она. – Я всегда ставила вазу на фисгармонию, но после переезда я решила поставить ее на полку. Однажды я сидела на полу и рисовала, и тогда ваза просто свалилась с полки и упала мне на спину. Но с тех пор, как я поставила ее обратно на фисгармонию, она не движется девять лет».

Я заставил Шерри пообещать, что если она когда-нибудь продаст эту фисгармонию, то сначала скажет об этом мне. Она охрененная. Прямо настоящая фисгармония с рычагами. Вот странный факт об антиквариате – мы покупаем их с дополнительным весом прошлой жизни. Как старинные бусы, которые ты случайно нашел в Месопотамии. Ты не знаешь, кому они могли принадлежать. Они говорят только: «Мы бусы с древней земли, найденные в руинах». Или их нашли в покрытом ракушками сундуке у берегов священной земли. Может, они когда-то висели на шее Марии Магдалины.

Когда к тебе приходит песня, ты пишешь ее за десять минут и думаешь: «Вот оно. Упала на колени, словно аист бросил ребенка. Она всегда была там. Эта песня. Внутри…» Просто сначала она должна избавиться от этой плацентной хрени вокруг. Ведь кто вообще пишет песни? Если бы тут был Дилан, он бы сказал своим спокойным бобским голосом: «Так, и откуда же это взялось?» Из небытия, строчки приходят к тебе…

Ты видишь это в воздухе и говоришь: «Вот это нужно поймать». Как те индейские ловцы снов. Я смотрю на них и думаю: «О боже, это же, блядь, мой мозг!» Я что-то вижу или слышу, как играет Джо, и кричу: «Стоп, стоп! Что это было?» Или я слышу обычный переход у Beach Boys, и из него вырисовывается целая песня.

Ломились ли женщины за кулисы и предлагали себя в жертву на алтарь похоти? Сбрасывали одежду, вытворяли всякое и удовлетворяли наши низменные потребности? Сначала нет. Такие вещи происходят каждый день, только когда ты становишься невообразимо знаменитым. Но все же были ли среди наших фанатов охренительные потаскушки, которые определяли наше существование и заставляли наше сознание переходить в режим «Слава аллилуйя»? Еще бы, блядь! Да в этом и была вся соль!

Я не говорю, что эти девушки не приходили к нам после выступлений – конечно, приходили. В выступлениях все и дело. Но музыка – это одно, а мое одно – это другое. Потом я бежал к Келли…

«Келли, та девчонка в красном платье в первом ряду, – побрейте ее, помойте и приведите ко мне!» И вот она уже стоит. Хоть мои мысли и грязны, но тело я держу в чистоте. Келли всегда проверял, чтобы девушки приняли душ перед тем, как пойти ко мне. Я берег свою красоту! Я не могу целовать девушку, которая прыгала со сцены в толпу из пяти тысяч других людей. Я люблю оральные ласки, поэтому слежу за гигиеной. Разумеется, тогда можно было подхватить гонорею, но с одной инъекцией пенициллина… пока. В отличие от наших дней, ЗППП тогда могли быть у каждого третьего. И как их избежать? Трахаться в пищевой пленке? Да не, если девушки помылись, то все нормально. Как однажды кто-то сказал: «Ты не видел жизни, пока не был с крутой цыпочкой». И я не исключение.

После того как мы стали более известными, девушек уже не надо было уговаривать приходить в гримерку. Вскоре они стали изобретательными и сами печатали пропуска за кулисы, чтобы насладиться всеми нашими прелестями!

Но сначала не было жаждущих девушек, лимузинов и личных самолетов – иногда просто перепадало от подруг знакомых, которые вели себя так, будто в своей жизни облизывали только мороженое. Разумеется, в дороге были и другие плюсы. Например… девочка в желтом корвете.

Вернемся к лету 1972 года, когда мы ездили на концерты в грузовике Марка Лемана, нашего первоначального водителя и тур-менеджера, все в одном. Сейчас он, наверное, гниет в лесу и в нем прорастают ветви. Во всяком случае, именно так мы вначале добирались до концертов. И кто захочет ехать в сраном фургоне с парнями из группы? Конечно, здорово ездить вместе из Коннектикута в Нью-Йорк. Это всего лишь два часа, вы обсуждаете предстоящий концерт и курите. У вас кружится голова от вчерашнего одекоголя, смешанного с запахом травы, старых сигарет и выдохшегося пива. По сей день для меня это самый сильный афродизиак. Но вот длинные, бесконечные поездки в этом фургоне с пердящими парнями, которые дебильно шутят и ссут в банки из-под газировки… это просто убийственно.

Где-то в кукурузном поясе между Индианаполисом и черт знает чем еще я заснул на усилителе в задней части фургона, взгляд – за окном, мысли – за Марсом. Я проснулся, когда колеса проехались по половине оленя, который был разрезан на две части прошлой ночью полуприцепом. Мы ехали со скоростью девяносто километров в час на нашем грузовике «Интернэшнл Харвестер», который мы называли «Добрый корабль Aerosmith», когда я заметил что-то желтое – выглядело как гигантский леденец, – двигавшееся задним ходом по соседней полосе. Мне сразу же стало безумно интересно. Я крикнул водителю:

– Марк, притормози, пусть нас догонит та машина, которую мы только что проехали!

И внезапно я смотрю на желтый корвет, где сидела блондинка с гигантскими сиськами и ангельской улыбкой. Я начал перелезать через усилители, как пехотинец на пляже Иводзимы, и плюхнулся на колени к Джо на переднем сиденье.

– Какого хуя ты творишь, Тайлер? – начал Джо.

– Хочу кое-кого снять, – отвечаю я.

– Меня тебе снять не удастся, – сказал Джо.

– А вчера ты говорил совсем по-другому, – сострил я.

На самом деле гитаристов невозможно переспорить. Они просто врубают усилители на полную и заглушают все подряд.

Она работала в мотеле, где мы останавливались прошлой ночью, и решила провести небольшую разведку. В жизни нельзя иметь все, но она знала, что если постарается, то получит желаемое – и это был везучий я! Она отвела меня в комнату и оттрахала до полусмерти. Было три часа ночи, и она перевернулась на другой бок и стала гладить меня по спине. Что, опять? Я подумал: «О, детка», но ответил:

– Знаешь, я мог бы заниматься этим всю ночь и весь следующий день, но мне придется очень рано встать, чтобы успеть на долбаный рейс.

– Ну, мы можем поехать на моем корвете, – сказала она. – И вот еще что… я могу сидеть у тебя на коленях и тереться об тебя до середины следующей недели или сидеть между твоих коленей до самого Чикаго или куда тебе там надо!

Это было неважно. Время ничего не значит, если у тебя есть креативность. Я что, спал? Или стал самым счастливым парнем на земле?

– Да, мне подходит, – ответил я настолько небрежно, насколько смог.

– Но сначала, – сказала она, – мне надо заехать домой на пару минут, чтобы покормить лошадей.

Да, точно, я же больше не в Нью-Йорке. В итоге я оказался у нее дома и всю ночь катался голым на лошади. Прямо как из книжки. Это действительно происходит? Я вижу сон или кто-то видит сон обо мне? И где-то в пять утра она мне говорит:

– Одевайся, мы выезжаем. Пофиг, я все равно хотела на вас посмотреть.

Если я еще не вставил это в песню, то вставлю в следующую.

Наш ближайший концерт был в Давенпорте, Айова, и черт, мы всю дорогу ехали на этом маленьком корвете. Четыре прекрасных часа мимо нас проносились загадочные кукурузные поля, ржавые заправки, зерновые элеваторы, деревянные церквушки – а солнце все вставало.

Два месяца спустя она все еще ездила со мной. Парни в группе, разумеется, безумно бесились. Да и как иначе? Они там читают журнальчики в самолете и глазеют на стюардесс, пока я тут наслаждаюсь дорогой. Клянусь богом – или «Дженерал моторс», – что такого прекрасного путешествия у меня больше не было… никогда.

Хотел бы я сейчас оказаться на радио или у Опры. Я бы сказал: «Если ты там, пожалуйста, позвони по этому номеру. Я хочу знать, как у тебя дела, чем ты занимаешься и как ты сейчас выглядишь!» Но, конечно же, иногда лучше не знать. Лучше помнить все так, как было – какими были все мы.

Потом, когда пришла слава, все изменилось. Мы были во всех популярных журналах и колонках со сплетнями, ебаные звезды, у нас появилась впечатляющая свита дилеров кокаина и других самых разнообразных наркотиков. Все хотят быть моей крошкой, все хотят поцеловать меня в задницу.

– Но ведь этого ты всегда и хотел, Стивен? – спросил мой ангел-хранитель в розовом бюстье. Да, черт возьми. Как скажешь.

Но слава – та еще стерва. Наверное, вы это уже слышали, но все потому, что это хренова правда. Это лошадь без всадника, это двухголовая собака, которая нюхает свой же зад, одноглазый кот, который заглядывает в магазин с морепродуктами. И… это лучший генератор фантазий. Ты что-то придумываешь, а потом придумывают они. И как только наберется достаточное количество человек, которые хотят что-то про тебя сочинять, так и будет. Теперь ты ничего не решаешь; демон вырвался на свободу. Все, с кем ты работаешь, у кого покупаешь машины, кого нанимаешь нянькой, кто чинит твой компьютер. Каждый за ночь становится писателем коротких историй, летописцем самых интересных скандалов.

Не забывайте, о ком мы говорим! О знаменитостях. Они же способны почти на все на свете. Они ужасны, безжалостны, бессердечны, отвратительны и еще куча всего. Уж поверьте, у всех, кто работал с Полом Маккартни, есть своя история.

– Я видел, как Пол чесал свои яйца!

– Да не гони!

– Нет, правда!

Разумеется, мы всегда об этом мечтали: о славе и признании, но будь осторожен со своими желаниями, потому что слава – это мерзкая богиня слухов, намеков, клеветы, сплетен и извращенная поставщица таблоидного мусора. Она сделает что угодно.

– Псс! Хочешь узнать кое-что о Стивене как там его? Как он прославился и что и с кем ему для этого пришлось сделать? Да у тебя волосы дыбом встанут – да и не только волосы, детка. Хочешь посмотреть его порнуху с Пэрис Хилтон? Или послушать всякие гадости, которые нянька его детей тайно записывала… Клянусь!

Да… вся эта херня никогда не останавливается. Записи нянек, которые подслушивали все твои разговоры с детьми, парнями из группы, менеджерами, бывшими женами, даже с блядским проктологом. И тогда даже рассказы от нянек выставляют тебя полной сволочью.

Как только ты становишься рок-звездой – то, о чем ты вдохновенно молился с шестнадцати лет, давая обещания низкопробным святым и странным богиням ночи, – ситуация тебе уже не принадлежит.

После славы все просто и жестко: тебя либо любят за то, что ты сделал… или презирают за то, что ты не сделал – или наоборот. В любом случае ты становишься мишенью для всеобщих страхов, сомнений и комплексов, а в середине мишени находятся ужасные таблоидные близнецы: секс и наркотики. Нет, хорошие истории мы, разумеется, с гордостью принимаем. А что касается остального, что ж, мы же не читаем о себе… *подмигивает*. Но все это херня. Так или иначе мы узнаем о свежих новостях. Даже если мы их не читаем, то узнаем об этом от девушек, матерей, отцов… или лучших друзей. А потом время от времени какой-нибудь пилот-каскадер пишет на небе дымчатыми буквами: «Тайлер в номере 221», потому что узнал, что мы остановились в отеле Four Seasons на Мауи, ему сказал портье, а тому сказал посыльный, а ему позвонил стюард авиакомпании, который побежал к телефону в ту же секунду, как увидел твою уродливую физиономию в самолете. «ОДОЛЖИТЕ ЛИЧНОГО ПОПУГАЯ ГОРОДСКОМУ ГЛАШАТАЮ!»

Независимо от того, где ты, кто-то собирает небольшую папку анекдотов, в основе которых ты занимаешься какой-то гадостью. Если я заправлюсь за углом, то на следующий день женщина, которая там работает, расскажет об этом всем своим друзьям. И история будет расти: я не просто заправляюсь там все время, но и чиню там свою машину, да и вообще, только вчера я ужинал у нее дома, смотрел с ней «Американского идола» и готовил попкорн. А если она окажется хорошенькой и об этом узнает твоя жена, то тебе автоматически припишут интрижку с этой девушкой. Ох уж этот Стиви! Он о таких вещах иногда просит!

Так что давайте придумывайте! Все равно к этому времени Стивен Тайлер стал вымышленным персонажем – я абсолютно не контролирую этого маленького ублюдка. Я читал о нем и не знаю, кто это.

Только пару дней назад я открыл книгу, и знаете, что я там увидел? Бывшая бухгалтерша Aerosmith, совершенно адекватный, рациональный человек – та, кто складывает столбцы цифр, делит их, присматривает за ними, обеспечивает их, – стала автором сексуальных романов. Теперь она рассказывает жуткие истории с участием старого доброго меня. Эта женщина стала знатоком моей сексуальной жизни: «Моя дорогая, я поделюсь с тобой малоизвестным фактом о Стивене Тайлере… Почти никто не знает». К этому моменту мы все затаили дыхание, мы заворожены. Она продолжает хриплым шепотом: «Он заставляет своих фанаток надевать странные костюмы. Да, он сам их придумывает. А еще он заставляет их зачитывать детские стишки, пока трахает их. У него не встает, если они не одеты как маленькая Бо Пип, мисс Маффет или Красная Шапочка…»

Какой же этот Стивен извращенец! И это была моя бухгалтерша!

Но вернемся к моей истории… Группа отыгрывает крутые концерты на Среднем Западе. За штурвалом наш водитель Марк Леман, человек-усилитель, свет в ночи, волшебник звуковой системы. Когда я увидел «Почти знаменит», то сказал: «Твою мать, да это же про Aerosmith!» Мы были в том автобусе, в том самолете, ныряли голышом с крыш в небытие вместе с тем демоном Тедом Ньюджентом. Коридоры были заполнены плохими девочками, подозрительными личностями, а официант по имени Хулио доставлял нам фанаток на тележке обслуживания номеров.

И вот однажды вечером, после нашего выступления в театре «Парамаунт» в Сиэтле в конце ноября 1973 года, мы все собрались в большом зале за кулисами, и наш крайне учтивый промоутер пригласил туда девушек.

– У меня для вас маленький сюрприз, ребята.

Боже, сейчас что-то будет. Шесть молоденьких цыпочек, одна симпатичнее другой. Они делают реверанс и представляются. Одна говорит:

– Привет, мальчики, мы из клуба «Маленькая Энни».

– Да что вы говорите, – отвечаю я.

– Сэр, – говорит она потом, – мы сами учили друг друга, как хорошо делать минет, чтобы при встрече с рок-звездами… мы отсосали вам так, как никому не отсасывали.

Когда к тебе подходят две девушки и говорят: «Привет, мы сейчас друг друга оттрахаем, хочешь посмотреть?» – это взрывает мозг. Шесть сексуальных девочек, и одна из них шепчет тебе на ухо: «Я могу прямо сейчас отлизать ей лучше всех на планете». Думаю, что могу смело сказать за всех самцов на земле… этот момент изменит твою религию.

Все эти девушки были одеты в костюмы из фэнтези. Парни – крайне предсказуемые существа. Мы все любим школьниц в плиссированных юбках, женщин на высоких шпильках и в сетчатых чулках… Земляника, как она сама себя называла, была их главной – она была полноватой и чуть старше, но знала, чего хотят рок-звезды, – черт, да все парни. А как тот я, которого я знал до этого? Да он просто вышел! Эта женщина знала. Знала, как научить своих девочек и как ублажить мальчиков.

Кстати, а помните группку отвязных девчонок под названием «Гипсолитейщицы»? Изначально девушек было две, но вскоре этого стало мало. Например, если Led Zeppelin приехали в город, а первые две были заняты… значит, тогда они пошлют других девушек к The Allman Brothers. В итоге на каждом сеансе было задействовано больше девушек: фонтан гипса. Одна готовила гипс, вторая взбивала, а третья отливала форму и ставила печься. Мой так и не сделали, потому что я всегда верил в таинство тела. Я подумал, что если мой член слепят, то он окажется на чьей-нибудь каминной полке, и люди будут говорить: «И это член Стивена Тайлера?» Да мы бы так пол-аудитории потеряли.

Девочки шествуют вокруг нас в своих костюмах, а я говорю с Земляникой – она завладела моим вниманием – да и другими частями, – и вот она мне рассказывает обо всем, что они делают. Гейши-фанатки! Я хотел сказать: «Пока у меня есть лицо, тебе всегда будет куда сесть», но вышло: «Пкмнестл цатбвс дбудтк сть»… Но на самом деле я хотел сказать: «Трвден афвлд джваен гина?»

– Так, э-э-э, вы надеваете разные костюмы? – спросил я.

– Ну конечно, у нас есть любые костюмы, какие пожелаете, – пропела мисс Земляника. – Только скажите. Все для вас.

Это было задолго до того, как ты мог позвонить куда надо и сказать: «Пришлите мне проституток в костюмах Джека Воробья и Вупи Голдберг». Земляника заказывала костюмы специально для твоих извращенных фантазий – для любой мечты твоего наебнутого сознания. Кстати, об эротическом цирке: однажды к нам заявились семь девушек, одетые, как Джо Перри с сиськами. Той ночью никто не потрахался.

Пенни Лейн, фанатка, которую сыграла Кейт Хадсон в «Почти знаменит», с легкостью могла быть списана с милой… черт, я даже не хочу давать ей псевдоним, но это правда она, моя будущая девушка, одна из шести девочек клуба «Маленькой Энни», которые пришли к нам. Ей было шестнадцать, она знала, как завести парня, и у нее не было там ни волоска. И когда двадцатишестилетний и ужасный я увидел ее, едва получившую водительские права и умопомрачительно сексуальную, то по ушли влюбился. Она была миленькой худенькой пацанкой, одетой как маленькая Бо Пип. Мое заветное желание, моя соучастница в преступлениях страсти.

Когда группа только набирала популярность, я, весь такой под Юнгом и Фрейдом, иногда говорил о своих сексуальных фантазиях. Я думал, что просто честен и говорю о том, что у всех на уме, но я сделал ошибку, когда сказал об этом при женах парней. Ну, например, что мне нравилось трахаться с двумя девочками – желательно близняшками.

– Ты отвратителен, Стив! – выпалила одна из жен (ненавижу, когда меня называют «Стив»; в этом есть что-то снисходительное).

– Что? – удивился я. – Мужики любят тройнички. Разве не об этом мечтают все парни?

И я ожидал, что мой приятель ответит: «Да, прости, детка, но я правда об этом мечтаю. И да, дорогая, раз уж Стивен заговорил о сексуальных фантазиях, я тебе не говорил, что всегда хотел, чтобы ты нарядилась в нацистскую форму и приказала мне идти гуськом по твоей великой белой равнине?» Но о чем я только думал? Ни один мужчина не расскажет своей жене, что ему действительно нравится. Потому что, когда он вернется домой, она сыграет в Лорену Боббит, и он уже никогда не увидит свой леденец.

Любой коп вам скажет, что больше всего люди врут о сексе и наркотиках – именно в таком порядке, – так что лицемерие у нас в порядке вещей. И вот я сидел там, охреневший, и такой:

– Серьезно? Ты думаешь, что парни не любят смотреть, как девчонки друг с другом развлекаются?

Мне кажется, что я говорю это на твердой теоретической основе, но я всегда открыт к другим точкам зрения.

Конечно, в наши дни в каждом стриптиз-клубе можно – черт, да вообще обязательно, – чтобы две девчонки целовались и обжимались. Почему это заняло так много времени? Так они привлекают внимание; теперь они знают.

Разве я виноват, что иду впереди своего времени? Раньше я все время говорил: «Ой, да ладно, всем парням нравится, когда там побрито». Кажется, это стало модно для девушек от шестнадцати до шестидесяти где-то в 2011-м. Воск, эпиляция, все дела. Нам что, проводить опрос? Но иногда у них взлетная полоса, поэтому стюардессы, пожалуйста, оставайтесь на своих местах, пока мое лицо не дойдет до полной остановки. Помню, как однажды ночью в туре мы с Джо спали с двумя девушками и проснулись утром с блюдом из морепродуктов. Крабы для… всех! И я последний, кто начал пользоваться этими штучками, похожими на расческу для Барби. В какой-то момент у меня было столько крабов, что я желал им спокойной ночи.

Моя маленькая Энни вернулась со мной в отель, Edgewater Inn в Сиэтле, и там мы два часа сидели голые в джакузи без воды, и тогда меня осенило, что в автобусе, на котором мы ехали в отель, был аварийный шнур. Поэтому я спустился вниз (по пути постучав в дверь Теда Ньюджента), перерезал шнур плоскогубцами, которые были у меня в сумке, принес его в комнату, прикрепил к нему рыболовный крючок из ада, заказал сэндвичи с ветчиной – после полуночи заказать можно только это, – повесил ветчину на крючок и бросил в окно. Следующие четыре часа мы ловили катранов и треску, а потом начали чистить рыбу и потрошить двух катранов. Потом Тед говорит: «Зацени». И он положил в раковину два сердца. «Ладно, теперь иди спать», – приказывает нам безумец. На следующее утро звонит телефон, и Тед говорит: «Стивен, иди в ванную и посмотри на сердце». Я дотрагиваюсь пальцем до морской твари, и будь я проклят, если сердце не начало биться… девять часов спустя! Что доказывает только одно… и сейчас я не могу это вспомнить. «Нельзя убить адвоката» – может, это?

Ньюджент предложил нам на концерте пожарить рыбу. Так что мы разделали пойманную треску, положили ее в холодильник и взяли с собой на концерт. Я предложил ему крабов, но он вежливо отказался.

Я был настолько влюблен, что почти женился на несовершеннолетней. Я остался в доме ее родителей на несколько дней, они меня полюбили и оформили на меня документы, чтобы меня не арестовали за то, что я вывез ее из штата. Я брал ее с собой в туры. Моя милая Ииии…

Это о ней. Я жил ради нее три года. Она была милым, таинственным созданием… очень умной, она знала, что нравилось ей и что нравилось мне. Мы вместе принимали ванну. Она носила юбки без трусов. Мы занимались этим на ночных рейсах из Лос-Анджелеса в Бостон… и типа того. Все, о чем мечтают парни.

Мы занимались любовью на публике, наедине, пробовали такие позы, которые не придумали даже в «Камасутре». Однажды мы начали в джакузи на крыше, а закончили в вестибюле. Мы вылезли из джакузи голыми, вошли в лифт и поспорили, что не сможем пройти до номера незамеченными. Мы обошли все этажи, начиная с вестибюля… к сожалению, он был первым. Это было так эротично и романтично, что к тому времени, как мы добрались до вестибюля, мы одновременно и кончали, и возбуждались. Когда двери открылись, на нас уставилась семья амишей, как на масляную картину. Дверь закрывается, потом снова открывается, и кто-то спрашивает: «А можно мне ваш автограф?»

Эта милая девочка читала мне стихи и постоянно пела песни, как мама, когда укладывала меня спать. Это было вдохновением для моего сердца. Одной из песен, которым она меня научила, была «Мы сиамские близнецы», которую вы все точно помните по мультфильму «Леди и бродяга».

Как я и сказал, такая милая. Не как я.

В конце тура я привез ее домой в Бостон. Какое-то время нам было прекрасно вместе… мы были лучшими друзьями и все делали вместе. Она даже знала, как стричь газон. Это меня впечатлило. В журнале People есть наша фотография, где мы сидим на моем тракторе. Но к концу все начало идти под откос. Мы принимали много наркотиков и настолько потеряли над собой контроль, что начала проявляться темная сторона. И пока я был в дороге, наша квартира почти сгорела, а она оказалась в больнице с отравлением угарным газом. Я приехал к ней в больницу, и тогда реальность ударила меня по лицу. Когда любишь кого-то – отпусти. И я должен был ее отпустить. Она вернулась к родителям, но я до сих пор вижу ее в песнях, которые мы пели вместе. И в самом прекрасном уроке, который она мне преподнесла… что любовь – это отраженная любовь.

У тебя столько проблем, когда ты влюбляешься. А я влюбился сильно. И крепко. И без оглядки. Это из песни? От моей итальянской семьи? Из рая или ада? Я тот еще разводчик. Был женат дважды. Говорят, никогда не доверяй рок-музыканту? Мы можем писать песни о любви, но нам нельзя быть влюбленными. «Да, именно так. Я влюбилась в тебя, когда была сбоку сцены, в окружении других женщин», – сказала бы вторая половинка, если бы была честна. Но они так не думают. Вы женитесь и иногда падаете в глазах Бога. Ты сидишь и говоришь им: «Да, но, милая… ты же видишь, как девчонки кричат мне каждую ночь. Я не сплю с ними, я просто занимаюсь с ними любовью через свою музыку. И сцена – моя хозяйка. Почему ты злишься на меня?» И если честно, мне это нравилось. Когда я был моложе и впечатлительнее, я смотрел на своих героев, и меня это манило… толпы, поклонение, сексуальность, девушки, которые любят рок-парней. Дело точно было не в деньгах.

Знаете, злодеи – не только парни в рок-группах. Жены могут быть настолько же плохими. Я знал некоторых жен, которые изменяли мужьям, пока те были в турах, и парни об этом даже не догадывались! И это я должен носить пояс верности?

Тогда еще в мире не было СПИДа. Ты не мог умереть от секса. То были совсем другие деньки. И кокаин! Доктора говорили, что от него не вырабатывается зависимость… вырабатывается привыкание. Тогда не знали, что в какой-то момент наркотики свернут на скользкую дорожку. Наркота, которая когда-то была душой компании, теперь начала вызывать страх и ненависть, стала причиной дьявольского и ненормального поведения, началом лжи.

– У кого, у меня? Не, у меня нет!

– Прости, закончилась, дружище!

– Не-а. Только мне надо сходить в уборную.

Так и появились уборные рок-н-ролла. И так в наш счастливый мир вошли грех и сомнения.

Слава сводит людей с ума – не говоря уже о наркотиках. Но наркотики не были для меня чем-то новым. Я уже давно этим занимался – с шестнадцати лет. Тогда я все время был под кайфом. Это было частью моего образования. Мы с Рэем ставили будильник на четыре утра, принимали синтетическую наркоту, снова ложились спать, а потом просыпались в пять тридцать или в шесть уже в говно. До этого я принимал психостимуляторы, поэтому даже написал стихотворение…

Мозг понимает, что ты принял желаемое, и просыпается. Мы вставали и ползли в школу. Я курил травку и слушал битлов, пытаясь расшифровать их тексты. Все это было неотъемлемой изюминкой того времени.

Мама все меня спрашивала: «Если ты и так под кайфом от того, что наконец-то стал знаменитым, зачем тебе еще?» Но я продолжал принимать. Когда ты растешь под наркотиками, то, скорее всего, будешь принимать их до конца жизни. Я никогда ими не заглушал боль. Я закидывался и бежал по холму к лыжной базе. Или ехал к водопадам Баш-Биш на севере штата Нью-Йорк и гулял весь день по лесу. Под наркотой я с пятницы до вечера воскресенья катался по акведуку на минибайке с Томми Табано, братом Рэя, который скончался в прошлом году. Благослови его Господь. Он был важной частью моего прошлого.

И вот мы все бежали или лежали в постели с одной девушкой… Мэри Джейн. Я был хорош на сцене, так почему бы не принимать наркотики? Я уже привык к адреналину, так почему бы не принимать больше, как завещал Слай Стоун? И наплевать на неприятные последствия. С этой группой случалось и такое, что не было вызвано наркотиками, хотя и редко. Я всегда чувствовал, что мы не можем сделать шаг вперед, не шагнув сначала назад два-три раза.

С жизнью надо считаться. С зимой надо считаться. Для холода нужно что-нибудь теплое. Рождение ребенка? Шот «Джека Дэниелса», чтобы отпраздновать. Вино… кровь Христа. Но для меня существовала только ЭЙФОРИЯ. Почему? Воспоминания об эйфории зависят не только от наркотиков. Тут замешаны детство и лучшие воспоминания тех времен – вот что приносит эйфория. Aerosmith принимали наркотики. Могут ли они опустить тебя на дно? Да. Но в чем весь смысл жизни? Наблюдать, как рождаются киты; держать на руках крольчонка; получать нового щенка на Рождество… это чувство ПРЕКРАСНОГО. Это все, чего действительно хотят люди. Говорят, что у тебя всегда есть выбор между страхом и любовью. Я верю. Но все, что нам правда нужно под конец длинного и сложного дня, – быть обласканными, достичь оргазма, заняться любовью и быть счастливыми. И это эйфория…

К тому времени, когда начал вырисовываться второй альбом, мы все были независимы. Мы больше не делились наркотой; каждый чувствовал себя богом, способным на что угодно. Мы штурмовали Америку – три шоу подряд – каждый вечер устраивали встречи (это когда группа быстро болтает и пожимает руки фанатам, которым удалось пройти за кулисы после шоу благодаря местной радиостанции), давали теле- и радиоинтервью в каждом городе наших туров. Примерно тогда ситуация конкретно начала выходить из-под контроля, но никто этого не заметил, потому что нам было слишком весело. Сначала наркотики казались абсолютной необходимостью. Нам приходилось быть под кайфом, чтобы выжить, потому что ни у кого не может быть такой сверхъестественной выносливости и энтузиазма.

Когда пришло время записывать второй альбом, Get Your Wings, в 1973 году, Боб Эзрин, продюсер Элиса Купера, должен был стать и нашим продюсером – а это значило, что теперь мы были в большой лиге, на что и намекало название альбома. И вот мы готовились к великому моменту… И тогда пришел Боб Эзрин, послушал нас и написал: «Они не готовы». Я видел эту записку, достал откуда-то. Я до сих пор иногда ее достаю, читаю, и из ушей валит пар. Но Джек Дуглас, который тогда был помощником Эзрина, тоже нас послушал, и ему мы понравились. Он сказал Эзрину, что в будущем мы станем Группой Америки. Джек Дуглас, ебаный провидец!

И Эзрин сказал: «Ну, Джек, если хочешь их взять, бери сам». И так у Джека Дугласа появилась работа – мы! – разве не здорово! Естественно, на первой встрече с Джеком мы были слегка обижены. Я думал: «Эзрин думает, что мы не готовы, ну и идите на хуй, ребята!» Я понимал, что мы готовы, потому что знал, какие мы. Вообще-то, тогда никто ничего не знал. Но если ты все-таки побеждаешь, то всегда можешь утверждать: «Понимаешь? Я знал».

С помощью наркотиков мы записывались, ездили в туры, отрывались, трахались – да вообще все подряд. Но мы уже тогда понимали, что у всего этого есть темная сторона, как в песне Same Old Song and Dance («Знакомые песня и танец»).

Я уже очень давно думал о песне Seasons of Wither, но у меня рождались более зловещие треки типа Lord of the Thighs, из-за убогого района, в котором мы записывали альбом. Lord of the Thighs была о сутенере и дикой жизни на улице…

Get Your Wings вышел в 1974 году, несколько хитов стали крутить на радио – Same Old Song and Dance и Train Kept a-Rollin’, – и вот мы снова в дороге.

Я люблю выходить на сцену. Ты выходишь из гримерки, идешь по серому бетонному коридору с телохранителями и тур-менеджером, поднимаешься по пандусу на сцену, и вот оно – двадцать пять тысяч верных Aerosmith людей из Синей армии ждут, когда ты зажжешь свой фитиль. Думаю, такой кайф не пройдет никогда. После того как какой-то идиот начал размахивать 45-м калибром во время выступления Теда Ньюджента, я начал беспокоиться, что стану следующим. Но если я не буду стоять на месте, то в меня не смогут попасть. Именно тогда я решил слетать с катушек и неистово танцевать.

Рэй Дэвис знал, как держать себя на сцене. The Kinks – самая недооцененная группа британского рок-вторжения шестидесятых, но их знают по сей день. К черту Библию, песня You Really Got Me и была Библией! О боже, это было охеренно! А потом им хватило мозгов дополнить ее All Day and All of the Night, которая была похожа на You Really Got Me, только на стероидах.

Знаете, почему они так пели? Шел Талми, их продюсер, считал, что Рэй Дэвис не умеет петь, поэтому просил его выплевывать слова короткими телеграфными кусками. Тогда тебе не надо петь мелодию. Ебаный гений, ведь каждое слово выбивается; каждое слово – это перкуссия в песне. Мне нравится. Если не умеешь думать, не говори длинными предложениями… А если не умеешь петь, не пытайтесь выводить длинную мелодию! Но, разумеется, The Kinks делали и это. Waterloo Sunset – что за баллада! А потом они начали записывать все эти сумасшедшие оперные и концептуальные пластинки: Lola vs. the Powerman & the Money-Go-Round Pt. 1, Preservation: Act 1 и Preservation: Act 2… это же мегаусиленный роковзрыватель.

В турах между группами вечно творится какая-то хренотень. Однажды мы выступали на арене «Харрисберг» в Харрисберге, штат Пенсильвания, – это было одно из тех мест, где обычно продают лошадей и скот, так что там воняло навозом, – и Queen не вышли на сцену, потому что мы были хедлайнерами. Они отказались быть у нас на разогреве, и шоу отменили.

В другой раз мы были на разогреве у Bachman-Turner Overdrive, и они саботировали сетку, на которой должны были взлететь крылья Aerosmith. Их водители натянули тросы, поддерживающие флаг Синей армии, так что когда Келли потянул за них, труба согнулась и крылья разбились на хуй. Мы поняли, что лучший способ выиграть в таких схватках в туре – просто играть каждый вечер лучше всех… именно так мы и делали.

Марко Хадсон рассказал мне офигенную историю о Дэвиде Ковердейле, когда Whitesnake были на разогреве у Оззи Осборна. По его словам, Ковердейл не раз появлялся на площадке с парочкой проституток в белых шубах и двумя афганскими борзыми. Оззи ужасно бесился. Он называл его придурком. Команде было приказано протянуть до гримерки Ковердейла серебряную клейкую ленту. И однажды, еще до прихода сэра Дэвида, Оззи сам взял ленту и поменял ее направление – до котельной.

Однажды мы играли в Линкольне, Небраска. Там нас с Джоуи накрыли за то, что мы кидали петарды из окна гостиной. Тогда выступали Aerosmith, Kansas и Elvin Bishop Group. У Elvin Bishop тогда был хит I Fooled Around and Fell in Love. Чокнутый Рэймонд, или, как мы его тогда называли, Рэй Гурме, прописал в контракте, что после каждого ебучего шоу нам за кулисы должны подавать жареную индейку. Не мясо индейки, не рулет из индейки, не прессованную индейку, а свежую, блядь, жареную целую индейку, хотя мы никогда ее не ели, потому что выматывались после концерта и просто хотели уехать с площадки и вернуться в отель. В девяти из десяти концертов мы получали какой-то пузырчатый рулет из индейки или загадочное мясо, похожее на хоккейную шайбу, а на вкус напоминающее старую подошву. И в Линкольне нам дали то же самое. Я взбесился. Мы отдали все это Kansas. А они с удовольствием съели. Наверное, это футуристическое мясо – одна из причин, почему они были такой офигенной прогрессивной группой.

Кстати, о мясе, я узнал много лет спустя (от одного парня из команды), что когда техники злились на группу, то вытирали жопу болонской колбасой и клали ее обратно на поднос. Вообще, если так подумать, мне всегда казалось, что болонская колбаса на гастролях отдает какими-то анальными нотками.

Тур с Джеффом Беком был одним из самых ярких моментов моей карьеры. Однажды мы выступали в Чикаго в «Комиски парк», и Джефф Бек вышел и сыграл с нами Train Kept a-Rollin’. Это было невероятно. Затем на сцену выбегает менеджер шоу и кричит: «Вы подожгли здание!» Мы думали, он имел в виду, что группа зажгла. Джо и Брэд частенько выдавали офигенные риффы. Но здание правда горело. На крыше загорелись гудрон и смола, и все вокруг охватило пламя. В ту ночь мы подожгли здание… дважды.

Мы всегда знали, что наш бывший менеджер, Фрэнк Конналли, ведет дела со стремными личностями. Но теперь старые деловые партнеры Фрэнка начали наседать. Один крупный боксерский промоутер (назовем его Тони Марука) заявил, что не получает свою долю, и пришел ее забрать. «Фрэнк сказал, что обо мне позаботятся, – говорил он. – Я этому сраному Стивену Тайлеру все ноги переломаю, если мне не заплатят». Дэвид Кребс вошел с Марукой в раздевалку «Селтикс», и оттуда донесся пиф-паф. Кребс все уладил, положив Маруке несколько купюр. Я понятия об этом не имел; одна из тех редких сделок, когда я был рад оказаться в неведении.

Да уж, так забавно сейчас оглядываться назад и понимать, что New York Dolls были известны своей эксцентричностью. Ну разумеется, Dolls были просто космическими, но мы были на своей орбите. Мое сознание обитало на темной стороне луны, как сказал Клэптон в своей документалке про Бангладеш. Но тогда вся элита рока жила не здесь, как будто из Zap Comix, кроме Заппы, у которого, наверное, одна нога и стояла по ту сторону мира, зато другая была вкопана в реальность Карла Сагана по самую задницу.

Как-то я говорил с Фрэнком по телефону и понял, что он трезвый. Поговаривали, что он снял целый этаж для тех людей в его команде, которые разделяли его страсть.

– Ты че, блядь, несешь, Стивен? – спросил он. – У меня нет проблем с наркотиками; я их даже никогда не принимал!

– Что? – ошарашенно спросил я. – Нет, серьезно? Ты даже никогда не курил траву?

За этим последовало выразительное «нет». Кто бы мог подумать, что Mother of Invention не хотели танцевать с Лири, обмениваться слюной с Кизи или… и все же, если он никогда… НИКОГДА… не занимался любовью с Дон Жуаном, воином яки из племени пейот, то как, блядь, он смог написать Over-Nite Sensation и Weasels Ripped My Flesh? Это был тревожный звонок для парня, чье воображение Алисы Б. Токлас выросло на той же почве, что и обдолбанные трубадуры шестидесятых. Я думал, что он один из нас – потерянных, проклятых, неизлечимо уникальных. Так и было. Просто он не принимал.

Но почему я так ошибался, думая, что Заппа написал такую эйфорическую музыкальную прозу… и что она не была основана на эйфорическом наркотическом веществе? Даже если он никогда не принимал наркотика, он чувствовал любовь. Любовь – это и ЕСТЬ наркотик (я знал это еще до того, как мне об этом сообщил Брайан Ферри). Фрэнк чувствовал боль, тоску и печаль, а это своего рода наркотики. Вообще-то, когда мы боимся до усрачки, наше тело высвобождает эндорфин и адреналин – вы только посмотрите на молекулярную структуру адреналина. Это практически то же самое, что и наркотики.

Для меня это была новая истина. Фрэнк был под кайфом от одной музыки. Это Лао-цзы считал, что комнату определяют не стены, а пространство между стенами? УХ ТЫ! Или это я считаю, что песню определяют не ноты, а пространство между нотами?

В 1975 году, когда вышел альбом Toys in the Attic, мы играли с Dolls в Max’s Kansas City. Я понял, что будет нечто крутое, когда в клубе нас встретили, как Джо Нэймета на суперкубке. В воздухе витало столько волшебства, что Лу Рид стал похож на Гудини. Aerosmith и New York Dolls – брак, заключенный на небесах. Дэвид – это просто я на стероидах и двадцатисантиметровых каблуках. Dolls выступили ПО (просто офигенно!). От Йохансена я перенял экстравагантность и мудрость вперемешку с язвительностью. Но не стоит меня недооценивать… у меня и своего полно. Я никогда не хотел выступать с помадой и высокими каблуками. Хотя, может, каблуки не помешали бы – тогда мои ноги были бы не настолько убиты, потому что на каблуках сложно столько прыгать. Мне нравилось играть с Dolls и их неотъемлемой атмосферой «ух ты». Их фишки и названия песен. Но мне казалось, что на нашем чердаке больше игрушек. Они зрелищно вспыхивали, а мы разводили костер.

Когда ты подросток, мастурбация скорее про скорость и скрытность, а не про наслаждение и момент. Позже мои рассуждения кончились на том, что лучшее в мастурбации – тот факт, что тебе не нужно ничего показывать. Dolls представляли собой гламурный шик. Так можно описать любой дымный вечер в клубе «Макса». Музыкальный социализм: никаких хедлайнеров. В туалете было полно травы, группы выстраивались в линию, и кто первый употребил, тот и шел на сцену. Aerosmith, Dolls и Уэйн Каунти. И да, на каждом столе стоял херов нут. Его использовали скорее как оружие, а не закуску. Уэйн ставил на сцену туалет, потом протягивал туда руку, хватал горсть собачьего корма из миски между ног и растирал его по всему телу, как будто размазывал дерьмо. Тогда мы выступали только ради одного, и все мы играли по одной причине. Мы приходили, чтобы делать все, что хотели. Я называл это: «Veni, vidi, vici, veni redux». Что на латыни означает: «Мы пришли, мы увидели, мы победили – и мы пришли снова».

Я так накидывался, когда тусовался с Dolls. Джонни Сандерс, один из гитаристов, встречался с близняшкой по имени Лиза, и ее сестра, Тереза, была очень милой. Мы с ней встречались достаточно долго, чтобы в итоге пожениться, и у нас родились двое прекрасных детей. Опять же, как двойняшки. Разве не забавно?

У Джонни Сандерса слетали все катушки. Из-за его зависимости он в итоге рисовал на потолках гостиничных ванных комнат граффити из собственной крови. Его подружка рассказывала, как заходила в ванную и видела его инициалы на потолке. Я называю это танцами с дьяволом. Он умер, как и многие члены группы, – они были одержимы саморазрушением. В отличие от Dolls, мы время от времени выплывали наружу. По крайней мере, сначала.

Нам потребовалось еще несколько лет, чтобы выстрелить, но мы никогда не останавливались. Музыка была нашим фитилем, а наркотики – спичкой. Подобно римской свече, из которой вылетали семь пылающих звезд, каждая из которых была для нас альбомом, мы привыкли жить и выживать под космическим влиянием. Наркотики для меня были черной дырой… меня влекло к ней, и я не боялся, что из-за нее окажусь на другой стороне.

Примерно в это время в мою жизнь вошло неземное существо. Впервые я встретил Сиринду Фокс, когда мы с Дэвидом Йохансеном прогуливались по улицам Виллидж. Она была роскошна и гламурна, с белоснежной кожей (с щепоткой Нормы Джин) и белокурыми волосами, как сахарная вата. Дэвид был ее мужем и возлюбленным, но она пожирала меня глазами. И вот я сидел, смотрел на нее и думал: «Что у них за хуйня творится?» Эта ненасытная лиса по имени Сиринда была лучшей подругой жены Джо, Элиссы, и та отлично понимала, что происходит между нами, поэтому пригласила Сиринду на гастроли с группой.

В это время Сиринда играла прелестную Лолиту, а мы тем временем месяцами играли на гастролях в кошки-мышки. Она не подпускала меня к себе. Ты хочешь? Не получишь! Ей нравилась моя репутация рок-звезды.

Пока слава становилась все более хаотичной, нам же приходилось становиться все более организованными. Раньше мы хранили все наше дорогое оборудование в фургоне и оставляли на дороге, что было не очень умно. Спустя какое-то время Рэй нашел для нас здание за сорок тысяч долларов, и мы его купили, чтобы хранить там оборудование и записываться, и в итоге превратили его в наш «Центр управления». Оттуда Рэй вел все дела по мерчандайзингу для фанатов. Он был в Уолтеме, Массачусетс, прямо напротив студии Moe Blacks, и мы называли его «Хранилище». Рэймонд всегда думал наперед, возможно, иногда действительно передом, но все же.

Он устроил в «Хранилище» вечеринку в честь его открытия на Хэллоуин, и пригласил туда всех, кто знал хоть кого-то, а заодно и тех, кого знали те. Мы поставили там платформу, как в Мулен Руж… за столиками стояли француженки в ажурных чулках, беретах и с длинными черными мундштуками, а также свита, в которую входил карлик в костюме скунса, утверждавший, что он Пепе Ле Пью, просто чтобы прогонять незваных гостей. Кабинет Рэя, находившийся наверху, был эпицентром. Только в этой комнате мы снюхали половину Перу.

«Хранилище» было таким огромным, что в нем можно было парковаться, что и делала вся группа. Оно было таким большим, что там помещался тракторный прицеп, который мы там и держали. Мы привезли туда звукозаписывающую установку и там записали Rocks, наш четвертый альбом.

На записи всегда присутствовал мужик из Columbia Records. Он носил белый пиджак и должен был быть кем-то вроде звукаря. Нас заставляли записываться только в его присутствии. Pandora’s Box («Ящик Пандоры») из этого альбома – единственная песня, которую я написал с Джоуи Крамером. Она была вдохновлена домом одного друга в Вудстоке, Нью-Гэмпшир. Через участок протекала река с гигантскими камнями по обе стороны. Местные девушки сверкали там своими бронзовыми обнаженными телами, как засахаренный жемчуг. Мы всегда поздно приходили к воде, зная, что они там будут позировать, как девушки с календарей Варгаса. Теперь вы, наверное, ждете от меня какого-нибудь серьезного эротического откровения, но нет. Вот что я вам скажу – если бы у меня был достаточно длинный удлинитель, я бы записал весь альбом прямо там, и в пылу любви я бы спел все высокие ноты на холмах их Венер.

Тем временем Джоуи бренчал в гараже на гитаре, которую мы нашли в мусорном баке, и начал играть крутой рифф, навеянный соуловыми группами, в которых он играл до Aerosmith. Этот рифф так меня вдохновил, что я написал эти слова…

Я дописал куплет за час. Джоуи, ты крут.

Потом мы начали Nobody’s Fault. Это был один из самых ярких моментов моей творческой карьеры. Если вы внимательно слушали начало, то знаете, что в песне нет вступления. Я предложил Джо включить громкость усилителя на 12, а на самой гитаре выключить. Поскольку песня в ми мажоре, я сказал ему начать с ре, а затем медленно повернуть ручку громкости до упора. Я попросил Брэд играть ля, а потом сделать так же, как Джо. Затем Джо таким же образом сыграл до, а Брэд – соль, Джо сыграл си-бемоль, Брэда сыграл фа, Джо сыграл ля-бемоль, Брэд сыграл ми-бемоль, и потом Джо и Брэд оба сыграли ре. И когда они вместе сыграли это ре, добавляя громкость мизинцами – и подержав его секунду, – тогда вся группа резко начинала играть ми так, будто сам Гитлер вломился в дом. Я обернулся и увидел, что у Джека Дугласа началось внутреннее кровотечение от такого блаженства.

Я стоял посреди комнаты с наушниками (которые мы называли «банками») и однонаправленным микрофоном, мне нравилось петь с ним, пока мы записывались. Казалось, это вызывало внутри каждого такой маленький бунт. Прямо перед тем, как группа начала играть, этот звукарь из Columbia навсегда отметил свое присутствие, открыв дверь прямо посреди этой сладкой тишины. В руке у него был кларнет, который в итоге оказался на обложке Pandora’s Box, но это уже другая история. В Nobody’s Fault по сей день действительно слышно, как открывается дверь, и почему-то этот звук кажется все громче и громче с каждым прослушиванием, – наверное, потому, что теперь ты знаешь, что он там есть. Мы с Джо всегда любили оставлять неожиданные ошибки – это было нашим кредо. Джек тоже их любил.

Когда ты делаешь альбом, то понимаешь, что делали The Beatles на своих пластинках: все эти звуковые эффекты и искажения, и как они их добивались, хлопая багажником или проигрывая треки задом наперед. Нам с Джеком это очень нравилось. Мы отнесли усилители в коридор для Train Keeped a-Rollin’ и Seasons of Wither и вырезали звук толпы из The Concert at Bangladesh в Мэдисон-Сквер-Гарден.

Для Back in the Saddle, первого трека в Rocks, у меня было несколько идей. Мы с Джеком думали о походных ботинках и здоровенном куске фанеры. Я хотел взять с собой ковбойские сапоги, которые носил еще в школе, те, что сбоку с пуговицами. Мы достали фанеру, и я уже хотел нацепить на сапоги бубен для дополнительного звука, когда появился Дэвид Йохансен и начал помогать мне его приклеивать. Так я стал «Мистером Бубенщиком». Спасибо, Боб. Дэвид, конечно, крут, но я не мог не думать: «Боже, твоя жена так прекрасна!»

Этот топот слышно после куплета…

После этих строчек я начал топать по фанере.

В предприпеве слышно «Я СНОВА в се-едле», а сзади – мои бубенчатые ботинки на фанере. Джек и звукарь Джей Мессина сначала удвоили этот звук, а потом утроили, чтобы это звучало, будто топает целая армия…

Следующая строчка – «Fools gold out of their mines» («Забирайте все золото дураков»). Но я думал, что все будут слышать «Fools go out of their minds» («Дураки сходят с ума»). А потом…

И тогда, если вы очень прислушаетесь после следующих строк, то услышите, как бьет хлыст…

Название песни навевает мысль о лошади, скачущей в закат, поэтому мне хотелось услышать звук лассо и хлыста. Я установил два микрофона Neumann U80 и поставил их на расстоянии шести метров друг от друга, встал посередине, схватил гитарный шнур и сказал: «Включите микрофоны», после чего начал размахивать шнуром вокруг головы, все больше отпуская – три метра, три с половиной, четыре… пока он не стал как можно ближе к микрофонам, не сбивая их. Потом Джек перевел звук хлыста с левого динамика на правый. Я бы назвал это конфеткой для ушей.

В конце песни слышен топот копыт скачущих лошадей. Для этого я использовал два кокоса, которые стащил с груди русалки. На самом деле они были в наборе для ударных, который мне дали на SIR Studios. Когда мы писали Sweet Emotion («Сладкие эмоции»), я попросил тот же набор, но туда забыли положить маракасы. Так вот, прислушайтесь к началу Sweet E, слышите такое чик-чик-чик? Это не маракасы. Кто-то в студии оставил пакет с сахаром на пульте. Я взял этот пакет, поднял к микрофону, Джек сказал: «Давай», и я начал им трясти. Так и начинается Sweet E. Правда сладко!

Я надеялся, что Back in the Saddle будет ностальгически напоминать обо всех спагетти-вестернах, которые я когда-либо видел. Группа играла как боги, которыми они и были. Джек с Джеем записали песню так, как вы ее сегодня слышите.

Я написал Rats in the Cellar («Крысы в подвале») в качестве завершения или ответа на «Игрушки на чердаке». Крысы/подвал – игрушки/чердак. Между тем Rats больше отражала то, что происходило в реальном мире. Все разваливалось на части, здравомыслие уезжало от нас на юг, осторожность летела по ветру, и мало-помалу на нас надвигался хаос.

Время шло, и все становилось более хаотичным: три концерта подряд, одна встреча (мы называли их «прессованное мясо») за другой, каждый вечер, веселье текло рекой. Казалось, что группа за год проезжает миллион миль, останавливается на каждой галактике, оставляет космический отпечаток и астральный аромат, чтобы все нас запомнили.

Стадионы, на которых мы выступали, становились все больше. Установки за кулисами становились все более изощренными. Когда мы выступали в «Кау Палас» в Сан-Франциско, за кулисами были автоматы с пинболом и нелепые обнаженные манекены, который стояли в ряд от сцены до наших гримерок. Вы даже представить не можете, как это нравилось нашим женам. В мае 1976-го мы выступали перед восьмьюдесятью тысячами фанатов в «Понтиак Сильвердоум» в Понтиаке, Мичиган. Наркотики тоже становились серьезнее, и не только среди самой группы и команды. В Детройте мы выступали всего полтора часа. Казалось, что каждую минуту со стадиона уносили по фанату из-за передоза – в основном от колес и бухла.

18 июня 1976 года. «Столица развлечений Среднего Запада», Мемфис, Теннесси – то самое место в Мемфисе. Я на сцене, несу: «В пизду это, в пизду то», как я всегда делаю, но конкретно в этот вечер, конкретно в этом южном городе копам это не понравилось. Видимо, ругаться там было незаконно. Кто бы мог подумать?! Мне запретили выражаться или… Или что? Разве они не понимали, что это меня только раззадорит? Мне сказали:

– Если ты выругаешься еще хоть раз…

– Например? – спросил я.

– Ну, «блядь» или «ебать».

– Но в наших песнях есть эти слова! – Копы совсем этого не оценили, поэтому я продолжил: – Ладно, я постараюсь.

– Постараешься? – сказал коп. – Если ты ругнешься, то отправишься в тюрягу. И если ты думаешь, что нам слабо, то держись, блядь. Мы тебя на месяц закроем. Нам не нравится, что вы там на севере из себя строите!

Я не мог сдержаться, поэтому вспомнил еще пару интересных словечек… Наш тур-менеджер подошел в перерывах между песнями и сказал:

– Тебя там ждут копы. После концерта тебя арестуют.

Я был прилично пьян, мягко говоря.

– Ладно, без б… скажи, пусть подождут меня в гримерке.

И мы начали играть Mama Kin, и до конца песни я попросил нашего тур-менеджера: «Вырубить свет под конец Mama Kin». Я дождался подходящего момента, а когда вырубился свет, спрыгнул со сцены, пробежал по проходу в холл, и на меня отовсюду накинулись, со всех четырех сторон – здесь, тут и там. Везде пушки… наставленные на мою голову. Меня повалили на землю.

– Парень, ты арестован! Тебе пиздец. Если попытаешь сбежать, мы…

Я просто застыл на месте и испугался до усрачки.

Один из белых копов сказал:

– Тебе это с рук не сойдет, как некоторым местным ниггерам.

– Как ты смеешь, блядь, так говорить! – ответил я. – Разве ты не знаешь, что слово «ниггер» придумали белые, которые полны ненависти?

Удар в живот, нога на шее, пушка у головы.

– Теперь ты получишь в два раза больше за то, что сказал слово «блядь».

Меня схватили, посадили на заднее сиденье, и в итоге я три часа просидел в холодном сыром подвале. Мой адвокат прозвонился и выяснил, что для залога они требовали десять тысяч. Уже потом, в отеле, покуривая травку, я подумал: «Господи боже, я больше так никогда не буду», потом посмотрел в зеркало, улыбнулся и сказал себе: «Нет, буду».

После кратковременного заточения я вернулся в свою комнату, где, как обычно, тусовка была в полном разгаре. Мы вышвырнули девочек из комнаты, а телевизоры – из окна в бассейн. Если из телевизоров не вытаскивать провода, то при попадании в воду они взрывались, как глубинные бомбы. Мы послали вниз нашего охранника, чтобы убедиться, что в бассейне нет людей, которые там поджарятся. В тот вечер у роуди не было супа с фрикадельками.

Не знаю, смогу ли вспомнить все случаи, когда меня арестовывали. Такое было в Филадельфии, в Мемфисе, еще был случай, когда нас с Джоуи арестовали за то, что мы бросали петарды из отеля Holiday Inn в Линкольне, штат Небраска. А еще та история с Биби Бьюэлл. Она была сногсшибательной моделью, которую я заметил и услышал одной ночью в клубе Нью-Йорка. Слава ее (как и меня) опережала. И я был известной рок-звездой… а она – девушкой рок-звезд. И какой у нее был список. И от мысли, что я могу войти в ее топ-10, к ней прислушивался даже мой член.

Лучшая подруга Биби, Лиз Дерринджер (выдающаяся жена Рика), ездила мне по ушам в Scene Стива Пола. Лиз упомянула, что у Биби не было портфолио – то есть глянцевого листа двадцать на двадцать пять с доказательством ее красоты, который откроет ей все двери и приведет ее к успеху. Услышав это, я тут же выписал ей чек на три тысячи, чтобы оплатить портфолио, надеясь, что она за это меня поцелует. Лиз разрешила нам остаться в ее квартире на двуспальной раскладной кровати в гостиной, где потом из-за нас вырубило свет во всем Нью-Йорке. Но даже это не помешало нам высасывать из Манхэттена все соки. Я никогда в жизни не был настолько влюблен. Я не знал, что со всем этим делать. Но Бог знала. Она подарила нам дитя любви с небес, мою прекрасную Лив. Мы горели, и я отправился в тур по Германии – с Биби Бьюэлл под руку.

Я уже много раз летал в Европу бесконечными рейсами, но на этот раз я был с Биби, поэтому приземлился еще до того, как взлетел. Это был самый короткий полет в истории, в самом прекрасном смысле. Когда мы прилетели, то повсюду было столько прессы и фанатов, что нам пришлось идти через черный ход, чтобы нас пропустила иммиграционная служба. Они обыскивали Биби так, будто она была Марлен Дитрих. А вот я, тощая рок-звезда с плаката, наоборот, первый стоял в очереди для проверок всех отверстий на каждой границе. В самолете перед посадкой я попросил Биби нарисовать красной помадой W на каждой из моих ягодиц, чтобы, когда меня просят наклониться на проверке, моя жопа говорила всем «WOW». Наконец-то я понял, что могу общаться с народом не только через музыку.

К сожалению, из-за Марлен и моего WOW мы оба оказались в комнате для допросов, окруженные голубоглазыми блондинками в белых резиновых перчатках. Они не знали, что в моем носке был любимый гробик с гашишем. Пограничник спросил:

– Што ето?

– Чего??? – ответил я.

Пограничник заговорил громче и приставил гробик ближе к моему лицу:

– ШТО ЕТО?

– Чтокогочего? – пробормотал я.

Он приблизился еще, и тогда… я дунул на гашиш настолько сильно, что он разлетелся по комнате! Меня схватили за тощую шею и заковали, нас посадили в местную тюрягу, но быстро отпустили, потому что боялись, что мы можем подать на немецкое гражданство… и из-за угроз промоутера, что из-за отмены фестиваля начнутся беспорядки, потому что мы были хедлайнерами – а нельзя быть хедлайнерами без вокалиста, в какой бы стране ты ни играл.

Биби была с нами, когда мы увидели Пола Маккартни и Wings в знаменитом «Хаммерсмит Одеон» в Лондоне. Пол и Линда сидели за кулисами в крохотной гримерке. Тут заходит Биби с какой-то кличкой для Линды.

– Слизнячка, – говорит она.

– Корова, – парирует миссис Битл.

И вот они уже валят друг друга на пол. Когда они закончили свою дружескую перепалку, я пошел в туалет. Вот я ссу, смотрю направо, а за восемь кабинок стоит Пол Маккартни, который смотрит на меня и говорит:

– Мне нравится твоя музыка, парень.

С тех пор я никогда не ссал, как прежде!

Cal Jam II состоялся на гоночной трассе Онтарио, в ста километрах к востоку от Лос-Анджелеса, 18 марта 1978 года. Это был самый большой концерт в истории Aerosmith. Как Вудсток, только огромный. Полмиллиона человек, если считать безбилетников. Я знал, что мы войдем в историю, когда посмотрел вниз с вертолета в ста пятидесяти метрах в воздухе и не смог увидеть землю – только море людей на овальной трассе длиной в четыре километра. Маленький городок. Компания Ивела Книвела раскрасила все фургоны, на которых мы возили оборудование, с обложкой альбома Draw the Line по бокам.

Нас разбросали повсюду. Сама группа была в отеле «Беверли-Хиллз», команда – в отеле «Хайатт Хаус», а работники сцены – в мотелях Онтарио. Но когда мы все встретились в середине – то есть на сцене, – мы были похожи на Соединенные Штабы Америки. Сильные, свободные и в говно. К концу дня насчитывалось семьсот передозов от ангельской пыли, одно изнасилование и два десятка ограблений. Тем вечером родилось двое детей, пока мы играли Не Знаю Какую Песню, но, как ни странно, оба они были похожи на Джоуи Крамера.

Мы были хедлайнерами с самыми крутыми рокерами на то время… Боб Уэлч, Дэйв Мэйсон, Santana, Heart, Тед Ньюджент, Foreigner и Mahogany Rush. Мы заметили, что если ты точно знаешь, во сколько садится солнце, и день был необлачный, то, пока небо темнеет, огни на сцене, наоборот, становятся все ярче и волшебнее во время концерта. Если играть правильно – и выбирать хорошие песни во время светового шоу Бога, – то на концерте как будто появляется божество. Все эти нюансы не уловить ни одному осветителю, а съемочные группы ждут их весь день. Это называют «волшебным часом». Мы же называли это «колдовским часом».

А сейчас давайте немного поговорим о мошенничестве на Cal Jam. Вот он я, разглагольствую об огнях Матери-природы, и тут припирается Закон Мерфи и говорит: «Эй, Стив, какая замечательная идея. Ты не против, если я тебе все изговняю?» Тед Ньюджент просто должен был выйти на бис, а Foreigner вообще на два. И не забудьте про Santana – те тоже обожают выходить на бис. Поэтому к тому моменту, когда на сцену вышли Aerosmith, было уже 00:08, восемь минут следующего дня. Было уже так поздно, что даже Бог ушла. А на следующий день нас постигла участь намного хуже – в попытке снюхать весь порошок на фестивале Келли покинул Aerosmith.

Осень 1979 года – листья спадали с деревьев так же, как члены команды от первого состава Aerosmith, уход Джо, мать его, Перри. Я готов путешествовать во времени с моим кулечком на палочке. В великую неизвестность, детка. Ага, мы заберемся под колпак. Я расскажу вам все как было: в полном издании – то есть без цензуры и без какой-либо выгоды!

Аэросмифология была построена на гламуре саморазрушения. Саморазрушение – это очень весело, и все же я бы к нему не вернулся. Это как старая шутка про викингов: «Блядь, а можно уже закончить с изнасилованиями и грабежами, братан?» Разумеется, в рок-н-ролле дебоширство не считается плохим поведением – это приходит само собой. Ужасное, бесстыдное поведение – это приходить на концерты в таком состоянии, когда ты не можешь выступать… и такого тоже было много. Не волнуйтесь, у этой группы были еще как минимум десять лет убогих излишеств, наркомании и адского саморазрушения.

Время от времени я натыкаюсь на что-нибудь полезное и рассказываю это вам, особенно если речь идет о том, где я эксперт, – например, как жарить зефирки. Какой длины должна быть палка и сколько держать их на огне. Видите ли, я происхожу из древней семьи заносчивых и любознательных людей.

Я жил с Сириндой в этом сером домике в Санапи вместе с моими «Порше» и «Джипом». Миа только-только родилась. Поиск наркотиков стал нашим главным времяпрепровождением. Сиринда, мой друг Рик и я ехали в Маршфилд рядом с Бостоном, чтобы достать дурь. Джо Перри свел меня с одним дилером до того, как ушел из группы. Еще в 1979–1980 годах в двух кварталах от Джо жил один парень по имени Джон, у него-то мы и покупали. Трехчасовая поездка! Сейчас я живу в Маршфилде, переехал туда в 1988-м. Когда я еду домой, то еду по той же трассе – двенадцатой, – по которой ехал за наркотой. Ирония или идиотизм?

Увы, я выгнал Джо из группы, когда мы дописывали наш новый альбом Night in the Ruts, который должен был выйти осенью 1979-го, и Лебер-Кребс сильно давили на меня, чтобы я его дописал. Джо играл в No Surprize, Chiquita, Cheesecake, Three Mile Smile и Bone to Bone (Coney Island Whitefish Boy) – песни, которые я написал про Джо. Coney Island Whitefish пришлось выкинуть. Остальные песни играли Брэд Уитфорд, Нил Томпсон, Джимми Креспо и Ричи Супа.

Даже когда мы еще не начали сочинять альбом, я уже знал, какое хочу название, – Night in the Rut («Ночь в колеях»). Я тогда тащился от перемен первых букв в словах, типа не Джонни Ринго, а Ронни Джинго, так что Night in the Ruts – это кодовое название для Right in the Nuts («Прямо по шарам»). Тогда нельзя было выпускать альбом с таким названием, цензура этого не пропустила бы. Тебя запикали бы до смерти… нельзя было даже спеть «Твою мать!». На обложку я хотел поместить комнату, заваленную шарами. Двадцать огромных мешков с шарами стоили бы сколько, долларов восемнадцать за штуку? И мы бы стояли по пояс в шарах. И никто бы не осудил наше название, потому что у нас и так шарики за ролики заехали. Это была пародия на обложку альбома The Who Sell Out, где Роджер Долтри сидит в ванне с фасолью, а лицо выражает удивление. Позже я столкнулся с Роджером и спросил его:

– Ты правда сидел в ванне с фасолью? Каково это было? Она правда была переполнена или?..

– Да не, ее забили тканью, – ответил он, – а сверху накидали фасоль. Мне не пришлось в этом сидеть.

Черт.

Но в конце концов мы снялись для обложки у входа в угольную шахту. Все было черным от угольной пыли. Я прокатился в ней пару минут. А потом я начал втирать угольную пыль всем в лицо. Это была темная и мрачная обложка, но у нас было унылое и обреченное настроение.

Писать песни становилось все труднее и труднее, а теперь мне приходилось писать их без Джо. Риффы Джо были моим двигателем… и он заглох. Я пробовал писать с кучей разных людей. Весной 1978-го я прилетел в Санапи с Бобби Уомаком (который написал It’s All Over Now), чтобы поработать над песнями, но ничего не вышло. Просто гора наркоты и дорожек.

Где-то в середине семидесятых Дэвид Кребс познакомил меня с Ричи Супой. Он был певцом и автором песен и подписал контракт с Columbia, также управляемым Лебер-Кребсом. Однажды я возвращался с собрания, а Ричи шел навстречу, и Кребс сказал: «Ребят, вам надо закорешиться! Ричи – отличный автор песен, бла-бла-бла-бла-бла». Мы начали говорить, слово за слово, как всегда и бывает. Ричи сказал, что у него дома есть студия и всевозможные инструменты, так что, естественно, я должен все это заценить. Кажется, Дэвид дал мне записи нескольких своих песен, и я подумал: «А вообще нехило!» Когда я был в Лос-Анджелесе, то заглянул на запись Ричи и спел гармонию в песне Chip Away the Stone, которая в итоге вошла в альбом Cal Jam.

Также Ричи написал Lightning Strikes, наше первое видео для MTV. А после этого были Amazing и Pink. Он был моим союзником, когда в группе творилась какая-то херня и я ссорился с Джо Перри. Я всегда мог рассчитывать на Ричи. После того как в июле 1978-го группа распалась, он приехал осенью в Санапи и помог мне со стихами. Еще он играл роль моей деки и исполнил несколько гитарных партий в альбоме.

Ричи Супа играл с Rich Kids. Он поехал со мной в мой первый тур без Джо, вместе с Джоуи, Томом и Брэдом – как раз до появления Джимми Креспо. Ричи играл на гитаре и клавишах, потому что хорошо знал материал. Учитывая количество наркотиков, тур был бешеным.

No Surprize, первый трек в Night in the Ruts, был мини-автобиографией группы, вдохновленной той ночью, когда мы подписали контракт с Columbia, о чем я нес до этого. Спою на бис…

И переходим к непревзойденному авторазрушению Aerosmith… нашему бесконечному шоссе в ад (молодец, Ангус!)…

И завершаем надеждой на то, что этот кислотный дождь прекратится…

На второй стороне – помните, когда у альбомов еще было две стороны? – было несколько крутых песен: Three Mile Smile, Reefer-Headed Woman и Bone to Bone. Последнюю песню, Mia, я посвятил своей дочери, потому что скучал по ней и почти все с ней пропускал.

На сцене за усилителями, за занавесами, была небольшая комната, закрытая для команды, туда не допускался никто, кроме членов группы. Именно там на столе были разложены наркотики, чтобы мы могли отойти во время шоу и снюхать кокаин или героин… любое лакомство на наш вкус.

У нас часто заканчивалась дурь, и тогда мы извивались! Какое, блядь, замечательное слово, и-з-в-и-в-а-т-ь-с-я. Змееподобное слово, звучит в точности как само действие. Как и слово зачехлять. Зачехлите оружие! О, это так сексуально! Зачччехххлите! Восхитительное слово, это как есть виноград или вишню, хорошую, твердую, только созревшую, и убедиться, что откусил достаточно, чтобы проткнуть кожу, но не повредить зубы о косточку внутри.

Тогда наркотики были частью рок-н-ролла. Никто не знал, что будет после многих лет наркомании, и всем было плевать. Это было нужно. Так все делали, даже копы.

Промоутеры выкладывали все за кулисами. Там были тарелка с едой и гора наркоты. И даже если ты не хотел накидываться в этот день, даже если у тебя отваливался нос, потому что он уже был весь в крови от дури, все равно на концертах этого не избежать. Ой-ой! Такая была обстановка.

К концу семидесятых в некоторые вечера я был настолько под кайфом, что нашему тур-менеджеру, Джо Баптисте, приходилось выносить меня на сцену. Промоутер сидел в гримерке с выражением ужаса на лице. Я почти в коматозе, а у него гипервентиляция. Он думал, что выставляет легендарную денежную корову Aerosmith, но теперь с него снимут штаны, потому что певец вышел из строя. Он жив или мертв? Что мне делать? «Давайте, вытаскивайте его на сцену. Не знаю, как он отыграет концерт, но там слишком много народу».

Без проблем. Как только мои ноги касаются сцены, я начинаю носиться. Я не знаю, как это происходит, но да, ты встаешь перед двадцатью тысячами людей, и это уже наркота, это заряженная атмосфера.

И все же поезд шел дальше, мы продолжали нюхать, пока не наступил один день в конце 1978-го, не знаю, где мы были, может, в Спрингфилде, Иллинойс, и я отключился во время исполнения Reefer Headed Woman.

И потом я падаю на сцену, как рыба на суше.

Я редко заходил настолько далеко, но эти несколько раз произошли из-за маленькой проблемки с балансом между ракетным топливом и бухлом. Иногда ты пьешь и выходишь на сцену с пустым желудком, и вот ты прыгаешь, потеешь, от прожекторов отдает жаром, и тогда тебе быстро становится хуево. Когда ты сидишь, укол в задницу распространится по твоей системе за двенадцать-пятнадцать минут. Но если ты бежишь марафон и часто вдыхаешь и выдыхаешь, а-ха-а-ха-а-ха-а-ха, а давление все поднимается, то все будет готово примерно через три минуты после того, как иголка проткнет жопу, из-за ускоренного метаболизма.

И вот что произошло… я был в Портленде, Мэн, напивался. Только прошло Рождество 1980 года, и я ждал, пока приедет Биби. Она там жила, и я был очень взволнован из-за нашей встречи. Она забеременела в Германии, и после тура мы почему-то расстались. Наверное, я был в стадии отрицания, что это мой ребенок, а ей я уже порядком надоел, и она решила, что Тодд Рандгрен будет отцом получше. Биби показала мне фотографии маленькой Лив, и мы оба поплакали перед тем, как я ушел. И, как и каждый вечер, я заказал два мартини «Бифитер». Я выпивал их минут за пять, прожевывал оливки и не блевал. Такая у меня была жизнь в январе 1980-го. Я выпивал две такие штуки, и если у меня было достаточно дури, то на сцене я чувствовал себя отлично, но конкретно в этот вечер у меня вообще не было дури. Дважды за мою карьеру я был пьян в слюни. Ну, чем падать пьяным на сцене перед зрителями и вести себя, как жалкий придурок, где-то полчаса, пока в меня кидают яблоки, я бы лучше сказал: «Ну в пизду! Пожалуйста, давайте отменим концерт, парни, уведите меня со сцены!» Но я понимал, что из-за моего алкоголизма концерт никто не отменит, так что я лег и не двигался, будто я отключился. И чтобы выглядело правдоподобно, я нервно подергал ногой, чтобы ребята посмотрели и сказали: «Смотри, он дергается! Твою мать! У него припадок!»

Я правда хорошо справился, и Джо Баптиста утащил меня со сцены. Клянусь жизнью своих детей, это правда. Вся группа сказал: «Он упал в обморок, и мы унесли его со сцены». Официальная версия. Но зачем меня слушать, это же всего лишь произошло со мной. Я оклемался в гримерке, отоспался в доме Тома Хэмилтона, и тур отложили на неделю.

После того как ушел Джо, он основал Joe Perry Project. Брэд какое-то время играл с нами, а в 1982-м тоже ушел и основал Bradford St. Holmes с Дереком Сент-Холмсом, бывшим вокалистом Теда Ньюджента. Ну охуенно! Если вы спросите Брэда, он, наверное, ответит, что ему пришлось уйти, что он не мог больше этого выносить. Скажет, что ему приходилось выкатывать меня на сцену, кое-как ставить на ноги и надеяться, что случится чудо.

Я заменил Джо Джимми Креспо, потому что он выглядел прямо как Джо, да и играл неплохо. Хорошие длинные волосы, тощий ублюдок, и я подумал – вот оно, бинго! И нахуя мне этот Джо Перри? Но нет, подумайте еще раз.

Наш продюсер Джек Дуглас нашел Рика Дюфаи на место Брэда. Рик был высоким, с длинными волосами, классный парень, но немного поехавший. А его спросил:

– Как ты попал на сцену? Что ты делал?

– Ну, – ответил он, – однажды я сбежал из психушки…

Оказывается, на его окнах была железная решетка, он снял рубашку, засунул ее в замочную скважину замка на окне и поворачивал, пока окно не открылось, а потом спрыгнул с третьего этажа и сломал обе ноги. Вот так вот.

Он пошел в кабинет Лебера-Кребса и сказал:

– Давайте, врежьте мне со всей дури! – потом, уже на полу, он продолжал: – А теперь дайте мне по лицу ботинком!

– Да хорош, Рик! – сказал я. – Какого хуя ты творишь?

Он хотел, чтобы его избивали. Джек Дуглас его дубасил. Рик любил со мной бороться, однажды он сбил меня с ног, и мой локоть до сих пор немного припухший. Так вот, он меня сшиб, я лежал на полу своей квартиры и сказал:

– Блядь, уебывай отсюда!

Вот и все. Через год его уже не было.

День в дороге – о, дааа! Тур Permanent Vacation длился как минимум семь месяцев… скорее год. Ты встаешь, уезжаешь из Бостона и отправляешься в сраный тур, детка. Это первый по-настоящему (ну, почти) трезвый тур, 1989–1990, и мы с Джо из Токсичных близнецов превратились в Детоксичных.

И все же этот тур был далеко не святым, приходилось выверять каждый свой шаг, когда нас манили соблазны – и уж поверьте, они манили. К чему осторожность? Потому что в туре были жены и девушки; ты трахаешься с кем-то, и даже если твоя жена сейчас не с тобой, будь уверен, какая-нибудь сучка с радостью позвонит твоей жене или девушке, чтобы сообщить новость.

– Ох уж этот Стивен! Он неисправим! Он что, никогда не повзрослеет?

– Дорогая, я не должна тебе это говорить, но… что же он делал за кулисами с этой маленькой потаскухой? Этот дурак пытался найти оправдание своей странной позе. «Она берет у меня интервью для школьной газеты». Ага, конечно.

Если ты на гастролях около года, то мечтаешь не столько о наркотиках, бухле и сексуальных цыпочках, сколько о том, чтобы плюхнуться в удобную постель после бесконечного дня. А если останавливаться в лучших отелях, то отнимайте от тура миллион долларов, потому что именно столько стоят все ночи на восьмерых парней в ебаных Four Seasons. Тур-менеджер торгуется, чтобы его пустили бесплатно, потому что он привез сюда Aerosmith. А-ха. О, да!

Мы перестали останавливаться в гостиницах сети Days Inn в 1977 году, потому что просыпались утром с больными спинами, мечтая о пуховых кроватях. Тогда наступила эпоха ну все! Кроме того, в соседних комнатах были ебучие фанаты, которые стучали в стену, бам-бам-бам-бам-бам. «Вы такие ОХУЕННЫЕ! Вы ТАКИЕ ОХУЕННЫЕ!!!» А у Four Seasons есть охрана, и кому какое дело, если это стоит миллион долларов.

Лучшие туры – те, в основе которых лежат хитовые синглы, как туры Pump и Permanent Vacation. В альбоме Pump были песни Love in an Elevator и Janie’s Got a Gun, а в Permanent Vacation – Angel и Rag Doll. Так что когда мы отправились в тур, я знал, что у нас есть четыре офигенных хита. Я знал это, о, как я это знал! Тур – это доска для серфинга, а волна – это ваша популярность, то, как вы играете, и если вы играете хорошо, то пролетите через туннель. Как волна на Гавайях высотой шесть метров, и ты катаешься на этой сучке столько, сколько можешь.

Ты уезжаешь из Бостона с тоской в сердце. «Пока! Ах, мы уезжаем! Плак!»

Мы вернулись в Бостон через четыре месяца, и тогда на концерт идет вся семья и выставляет список гостей: врачи, адвокаты, парикмахеры, тот мужик, который дал мне каноэ, школьные учителя, аптекари, поставщики, маникюрщицы, мастера по йоге.

Ты садишься на самолет, первый концерт в Далласе. Идешь в комнату, вешаешь одежду. Ты остаешься в Далласе, чтобы заниматься тем же, чем и всегда, так что представь, что ты находишься в середине колеса с большими спицами, которые ведут во все города, где тебе надо играть. Мы остались там на неделю в Four Seasons. Ты просыпаешься наутро где-то в девять, чем-то завтракаешь к десяти. В одиннадцать ты едешь в зал, принимаешь душ, возвращаешься в отель к двенадцати, заказываешь обед в номер. Где-то к часу – половине второго тебе звонят из лобби.

Твой ассистент говорит: «Знаешь, что? Я только что был внизу, снаружи толпа людей, так что я поговорил с менеджером, и он сказал, что мы можем подняться на второй этаж, спуститься по лестнице и выйти через черный ход, или можем выйти через парадный. В любом случае тебя будет ждать машина, что бы ты ни решил. Там сейчас около двенадцати человек». Я знаю, что если решу раздать автографы, поздороваться и быстро убежать, это займет около шести минут. Этого я и хочу. Чтобы раздать автографы двенадцати людям, понадобится шесть минут, двадцати людям – десять минут. Но охрана должна знать то, что знаю я. Что, если у кого-то пистолет? Джона Леннона застрелил фанат-психопат. А вдруг? Я же постоянно попадаю в переделки. У меня дома лежит пять бронежилетов.

Два часа, ты спускаешься в лобби. Едешь в аэропорт. В два тридцать садишься в самолет, арендованный специально для группы – это вам обойдется еще в два миллиона долларов к концу тура. Ты садишься в свой прекрасный самолет, занимаешь свое место – мое справа, в начале. Я кладу туда ручки и бумагу и калякаю свои инициалы на столе фломастером. Слева от меня – полутораметровая скамейка вдоль борта самолета. Напротив меня есть место, где будет сидеть моя спутница. Джо – слева от меня, а Джоуи, Брэд и Том – сзади. Там десять мест: нас пятеро плюс тур-менеджер, охрана, стюардесса, подружки и так далее. Все садимся, укладываем багаж, вылетаем в три и отправляемся на первый концерт. Тур-менеджер организовывает все так, чтобы мы летели час, иногда полтора, иногда два, но не часто. Чаще всего час и пятнадцать минут. Это работа тур-менеджера – организовать все вокруг выступлений. Ты летишь со скоростью четыреста миль в час. За полтора часа можно добраться, скажем, до Омахи.

Ты выходишь из самолета в четыре тридцать. У стойки регистрации ты спрашиваешь, есть ли здесь ванная комната. Ты надеешься, что у тур-менеджера хватило мозгов заранее позвонить и проверить это. Мы не сразу садимся по машинам и уезжаем – это занимает от пяти до десяти минут, мы здороваемся с копами, говорим о пушках, тур-менеджер пока говорит с организатором концерта. «У вас тут есть душ?» Нет. Ладно, теперь тебе придется найти другой способ принять душ перед концертом. Когда ты выезжаешь из аэропорта, то видишь мотель. Тур-менеджер говорит: «Стойте!», и автоколонна останавливается. Заходишь в мотель и говоришь: «А можно снять у вас комнату?»

К пяти часам ты уже в своей гримерке. Это место вмещает двадцать тысяч человек. Ты готов к шоу. Какое-то время ты страдаешь херней. Шесть часов, время для встреч и приветствий, рукопожатий с диджеями, фанатами, которые выиграли билеты, потому что позвонили пятыми, или потому что это чуваки, которые выглядят как дамы, или что еще они там сделали, чтобы получить билеты. Вот они сидят в комнате и задают вопросы, на которые и так уже знают ответы. Безумный закулисный непотизм. Диджеи и их родственники. Это диктор, это утренний диджей, это ночной диджей, вот еще пять диджеев, которые накачиваются кофе по утрам, ребята из утреннего шоу, ночного шоу, пятичасового шоу – они все там сидят со своими женами и лучшими друзьями, – так что в комнате пятьдесят-шестьдесят человек. Ты со всеми здороваешься до семи. Около семи ты спрашиваешь девушек, которые работают за кулисами:

– Во сколько нам выходить?

– В девять пятнадцать!

За два часа до выхода на сцену надо поесть, поэтому в семь я зову повара. Он готовит мне лосося. Я каждый вечер ем лосося – он должен быть диким – и брокколи на пару. Я ем это в семь, заканчиваю в семь тридцать или около того.

В гримерке все еще проходной двор, иногда заходят ребята на разогреве. Болтаю с Кид Роком. «Где твоя подружка?» И заходит Памела Андерсон. Я спрашиваю: «Как дела?» Помню, как увидел ее первый раз на MTV Europe Music Awards в Бранденбургских воротах в Берлине. Она встречалась с парнем из Poison, Бретом Майклсом. Она была такая сексуальная, что я соврал и сказал: «Какого хера ты с этим придурком? Ты же знала, что тут буду я». Так претенциозно, так рок-звездно, но знаете, я бы выпил литр ее мочи, лишь бы посмотреть, откуда она выходит.

Сейчас около половины восьмого, моя ассистентка говорит: «С.Т.» и показывает на часы. «Пора!» Мы выходим в девять пятнадцать, так что восемь – железная отметка в гримерке, тогда мы ее запираем, чтобы никто не мог туда войти. Я ставлю таймер на час, когда время истекает, он такой бззз-ЗЗЗЗ-зззз-ЗЗЗЗ-зззз-ЗЗЗЗЗЗ! Мне это необходимо, потому что я не умею высчитывать время даже под дулом пистолета. Памела снова заходит. И мы с ней болтаем! Кто-то меня зовет: «Стивен!» Я сажусь, меня гримируют. Это занимает минут двадцать. Волосы я укладываю сам. После этого я немного занимаюсь, достаю коврик, ложусь на пол, занимаюсь йогой, растягиваю мышцы – в противном случае я точно знаю, что потом на мне это скажется. Занимаюсь с десятикилограммовыми гирями. Сейчас уже около восьми пятнадцати, и мне надо распеться, что-то типа Ай-аай И-иии Э-эээээ Ай-аай И-иии Э-эээээ О-ооо Уууууу Ай-аай И-иии Э-эээээ О-ооо Ай-аай И-иии Э-эээээ О-ооо, и так до самой высокой ноты своего диапазона, а потом до самой низкой. Посмотрите ту серию «Два с половиной человека» и узнаете, что я делаю. Я как раз тот человек, на которого жалуется сосед, когда я распеваюсь.

Потом мне выдают обратный отсчет – выкрикивают время, которое осталось до выхода на сцену: «Пятнадцать минут!» Тогда у меня возникает первая мысль типа: «Вот черт! Мне надо выходить на сцену!» Если у меня и есть какие-то проблемы, они исчезают, потому что все мое естество понимает: меня ждет два часа безумия. Я должен устроить вечеринку для двадцати тысяч человек. Я это обожаю, у меня зависимость от адреналина. Кто-то кричит: «Пять минут!» Мы идем по краю сцены, и пленка крутится – пятиминутный фильм. Мой большой толстый друг К. К. Тебо и его жена снимают нас, чтобы это проецировалось на экраны концертной площадки. К.К. снял фильм про Aerosmith с закадровым голосом в духе старых кинохроник: «А нацию защищают…» Мы нашли репортера, который раньше этим занимался, записали его голос и наложили на съемку. Там нас запечатлели в разных местах нашего тура. «И мы приехали в Берлин!» Мы можем быть в Берлине в туре по Европе, в Праге или во Франции. И все проецируется на светодиодный экран за нами.

Светодиодный экран размером двенадцать на восемнадцать метров. При слове «светодиодный» ты представляешь себе плоский экран, но он толщиной где-то в пятнадцать сантиметров. Его ставят каждый концерт, Aerosmith в хорошем разрешении. Раньше у нас стояли камеры, которые показывали, как мы выходим из гримерки и идем к сцене. Ску-чно! Такое уже делали. Не круто. Не то что новый монтаж, который придумал К.К., – он блестящий, гениальный режиссер. Он снимал весь наш тур по Европе, но некоторые ребята в группе завидовали, потому что он оставался со мной и снимал меня. Если я умру, у К.К. есть конкретное указание сделать из тех кадров фильм и выложить его, чтобы мир видел, что со мной происходило.

Там есть моя бывшая жена Тереза, моя девушка Эрин в гримерке. Дэн Нир берет у меня интервью в программе для радио ХМ, мне делают грим, питчер из «Ред Сокс» со своей женой. Я глазею на девушек, философствую, ору на людей, тусуюсь с ребятами из фонда «Загадай желание». Я быстро сворачиваю за угол, потому что мне нужно поссать. «Вы не возражаете, если я пойду?» Я еще не распелся, а у меня звонит телефон, и это Эл Гор! И все это происходит, пока я ухожу отлить. Я говорю гримерше: «Можешь посмотреть, если хочешь». Когда ты не женат, то можешь позволить себе столько всего, что обычно запрещаешь, если рядом жена. Я не могу передать, какая это радость. Потому что с женами лучше не шутить! Это часть сделки. Все это на пленке, один день из моей жизни…

Занавес опускается, выходят Aerosmith, двухчасовой концерт. Он длится с девяти пятнадцати до одиннадцати пятнадцати. Нам нужно уходить в одиннадцать пятнадцать – это дедлайн команды. Если мы уйдем позже, то будем платить им по тысяче долларов за минуту; иногда и по пять тысяч долларов за минуту, если концерт в нью-йоркском Мэдисон-Сквер-Гарден, в Лос-Анджелесе по десять тысяч долларов за каждые пять минут. А мы никогда не укладывались. Заставляет задуматься, сколько Эксл Роуз платил за тур. Так вот, мы уходим со сцены в одиннадцать – одиннадцать пятнадцать, принимаем душ, встречаемся с кем-то, говорим с девушками, в половину первого мы в самолете, летим обратно, полуторачасовой рейс.

Как говорится, женщина должна быть в настроении, а парень должен просто быть в комнате, и это – быть в настроении – относится и к солистам. Надо собраться, подняться на сцену и расправить перышки. (Вы спрашиваете себя: «О чем это он? К чему он клонит? Он что, опять на наркотиках? Звоним Тиму Коллинзу»). Кто на сцене берет на себя основную тяжесть Aerosmith? Я! Когда аудитория не реагирует на песню, кто чувствует себя хуже всех, кто несет за это ответственность, гитарист или вокалист? Неудивительно, что у меня Латентный сольный даунизм.

И какова главная причина появления ЛСД? Гитаристы! Они сводят солистов с ума! Гитаристы могут настроить усилители на 10 и попросить кого-то в команде сменить струны.

Спасибо! На сцене никто не услышит, если у Джо расстроилась гитара – она годами была в таком состоянии, почти все семидесятые. Сейчас у нас хорошие техники. И все же такое бывает. Ошибки случаются. Джо так сильно бьет по струнам, что гитара расстраивается. Я всегда гадал: «Я один такой? Почему никто больше не замечает?» Я ужасно из-за этого психую, но публика ничего не слышит. Они слишком поражены, что видят Джо на сцене, того клевого мужика с обратной стороны альбома. О боже, это он, он живой, он стоит прямо там! Стивен Тайлер – сам во плоти. Что ж, у меня для вас новости, если я хоть на секунду спою фальшиво: «Я могу не спать ночами, лишь бы слышать твое дыхание». Упс! Уже в газетах, повсюду: «Он пел ничего, но не попал в парочку нот». Они даже скажут почему. «Стивен Тайлер хорошо выглядит, но его голос дрожит. Может, все из-за возраста и наркомании, а может, из-за реабилитации…» Да чего они только не придумают! Они же обожают сочинять. Поэтому я считаю своим итальянским сознанием, что этот газон надо прокосить, и на совесть. Его нужно привести в порядок, иначе меня не пустят на пляж! Так что если я не спою отлично и не выложусь на полную перед Аэро Армией (ха-ха), они пристанут ко мне, как банный лист к жопе.

Ты в группе, ты на высоте, тебя впускают в этот мир; теперь ты должен быть более реальным, чем самая реальная реальность, чтобы люди тебя чувствовали, особенно когда фанаты стоят на ногах по три часа ради тебя. Им нужно увидеть такое шоу, которое пробудит в них что-то экстремальное. Поэтому ты должен телепатически и с помощью языка тела и песен дотянутся до их души, визуально, электрически, сделать то, что изменит их Все. Песня, которую ты однажды спел, затронула что-то в их жизни, то, что они отлично понимают. Сначала они услышали тебя по радио, не видели; теперь они с тобой один на один, они пришли.

Мы на сцене, и во время последней песни я слышу в наушниках: «Стивен, мы делаем ноги, там стоят копы, так что сразу иди к машине, налево и налево». Мы бежим в этом направлении. Тогда ты и надеваешь пуленепробиваемый жилет, когда слышишь этот дурацкий мультяшный голос: «Вы-хо-ди сле-ва от сце-ны». Я быстро напяливаю жилет, мне так жарко, такой ух-ах-ух-ах. Мне приходится сидеть в машине просто в трусах и полотенце рядом с Эрин. Она дает мне что-то попить, мы встаем в полицейскую автоколонну, и сирена такая варуууУУУУуууУУУУуууу! Она такая громкая! Как шумно! Пытаюсь перекричать полицейскую сирену, в самолете уже завели двигатель.

Мы садимся туда где-то в полпервого. Пилот жалуется, потому что он слишком часто летает, – а мы только сошли со сцены! Думаю, все это относительно, потому что всем нам кажется, что наши проблемы хуже всего, пока не имеем дело с чужими. Я ною, потому что два часа прыгал на сцене и все болит. А кто-то другой строил хуевы пирамиды.

На следующее утро ты понимаешь, что сегодня нет концерта, но ты все равно тащишь свою задницу. Как вылечить больную спину? Обратно в зал. Ее надо хорошенько растянуть. Я быстро это просек. Но никакого бега – у тех, кто бегает каждое утро, хуевые колени, ноги и стопы, как и у меня от тридцатилетних прыжков на сцене. Мы изнашиваемся, и это секрет, который никто не знает. Лучшее упражнение в мире – держать руки подальше от рта, еда – это тоже своего рода наркомания. Я употреблял, потому что из-за этого хорошо себя чувствовал, – вот вам начало, середина и конец истории. Люди едят, потому что у них куча свободного времени и они хотят насытить свое тело. Это же охуенно, я обожаю есть! Сейчас я не на гастролях, и еда – это офигенно, но я не могу всегда потакать своим желаниям.

Два часа, мы опять в Далласе. Два тридцать, мы тащим свои больные задницы в лобби. Во сколько мы уезжаем? Давай, не отставай! Двенадцати-с-половиной-часовой рабочий день. Первый раз я заметил это лет семь назад. Я всегда воспринимал это как что-то само собой разумеющееся: «О, три часа! Пора спать!» Мы никогда не играем два дня подряд. Раньше у меня рвало горло, и много лет спустя я наконец-то сказал: «Знаете что, ребят, идите на хуй. Я буду работать день через день, и мне плевать, сколько денег мы теряем, это нужно моему голосу». Техник Джо берет его выдохшуюся гитару и струны, меняет их, настраивает гитару для следующего концерта. А мои струны никто не заменит.

Три часа, я падаю на свою удобную кровать в Four Seasons и засыпаю. Девять утра, звенит будильник, я встаю, заказываю завтрак, иду в зал… И это моя жизнь.

Я должен быть один, без девушки или второй половинки, и когда мне не хватает любви, я иду на ярмарку. В магазин! Раньше я говорил жене:

– Господи Иисусе, сраный незнакомец за углом и то меня больше любит, чем ты. Ты от меня устала?

– Я устала оттого что ты все время злишься.

– Оттого что я злюсь? На это есть причины!

– У тебя всегда есть причины.

Правда. Но что я должен сделать, превратиться в степфордского мужа?

– Доброе утро, ты такая красивая, здорово, что у тебя такие прекрасные волосы, а зубы! Какое лицо! Ты просто красавица. Рад был снова повидаться! Пока.

Динь! Следующее утро:

– Привет. Вау, ты совсем не поменялась, ты так молода!

Динь!

Легко получать похвалу от прохожих, но от бывших… да нет, даже от настоящих. Вместо этого я получаю вот что:

– Почему ты так смотришь на женщин?

– Я этим зарабатываю.

Я никогда не был с женщиной, которая мне полностью доверяла. Я ведь тот парень на сцене с экстравагантным имиджем, который создан для того, чтобы бить через край, да еще и гадким. Любая женщина, которая признала это, погасила бы огонь. Сразу же. Им надо было сразу же сказать то, в чем они уверены: «Я знала, что ты перетрахаешь всех этих женщин». Ни одна так и не признала эту сторону. Никогда. Но если я трахал хоть что-то, меня ждала ебаная инквизиция. Даже если я просто поцеловал какую-то девушку.

– Ты отвратителен! Зачем ты поцеловал эту девушку?

– Я поцеловал ее в щеку.

– И зачем ты это сделал?

– Потому что поддался порыву.

Мне надо объяснять каждую деталь моих выступлений? Мне еще объяснить кое-что, чтобы вы могли глумиться над моими выступлениями? «Бога ради, я с ней не трахался!» Но даже в пятьдесят лет, после двух браков, у меня все еще не хватало мозгов сказать «Да уж, это уже слишком!» и развестись с Терезой. У меня были прекрасные Челси и Тадж, и я хотел, чтобы эта мечта продолжалась.

Я играл в группе почти всю свою жизнь, и при такой жизни с тобой не происходят обычные вещи – типа выходных. У рок-звезд нет выходных, когда они могут перестать быть теми безбашенными людьми на сцене. Когда у меня были дети, я думал: «Надо рано вставать, как другие отцы, косить газон, выносить мусор». Когда я проебывался и корил себя, то звонил Джо, который вставал не раньше часа дня. «Я рок-звезда, – говорил он. – А ты забыл, кто ты?»

Если сравнивать с парнями, которые каждый вечер возвращаются к женам и детям и купаются во всей этой прекрасной повседневности нормальной жизни, я в минусе. О, да! Весь этот бизнес рок-звезд – не говоря уже о стандартном мужском импульсе трахать все что движется – немного рушит идею о бытовом блаженстве и пока-смерть-не-разлучит-нас.

Я пялился на девушек в первом ряду в обтягивающих майках с торчащими, как ракетные ускорители, сосками, потому что это моя работа. Я должен быть сексуальным на сцене, это моя роль! То же самое, если бы я сказал жене:

– Почему ты такая шлюха в постели?

На что она ответила бы:

– Я такая только в спальне.

– Ну а я такой только на сцене!

– Нет, не только! Ты смотришь на них так и на парковке!

– Правда?

Теперь я плохой из-за того, что грязно веду себя на сцене, флиртую дома с девушками, спорю с ней об этом…

Разговоры с женщинами – это всегда переговоры, потому что все основано на сексе. Твой босс может сказать тебе: «Пришел, сделал и заткнулся». Но такое не скажешь женщине, которую надеешься сегодня выебать.

Знаете, все говорят: «размер не важен» и «секс – это не самое главное», но тогда почему измена всегда является последней каплей? (И кстати, «ебать» – уже не одно слово. Можно сказать: «Ебааааааать!» Или: «ЕБАТЬ, какая ты красивая!» Оно такое многогранное, Ебаааать!)

Забавно. Когда вы женитесь, то все типа: «Я, Бетти, беру Джо… в радости и в печали… в болезни и в здравии». На минуточку! Ты сказала: «в радости и в печали»? А потом разводишься? Разве ты не давала клятву? Разве мы не должны были научиться у Папы прощению и состраданию? Разве Папа однажды не поехал в больницу к парню, который его подстрелил? Почему мне ничего не положено?

Почему мужчина и женщина, которые зовут друг друга родственными душами, уходят из-за такого пустяка, как секс? Жена говорит срывающимся голосом: «Потому что все глубже, чем кажется, Стивен. Это вопрос доверия». И это значит, что раз я трахаюсь направо и налево, то ты можешь снять все мои деньги со счета и спустить их? Извините, но как петтинг связан с моим банковским счетом? И внезапно они забыли все, кроме того длинного списка, что им в тебе не нравится?

Как только я расстался с моей Терезой, то стал сексуально активным. Об этом грустно говорить, но все сказали: «Ух ты! Теперь ты кажешься таким счастливым!» И я думал: «Да, черт возьми!» Теперь я могу пойти на костюмированный завтрак в Диснейленд. А раньше кое-кто не хотел идти. Или что там ты хотел делать, а она – нет. И наоборот!

Твоя девушка, твоя жена должны быть родственными душами, но с этим никогда не угадаешь. На сеансах с психологами ты понимаешь, что часто делаешь что-то из-за нужды. Естественно, я не хотел это слышать. В жизни мужчины наступает момент, когда он понимает, что не молодеет, – думаю, я женюсь на этой девчонке. А если ты скажешь, что она твоя родственная душа, то она полюбит тебя еще сильнее. Нам нравится выращивать вместе коз, жить в деревне, есть бурый рис, гладить старого осла. И разве не здорово, мы тут оба выяснили, что любим…

А потом однажды она видит тебя с другой и:

– Я никогда не любила этого ебучего осла! Тебя и твоего сраного осла. Тебя и твоих сраных кур. Я их, блядь, ненавидела, и меня бесит, что ты никогда не чувствовал, что я их не любила [плак].

А ты такой:

– О боже, но… я думал, что мы родственные души.

– Иди на хуй со своей родственной херней.

И через секунду их уже нет… В мгновение ока. Если тебя поймали за еблей, то внезапно все, что любила в тебе жена… пропало!

За каждой рок-звездой стоит звездная жена, сногсшибательно красивая, расхаживающая в стрингах – такая, на которую ты захочешь подрочить в «Плейбое», но после двух часов с ней в одной комнате у тебя едет крыша. Она унижает рок-звезду, высмеивает, а ты гадаешь, почему рок-звезда все еще с ней. Потому что мужчины одинаковы. Они просто хотят потрахаться. Вот и вся история. Почему президент банка хочет сосать острую шпильку, пока женщина бьет его хлыстом по заднице, от которого остаются рубцы?

Я наполовину мужчина, наполовину женщина. В основном мужчины на 80 % мужчины, ю-ху-ю-ху-ю, как обезьяны. В самцах не так уж много женских эмоций. Мое поколение росло в мире Джона Уэйна, мачо-ковбоя или вояки, который говорит: «Никто не должен трогать мою сучку! Руки прочь от моей женщины!» Что это еще за хренотень? Какое-то восстание мужского эго. Вруум!

Я люблю дрочить, я люблю кончать! Кому не насрать, что тебя заводит? Геи меня обожают! Я захожу в комнату геев и говорю: «О, так я вам нравлюсь?» Но все же мне приходится уточнять: «Даже не думай меня клеить. Я по бабам, и ты это знаешь». Гейский секс просто не для меня. Я однажды его пробовал, когда был моложе, но мне как-то не зашло. Меня просто не привлекает идея того, что какой-то парень будет тянуть меня за волосы, кусать за ухо и совать свой член мне в задницу.

Секс – самая могущественная сила во вселенной. Забудьте о Теории Великого объединения и Стивене Хокинге, я скажу, в чем все дело: женщины. Разве женщины – не сильный пол? Какая сила более притягательна, чем эта? И не только из-за вагин. Нас тянет к женщинам из-за их энергии. Нас привлекает их переменчивость, их способность выкармливать дитя, даже не осознавая этого, выносливость к крикам, плачу, коликам и сраным подгузникам, когда мужчины такие: «Я съебываю! Пойду убью саблезубого мохнатого мамонта и принесу его сегодня на ужин. Ва-хаааааа!» У нас нет сисек; мы не можем вскормить и козявку.

Хууу-хууу! Парни в полной жопе чисто по уровню тестостерона. Большинство женщин могут быть слегка чокнутыми, но в целом они кормилицы, а мы созданы изначально для охоты. Нас создали, чтобы быть Тедами Ньюджентами. Мы охотились миллион лет. Мы не затачивали копья, чтобы подписывать контракты! Убей хреново животное! Кровь, кишки, блевотина. Поэтому женщины сидели в пещерах рядом с детьми. Чтобы самцы не ели детей. Животные так и делают! И мы не далеко ушли. Вот вам кое-что: во всех наших ссорах мы не могли найти ту способность мозга, которая отличала бы нас от обезьян. Это меня убивает. Я себя убиваю. Очень редко можно встретить сострадательного мужчину, который скажет «прости» или заплачет. Черт, только попробуй сделать так же, как женщины! «Ты что, педик? Ты гей? Будь мужчиной!» Вот это да! Уж лучше я буду геем, если в этом их сущность: нюхать цветы, сосать большой палец, плакать и широко улыбаться.

Мы прячем вагину. Так устроено наше общество. Иисус и Мария Магдалина – там написано «и он поцеловал ее», а остальное вычеркнуто. Он поцеловал ее что? Губы, руки? Все мы знаем, что такое Святой Грааль – это вагина. Вот это, я понимаю, мистицизм. Те парни, тамплиеры, смотрели в чашу – как та сцена из «Основного инстинкта», где Майкл Дуглас не может смотреть на вагину Шэрон Стоун – и все падали в обморок. В каком смысле чаша была золотой с рубинами? Я вас умоляю! В чем бы ни была сила Господа, она точно не будет в золотой коробке! Мы сделали золото. Мы сами создали рай и ад. Попробуйте засунуть это в золотую коробку.

Мать твою, женщины – совсем другие. Они могут рожать. Они могут растить. Кормление заложено в женской ДНК. А как насчет всяких годовщин, это тоже заложено в их генах? Даже крутые цыпочки, как моя девушка Эрин Брейди, становятся сентиментальными и злятся, когда ты забываешь даты. В прошлый раз, когда я был в Англии с Эрин, мне за это влетело. У нас была английская версия «Грэмми». Тогда играли Oasis. К сожалению, в тот большой день у Эрин был день рождения, или наша годовщина, или еще что. Видите? Мне снова влетит, потому что я уже не помню, что это было.

Что бы тогда ни было, я внезапно это понял или кто-то мне сказал. В голове загорелся красный свет. «О боже!» Я позвонил в отель и сказал: «Подарите ей цветы». Но она вбила себе в голову, что я спер цветы с прилавка или их вообще подарил не я, что, в общем-то…

– Эрин, ты должна понять. Я готовлюсь к «Грэмми», голова забита совсем другим, я не знаю, что я делаю, не говоря уже о поздравлениях с днем рождения. – Или все-таки годовщина? Черт, похоже, я облажался даже в извинении. – Слушай, я пропускаю дни рождения своих детей. Я даже не знаю даты.

– Со мной такое не пройдет! – Кажется, она сказала как-то так.

В итоге я протянул: «Ну лааааадноооо». Мы расстались в тот день минут на десять.

Когда я начал зарабатывать, то сказал Терезе:

– Знаешь что, дорогая? Иди покупай себе все что хочешь.

– Правда? – спросила она. – Можно? То есть мы можем купить целый дом?

Вот только они все это забывают! А когда я вернулся домой и сказал:

– Слушай, дорогая, я натворил дел на гастролях.

– В каком смысле? – услышал я.

– В каком смысле «в каком смысле»?

Зачем я ей рассказал? Потому что я ебаный придурок. Я знаю, что случилось. Я был на реабилитации, протрезвел, пытался быть честным и все такое. В клинике мне говорили: «Ну, вы должны ей сказать, но я вас не заставляю». Я их послушался. К сожалению.

Это все слово «но». Когда они добавили: «но я вас не заставляю», я сразу должен был все понять. Но – страшное слово. Оно всегда вам аукнется. Знаете, что говорил мой дядя о слове «но»? Это сокращение от «не определено». Так что когда ты говоришь «я ему не сказал, но…» – это значит, что ты все рассказал. А «я все сказал, но…» значит, что ты ничего не говорил.

Разве это не безумное совпадение – или судьба? – что моя бывшая жена Тереза была близняшкой, а теперь моя подружка – тоже близняшка? Хммм, может, это как-то связано с теми семилетками в хоре. Когда я был маленьким, при каждой встрече с близняшками я говорил: «Может, мы с твоей сестрой погуляем?» Кстати, если бы я сейчас был у Опры, то сказал бы: «У кого-нибудь из вас есть сестры-близнецы? Напишите завтра на мой сайт, дайте знать». А, да, я не пользуюсь электронной почтой.

Разумеется, учитывая мои пристрастия, я годами просил Терезу устроить тройничок с ее сестрой Лизой и получал за это по ушам. И Лизу я просил об этом не один раз! Но честно, вам не кажется, что у близняшек часто такое спрашивают? Это же такая тема, нет? Однажды я написал песню о Терезе и ее сестре. Она называется Push Comes to Shove. «Слушай сюда, детка, без сомнения, я говорю о тебе. Твоя сестра такая тощая, мы с парнями знаем, где ты была». Я пою ее как Том Уэйтс.

Женщины меня любят, потому что я хорошо пою, я – рок-звезда, я – Стивен Тайлер. Вы можете сказать: ну и что? Что особенного в том, что тебя любят за то, кто ты есть? Да и вообще, разве важно, что мне сегодня перепало, потому что девушка знает меня уже десять лет и любит Aerosmith? Ее любимая песня – Dream On, поэтому она меня трахнула. К сожалению, она приходит домой и говорит всем друзьям: «Угадайте, кого я трахнула?» И иногда это отстойно. Разумеется, тут мне никто не посочувствует.

Просто у меня нет жизни! Мне было некогда видеть Челси и Таджа, я уж не говорю про визиты. Я не мог, потому что времени так мало и потому что я делаю вот это: АаааААААааааа! У меня болит горло после каждого концерта. У меня болят кожа, ноги и спина. Я жужжащий фронтмен Aerosmith, их золотой гусь! Под конец дня у меня все ломит, я не могу говорить. Остальные участники группы могут проснуться, и с ними все отлично – они не используют себя в качестве инструмента. Они ноют о ломоте и болях, чтобы вступить в клуб «Ломота и боль», как только я начну скрипеть. Черт, да все любят жаловаться на то, как они опустошены, больны и разбиты, но зато они могут поехать домой в выходной. Жена видела Джо дома и позвонила мне:

– А почему ты не дома?

И все, это начало конца, потому что я работаю день через день, чтобы дать отдых своим связкам. И когда я начинаю объяснять ей своим скрипучим голосом, она тает и говорит, что понимает?

Я где-то на Среднем Западе, звоню домой и говорю:

– Угадай, кого я сегодня встретил? Джимми Пейджа!

– Да? А я тут одна. Давай, веселись!

Я откидываю телефон и говорю: «Блядь!»

Говорят, что женский мозг отличается от мужского, и я в это верю. Иногда мне стыдно быть мужчиной среди женщин. Мужчины думают только о ебле и деньгах, а женщины психосексуально мультинаправленны. А у нас моно – поэтому они так сбивают нас с толку. В смысле, мы все такие: «Эй, мне это нравится, я это хочу!» Но они могут быть по обе стороны одного вопроса за считаные секунды. Дэвид Эдвардс, старый блюзовый певец из Миссисипи, любил говорить, что с женщинами невозможно выиграть спор.

Собаки ничего не запоминают, они действуют механически, они не знают, что делают. Когда мы в комнате, полной кисок, парни инстинктивно реагируют «Аххх», как неандертальцы? Так? Даже не знаю.

Я хочу говорить с женщинами, я хочу им петь. Я использую все свои коронные фразочки, лишь бы добиться своего. Для нее, той единственной девушки, по которой я скучаю: расшифруй это, детка!

У меня кружится голова от одиночества. Я работаю с публикой, говорю с людьми, шучу, рассказываю истории – они смотрят на меня и видят личину Стивена Тайлера. Я начал думать о себе в третьем лице – а это похоже на экзистенциальный ад. И все, кого я знаю, сказали мне то же самое, кроме одного человека, от которого я хотел это услышать, и она меня бросила. Так что быть мной – пиздец как одиноко.

К осени 1991-го за моими плечами было шесть лет трезвости, но по какой-то причине я не ладил со своей группой. Я итальянец, так что люблю во всем разбираться. Поэтому я решил найти проблему и решить ее.

В то время Марко Хадсон работал над альбомом Ринго и связал меня с ним – да, тогда я первый раз говорил с Ринго, моим героем (настоящий битл), мягко говоря, я был вне себя. Марк за день до этого сказал мне, что Ринго только вышел из реабилитации и теперь трезвый. И вот я взял телефон.

– Ричард, – сказал я, – мы с группой бодаемся из-за каждого хуева альбома за нашу карьеру.

– Очень тебя понимаю, – ответил он.

Я подумал, что если у тебя проблемы в группе The Beatles, то мне даже страшно представить, что это такое. И вот что забавно, мы почти час говорили обо всем этом, и под конец он заявляет:

– Ну, удачи, дружище… наслаждайся трезвостью.

– В каком смысле? – спросил я. – Я трезвый уже шесть лет. Думал, ты знаешь. Разве Марко тебе не сказал?

– Тогда какого хуя ты едешь туда? – спросил он, имея в виду клинику.

– Я хочу помириться с группой, – ответил я, – чтобы мы писали, как в старые добрые времена. Я решил последовать старой поговорке, что мухи слетаются на мед, а не на уксус. Осталось только понять, где мед, а где уксус.

И вот я поехал в Аризон-и-ю и записался в ебучую «Сьерру Тусон» (для созависимости), чтобы попытаться найти проблему. Ну что ж, и как можно жонглировать группой и семьей? Ммммммм! Я хотел понять, почему мои отношения с группой были такими хуевыми… как карусель… и не в хорошем смысле. Отчасти все было из-за того, чего я тогда не понимал – и не пойму еще много лет: Тим Коллинз и Джо Перри с Первого Дня вместе управляли группой из одной постели. Я что-то говорил Джо, а он передавал Тиму, и зачастую, когда новость обратно доходила до меня, то звучала совсем не так. Такая триангулированная версия сломанного телефона. Например, Тим задумал что-то сделать, но вместо того чтобы открыто решить вопрос, он позвонил Джо и сказал, что я вышел из-под контроля, а потом позвонил мне и сказал, что Джо вышел из-под контроля. Поскольку мы с Джо теперь не разговаривали друг с другом, Тим мог сказать группе, что мы с Джо поссорились. Все это произошло в середине годичного мирового тура альбома Get a Grip – и у нас как раз была «Жизнь на грани» (Livin’ on the Edge)… полная херня! Но так оно и было – и, очевидно, не только в этой группе. Как насчет Кита и Мика, Дейва и Рэя Дэвиса, Джимми Пейджа и Роберта Планта, Джона и Пола? Почему лучшими из нас можно так манипулировать? Блядь, мы действительно выросли такими, как наши герои, но не в том плане, в каком надеялись. Джо и Тим были для Aerosmith тем, чем мир считает Джона и Йоко для битлов. Без сомнений. Все члены группы, жены и менеджеры… вместе в постели. Вот это я понимаю – пиздец. Это все наркота! Мы узнали, что годами превращали реальность в мечту, а потом наблюдали, как она становится кошмаром. Вот она, героиновая смерть.

Я провел три недели в «Сьерра Тусоне», многоцелевом центре по восстановлению отношений или как еще его назвать. В первый же день, когда я туда приехал, психотерапевт спросил меня:

– Итак, э-э, Стивен, начнем с нескольких вопросов: у вас когда-нибудь был роман на стороне?

– Ну, да, я…

– Ясно, отправьте его на сексуальную терапию. Идем дальше, у вас когда-нибудь умирал член вашей семьи, когда вас там не было?

– Ну, знаете, моя бабушка…

– В группу поддержки! У вас когда-нибудь были проблемы дома с женой и детьми?

– Ну, понимаете, я часто гастролирую месяцами и не вижусь…

– В группу по семейным проблемам!

После того как я оттуда уехал, у меня на шее висело шесть или семь – измов: наркомания, алкоголизм, сексуальная озабоченность, созависимость, семейные неприспособленность, неумение управлять гневом, огромный клитор, крохотный член, любитель толстух и шлюх, а, и я упоминал компульсивный нарциссизм? О да, у меня был полный спектр жизненных проблем. Плохая новость: как они узнали? Хорошая новость: в последнюю неделю в любом реабилитационном центре проводится то, что называется семейной неделей, и поскольку у меня две семьи – биологическая и та, другая… группа… угадайте, кто пришел на ужин?

Разумеется, у психологов всегда куча этих ебаных теорий. Джон и Йоко ходили на сеансы к Артуру Янову. Давайте-ка подумаем, если люди кричат, когда им страшно, то что, если… Нет-нет, стойте! Надо заставить их кричать дома, пока они не боятся! Тогда, может, они перестанут кричать, когда испугаются, – тогда мы изобретем новую эмоцию! Да! Вот оно! Голод, злость, одиночество и Янов!

Мне понадобилось три недели, чтобы добиться какого-то сочувствия от психологов, которые постоянно пытались повесить на меня ярлык и понять, кто я… заставить меня признать стыд – вызвать его из-за моей ужасной сущности. Они говорили выгнать Стивена Тайлера и пустить Стивена Талларико. И они не должны встречаться? Ага, блядь, конечно! Они пытались заставить меня носить одежду – беспорядочно, как они говорили, – наизнанку, и нацепить на меня табличку «Не разговаривать с женщинами». Все это лишь привлекало чудаков. Он был смельчаком, который съел первую устрицу, и скоро они узнают его поближе. Тем временем я все жду, пока этот психотерапевт скажет мне все как есть. Короче, в семейный день мы (группа и менеджер) расхаживали по палате, а рядом Боб Доуд, которого изначально наняли в качестве «нарко-копа», чтобы держать группу в трезвости (только представьте). Этот парень правда был из полиции Невады, который мало знал о человеческом общении и ничего не знал об ужасных привычках рок-звезд. А Тим взял и сделал его сраным тур-менеджером Aerosmith!?! Боб сидел с нами, приглядывал, пока мы с Джо пытались писать песню. Я сказал: «Знаешь, Боб, писать труднее, когда за нами наблюдают. Ты сбиваешь весь настрой». Что, разумеется, переводилось как: «Стивен устраивает проблемы; он хочет меня выгнать – наверное, он хочет принять наркотики».

И вот на сеансе я ему высказал:

– Мне не нравится, что ты ходишь за нами, как коп. Отвали. И вообще, – пробубнил я себе под нос, – у тебя кишка тонка играть в Бога, и ты ничего не знаешь про наркоманию!

Тим, стараясь защитить Боба, повернулся к психологу и сказал:

– Я нанял его, чтобы убедиться, что никто не употребляет, оставьте его в покое. И вообще, все так и останется.

Психолог с удивлением посмотрела на Тима и ответил:

– Наверное, вы больны не меньше остальных.

Напряжение достигло наивысшей точки. Тогда я закричал: «Алли-блядь-луйя!» Я схватил несколько коробок и выставил их вместе в центре комнаты для пущего агитасьона. Из угла комнаты я принес свой огромный шарф, накинул его на коробки и сказал:

– С этого момента я нарекаю тебя «Саваном гастролей», и мы будем брать его с собой на удачу, чтобы не забывать этот момент, – после этого я схватил стакан с кофе, вылил его в бокал и произнес тост группе. – За ад… чтобы там нам было так же весело, как в дороге до него.

Манипуляции так и не закончились, у нас были личные менеджеры, финансовые менеджеры и специалисты по наркомании. Однажды после инцидента в «Тусоне» и по уши в альбоме Get a Grip они все приперлись ко мне домой (наверное, все эти кретины вышли из клиники Малибу для «Почти нормальных»). Судя по всему, они беспокоились о том, как пишется альбом. Мне сказали: «Слушай, нам кажется, что ты пишешь не так, как раньше. Так что мы решили, что минет пойдет тебе на пользу». Вот они, слова мудрости от всего менеджерского состава Aerosmith.

А я сказал: «Ух ты! Как здорово, ребят. Так это значит, что иногда вы будете и пиво мне давать? А еще, кто из вас собрался мне отсосать? Разве вы не знаете, что один бокал спиртного – это слишком много… а миллион – это недостаточно? Дайте-ка подумать, хочу ли я быть цирковым медведем? Хочу ли так просто сдаться? Нужно ли мне держаться подальше от хороших и поближе к плохим? Или я хочу, чтобы мир воспринимал меня как загадочного темного парня, который получает стихи от дьявола? Хммм, мне надо подумать».

Мне позвонила Лив и сказала, что ей предложили роль в фильме с Брюсом Уиллисом и Беном Аффлеком. И она не знала, соглашаться ли, потому что фильм был слишком коммерческим.

– В каком смысле? – спросил я. У нее был старомодный вкус на фильмы, такой инди, как «Ускользающая красота» и «То, что ты делаешь», ее старые фильмы.

– В первой сцене Брюс Уиллис пытается с нефтяной вышки попасть по лодке «Гринписа». А потом они отправляются в космос и сбивают астероид.

– Ты шутишь? – сказал я.

– Мне кажется, он слишком мейнстримный и коммерческий, пап, – сказала она.

– Соглашайся, – ответил я. – Нет ничего плохого в потакании вкусам, малышка.

Тем временем Nine Lives вышел в 1997-м – какой же это был охуенный альбом. Я помню, как расхаживал с готовой кассетой в кармане – она казалась золотым слитком. Но вы только посмотрите, что было вокруг нее! Мы все были трезвыми. Оглядываясь назад, я понимаю, что если бы группа продолжала принимать, мы бы никогда не вернулись к былой славе. Я был трезвым двенадцать лет. Джо – четыре. Брэд – может, восемь. Даже если он попивал вино, это неважно. Том – да кто знает, что он делал? Джоуи – единственный, кто был трезвым всегда. Только он в группе держался намеченной цели.

Некоторые стихи в альбоме Nine Lives были моей тирадой, моим гневом. Может, Тим Коллинз, Боб Тиммонс и остальные сукины дети, которые поселились на подкорке моего сознания, должны были выселиться.

Но в конце концов я прошел через всю эту философскую суматоху с широко открытыми глазами:

А это я написал за кухонным столом в Санапи. Я люблю такие скороговорки, игру со словами и прочую хренотень:

Мой развод с Терезой через несколько лет, в 2006 году (подождите, все будет), вдохновил песню Hole in my Soul («Дыра в моей душе»), в которой я открыл свое сердце…

Это описывает интрижки на гастролях. Я наконец-то выразил словами, как предательство любимого человека может на тебе сказаться. Чему я научился за то время, как был солистом и поэтом, – суть не в том, что сказано… а в том, как ты это прожил.

Я написал Hole in my Soul с Дезмондом Чайлдом. Это одна из моих любимых песен. Я пришел к нему с припевом, а потом пошел к ребятам из группы и сказал: «Том, может, ты сыграешь это на безладовом басу?» Я попросил его – пожалуйста, пожалуйста – купить такой. «В моей душе ДЫРА, которая вечно меня убивает…» Какой же это припев. С каждым альбомом, который мы когда-либо делали, я старался довести все детали с другими участниками группы до совершенства. Послушайте на большой громкости бас Тома и барабаны Джоуи в альбоме Pump. Я выкрутил там ритм-секции на максимальную громкость. Я работал над партиями для Тома, которые точно пригодились бы, и когда пришло время записываться, я улучшил качество звука, чтобы они торчали в треке, как твердые соски, готовые его послушать.

Когда мы записывали Nine Lives, конец песни Hole in my Soul… в студию зашли Челси и Тадж с Терезой. Я посмотрел на них и сказал: «Спокойной ночи, Челси. Спокойной ночи, Тадж». Это шепотом звучит в конце трека.

За десять лет до записи Nine Lives я постоянно слышал фразу в одной рекламе: «Зрители слушают». Джо купил гитару, которая автоматически настраивалась. Компьютеризированная Les Paul или что-то типа того. Так что я взял гитару и расстроил ее донельзя. И сказал: «Встань в левую часть студии». Джо нажал на кнопку, и гитара такая уууоооууу, начала настраиваться на лад, в котором начиналась песня Taste of India. Потом я сказал: «А ты можешь высчитать время, когда она будет настраиваться… замедлить ее?», и он мне: «О, да», так что мы записали это во вступлении, секунд десять, потом я снова расстроил гитару и переместил ее на правый край студии… мы повторили то же самое, а когда все совместили, то получился обалденный эквивалент звуку «шшшш, зрители слушают», только намного лучше, чем в рекламе. А еще мы добавили крутой эффект, который оставил звукарь Глен Баллард, когда записывал Jagged Little Pill Аланис. Я такой: «МОЖНО Я ЕГО ИСПОЛЬЗУЮ?», а он: «Он весь твой (если заплатишь)». Мы добавили этот индийский трек, и из всего этого получилась музыка до первого куплета песни Taste of India.

Потом начинается другой куплет, послушайте, что делают барабаны… ВЗРЫВ!

Я пошел в антикварный магазин и нашел маленькую красную коробку в высоту примерно тридцать сантиметров, а в ширину – пятнадцать. Сбоку была рукоять, и я спросил: «Что это?» Продавец сказал: «Проверните». И там было три гармоники и мехи. Мы использовали их в конце песни Full Circle.

На следующем треке, Something’s Gotta Give, я взял два мусорных бака, барабанные палочки, перевернул баки и играл на них. Это первая песня, которую мы с Джо написали с Марти Фредериксеном. Следующий трек… баллада Ain’t That a Bitch.

The Farm – это Марко Хадсон! Он написал почти все. Это один из его сраных моментов славы. С оркестром договорился тоже он.

Я написал Pink с Ричи Супой в отеле «Марлин» на Саут-Бич, Флорида. Я писал, а потом такой: «Блядь». Я включал свет, когда садилось солнце. А выключал, когда оно слепило через большое окно. Мне нравилось сочинять по ночам – это загадочнее, чем днем, и я мог разбудить своих демонов, пока за мной никто не наблюдает. Единственная проблема была в том, что когда нормальные люди просыпались, как наш продюсер Глен Баллард, а также соавтор песни Pink, они ожидали, что я приду и начну распеваться, но на самом деле я просто хотел лечь спать. Так что в основном в «Марлин» мы начинали запись где-то в 13:00, и тогда у меня оставалось еще пять часов дневного света, а потом я садился за стол и включал свет – это продолжалось месяцев пять, а потом я начал отращивать неоновые волосы.

Я добавил фразу «это кинк», потому что Ричи Супа считал, что песню надо назвать «Кинк». А я ему сказал: «Ричи, нельзя называть песню «Кинк». Вся моя жизнь – кинк. Я и есть кинк!»

Когда я проголодаюсь и хочу подкрепиться в Саут-Бич, я спускаюсь вниз и ем морковку, яблоко, свеклу, сельдерей и пью глоток имбирного сока, а еще то, что мне дал молодой Дэйв Далтон, который когда-то был англичанином, и сказал, что это они вливали в задницу лошади, чтобы она задрала хвост и начала гарцевать. Когда я пил эту смесь, у меня уши вставали дыбом. Какого же чего!!! Так вот, я часто писал и пел что попало в тех местах, где текста еще не было: «Иша, бу-да-ли-га / а-му-шу-бада / ги-да-ла-а-зу-ба / уби-дуби-аба», Луи Армстронг, спасибо за вдохновение и за то, что заполнял мелодию чем-то неимоверным (зачастую в этом не было смысла – но кому не насрать, это всего лишь рок-н-ролл). Как-то раз я спел это в припеве и сказал: «О! Блядь!» Вот оно! Я дома!

Veni, vidi, vici. Мы пришли, мы увидели, мы попросили салфетку! Это же пиздец! Песни – это истории, разве не все истории трубадуров превращались в песни и разве не все рассказы приводят к одному и тому же? Спасти королеву? Добиться девушку? Обернуть ее в резину?

Глен Баллард начинал работу продюсером на Nine Lives, но Джо Перри в конце концов вышвырнул его, потому что Глен работал над треком и вокалом и не обращал внимания на соло Джо и не работал над гитарным звучанием. «Почему ты не поговоришь с Гленом? Это же твоя гитара… займись ею». И вот пришел Кевин Ширли, который завоевал сердце Джо, включив усилитель на 11 и поклявшись, что будет продвигать альбом так, как никто никогда не делал, хотя нужно было с самого начала. Кевин так любил рок-н-ролл и его стиль был настолько жестким, что его прозвали Пещерным человеком… как раз то, что нужно Aerosmith. Pink, ее фрагменты вокала и разные треки, все еще была в виде тех записей с Гленом Баллардом. Мне пришлось выкинуть весь вокал и начать сначала, а это далось мне нелегко. Джо и Тим убедили «Сони», что альбом сглазил Глен Баллард, так как Том, Брэд и Джоуи еще не приехали во Флориду. Мы были по уши в записи, когда Глен нанял Стива Ферроне для записи барабанных треков. Поэтому мы хотели наложить барабаны на гитары, когда все будет готово, – в отличие от всех предыдущих альбомов. Но нет, я уже спел весь вокал и сыграл мелодии к альбому, и мне сказали, что нам придется переписывать всю эту хуйню… и это у Джоуи был срыв? Джо не мог правильно записать гитару, а так как Брэд и Том еще не приехали, подумаешь, давайте все перечеркнем и запишем заново.

Все песни в Nine Lives были офигенными, кроме парней Балларда, которые расхаживали по студии во время первых записей и выглядели как зомби, потому что всю ночь правили ритм гитары Джо в треках. У Глена все было продумано, он хотел четко выверенный трек, но Джо точно не собирался никого слушать. Это еще одна причина, почему он его выгнал. Самое смешное, что Джек Дуглас правил ритм гитары Джо все семидесятые. Продюсеры так делали, делают и будут делать.

Вдруг я издаю фыркающие звуки: фффххр-ффф-фффххр-ффф-фр-фр. Я сопел, как броненосец в поисках муравьев. Мои носовые пазухи были полностью забиты. Нет, не от кокаина! Нихуя. Я прекратил употреблять еще в 1980 году. И курить. И вообще все, ну, по крайней мере до десятых годов. И по сей день мои пазухи чисты. Нет, я сопел из-за положения во время сна (я спал на спине) и тумана. Мои пазухи мутировали, стали внеземной формой жизни. Тридцать лет я вдыхал хренов масляный туман – этот сценический дым, который используют, чтобы выделять лучи света. Из-за дыма все выглядит масштабнее и драматичнее. Это СВЯЩЕННЫЙ ДЫМ! Ты видишь больше цветов.

Вот как это работает: тот, кто отвечает за свет, нажимает на педаль, которая включает дым-машину за барабанами, и тогда поднимается апокалиптический туман. Он заполняет всю сцену, и я им дышу, вдыхаю полной грудью, чтобы начать петь: «Я могу не спать ночами»… ну, знаете… «лишь бы слыша-ша-кха-кха-шать твое дыха-кха-хание!», а потом я такой ах-хе-ах-хе-кхе. Я как сраная подопытная обезьянка в лаборатории. Чокнутый ученый говорит: «Так, давайте заполним помещение дымом, пусть шимпанзе поет во всю глотку двадцать лет, а потом мы проведем анализы».

Если я заболею, то придется отменять концерты. А когда Aerosmith отменяет концерты, это стоит миллион долларов! Отвечаю, самые ужасные моменты в моей жизни – когда я принимаю душ или сижу в комнате в час дня, этим вечером у нас концерт, а я такой: «Блядь! Я не могу». Мой голос пропал от ларингита. Я либо высоко скулю, либо низко квакаю, как жаба, но в любом случае не смогу петь. Я это ненавижу, меня коробит, что на концерт придут двадцать тысяч человек. Они под кайфом, они счастливы, думают, что сегодня им перепадет, а теперь им скажут по радио, что концерт отменяется, и они все такие: «Оооооо, черт!» Я чувствую их боль. А какой-нибудь Эксл Роуз пристегнет себя наручниками к туалету, и зрители ждут его часами. Зачем он это делает? Такой уж Эксл. Он скажет: «Кости брошены, и красный не выпал, так что сегодня меня не будет». Одно астролого-теософское знамение, и он не сдвинется с места.

У нас же есть страховка в восемь миллионов долларов на случай, если что-то пойдет не так со Стивеном, поющей обезьянкой. С остальными в группе может случиться что угодно – если только они не сломают ногу, – и шоу продолжится. Поэтому и тут Стивен нулевой пациент. Вместо того чтобы группа тратила страховые деньги на случай моей болезни, я делаю укол типа кортизона, чтобы уменьшить воспаление пазух, – это называется медрол, от него пазухи сужаются.

После многих лет жизни в этом тумане у меня начался серьезный синусит. Грязь стекала по моему горлу, как густая вода из крана. Меня пришлось оперировать. Мои носовые пазухи выковыряли и набили ватой. Ночью после операции я лежал в постели и проснулся от того, что издаю звуки гллк-глккк-галкх-гллк. Как будто я сглатываю во сне и думаю: «Что это за теплая склизкая гадость?» Я протягиваю руку, включаю свет, и – о боже! – из носа льется кровь! Капает, как тонкая струйка воды из крана, когда ты пытаешься влить воду в маленькую дырочку водяного пистолетика. Только это был не кран, а мой нос. И это была не вода… а кровь.

Я испугался. Сказал жене: «Тереза! Срочно!» Она пошла в другую комнату и принесла туалетную бумагу. Через минуту все промокло. Еще один рулон: промок. Кровью. Когда человек видит столько крови, это – «Вызови скорую!». Приехала скорая, отвезла меня в больницу. Я лежу, никто ничего не делает. «Эй, ребята! Я здесь истекаю кровью!» В этой больнице ничего не могли сделать с моим кровотечением, поэтому набили меня ватой и отправили в «Масс Дженерал». В час ночи мне прижгли нос, и кровотечение прекратилось. Два часа ада! Кровь повсюду! Мне сделали операцию, потом все было хорошо. Мой нос до сих пор цел, спасибо. Да и в легких нет грязи: кхх-кхх-кхх-кхх-кхх. Вы что-то слышали?

Пресса всегда с тобой, как шакалы, слоняющиеся у ворот в ожидании последнего наркомана, который вот-вот потащит свою жалкую задницу к лимузину. Когда я вышел из клиники «Чит Чат» в Вернерсвилле, Пенсильвания, в 1989 году, это был последний раз – я надеялся. Пресса спрашивала с показным сочувствием: «И каково это, Стив, пройти через все это?»

Вы о тридцати днях? Или о сорока предшествующих годах? Мне кажется, тридцать дней – это небольшая плата за остаток своей жизни. «Если это помогло, то ты снова находишь душу, – сказал я, – и тогда ты обязан клинике жизнью».

И потом я начал объяснять так, как ожидают от лечившегося наркомана, с необходимым раскаянием и стыдом. А потом ты говоришь об обещаемом сказочном конце, возродившейся вере в жизнь после кошмара зависимости и сознательного саморазрушения. Все это правда – я не просто придумывал тяжелый путь к выздоровлению, но было и то, о чем я не говорил, и не потому, что скрывал, а потому что это странно, интимно и вообще необъяснимо. Что-то я упустил, а что-то понял. Например, я точно понял сказочные связки.

В детстве я жил в лесах и видел, откуда берется сок, из которого делают кленовый сироп, а потом его нашел. Я принял героин, потому что хотел почувствовать, каково это – не просто пробовать сок из дерева, а ощущать, как он течет по венам, как опиум от Матери-земли, смола мака. Клейкий нектар земли – корни, завитки, растущие из сырой, влажной почвы. Я подсознательно связал сосны, неземную тишину леса, в которой я играл, с опиумом, которым себя притуплял, – как будто он открывал секретный проход назад в детство.

Но мой роман с опиумом, героином и всеми наркотиками был завершен. Ну, или я так думал. Хотя я жил на хвосте кометы и приехал из города под названием Эйфория. В 2007 году я уехал из дома в мировое турне. Все было прекрасно. Я не чувствовал боли. Почему? После двенадцати лет трезвости я снова начала принимать обезболивающие, потому что у меня ужасно болели ноги.

31 мая 2007 года мы играли для сорока тысяч зрителей на стадионе регбийного клуба Dubai Exiles в Дубае, Саудовская Аравия. Там было так жарко, что мы не могли играть до одиннадцати часов вечера, когда температура упала где-то до двадцати семи. Я поздоровался с толпой по-арабски. Ну да, это всего лишь одно слово, мархаба! (добро пожаловать), но все же…

В день концерта мы с Эрин поехали в пустыню с Sand Dune Explorers – это экскурсия на верблюдах. Мы арендовали пять грузовиков и взяли с собой группу людей из отеля, охрану и фургон с фотоаппаратурой и всем прочим для фотосессии. Внедорожники летали вверх и вниз по дюнам почти десять метров высотой, как будто мы бороздили огромные песчаные волны. Им приходилось выпускать воздух из шин, чтобы не застревать в песке. Минут двадцать мы ехали в великую неизвестность песка, песка и еще песка. На улице было 43 градуса. Если бы меня там оставили, я бы не нашел дорогу обратно. Вокруг только песок, будто ты посреди океана. Песчаные бури начинаются в пустыне из ниоткуда и так быстро раскручиваются, что превращаются в цунами из песка, и когда это происходит, ты не просто теряешься, тебя слепит.

Группа бедуинов пересекала дюны на верблюдах. Мне было любопытно, как они там ориентируются, поэтому мы поехали поговорить с ними. Некоторые из этих верблюдов стоят больше, чем «Ламборгини». Один из бедуинов сказал мне, что верблюд, на котором он ехал, был дромадером очень высокой породы и стоил двести тысяч долларов. Там бывают верблюды и дороже миллиона долларов. Я спросил его:

– Откуда ты знаешь, куда едешь, без ориентиров и знаков?

– Ну, верблюды знают, – ответил он, – если ты потеряешься, верблюд отвезет тебя обратно.

– А, это объясняет цену! – я бы тоже заплатил, там просто опасные для жизни условия.

И у верблюдов не только личные GPS-датчики, они еще изобрели масло. Да, правда. Когда бедуины несли молоко через пустыню в мешках из козьей кожи, они обнаружили, что оно стало твердым – маслом, – когда добрались до другой стороны. Но я предпочитаю рассказ об изобретении масла в «Маленьком черном Самбо», книге, которую мне читала мама (когда я был маленьким, она еще не считалась политически некорректной). Эти сказки были очень классными и веселыми. Самбо был маленьким мальчиком из Индии. Четыре голодных тигра преследовали его, и, чтобы не быть съеденным, он должен был отдать им свою новую пеструю одежду, обувь и зонтик. Каждый из ревнивых тщеславных тигров сам хочет забрать одежду и зонтик, и они начинают гоняться друг за другом вокруг дерева, двигаясь все быстрее и быстрее, пока их оранжевые и белые полосы не начинают смешиваться, и в итоге они становятся лужей вкусного масла.

Я часто гадал, смогу ли сам во что-то такое превратиться, когда умру. Вместо того чтобы похоронить меня где-то с родней, пусть лучше развеют мой прах на Биг Бич в Мауи. Тогда даже после смерти я все еще буду залезать девушкам в бикини.

Мы закончили концерт в два ночи – я хотел лишь разлагаться. Мне не терпелось прогуляться по городу, сходить на рынок в Дубае, просто побывать там, где никогда не был. Я вернулся в комнату и лег спать. На следующее утро я просыпаюсь с адской болью. Просто мучительная боль в ногах. Мои ноги кричат мне: «О чем ты, черт возьми, думал прошлой ночью? Ты нас разгромил!» Прошлым вечером я бегал, прыгал, левитировал на сцене в течение двух часов, как главный циркач Aerosmith – но суть в том, что я убил свои ноги, и теперь, на следующий день, я за это расплачиваюсь. А впереди еще концерты в Швеции, Германии, Англии, Ирландии, Латвии, Эстонии, Финляндии и России – не говоря уже о двенадцати датах в Канаде и США.

2 июня мы играли в Индии! Мы всегда хотели играть в Индии, и в 2007 году у нас был концерт в Бангалоре. Индия была огромной частью моей жизни. Отчасти я назвал своего сына Тадж в честь Тадж-Махала. Я написал Taste of India в 1997 году просто потому, что…

Мне нравится индийская кухня, индийские благовония, индийские одежды – на сцене в Бангалоре я завернулся в километры платков с батиком (кожаные штаны и черный топ ганджи, для модников).

Одна из моих любимых книг – «Ким» Редьярда Киплинга. Заклинатели змей, левитирующие йоги, многорукие синие боги и богини, бродячие слоны с шелковыми башнями, на которых ездят махараджи, храмы, покрытые статуями нежащихся, совокупляющихся пар в тысяче безумных поз йони. А «Камасутра» – библия секса! И в честь Шакти, индуистской богини любви и непостижимой женственности, я разделся в середине шоу, чтобы обнажить живот, на котором я написала «ЛИЖИ МЕНЯ!» на хинди. Думаю, для меня это значило больше, чем для них.

Я открыл для себя эротическое происхождение йоги, когда читал о тантрическом сексе около пятнадцати лет назад, я тогда занимался медитацией. И оказывается, что йога изначально была создана для того, чтобы махараджа мог сохранять эрекцию в течение более длительного периода времени, чтобы не расстроить ни одну из девушек в гареме. В его гареме было семь или восемь красивых девушек. Первую он заполучил, когда был помоложе… теперь она надсмотрщица над другими девушками, и с золотым плетеным хлыстом она обучала их тому, что доставляло удовольствие махарадже. Поэтому махараджа должен был как-то упражняться. Ему приходилось часами стоять на голове под палящим солнцем, чтобы перед каждой девушкой проявить свою мужественность. Стражники храма видели, что он делает, и решили, что для этого есть более простой способ. Они знали только то, что нравилось махарадже: идеальная пухлая задница, красивая упругая грудь, тугая йони, но, как мы знаем, все не так просто. Во дворце все идет прекрасно, но после пяти или десяти лет такой жизни, когда в его распоряжении все эти женщины, спина начинает умирать из-за обслуживания всех дворцовых punani… и что ему делать? И вот однажды махараджа сидел под пальмой и ел финик, когда появился его старый учитель, мудрый и похотливый мудрец, суфийский мастер, который приносил гашиш и особые финики с миндалем в середине – все что угодно, лишь бы махараджа был доволен и не отрубил ему голову.

– А, Бабу, – говорит он, – как раз тот, кто мне нужен!

– Я слышу тебя, о великий панджандрум, и у меня есть нужное решение: йога. Если ты будешь следовать моим асанам – растяжка в позах кошки и коровы, поза собаки мордой вниз, поза стула и поза рыбы, – то сможешь трахать всех девушек до самой смерти, а спина даже не зачешется.

Махарадже понравился этот совет, и он сказал:

– Давай откроем сеть центров йоги в Соединенных Штатах Америки и сделаем из этого дурацкого бизнеса целое состояние на ищущих себя бэби-бумерах!

Мы прибыли в международный аэропорт Бангалора, и нас встретили тысячи индийских фанатов, что очень удивило. Нас усадили в лимузины и отправили в отель. Но позже мы узнали, что это был не просто отель. Когда мы приехали, перед нами открылись трехметровые ворота, за которыми был полноценный индийский марширующий оркестр из ста человек в комплекте с гигантским слоном, на котором мы и поехали к нашим номерам.

Слоны нас высадили, и мы с Эрин вошли в номер. Нас ждала большая ваза с манго, папайей и всем, чего только душа пожелает. Прекрасные композиции из тропических цветов, за дверью стоял этакий принц, готовый по первому нашему зову выполнить любой каприз. На наволочках было вышито «Стивен», я не шучу.

– Боже, – сказала я Эрин, – ущипни меня. Когда мы проснемся?

– Учитывая ситуацию, надеюсь, никогда, – ответила она.

Мы поехали в «Палас Граундс» на репетицию. Там мы должны были играть. За пределами отеля картины были ужасными: толпы отчаявшихся и голодных ходили вокруг с мисками для милостыни, выпрашивали монеты; люди какали на улице, а собаки ели какашки.

– Нам очень жаль, но репетиция откладывается, – сказал промоутер.

– Почему это? – спросил я.

– Понимаете, сейчас мы проверяем ее перед вами.

– Что проверяете?

Он показал на сцену. Я спустился и заглянул под сцену: палки! Это была просто огромная масса из палочек, таких веточек шириной с большой палец. Они крепче, чем казались, потому что были связаны вместе, как геодезический купол. Конструкция была надежной, но выглядела страшно, а у нас еще были тонны оборудования для звука и света.

Промоутер бангалорского концерта был еще безжалостнее, чем обычные подлые промоутеры в США. Он конфисковал у всех воду, выпивку и еду, а затем заставил заплатить по десять долларов за бутылку воды, а на концерте собралось восемьдесят тысяч человек – так что подсчитайте. Хуже всего было то, что он не предложил мне поучаствовать! Он сказал:

– Я варю пиво. Я владею всем алкоголем в провинции Бангалор. Мы уберем все бутылки до того, как придут зрители.

Тонна выпивки и бутылок с водой свалена в огромную кучу.

– А что вы делаете со всеми бутылками?

– Да просто выбрасываем.

– А как же все эти обездоленные, которые бродят по улицам возле нашего отеля, как зомби, в четыре часа утра, босые, в набедренных повязках, без еды?

– Как говорит Рамакришна: «Когда слон в беде, его может ударить даже лягушка».

Через три часа мы возвращаемся в наш номер, Эрин включает телевизор, а там индийский диктор нараспев описывает наш номер, пока камера поворачивается к вазе с фруктами, потом к кровати (без нас), но с подушками с вышитым на них «Стивен», к моему халату и полотенцам (также со «Стивеном»). Мы резко сели: «Эй! Эта камера сейчас здесь?» Они были в комнате за день до этого и все сняли.

На сцене Джоуи всегда привязан к своим барабанам, а Том, Брэд и Джо яростно сосредоточены на своих ладовых досках – они не могут носиться вокруг, как маньяки, так что интересное шоу на мне. Я обозначенное кинетическое животное, прыгун, кувыркун, черт из табакерки, Мартовский Заяц, доведенный до безумия маниакальной артиллерией тяжелого рока Aerosmith. И мои бедные ноги, которым тридцать шесть лет приходилось нести бремя акробатических трюков, наконец сказали: «ХВАТИТ! Если ты не будешь относиться к нам как положено, у тебя больше не будет ног». Ладно, я понял! Что было не так с моими ногами? Они скосились набок и выглядели странно, как у рептилии, будто они превратились в инопланетную капсулу. И я справлялся с этим так же, как справлялся с любой болью, – самолечением. Мне потребовалось время, чтобы сходить к врачу (надо было тогда и голову проверить). Когда я наконец сходил к ортопеду, доктору Брайану МакКеону из Бостонского Центра спорта, он сказал: «Сынок, у тебя все очень плохо!» На самом деле он сказал что-то вроде: «Это увеличенный нерв, который обычно возникает в третьем промежутке между четвертым и пятым пальцами. В этой области часто развиваются проблемы, потому что здесь часть латерального подошвенного нерва соединяется с частью медиального подошвенного нерва». Ладно, хватит! Я уже наслушался! У болезни было отвратительное название: неврома Мортона. Звучало настолько же плохо, насколько и сама болезнь.

Мои ноги искривились и сломались от многих лет узкой обуви и каблуков – «битловских» ботинок, – на которых я отплясывал на сцене. Поэтому я так хожу. Одно дело целый день ходить на высоких каблуках, как это делают женщины, но травмировать свои ноги на сцене по два часа каждый вечер на протяжении тридцати лет – совсем другое. Мы с моими ногами отыграли тысячи концертов. И после каждого тура они не просто горели, они были в шоке.

В феврале 2007-го я был занятым мальчиком. Мы поехали в Лондон, чтобы выступить там в Hard Rock Cafe, и там я надел один из пиджаков Джона Леннона. Там мы продвигали наше следующее мировое турне и разорвали Hard Rock в клочья. Это был первый концерт, который отыграл Том после того, как вылечился от рака горла. Выступление было охуенным, и я зажигал после того, как пообщался с английскими Бертом и Эрни, нашими фотографами, Россом Халфином и Питером Паковски из Classic Rock, с которым мы потом ужинали – вместе с Джимми Пейджем. Я не только выступил, я еще и дал интервью BBC One и BBC Two: «Скажите, Стивен, как у вас дела с вашими зависимостями? Вы с Джо все еще Токсичные близнецы?» Где они были? Блядь, они пропустили всю мою штуку с трезвостью. Что! Я был чистым двенадцать лет, трезвым, собранным и спокойным (ну ладно, пожалуй, тут я переборщил), а вы это пропустили, ублюдки? Дальше к неизбежным вопросам про внешность как у Мика и к новой издевке: «Кстати, а сколько вам лет?» Я просто ответил: «Вот же вы сенсационные ублюдки. В хорошем смысле слова». Они просто рассмеялись, им понравилось. В конце концов, я был важным гостем, и все были очень милыми.

На церемонии Brit Awards меня попросили вместе с Софи Эллис Бекстор вручить награду за лучшую международную группу The Killers. Эми Уайнхаус, моя сестра по искусству саморазрушения и насилия, вышла меня поприветствовать. Ребята из Red Hot Chili Peppers пришли ко мне в раздевалку, и я почувствовал себя плохо, потому что большинство из них были трезвыми, а я все еще плыл. «Как у тебя дела?» – спросил я Энтони Кидиса, и он ответил: «Ну, я все еще еду на поезде трезвости». И я стыдливо выпалил: «Да, я тоже!», но в то время я нюхал занзибар как в последний раз. Я дал совершенно маниакальное интервью британскому классическому рок-журналу MOJO. Я бредил о Боге, гориллах, говорящих собаках и сексе на деревьях.

Я знал, что моим ногам нужна операция и что это будет пиздец как больно, потому что группа точно заставит меня делать все как можно быстрее, чтобы скорее вернуться в тур. Мой врач лечит колени, плечи и ступни всех в «Селтикс» и «Брюинс» и положил меня в палату Ларри Берда. Я пролежал в больнице неделю с лишним, пока мне делали операцию на ноге. Мне нужно было отрезать какую-то кость и вынуть две костяшки из моих ног (они находятся в том же положении, что и костяшки пальцев). Если вы согнете большой палец над ногтем, то увидите один сустав, следующий сустав – там, где большой палец прикрепляется к ноге, и именно этот сустав в моей ноге пришлось распилить пополам, потому что он погнулся. А еще мне вытащили килограмм нервов. Нервы в ногах размером с десятицентовик, но мои были как четвертак – большие, выпуклые и травмированные до такой степени, что их пришлось вынимать. Неврома Мортона – это нервный центр в ногах. Оттуда мне и вытащили нервы, так что теперь я чувствую там только фантомную боль, как парень, которому отрезали руку, но он все еще чувствует пальцы. Чего? Так что у меня фантомная боль, к тому же мой мозг посылает к ногам электричество, ведь он думает, что нервный центр все еще там. А доктор МакКеон вытащил из моих ног Центральный вокзал Нью-Йорка.

Даже четыре месяца спустя я все еще ходил на надрезах после операции; это нужно делать, чтобы нервы начинали искриться и возвращать жизнь моей ноге. Доктор сказал, что через год все будет в полном порядке. У меня есть пара мест, которые все еще скрипят и болят, и я не знаю почему. Может, падать от любви на колени – правда больно, но еще это больно для голосовых связок и для ног – и мои мышцы в лодыжках тоже не в целости и сохранности. Я буду страдать всю оставшуюся жизнь. Эй, а какие еще новости?

Когда я вышел из больницы, то держал ноги поднятыми и купил небольшой ролик, чтобы делать ортопедические упражнения. Еще у меня был скутер на четырех колесах, я вставал на него на колени и ездил по дому. Я поставил на него гудок, чтобы все отскакивали, пока я лечу по дому. Но из-за того что это мои ноги и из-за того, кто я, вы только представьте, через полтора месяца я поднимался по лестнице на коленях, чтобы принять ванну. После шестидесяти дней карабканья по лестнице на коленях я переехал с первого этажа в гостиную в Маршфилде.

Потом я постарался найти медсестру на дом, чтобы она сама меня колола и чтобы мне не пришлось иметь с этим дело из-за моего прошлого. Я позвонил в «Общество медсестер» ближайшей больницы в Маршфилде и оставил свой номер. Мне перезвонила женщина, которая была в полном восторге от такого предложения. Я повесил трубку и такой: «О боже, я знаю это имя. Кто же это?» И Сьюзан, которая тогда на меня работала, ответила: «Это же та ебаная сталкерша! Да! Эта сучка через улицу, которая проезжает мимо, и нам приходится пригибаться!» А я ей: «Че-е-е-е?»

В закоулках моего затуманенного мозга я слышал ее голос страшной чокнутой дамочки: «Стивен, дорогой, я поехала за тобой из Санапи, я тебя вылечу… я никогда тебя не брошу».

Упс! Значит, медсестра – это очередная сталкерша на колесах, которая теперь переехала в Бостон, чтобы снова быть рядом со мной. Я получил судебный запрет, но она всего лишь переехала чуть подальше и стала медсестрой, ебучей медсестрой. О, сееестры! Они очень милые и полные – как в том фильме «Мизери». Может, женщины, которые наполняют себя пищей, хотят заботиться обо всех, кроме самих себя! Я сказал Сьюзан: «А! Избавься от этого номера!!!»

И теперь мне пришлось самому справляться с колесами. Ну что ж, я был в своей стихии. Я не принимал таблетки, а крошил и снюхивал. Глаза прищурены, мозг онемел. Не я один покупал колеса от дилера по соседству. Все тогда принимали оксикодон, у Джо дела обстояли хуже. Ну конечно, у нас были свои причины, э-э-э… отговорки. Колени Джо и мои разъебанные ноги. Эту жуткую боль надо чем-то глушить. К сожалению, на нас действовали только эти таблетки.

В течение первого месяца мне требовались серьезные обезболивающие, на второй месяц я должен был медленно слезать с них, а на третий – вообще отказаться. Но это мои ноги, и я хожу на операцию, так что к концу третьего месяца я был в запущенном состоянии. Я все еще не мог ходить, и боль была невыносимой. Однажды ко мне приехал один из парней команды, я знал, чем он занимается в дороге, поэтому спросил, нет ли у него сами-знаете-чего. Я и так уже принимал, так почему бы не увеличить дозу. И я бы так и сделал, если бы мой дорогой друг не скупил у него все часом раньше. Через месяц я стал одним из его постоянных клиентов. Я рад, что он согласился, но после того как я вышел из «Лас Энсинаса», многие друзья начали говорить: «Вот же ублюдок! Он уволен!» Мне правда казалось, что его лучше не подпускать ко мне, поэтому я не хотел, чтобы он работал на группу, но я никогда не думал о нем ничего плохого. Черт, мне было очень больно, а он хотел сделать так, чтобы мне стало хорошо!

Мне не хватало средства, чтобы заглушить боль в ногах.

Но обезболивающие и транквилизаторы были не единственной проблемой. Однажды ко мне пришел друг и сказал:

– Хочешь снюхать пару дорожек?

– Что? У тебя с собой? – так я и сказал, прямо кинулся на его слова. – Он сейчас у тебя с собой?

– Да, вот, – ответил он.

– Можно мне чуть-чуть?

Боже, я трясся как лист на ветру. Я не принимал ничего пятнадцать лет.

Весь этот наркокутеж продолжался месяц… или два… или три. А потом в конце марта Джон Генри, владелец «Ред Сокс», позвонил мне и попросил спеть на открытии матча. А я такой: «Дай-ка подумать. Ну да, ладно». И вот, 4 апреля 2007 года я поехал на «Фенвей Парк» и спел национальный гимн. На словах «Звездно-полосатый знак» я понимаю, что лечу. Слова плавились, как воск от свечи, и текли по голубому небу.

Я вышел из «Лас Энсинас» летом 2008-го и сразу поехал домой, чтобы побыть с мамой перед ее кончиной. Я не был под кайфом, и мне посчастливилось провести с ней несколько чудесных месяцев.

Моя мама отправилась на тот свет в июле 2008-го. Я был грустнее, чем когда-либо. И я вышел из своего тела, пока плакал. Я выл: «О Боже, как мамочка могла умереть? Боже, о Боже, пожалуйста, Боже». Я плакал, пока мама там лежала. И я обнял ее и держал. Каждый из нас посидел с ней. И я сидел с ней после того, как ее душа покинула тело, говорил с ней и рассказывал то, что не успел. Мне казалось, что она все еще была с нами, пока мы говорили с ней. И я знал, что она слышит то, что я говорю. И чувствовала столько же, сколько и раньше. Каждый из нас с ней попрощался. Поцеловал ее и поплакал.

Моя мама, Сьюзи, была той, кто хотела сама устроить свою жизнь. Она была боевой, а это непросто в те времена, когда женщины должны были выходить замуж, заводить детей, оставаться дома и вести хозяйство. Сьюзи никогда такой не была, она хотела повидать мир. Она унесла с собой в могилу сожаление, что никогда не сделала в жизни ничего великого. Но у нее были мы, и она нас любила, любила папу.

Она рисовала, играла на фортепиано, лепила горшки, любила рисовать со мной пальцами и читать «Просто сказки» Редьярда Киплинга, когда мне было три года. Она была безумно талантлива. Я чувствовал, как она опосредованно жила через меня, пока я рос – от прыжков с деревьев… до катания босиком по снегу… от влюбленностей… до криков и ссор за обеденным столом… и криков для ста тысяч людей на сцене. Ближе к концу жизни она говорила о части жизни, которой ей не хватало. Но, понимаете, эту часть она отдала мне. И никто не сможет оспорить, что я жил за двоих.

Когда мне было десять, мама сказала мне: «Йоу, ты куда собрался?» (Да, мама говорила «Йоу!», она опередила время.) Я мог говорить с ней обо всем подряд. Я пытался уговорить ее курить травку вместо сигарет. Это она захотела, чтобы я занимался музыкой. «Я отвезу тебя на концерт в нашем фургоне», – сказала она и отвезла всю мою группу «Цепная реакция» в Вестчестер, чтобы мы играли на разогреве у The Byrds.

У меня есть этот неизгладимый образ моей мамы в молодости, какой ее описывал брат, мой дядя Эдди: прыгающей в «Бьюик» с откидным верхом, ее длинные волосы развеваются на ветру позади нее – и вруууууумммм! Она была в своей стихии. Ей это нравилось. Она была похожа на чистокровную лошадь, которая только что перепрыгнула через забор и свободно бежала по полям. Сьюзи всегда было легкой, просто: «Поехали!»

Моя мама исчезла, а за ней и моя трезвость. Я начал принимать сразу же после случившегося. Это длилось еще полгода. Я ночами сидел дома и думал о том, чтобы поехать с группой в тур, но не мог; я не мог танцевать. Боль была настолько невыносимой, когда я просто ходил, а иногда были моменты, когда я плакал и думал: «Я правда не могу».

Пока я был в «Лас Энсинас» весной 2008-го, один телефонный звонок вытащил меня из моей меланхолии. Эрин только выписалась, и я лежал там один под невронтином – бета-блокатор, предотвращающий конвульсии. Затем, на двадцать шестой день моего там пребывания – хотя казалось, что прошла вечность, – мне позвонил Генри Смит из Living Myth и сказал: «The Yardbirds подумывают о том, чтобы снова собраться, и спрашивают, не хотел ли бы ты стать солистом». Черт возьми, дааа! Хотел бы. У меня всегда была мечта, что когда-нибудь старый состав The Yardbirds снова соберется и я каким-то образом стану его частью, и, черт меня побери, именно это и происходило. The Yardbirds – это та группа, которая была самым большим вдохновителем Aerosmith, и, не считая Aerosmith, The Yardbird s была для меня самой желанной группой.

Четыре месяца спустя я разговариваю по телефону с Питером Меншем, менеджером Джимми Пейджа.

– Питер, я кое-что спрошу…

– Ты же знаешь, Стивен, я сделаю для тебя все что угодно, – сказал он. – Ты же устроил меня на первую работу.

– Да?

– Ты не помнишь? Я был твоим бухгалтером. Ха! Так о чем ты хотел спросить?

– Я слышал о том, что Джимми хочет снова собрать старых The Yardbirds, и я…

– Подожди, Стивен, он рядом со мной, – и Питер дает трубку Джимми.

– Стивен, – сказал Джимми, – ты не хочешь приехать в Англию и попробовать спеть с нами?

– Знаешь, я бы с радостью, это было моей мечтой с семнадцати лет.

Я хотел просто потому, чтобы всем говорить об этом. Фанаты до смерти мечтали снова услышать Led Zeppelin, со мной – или с кем-то, особенно с Робертом – в солистах. И вот в сентябре 2008-го, кажется, где-то около двадцать первого числа, Генри, Эрин и я полетели в Лондон, чтобы сыграть с Джимми, Джоном Полом Джонсом и Джейсоном Бонемом, «Бонзо», сыном Джона Бонема. Мы с Генри зашли в студию в Путни, и мне казалось, что все идет отлично, но, к сожалению, я был под кайфом. В первый день после прилета у меня началась мигрень. В пятницу мы целый день играли песни Led Zeppelin. Ебаный рай!

Но вскоре я понял, что ничего не получится. Не то чтобы я не мог петь – цеппелинов я могу скандировать даже во сне, – но я не был Робертом Плантом, а Роберт Плант совсем не похож на меня. Фанаты хотели слышать рев «Перси», Whole Lotta Love, Communication Breakdown и так далее. У меня было совсем не так. Aerosmith пытались играть без Джо и Брэда, когда они ушли в начале восьмидесятых, и без них тоже ничего не вышло. Мне было приятно, что он пригласил меня, но это все равно что заменить Бонзо – а этого делать не нужно, а может, даже нельзя. То, как работает группа, – это химия, и ее никак не подменить. Я отказался, и, хоть ничего и не вышло, во мне умирал ребенок. Мне выпало спеть все песни, начиная с Black Dog. Я позвонил Джимми и сказал: «Я до конца жизни не забуду, как пел с вами».

Просто мне казалось, что такой группе, как Led Zeppelin, не нужен такой солист, как я. У них уже был лучший; они были лучшими. Роберт говорил: «Думаю, я могу петь и одновременно стричь овец». Я много чего могу делать во время пения, но не это. Может, в этом и была проблема.

В любом случае я уже соскучился по своей группе. Я еще не сдался. И четыре года старался заставить их написать новый альбом – а эта поездка лишь усилила мою решительность.

По правде говоря, одна из причин, по которой я согласился на предложение Джимми Пейджа, заключалась в том, что я чувствовал себя обделенным. Моя мама только умерла; Джо, мой брат, злился на меня за то, что я работал с другими композиторами. Мне казалось, что он хотел мне отплатить, написав свой альбом. А потом он исчез с лица земли. Я нигде не мог его найти, и никто не говорил мне, куда он делся. Я позвонил Трули Мин, нашему менеджеру в то время. И все, что она ответила: «Джо сейчас недоступен». Не-блядь-доступен!

Потом, через несколько месяцев, я услышал, что моя же группа хочет найти мне замену, и я такой: «Какого хуя!» Они не понимают. Все дело в сраном миксе. Вопль банши Роберта соответствует жалобной гитаре Джимми «Гибсон EDS 1275», высокооктавный звук цеппелинов. А у нас это вой Орущих Демонов из ада и блюзовый стиль Джо, именно они поднимают алкогольный градус Aerosmith до 150 – подогреваемые Брэдом, Джоуи и Томом. Эта коллективная вибрация четырех или пяти человек, настроенных друг на друга, заставляет пчел жалить, а мед – капать. Я знал, что должен сделать – лететь обратно в свой улей, уговорить их снова отправиться в путь с этим прекрасным, грязным рычанием Aerosmith, от которого все дрожит, горит и трясется. И это еще мягко сказано!

Но мои ноги все еще кричали от боли. Я едва мог ходить, а на концертах мне надо отплясывать. Группа хотела гастролировать – а Aerosmith была моей первой любовью, ебаным Божьим даром, – но я сомневался, смогу ли вообще выйти на сцену. Группа сказала: «Да ладно, все равно выходи, Стивен, можешь просто сесть на стул». На стул? Блядский стул? За кого они меня принимают, за Лайтнин Хопкинса? Я танцор. Я в жизни-то не могу сидеть на месте, а уж на сцене? Даже не думайте! Я заскрежетал зубами от злости на своих собратьев. Ублюдки, вы думаете только о деньгах, а не о моей боли! Так что мне дали выбор: либо я могу сидеть на стуле и петь (ага, щас!), либо… догадайтесь.

Весной 2009-го я снова пошел к доктору Брайану МакКеону. Он точно знает, как решить мою проблему. Он лечит спортсменов, а они все становятся калеками к сорока и сидят на каком-то обезболивающем. Он правда прописал кое-что действительно эффективное, оно задействовало центральную болевую систему, так что я хотя бы мог выйти на сцену, не погружаясь в ад кричащих черепов.

Накупив лекарств, я поехал в тур Aerosmith – ZZ Top (мы его называли туром «От A до Z»), он начинался в Мэриленд Хайтсе, Миссури, 10 июня 2009 года. Совсем скоро я начал злоупотреблять таблетками. В списке побочных действий – бессонница, тошнота, потоотделение, головные боли, им надо добавить: «пациент может неподобающе реагировать на хреновые заявления посторонних». Я хотел объяснить группе, почему я принимал. «А, да Стивен просто хочет накидаться», – нет, все было не так, хотя многие циники считают иначе. Я пытался вынести свою боль. И я оступился, потому что это было тяжело. Я пожертвовал своей трезвостью и здравым смыслом! И все ради них! Плак!

Тур шел хорошо… я планировал поработать над книжкой – той самой, что вы держите в руках! – но Дейв Далтон посылал мне тонны рукописей, а я не мог так много читать. Я ему сказал: «Отправляй только по двадцать страниц за раз». А он? Хотя это и не так важно, потому что – на больших дозах эсзо-блядского-пиклона и бупренорфина – я был в космосе и не смог бы прочесть и двадцать предсказаний в печеньках, не говоря уже о двадцати страницах хреновой стивенографии. Не так-то просто окунаться в свое тяжелое прошлое, снюхивая длинные дорожки эсзопиклона – именно этим я подолгу занимался в своей комнате.

Забавно. После всех этих наркотиков, которые я принимал, кокаин и так далее, теперь я на эсзопиклоне? Эсзопиклон! Самое отстойное снотворное. Но оно было мне нужно… я летал на крыльях эсзопиклона, а еще и с добавкой бупренорфина, по идее должно было быть что-то одно, но к тому времени я принимал уже по три штуки. Бупренорфин принимают, когда слезают с опиума, но там есть дериватив морфия, так что… Но только не в дни выступлений!

5 августа 2009 года, Стерджис, Северная Дакота, мотопробег Стерджиса. Это большой день, потому что мой шурин Марк Дерико и я выпускали наши мотоциклы Red Wing, и там их должны были объявить байками года. Стерджис – рай для байкеров, и я там хорошо надрался. Со мной был мой друг Джастин Мердок. Джастин внизу со мной и Эрин, а Марк с семьей наверху в отеле. Наступает ночь, мы отыгрываем концерт, я падаю со сцены, и внезапно все начинают охоту на ведьм за Джастином. Они почему-то решили, что это он дал мне колеса. А Джастин похож на моего отца – не может выпить больше одной бутылки пива, максимум двух. Никто не давал мне колеса! Я подсел – если это можно так называть – на эсзопиклон! А вместо того чтобы есть три таблетки, как мне и прописали, я еще и снюхивал их по ночам. Вот и все! По сравнению с тем, что снюхивали и курили все, кто пришел посмотреть на Хендрикса на Би-ин или Вудстоке… эсзопиклон? Какого хуя! Это все равно что… курить кожуру от банана! После всех моих забегов в семидесятых, восьмидесятых и девяностых я курю банановую кожуру? Ничего вы в этом не понимаете. Это такая хуйня.

Вот что произошло тем вечером, детальное описание Тайлерамы: в день выступления мы за кулисами, ждем нашего выхода. Разразился ужасный гром. Молнии вырубили электричество на половине сцены, а пол залило насквозь. Сцену пытаются привести в порядок, соответственно, концерт задержали на час. На час, блядь! Короче, в итоге мы выходим и начинаем играть Love in an Elevator. Внезапно весь звук вырубается, мой микрофон не работает. Я иду обратно к Джоуи и говорю: «Ты слышишь?» Никакого ответа. Поэтому я показываю «Т», чтобы взять тайм-аут, а он проводит пальцем по шее, как будто режет себе горло, и говорит: «Нет, не могу». Я начинаю медленно продвигаться к краю сцены, чтобы спеть Love in an Elevator, но половина акустической системы уже не работает, поэтому, чтобы развлечь толпу, я решил сделать одно из коронных тайлеровских движений – и я падаю со сцены. Я прыгнул туда, а надо было сюда, и в результате пролетел два метра пятьдесят сантиметров. Уже там я знал, что весь мир узнает, как я свалился со сцены, и о чем все подумают. И вот оно, на Ютубе, через двадцать минут, не успел я и в больницу приехать. И я решил: «Да какого хера? Я скажу: “Да, я был под кайфом”, и не буду тянуть кота за яйца». Тайлер падает со сцены. Тайлер обдолбался наркотой. А мог бы спустить все на тормозах фразой: «Я прыгнул туда, а надо было сюда».

За кулисами меня положили на каталку в моей гримерке, и только Брэд Уитфорд пришел меня проведать. Единственный во всей группе. Когда я свалился со сцены, будущая жена одного из членов группы заорала на моего менеджера: «Знаете, что бывает, когда вы общаетесь с наркоманами?» И вот после того, как я упал со сцены, на меня все так разозлились, что не говорили со мной двадцать семь недель. Не знаю, насколько сильно я хочу в это погружаться, но это пиздец иронично, что ни один ублюдок ко мне не зашел, а когда пару месяцев назад я спросил их: «Какого хуя?», они ответили мне: «Ну, мы на тебя разозлились!» Разозлились? Они разозлились, что я упал со сцены? Это лучшее, что они могли придумать.

После того как упал со сцены, я начал процесс исцеления и через двенадцать недель отправился на гастроли на несколько концертов – Сан-Франциско, Гонолулу, Мауи, – иначе нас засудили бы. Я их отыграл, но все еще не разговаривал ни с кем из группы. Я попросил своего менеджера купить мне дом на колесах, чтобы мне не пришлось идти за кулисы и встречаться с ними. Я ни разу не говорил с этими придурками. В тот первый вечер в Сан-Франциско я вышел на сцену, но не произнес ни слова. Я стрелял в них кинжалами, улыбался, обнимал Джо за плечи и думал: «Ублюдок!» Помню, как взглянул на Джоуи – мы с ним всегда любили смеяться, но тогда я просто смотрел на него сверху вниз. Я читал книгу Ога Мандино «Величайший торговец в мире», где говорится, что если вы скажете себе, когда сердитесь на своего друга, что любите его, он это почувствует. Это работает. Но в тот момент я посмотрел на Джоуи и тихо сказал себе: «Я тебя ненавижу, ебучий кусок дерьма». И… это был один из лучших наших концертов.

Меня отчитали за то, что я упал со сцены под кайфом. Может, это и правда. Думаю, некоторым еще предстоит упасть со своих сцен. Я вижу этих людей в группе, которые пьют и обдалбываются, обдалбываются и пьют, но если я хоть раз им об этом скажу, они ответят: «Да, но я не делал то, что ты». Эта лицемерная херня с переводом стрелок. «У меня все хорошо». Пока что. А потом, о чудо, не так давно я увидел одного из парней в группе с люгером в носу. Прямо на фотке! Ее сделала одна фанатка, Аманда Эйр, и на фотке у парня из группы из носа свисает ебучий сталактит. Это была фотка с высоким разрешением, поэтому мы ее увеличили, чтобы посмотреть цвет наркотика и понять, что он употребляет.

Когда эти концерты закончились, я поехал в Нью-Йорк, снял там квартиру на севере Вест-Сайда и работал с Керен Пинкас, которая помогала мне с книгой. В это время группа за моей спиной искала других вокалистов и распространяла слухи, что я ухожу из Aerosmith – что я сдался. 10 ноября 2009 года я ужинал в Нью-Йорке с Эрин Брейди, Марком Хадсоном, его девушкой и Керен Пинкас, и мне позвонил Пол Санто, гитарист Джо Перри, и сказал: «Эй, мы тут играем в Ирвинг Плазе, бла-бла-бла…» И я подумал: подожди-ка, давайте возьмем лимузин, поедем в центр города в театр и подождем, пока он не выйдет на бис, а потом я выбегу на сцену и расскажу всему миру о том, что случилось.

Мы спланировали все как фильм, где ты зашел, вышел и никто не пострадал, как та сцена из «О, где же ты, брат?». Я хотел зайти и захватить зал. Мы привели наш план в действие. Заказали лимузин. Я сказал: «Керен, проверь в интернете, что Джо играл на своем последнем концерте, и тогда мы будем знать, какую песню он исполняет до того, как возвращается и выступает на бис». Это была Walk This Way. Затем мы послали Керен в театр в качестве нашего спутника, крота. Керен прошла вперед и встала прямо перед Джо. Она сразу же мне пишет: «О боже, поверить не могу, здесь едва ли двести-триста человек… Зал наполовину пуст». Бедняга Джо собрал только половину зала! Потом Керен снова мне пишет: «Думаю, это его последняя песня». Мы вбегаем, я встречаю парней у задней двери, и они меня узнают. Я говорю им: «Мне срочно нужно на сцену!» Они мне: «Хорошо-хорошо-хорошо, мистер Тайлер!» Мы как змеи извивались вокруг толпы, то туда, то сюда. Я вижу Билли Перри, она видит меня и говорит: «Джо! Джо! Тут Стивен!» Она начинает психовать. Это новая Элисса Перри, Злая ведьма Севера. Билли, Элисса, они все одинаковые, если ты знаешь парня, у которого были три-четыре жены, но понимаешь, что он снова и снова женится на одной и той же женщине. Они выбирают новую жену в точности как старую. Больше ничего не подходит. Если ты секс-маньяк, то ты не пойдешь искать девушку в библиотеку!

И вот я иду за кулисы, Джо только что ушел со сцены, я вхожу к нему в гримерку и говорю:

– Привет, Джо, как дела?

– Нормально, – отвечает он.

– Тяжелая ночка? – спрашиваю я.

Он мне не отвечает.

– Джо, – продолжаю я, – пойдем на сцену, я хочу спеть с тобой Walk This Way.

Он знакомит меня со своим солистом, каким-то немецким парнем по имени Хаген Гроэ, и я ему говорю:

– Я слышал, как ты поешь. Как делишки? – и пожал ему руку.

– Вот как все будет, – говорит Джо. – Мой парень Хаген споет куплет, потом ты споешь куплет.

– Ну, теперь ты знаешь, как все не будет!! – отвечаю я.

Надо было сказать: «ИДИ НА ХУЙ, я сам все спою. И что ты с этим сделаешь?» Точно так же, как делали парни в бандах во время моей юности. «Иди на хуй, я украду твою девушку, и что ты с этим сделаешь, придурок?» Такие слова были в ходу у «Пацанов гор» из Йонкерса. Но вместо этого я сказал: «Идем, Джо, давай споем». Повисло напряжение и такая зловещая тишина, что ее можно было резать ножом. Какая херня. Я сказал: «Джо, пошли, бро, они тебя ждут». Я вышел, и ему пришлось идти за мной. Я схватил микрофон, и все вокруг взорвалось. Зрители аплодировали нам стоя по крайней мере минуту – это пиздец как долго, когда ты стоишь на сцене, – казалось, прошло две минуты свиста, хлопков и криков. Я утихомирил толпу. А потом сказал: «Итак, вот что сейчас будет. Сегодня вечером я спою с Джо. Слухи о моем уходе из группы – неправда. Джо, ты человек, который носит разноцветное пальто. Но я, мразеныш, – это радуга».

Не знаю, откуда это взялось. Но у тебя бывают такие моменты, когда ты знаешь, как закончится фильм. Я сказал: «Начинай, барабанщик!» Мы спели песню, и под конец я спрыгнул со сцены в толпу, вышел, сел в лимузин и сказал: «Э-э-э, что сейчас произошло?»

Потом я переехал в дом Лив в Виллидж – она уехала на съемки. На День благодарения я пил, снова снюхивал кокаин, а потом близилось Рождество, так что я заказал три с половиной грамма кокаина и горстку колес. И эти доставки пару раз попадались на глаза Эрин. Но в декабре пришла последняя, Эрин ее увидела и сказала: «Что это?», на что я ответил: «Дай сюда!» Я вырвал пакет у нее из рук, и он порвался. По всей комнате разлетелся кокаин. Позже вечером я вернулся в ту комнату и все снюхал, прямо с пола, и мне было охуенно. Это так круто. Интересно, насколько быстро ты снова начинаешь романтизировать наркотики. Мой первый секс был под кокаином. Я перепробовал все наркотики на свете. Бога ради, я курил даже расческу! Ты покупаешь грошовую пластиковую расческу в мужском туалете на заправочной станции, отрезаешь от нее все зубцы, вставляешь в конец сигареты и куришь пластик. Чистый яд. Но, как говорили в эпоху Возрождения: «Dosis sola facit venenum», что переводится примерно как: «Яд приходит только с количеством». Это крутое высказывание Парацельса, алхимика и врача шестнадцатого века. «Все на свете яд, – говорил он, – потому что во всем есть ядовитые свойства… Только дозировка делает вещь ядовитой». Мне это нравится. В любом случае, amo, amas, amat, 14 декабря проходит мимо, и я лежу в кровати, изнуренный из-за длительного спора с Дейвом Далтоном. У меня была хреновая неделя, которая стала намного хуже после того, как Эрин нашла мою дурь. Четыре утра, она будит меня и говорит: «Угадай, куда мы едем? В “Бетти Форд”».

Я позвонил своему другу Фрэнку Энджи, который прислал за мной свой самолет. Этот парень меня любит – он сделает для меня все. Мы вылетели в Лос-Анджелес, потом полетели в Палм-Спрингс, где я сделал короткий пит-стоп, чтобы взять двойной бургер – они пекут картошку фри прямо в булке – и последний раз пообедать на воле.

О, знаете, что я забыл сказать? Я вставлю это сюда. Как раз перед тем туром, на котором я упал со сцены, я был в Нью-Йорке, в Вест-Сайде, и пошел в один маленький ресторанчик, где познакомился со своим новым менеджером Алленом Ковачем, о котором узнал через его партнера в 10th Street Entertainment Эрика Шермана. Я рассказал ему о моих проблемах и о ситуации с группой.

За день до того, как поехать в «Бетти Форд», я сказал Аллену: «Найди мне что-нибудь еще, что-то кроме группы. У меня должен быть запасной план помимо Aerosmith. Папа раньше говорил мне: «Всегда держи при себе запасной план, к которому сможешь вернуться». Aerosmith больше не были железным делом; они искали других вокалистов – и мне звонил Ленни Кравиц… и спрашивал, правда ли я ухожу из группы.

Я знал, что со мной все будет хорошо, после второго дня в «Бетти Форд». Я перешел от детоксикации к групповым занятиям, по иронии судьбы желая слезть с того самого препарата, который они в конечном итоге предложили мне, чтобы справиться с моей зависимостью: бупренорфин. Они выпустили меня через день, и там со мной поздоровался парень, который сказал: «Привет, я папа ребят из Kings of Leon». Его детям не нравилось, как ведет себя их отец. Он снова женился, и они ненавидели его новую жену, он постоянно напивался, съезжал с дороги на грузовиках и автобусах (он был тур-менеджером группы) – ужасная хуйня. Поэтому они отправили его на реабилитацию, и поэтому я провел следующий месяц в лучшей компании с отцом Kings of Leon.

После детоксикации и месяца в «Бетти Форд» меня уговорили провести там еще два месяца. После первого месяца «Бетти Форд» переселяют тебя в место, которое называют аллеей. Маленький домик где-то на отшибе. Там я жил с четырьмя парнями – три комнаты, по двое в каждой. В первый день я такой:

– Подождите, а вы, ребята, врачи?

– Ага.

Один сидел на фентониле, сильном наркотическом обезболивающем, а второй принимал роды и крал все таблетки, какие только мог. Все они должны были сдать анализы мочи – иначе лишились бы лицензии. Там был пилот, который летел по маршруту из Англии в Америку. В день полета он был в слюни и выпал из грузовика, который вез его к самолету, на котором тот должен был лететь. Слава богу, его лучший друг схватил его и отправил на реабилитацию. Можете представить, что бы могло произойти, если бы он вел самолет в таком плачевном состоянии? С такими ребятами я был на реабилитации. И я решил, что тоже буду это делать – сдавать мочу и все такое. Мне похуй. На этой стадии игры ты идешь туда, куда заведет тебя кривая, лишь бы пройти через это.

После первого месяца реабилитации я понял, что мое нежелание звонить кому-либо из группы – полный пиздец. Одно дело, когда эти засранцы не звонили мне двадцать семь недель, но совсем другое, – когда я сам им не звонил, потому что в реабилитационном центре ты смотришь на вещи совсем иначе. Именно тогда я понял, что люблю группу, несмотря на то что ее гитарист – непредсказуемый шизик, который записывает сольный альбом и злится на меня за то, что я делаю то же, что и он сам. И после всего это я тут злодей? Вот кастрюля, называющая чайник бежевым. Чья бы корова гавкала.

После того как я пробыл там два месяца, мне сказали, что я могу поехать домой на неделю, что я и сделал… Я встретился с группой, умолял простить меня и искренне извинялся за свое поведение. Оглядев комнату, я понял: хоть мы все якобы протрезвели в конце восьмидесятых, некоторые из нас точно не следовали заданному курсу. Некоторые не трезвели вообще. Я трезвел, потом Джоуи… но не все, и в этом вся печальная правда. Естественно, я всегда был нулевым пациентом. Если Стивен протрезвеет, то группа будет выступать. Нужен солист, его нельзя потерять! Я попросил их сраного прощения и сказал: «Давай поедем в тур, когда я выйду из “Бетти Форд”».

Когда я вышел из клиники, в тот день, 15 марта, я должен был написать песню за миллион долларов. В следующие два дня я писал эту песню с Марти Фредериксеном и Карой Диогуарди, судьей «Американского идола». Мы придумали отличную песню под названием Love Lives для японского фильма «Космический линкор “Ямато”».

И вот мы снова на гастролях. После месяца репетиций мы поехали в Каракас, Венесуэла, 18 мая 2010 года. Этот тур мы прозвали «Каркас твоего ануса». И это был один из лучших наших туров. Немного иронично, в какой-то степени это даже камень в мой огород, но после трех месяцев реабилитации я не так сильно злился, что вернулся в группу, где кто-то до сих пор принимал. Мне похуй. Я живу ради этой группы, но мир должен знать.

Южная Америка, Европа, США… О чем это я? А, точно, Каркас твоего ануса… Некоторые местные районы выглядели не как третий мир, а как четвертый. Там продавали благовония, папайю, головы козлов, сахарные черепа, мясо обезьян… все, что только можно представить. Пока я был там, то пошел в одно место, где раньше пытали людей, в поисках встречи ОАА – моя личная инквизиция. Куда мне? ¿Donde es? А, вон туда. Ты поднимаешься по винтовой лестнице здания в центре города. Раньше это была какая-то жуткая тюрьма… и ты идешь прямо в комнату допросов – уж это точно заставит протрезветь, потому что там и происходит самое плохое… например, встреча ОАА. Два ебучих часа. Во время которых ты пьешь только черный кофе с горой сахара в этих маленьких пластиковых стаканчиках. Эти ребята принимали наркотики Каракаса: опиум, героин, алкоголь…

Когда мы отправляемся на гастроли в новое место, я люблю приезжать на два дня раньше группы, потому что мне нравится гулять, чувствовать город и хорошо отдохнуть перед первым концертом. Я привел с собой трезвого друга, Чаппи, одну из звезд «Братства» – очень смешной парень в начале сериала с огромным членом, в смысле, коленом… феном.

J. Geils Band тоже пытались выгнать своего солиста, Питера Вульфа. Мы очень долго с ним разговаривали. Я сказал: «Вот же ублюдки, они пытаются найти нового вокалиста, потому что я на реабилитации, ты представляешь? Пока я стою на коленях, разбитый и потерянный, что я получаю? Моя группа, мои братья прослушивают вокалистов, чтобы найти мне замену… будто это вообще возможно! Сорок блядских лет братской любви, боев насмерть и горы наркотиков… неужели это ничего для них не значит? А теперь они хотят меня заменить… и все потому, что я упал со сцены. Из-за той же самой вещи, которую Джо Перри делал до меня пять раз. Стой-стой-стой! Мне нужен свидетель, можно мне свидетеля? Разве не поэтому нас называют Токсичными близнецами, ведь?..» Питер Вульф посмотрел на меня, как Капитан Очевидность, и сказал: «Скажи мне что-нибудь новенькое».

29 июля 2010 года. Мы в турне во Франции, и Кара Диогуарди пишет мне, не думал ли я о том, чтобы стать судьей «Американского идола», потому что сама она больше не хочет этим заниматься. Я не знал. Поэтому спросил, как придурок: «А у него все еще высокие рейтинги?», она ответила мне: «Да!», поэтому я такой: «Ну, я тебе перезвоню».

В начале июля я сижу в самолете, мы возвращаемся из Англии, чтобы закончить тур в Америке, и в самолете показывают фильм «План Б». Уже ходили слухи по поводу того, что я займусь «Американским идолом». Мой внутренний следователь допрашивал меня: «Ты сможешь, Стивен? Ты этого хочешь, парень?» И я ответил ему: «Вообще-то, да».

Три недели спустя мы готовимся начать американский тур во Флориде. И вот тогда я сказал: «Все, я просто, блядь, соглашусь» – и подписал бумаги. Группе я пока не говорил.

Когда мы приехали в Вегас, Джо врывается ко мне в гримерку и нападает на меня:

– Какого хуя тут творится?

– А что? – прикинулся я невинным.

– Почему я узнаю об этом из прессы? Почему ты мне не сказал?

– Да ладно, дружище, – ответил я, – два месяца назад вы пытались выкинуть меня из группы, так что я нашел себе работу, чтобы на что-то рассчитывать, пока вы тут решаете, что вам делать.

Сейчас все это в прошлом. Херня, которая происходит из-за того, что жены уговаривают на что-то парней из группы. Когда мы на сцене, ничего из этого не происходит. Но дома жены начинают склевывать им весь мозг.

В день, когда я вышел из клиники, все остальные ребята должны были туда пойти. Несмотря ни на что, тур был крайне успешным, и 15 августа 2010 года мы играли в «Фенвей Парке» на концерте с J. Geils – двойная порция плохишей из Бостона, – билеты разлетелись. Последний концерт был 16 сентября в Ванкувере, а потом…

Следующая остановка: «Американский идол». Что ж, как сказал мой папа – убедись, что у тебя есть запасной план на тот случай, если твоя основная работа не будет успешной. И боже, что у меня была за основная работа!

А, ну да, это были лучшие стихи, это были худшие стихи…

Я такой свободный, гляди, и твидл-ди, рифмоплет поневоле, который недоучился в школе… я, кот Фриц и Мохер Сэм – самые крутые мартовские коты… Кто я и что я.

Dream On – я написал это, когда мне было семнадцать, и иногда я снова ощущаю себя тем пацаном, тем семнадцатилеткой, который только превратился в этого шестидесятилетнего мужика. Голос вроде ничего, но еще есть мои ноги, мое колено и мое горло. Но когда я выхожу на сцену, происходит что-то волшебное. Я поехал в тур и через месяц стал Питером, мать его, Пэном. Группа – моя счастливая мечта, и тогда у меня снова вырастают крылья. Это мой источник молодости. Я становлюсь таким сильным после этих выступлений, что мне снова двадцать. И я не просто чувствую себя таким, я и есть такой.

Дженис, Джими, Джим Моррисон, Китс и Брайан Джонс, – разве не все они умерли в двадцать шесть или двадцать семь? Это странный, обреченный возраст. И мне всегда было интересно, раз уж мы ведем одинаковый образ жизни, переживу ли я этот золотой век. И угадайте, что? Мне повезло; я прожил еще долго. Я родился 26 марта, поэтому всегда гадал, как буду выглядеть в двадцать шесть. Странно, когда я был подростком, еще задолго до Aerosmith, я высушивал волосы после душа феном и высматривал свое лицо в затуманенном зеркале – потому что не мог увидеть отражения… Я направлял фен на мутное стекло. Мне было девяносто, а потом я медленно становился девятнадцатилетним… «Каждый раз, когда я смотрю в зеркало…» Боже… звучит знакомо! Но певец пришел только после того, как была написана песня. Жизнь – как туалетная бумага, чем ближе к концу, тем быстрее она заканчивается.

Однажды утром мы с Эрин сидели на заднем дворе в Санапи, Нью-Гэмпшир, и зазвонил телефон. Это был Билли Джоэл. Он спросил, не хочу ли я отыграть последний концерт перед закрытием Shea Stadium. Я сказал ему, что ходил туда на битлов в 1965 году и с радостью спою там. Он послал за нами самолет, и вот мы уже летели. Прыжок… Я за кулисами в своей гримерке, и ко мне заходит Билли Джоэл поздороваться. Он знакомит меня с Тони Беннетом, который для меня просто бог… перед ним только Фрэнк Синатра… и я с ним в одной гримерке. ВЫ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ? Потом Тони знакомит меня со своим сыном, который спросил меня: «Вы знаете, чей это пиджак?» Это моя гримерка, так что я думал, что он мой, но нет, поэтому я говорю: «Он пахнет, как Sgt Pepper». И тогда он мне говорит: «Да, это пиджак Ринго…» и разрешает мне его примерить. Оказывается, он самый заядлый коллекционер вещей битлов на всем белом свете. И вот он я, трезвый вот уже шестьдесят дней, шестидесятилетний, шестьдесят тысяч зрителей ждут меня… и сэр Пол, мать его, Маккартни будет особым гостем, который прилетел этим же днем из Лондона и закроет концерт с песней I Saw Her Standing There. Сорок три года назад, в 1965 году, я слушал, как битлы начинали с этой песни концерт на этом же самом стадионе. В тот вечер мы прилетели обратно в Санапи, и, сидя в темноте на заднем дворе, том самом, где мы были утром, я спрашивал себя: «Что сейчас произошло, что я сделал?» Жизнь на хвосте кометы такая быстрая. Это такой безумный опыт сверхзвуковых путешествий, трансцендентных или еще каких-то, из-за которых жизнь становится размытым пятном.

Во время гастролей мы часто останавливаемся в Миннеаполисе, после чего летим в Детройт… и через два часа возвращаемся в тот же отель, ложимся спать в четыре часа и думаем: «Где мы были этим вечером?» Когда ты носишься туда-сюда… воспоминания о том, каким был этот тур, сливаются воедино: самолет, лимузин, вестибюль, гримерка, бис, лимузин, вестибюль, гримерка, самолет. Просто большая ебучая кляяякса.

Иногда мне кажется, что… я всю жизнь переставляю стулья на сраном «Титанике». А потом спрашиваю себя, почему мне ничего не снится, – наверное, мое подсознание пресытилось.

То, что я видел, лица, которые напоминают другие лица, места, которые напоминают другие места, в которых я еще не был… Все это очередной пример vooja de. Я мог бы вечность рассказывать о людях, с которыми познакомился в страшные времена, о вибрациях между музыкальными квинтами, даже о том, что таится между строк, которые вы сейчас читаете. Но когда я сосредотачиваюсь, все становится четким. Когда я заглядываю в свой ежегодник, мне кажется, что все, кого я когда-либо знал, напечатаны на этих двадцати маленьких страничках. Может, это и разные люди, но они имеют тенденцию сливаться друг с другом. Те сорок или пятьдесят ребят из вашего выпускного класса, вы никогда не думали, что их лица просочатся в будущее… И вот теперь, заглянув в свой собственный ежегодник, я понимаю, что парень, который сидел рядом со мной на уроке труда, выглядит в точности как президент «Сони». Куда я веду? А что происходит с хорошей мелодией? Может, я буду оратором на съезде болезни Альцгеймера с отличной речью… пустой дом, в который не могу попасть, потому что забыл, как… Вдох! И я просыпаюсь перед президентом Обамой, Опрой и Полом Маккартни, которые поют последние четыре песни из Abbey Road на церемонии вручения премии Центра Кеннеди в 2010 году. А вы говорите, что я не живу мечтой.

Однажды, после смерти моей мамы, папа прислал мне электронное письмо, в котором было сказано: «Не жди последней минуты, чтобы позвонить. И воспользуйся теми монетками, которые я давал тебе в детстве». Поэтому я написал ему маленькое стихотворение:

Наряду со всем остальным, что произошло, жизнь хороша. И я понял, что если я пускаю стрелу истины, то должен сначала окунуть ее острие в мед. Я усвоил древний урок прощения – ПРИЗНАЙ ВСЕ. Это тушит все пожары, через которые тебе приходилось пройти в жизни. Люди тоже часто упускают луч надежды, потому что ждали целого солнца. И я видел, как оно садилось, а потом его поглотил океан! А утром оно снова встало.

Я влюбился в Биби Бьюэлл, и 1 июля 1977 года родилась моя первая малышка Лив. Я женился на Сиринде Фокс, и вскоре, 22 декабря 1978 года, родилась Миа. Затем я женился на Терезе, и к нам присоединилась Челси, а спустя два года родился мой сын Тадж. Отцовство изменило меня навсегда. Я рыдал, когда слышал, как Челси поет в детском саду. Меня распирала гордость, когда Тадж выпустился из школы. Мое сердце разбилось от честности в книге Мии. А как Лив поражает меня в фильмах… И теперь я не могу насмотреться, как сильно она любит Мило.

Некоторые браки не принесли безмерного счастья, но по большей части все было прекрасно. Я безумно люблю всех женщин, которые подарили мне детей, но на моей станции ходят два поезда: семья и группа. Иногда навстречу друг другу, а иногда где-то вдалеке. И многие женщины в моей жизни не могли этого понять. Похоже, свет в конце туннеля – это ты сам. Ты пишешь с кем-то песню, и это все равно что зачать ребенка… Песни – это мои духовные дети. Ты вызываешь духов, призываешь мгновения во времени, эти эфемерные секунды, когда слышишь этот звук «О ДА!» в своей голове и пускаешься в импровизацию. Или все исчезает.

Сейчас я живу в Лорел Каньоне. Не могу поверить, что живу там же, где и все мои кумиры, в том самом доме, мимо которого проезжал, пытаясь представить, какие фантастические сцены там сейчас творятся. Джим Моррисон жил в соседнем доме, Мама Касс – за три дома, Крис Хилман из The Byrds – за два дома от нее, Фрэнк Заппа и The GTOs, Джони Митчелл и Кэрол Кинг жили через дорогу от парней из Buffalo Springfield, Джон Мейолл, волшебник из Bluesbreakers, тоже жил там какое-то время, как и Джими Хендрикс в старом доме Эррола Флинна.

Тяжело сказать, кто я, если судить по шлейфу моей музыкальной карьеры. Я Демон Крика, чувак, который выглядит как дама, тряпичная кукла, женившаяся на Люси с Неба[12]. Но еще я нечто большее, чем мимолетная шлюха рок-н-ролла под наркотой. Конечно, мы – то, что мы пережили. Если вы послушаете ту песню, которую я написал в 1969-м, Dream On, то можете увидеть другую точку зрения. Может, я и не понял, что делал, но зацепка какая-то точно была. Это я так, к слову…

Aeroforce One, Роберт Агриполос, Артур & Пэтс-Ди и Арти, Питер Агуста, Аманда Эйр, Кен Бэкман, Кевин Балдес, Ричи и Мо Балсбаг, Джобете Баптиста, Фрэнк и Хелен Баррик, Джефф Барроу, Родерик Бейтс, Бичи, Дебби Бенсон, Мишель Беранди, Джон Бьонель, дядя Эдди Бланша, Сэнди Бланша, Скотт Бланша, Тодд Бланша, Келли Бланша, тетя Соня Томас, Холли Томас, Феликс Бланша, бабушка Бесс, The Blue Army, Берт Бодель, Майк Бошетти, Чарльз Бойд, Эрин Брэди, Терри Брэди, Джуди Брэди, Стив Брэди, Элс Брэди, Джерри Брукхаймер, Биби Бьюэлл, Хелен Бернетт, Эндрю Кастер, Роберто Кавалли, Кевин «Чаппи» Чэпмен, Эллен Чикита, Кристин Чиаварро, Лорен Коэн, Меган Коул, Таннер Коул, Кайли Коул, Дерик Коул, Фрэнк Конналли, Эйлин Коуп, Джимми Креспо, Дэвид Далтон, Коко Пекелис Далтон, Майк Дарнелл, Клайв Дэвис, Стивен Дэвис, Пол Делука, Джонни Депп, Марк Дирико, Лиза Дирико, Джек Дуглас, Рик Дюфай, Деннис Данн, Ральф Ивз, Джим Эбдон, Джилл Элсуорт, Питер Эмспак, Стив Эрл, Джимми Эйерс, Джеймс Эйерс, Лиза Фазано, Рэндл Фиджин, Тони Федева, Рич Фельдштейн, Вирджиния Фернандо, Джош Флаэрти, Мик Флитвуд, Бетти Форд Центр, Сильвия Форчун, Сиринда Фокс, Джефф Фраско, Марти Фредериксен, Лон Френд, Сесиль Фрот-Кутаз, Крис Ферлонг, Фрэнк Ганги, Кит Гард, Джулия Голкомб, Росс Халфин, Анита Холл, Шерил Холл, Дэниел Халперн, Том Хэмилтон, Боб и Донна Хансен, Дик «Кролик» Хансен, Эппл Майк Харнуа, Мэтт Харрелл, Мэттью Хасц, Дерон, Кристи и Айрис Хасц, Джулия Хасц, Джонни Хертсберг, школа «Хоффман», Эбигейл Хольштейн, Марко Хадсон, Дэвид Халл, Донни Иннер, Расс Ирвин, Рэнди Джексон, Элтон Джон, Брэд «Берт» Джонсон, Дорета Джонсон, Робин Джозеф, Боб «Келли» Келлехер, Дениз Кирби, Джин Киркланд, Джош Клемме, Аллен Ковач, Джоуи Крамер, Линда Крамер, Эйприл Крамер, Джулия и Спиро Кулурис, Ленни Кравиц, Дэвид Кребс, Майк Лэдж, Джонни Лэнг, Дина Лаполт, Франсин Ларнесс, Дон Лоу, Ли Лейпснер, Стив Либер, Рут Лоншай, Дженнифер Лопес, Марк Энтони, Брюс Лундвалл, Найджел Литгоу, Билли Макдональд, Мелисса Махони, Кеннет Маламент, Энди Мартел, Рик и Тереза Мастон, Роберт Мэтью, Оги Мазелла, Кевин Мазур, Пол Маккартни, Брайан Маккеон, Тру Мэн, Сабрина Мент, Пит Мерриган, Джей Мессина, Ларри Местел, Эд Милано, Майк и Гейл Милиан, Джастин Мердок, Гай Наполитана, Нетерленд-авеню 5610, Вилли Нельсон, Марк Невинс, Мэги, Хайди и Джефф Норт, Аарон Нотарианни, Джонни О’Тул, Стиви Панаминто, Пембрук-драйв 100, Джо Перри, Билли Перри, Адриан Перри, Аарон Перри, Тони Перри, Роман Перри, Керен Пинкас, Джефф Плурд, Стефани Пол, Лиза Куин, Робин Куиверс, Майкл Рис, Питер Райс, Лори Родкин, Рон Росс, Карлос Сантана, Пол Санто, Райан Сикрест, Барри Шапиро, Эрик Шерман, Шерри и Филип, Линн Смолл, Крис Смит, Генри Смит, Кари Смит, Дон Соломон, Лиз Шталь, Питер Шталь, Лори и Ричард Старк, Говард Стерн, Алан Стомайер, Рори Суда, Джозеф Шугармен, Ричи Супа, Рэй Табано, Сьюзан Табано, Томми Табано, Люси Табано, Виктор Талларико (папа), Линда Талларико, Лив Тайлер, Миа Эбигейл Тайлер Талларико, Челси Тайлер Талларико, Тадж Талларико, Майло Лэнгдон, дядя Эрни Талларико, Лора Талларико, тетя Филлис Талларико, Тереза Талларико, Джованни Талларико, Паскуале Талларико, Доминик Нотаранджело, Рэй Тавиччо, Кейси Бедболт, Датч и Бун Бедболт, Симонида Томович, Эмануэль «Бису Бису» Томович, Джим Вэлланс, Элизабет Варгас, Хайди Вакерано, Диана Уоррен, Кен Уорвик, Джимми Вайс, Ханна Уильямс, Брэд Уитфорд, Ким Уитфорд, Донни Уитмен, Дебра Уитмен, Тори Уитмен, Стивен Зайтельс.

Здесь мне 6 лет. Я, моя сестра Линда и моя двоюродная сестра Лора проводим время на пляже Дьюи Бич. Тут я похож на своего сына Таджа.

Дом в Троу-Рико и лужайка, которую я стриг, когда ко мне приехал Джо Перри. Лето 1969-го.

Моя восемнадцатилетняя мама Сьюзан Рэй Бланша, 1932 год.

Мой отец Виктор Талларико, 1956 год.

Счастливые времена – я, мама и Крикет, наш фокстерьер, 1954 год.

Я с папой, 1958 год. Раньше и правда выпадало больше снега.

Я в 1996-м. Мы все с чего-то начинали…

Моя первая группа, в которой я играл в двенадцать лет. Здесь я, Игнасио и Деннис Данн.

Квартет Братьев Талларико. Как все начиналось, или причина, по которой я так люблю турне.

Мой домик, где папа кидался в меня яблоками, чтобы разбудить.

Лето 1954-го, Троу-Рико. Я – сверху слева, Линда – девушка в соломенной шляпе, а Сильвия Форчун, моя первая девушка, сидит справа со скрещенными ногами. Я был без ума от нее…

Линда, 1967 год. Варгас, присмотрись…

Я с Рэем Табано, также известным как Рэйзан, человек-обезьяна. Примерно в это время мы играли I’ve Had It в баре его отца.

Линда, 1967 год. Варгас, присмотрись…

Папа на выпускном из школы Кардинала Спеллмана в Бронксе, 1956 год.

Задержан за то, что курил травку. Можете себе такое представить? Через одиннадцать дней мне исполнялось девятнадцать.

Группа The Chain Reaction: я, Дон Соломон и Фрэнки Рэй, 1968 год.

Группа The Chain Reaction разогревает толпу перед выступлением The Byrds в 1967 году на концертной площадке округа Уэстчестер, Йонкерс, Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк. Я, Алан Стомайер и Питер Шталь (на фото не хватает Барри Шапиро и Дона Соломона).

Моя жизнь за четыре года до Aerosmith… с The Strangers.

Я в магазине Барбары Браун с Джо Перри… Я привел сюда группа выбирать наряды для обложки первого альбома, 1972 год.

Моя комната на Кент-стрит в Бруклине, Массачусетс, 1971 год. Здесь и мой красный парашют, и наш первый задник для сцены, который я украл с Вудстока, самый первый «Саван гастролей».

Наш первый билборд, Кенмор-сквер, Бостон, 1972 год.

На фото справа – страница из книги о нашем первом туре. Я собрал этот коллаж из фото с одного концерта в 1972 году.

Наши стикеры, которыми мы обклеили каждую будку для оплаты пошлин за платные дороги от Бостона до Лос-Анжелеса, 1973 год.

Мы в переднем фюзеляже самолета на пути в Англию. Жизнь – зассанство, а ты в ней – ссыкун. 1975 год.

Том, 1974 год. Раньше я мог его шантажировать, но больше не смогу…

Я на записи нашего второго альбома на студии Record Plant, 1973 год.

Марк Леман, наш первый тур-менеджер, 1972 год. Джо и я написали Movin’ Out на его кровати с водяным матрасом.

Первая песня, которую мы с Джо написали. Мой отец ее транспонировал, 1971 год.

Королева блесток, 1972 год. (Этот наряд был создан мной и Франсин Ларнесс, обожаю тебя, подруга!)

Я снова в своем седле (Back in the Saddle), достигаю блаженства в туре в поддержку альбома Rocks, 1976 год.

Я в макраме-рубашке, которую я носил, пока она вся не сгнила и я не повесил ее на свой микрофон, 1972 год.

Я с Риком Дерринджером за кулисами концертной площадки Academy of Music, 1973 год. Они исполнял Hang On Sloopy.

Я с мамой, 1976 год.

Я с Джоном Белуши в Студии 54, 1975 год.

Как мы выиграли войну, протянув руку, 1976 год.

Молодожены: я и моя прекрасная жена Сиринда Фокс, 1978 год. Мы с Мией потеряли ее 7 сентября 2002-го.

Другой Aerosmith, 1980-е: Том Хэмилтон, Барри Гибб Крамер, я, Рик Дюфай и Джимми Креспо.

За кулисами с Дэррилом (Run-D.M.C.) в 1982-м.

Работаем над альбомом Pump на студии Рика Тинори, Кохасет, штат Массачусетс, 1989 год. Пишем текст к песне Love in an Elevator.

Пишем песню The Other Side на полу Little Mountain Studios, Ванкувер, Британская Колумбия, 1989 год.

Джо Перри, Тони Беннетт, я и Томми Моттола в день, когда мы подписали контракт с «Сони», 1991 год.

Шоу Смены Тысячелетия на площадке Osaka Dome в Японии. Конец света? Да хрена лысого!

Подарок от Вилли Дэвидсона за то, что я сыграл на шоу Year End Bash, организованном компанией Harley-Davidson в поддержку бренда, 2003 год.

Я с собой из Зала славы рок-н-ролла в Кливленде. Эту голову сделали для съемок клипа на песню Pink.

Фотосессия для бренда Chrome Hearts, 2006 год.

Тадж, Миа и Челси смотрят выступление Pink на шоу Aerosmith’s MTV Icons, 2002 год.

Лори из компании Chrome Hearts сделала фотографию Челси с папой в 2006-м.

За кулисами тура в поддержку альбома Get a Grip с потрясающей Памелой Андерсон, 1994 год.

Я и Эрин – момент затишья перед бурей следующего тура, 2006 год.

Челси, я, Тадж и Миа за кулисами, Бостон, 2006 год.

Я и Линда на Рождество, 2006 год.

Лив на обложке журнала Interview, 2007 год.

Челси Анна Тайлер Талларико качается на наших канатных качелях в Санапи, штат Нью-Гэмпшир, 2008 год.

Клайд и его железный конь (Honkin’), 2010 год.

Мой последний алкогольный напиток, 2009 год. Все или ничего.

Я с Миком Флитвудом в день, когда он одолжил мне свои шары, концертная площадка The Roxy, 2010 год.

Я готов на что угодно ради хорошего кадра… 2010 год. Из шкафа-то я вышел, а вот из ящика не получается.

Джонни Би (гениальный тур-менеджер Джо) и я, Лондон, 2010 год.

Мы с Билли Перри даем жару… наша группа и Бар Рафаэли, 2007 год.

«Председатель», 2010 год.

Мы с Эрин знакомимся с Мишель и Бараком Обамой на Премии центра Кеннеди, 2010 год.

Челси и кот Виктор, 2011 год.

Моя Миа, 2010 год.

Я с Биби Бьюэлл, мамой Лив, 2010 год.

Тадж и Рейнджер, осень 2010-го.

Майло Лэнгдон, мой внук, 2010 год. Я – дедушка… Да, детка!

Я и Майло, 2011 год. Дедуля отлетел в космос.

Тереза и Рейнджер, еще совсем щенок, осень 2009-го.

Место, где покоится моя мама.

Я с отцом, 2010 год.

Мой самая любимая фотография Aerosmith всех времен – на сцене концертной площадки Verizon Wireless Amphitheater, Ирвайн, штат Калифорния, 29 июля 2010 года.

Third Stone From The Sun – композиция Джими Хендрикса.

To pound (англ.) – колотить.

От песни «Jaded».

От песни Janie’s Got A Gun.

3,5 г.

Brimstone: brim – край, stone – травка.

Sick as a dog – также является фразеологизмом и значит «отвратительно себя чувствовать».

Face in a jar by the door – фраза из песни Eleanor Rigby The Beatles.

Нью-Йорк.

Syringe (англ.) – шприц.

Игра слов – жаргон и куннилингус.

Lucy in the Sky with Diamonds – песня The Beatles.