старые годы, когда стоило лишь пожелать чего-нибудь – и желание исполнялось, жил-был на свете король; и все дочери его были одна краше другой, а уж младшая королевна была так прекрасна, что даже само солнышко, так много видавшее всяких чудес, – и то дивилось, озаряя ее личико. Близ королевского замка был большой темный лес, а в том лесу, под старой липой, вырыт был колодец. В жаркие дни заходила королевна в темный лес и садилась у прохладного колодца; а когда ей скучно становилось, брала она золотой свой мячик, подбрасывала его и ловила: это была ее любимая забава.

Но вот случилось однажды, что подброшенный королевной золотой мяч попал не в ее протянутые ручки, а пролетел мимо, ударился оземь и прямо покатился в воду. Королевна следила за ним глазами, но, увы, мячик исчез в колодце! А колодец был так глубок, так глубок, что и дна не было видно. Стала тут королевна плакать, плакала-рыдала все громче да горестней и никак не могла утешиться. Плачет она, заливается, как вдруг слышит чей-то голос: «Да что с тобой, королевна?! От твоих слез и в камне жалость явится!..» Оглянулась она, чтоб узнать, откуда голос звучит, и увидела лягушку, которая высунула свою толстую, уродливую голову из воды. «Ах, так это ты, старый водошлёп! – сказала девушка. – Плачу я о своем золотом мячике, что в колодец упал!..» – «Успокойся, не плачь! – отвечала лягушка. – У меня-то средство найдется, чтоб горю твоему помочь; но что дашь ты мне, если я тебе игрушку достану?» – «Да все, что хочешь, милая лягушечка! – отвечала королевна. – Мои платья, жемчуг мой, каменья самоцветные, а еще в придачу и корону золотую, которую ношу!» И отвечала лягушка: «Не нужно мне ни платьев твоих, ни жемчуга, ни камней самоцветных, ни твоей короны золотой; а вот если бы ты меня полюбила, и стала бы я везде тебя сопровождать, разделять твои игры, за твоим столиком сидеть с тобой рядом, кушать из твоей золотой тарелочки, пить из твоей стопочки, спать в твоей постельке; если ты мне все это обещаешь, я готова спуститься в колодец и достать тебе оттуда золотой мячик!» – «Ну да, – отвечала королевна, – обещаю тебе все, чего хочешь, лишь бы ты мне только мячик мой вернула!» Она-то думала: «Пустое городит глупая лягушка! Сидеть ей в воде с подобными себе да квакать, а где уж ей быть человеку товарищем!»

Заручившись обещанием, лягушка исчезла в воде, опустилась на дно, а через несколько мгновений опять выплыла, держа во рту мячик, и бросила его на траву. Затрепетала от радости королевна, увидев снова свою прелестную игрушку, подняла ее и убежала вприпрыжку. «Постой, постой! – закричала лягушка. – Возьми же меня с собой! Я не могу так бегать, как ты!» Куда тебе! Напрасно ей вслед во всю глотку квакала лягушка: не слушала беглянка, поспешила домой и… скоро забыла о бедной лягушке, которой пришлось несолоно хлебавши опять вернуться в свой колодец…

На следующий день, когда королевна с королем и всеми придворными села за стол и стала кушать со своего золотого блюдца, – вдруг: шлеп, шлеп, шлеп, шлеп! Что-то зашлепало по мраморным ступеням лестницы и, добравшись до верха, стало стучаться в дверь: «Королевна, младшая королевна, отвори мне!» Она вскочила посмотреть, кто бы там такой мог стучаться, и, отворив дверь, увидела лягушку. Быстро хлопнула дверью королевна, опять села за стол, и страшно-страшно ей стало. Увидал король, что сердечко ее сильно бьется, и сказал: «Дитятко мое, чего ты боишься? Уж не великан ли какой стоит за дверью и хочет похитить тебя?» – «Ах нет! – отвечала она. – Не великан, а мерзкая лягушка!» – «Чего же ей нужно от тебя?» – «Ах, дорогой отец! Когда я в лесу вчера сидела у колодца и играла, упал мой золотой мячик в воду; а так как я очень горько плакала – лягушка мне достала его оттуда; и, когда она стала настойчиво требовать, чтобы нам быть отныне неразлучными, я обещала; но ведь никогда я не думала, чтоб она могла из воды выйти! А вот она теперь тут, за дверью, и хочет войти сюда!»

Лягушка постучала вторично и голос подала:

Королевна-свет, меньша́я!Что же ты не отворяешь?!Иль забыла обещаньяУ прохладных вод колодца?Королевна-свет, меньша́я,Что же ты не отворяешь?

Тогда сказал король: «Что ты обещала, то и должна исполнить; ступай – и отвори!» Она пошла и отворила дверь. Лягушка вскочила в комнату и, следуя по пятам за королевной, доскакала до самого ее стула; села подле стула и крикнула: «Подними меня до себя!..» Королевна все медлила, пока, наконец, король не приказал ей это исполнить. Едва лягушку на стул посадили, она уж на стол запросилась; посадили на стол, а ей все мало: «Придвинь-ка, – говорит, – свое блюдце золотое поближе ко мне, чтоб мы вместе покушали!..» Что делать?! И это исполнила она, хоть и с явной неохотой. Лягушка уплетала кушанья за обе щеки, а молодой хозяйке кусок в горло не лез. Наконец гостья сказала: «Накушалась я, да и притомилась! Отнеси же меня в свою комнатку да приготовь свою постельку пуховую, и ляжем-ка мы с тобою спать». Расплакалась королевна, и страшно ей стало холодной лягушки: и дотронуться-то до нее боязно, а тут она еще на королевниной мягкой, чистой постельке почивать будет! Но король разгневался и сказал: «Кто тебе в беде помог, того тебе потом презирать не годится!» Взяла она лягушку двумя пальцами, понесла к себе наверх и ткнула в угол. Но когда она улеглась в постельку, подползла лягушка и говорит: «Я устала, я хочу спать точно так же, как и ты; подними меня к себе, или я отцу твоему пожалуюсь!..» Ну уж тут королевна рассердилась до чрезвычайности, схватила ее и бросила, что было мочи, об стену. «Чай, теперь уж ты успокоишься, мерзкая лягушка!»

Упавши наземь, обернулась лягушка статным королевичем с прекрасными, ласковыми глазами. И стал он, по воле короля, милым товарищем и супругом королевны. Тут рассказал он ей, что злая ведьма чарами оборотила его в лягушку, и что никто на свете, кроме королевны, не в силах был его из колодца вызволить, и что завтра же они вместе поедут в его царство. Тогда они заснули, а на другое утро, когда их солнце пробудило, подъехала к крыльцу карета: лошади белые, с белыми страусовыми перьями на головах, сбруя вся из золотых цепей, а на запятках стоял слуга молодого короля, его верный Генрих. Когда повелитель его был превращен в лягушку, верный Генрих так опечалился, что велел сделать три железных обруча и заковал в них свое сердце, чтоб оно не разорвалось на части от боли да кручины. Но вот карета должна была отвезти молодого короля в родное царство; верный Генрих посадил в нее молодых, стал опять на запятки и был рад-радешенек избавлению своего господина от чар. Проехали они часть дороги, как вдруг слышит королевич позади себя какой-то треск – словно что-нибудь обломилось. Обернулся он и закричал:

– Что там хрустнуло? Карета?– Нет! Цела, крепка она… А этоХрустнул обруч на сердце моем:Исстрадалось, бедное, о том,Что в колодце был ты заключен —Быть лягушкой навек обречен.

И еще, и еще раз хрустнуло что-то во время пути, и королевич в эти оба раза тоже думал, что ломается карета; но то лопались только обручи на сердце верного Генриха, потому что господин его был теперь освобожден от чар и счастлив.

С мышкой познакомилась кошка и столько пела ей про свою великую любовь и дружбу, что мышка наконец согласилась поселиться с нею в одном доме и завести общее хозяйство. «Да, вот к зиме нужно бы нам наготовить припасов, а не то голодать придется, – сказала кошка. – Ты, мышка, не можешь ведь всюду ходить! Того гляди еще кончишь тем, что в мышеловку угодишь!..» Добрый совет был принят и про запас куплен горшочек жиру. Но не знали они, куда его поставить, пока наконец после долгих рассуждений кошка не сказала: «Я не знаю места для хранения лучше церкви: оттуда никто не отважится украсть что бы то ни было; мы поставим горшочек под алтарем и примемся за него не прежде, чем это нам действительно понадобится». Горшочек поставили на хранение в верном месте; но немного времени прошло, как уже захотелось кошке отведать жирку, и говорит она мышке: «Вот что я все собиралась тебе сказать, мышка: звана я к сестре двоюродной на крестины; она родила сынка, белого с темными пятнами, – так я кумой буду. Ты пусти меня сегодня в гости, а уж домашним хозяйством одна позаймись!» – «Да-да, – отвечала мышь, – ступай с богом; а если что вкусное скушать доведется, вспомни обо мне: я и сама бы не прочь выпить капельку сладкого красного крестинного винца…» Все это были выдумки: у кошки не было никакой двоюродной сестры, и никто не звал ее на крестины. Пошла она прямехонько в церковь, пробралась к горшочку с жиром, стала лизать и слизала сверху жирную пленочку. Потом совершила прогулку по городским крышам, осмотрелась кругом, затем растянулась на солнышке и облизывалась каждый раз, когда вспоминала о горшочке с жиром. Только ввечеру вернулась она домой. «Ну вот ты и вернулась! – сказала мышь. – Верно, весело денек провела!» – «Да, недурно», – отвечала кошка. «А как назвали новорожденного?» – «Початочек», – коротко отвечала кошка. «Початочек?! – воскликнула мышь. – Вот так удивительно странное имя! Или оно принято в вашем семействе?» – «Да о чем тут рассуждать?! – сказала кошка. – Оно не хуже, чем Крошкокрад, как зовут твоих крестников».

Немного спустя опять одолело кошку желание полакомиться. Она сказала мышке: «Ты должна мне сделать удовольствие и еще раз одна позаботиться о хозяйстве: я вторично приглашена на крестины и не могу отказать, так как у новорожденного отметина есть: белое кольцо вокруг шеи». Добрая мышь согласилась, а кошка позади городской стены проскользнула в церковь и съела с полгоршочка жиру. «Вот уж именно ничто так не вкусно, как то, что сама в свое удовольствие покушаешь!» – сказала она и была очень довольна своей поденщиной. Когда она вернулась домой, мышь опять ее спрашивает: «Ну а как этого детеныша нарекли?» – «Середочкой!» – отвечала кошка. «Середочкой?! Да что ты рассказываешь?! Такого имени я отродясь не слыхивала и бьюсь об заклад, что его и в календаре нет!»

А у кошки скоро опять слюнки потекли, полакомиться захотелось. «Бог любит троицу! – сказала она мышке. – Опять мне кумой быть приходится! Детеныш весь черный, как смоль, и только одни лапки у него беленькие, а на всем туловище ни одного белого волоска не найдется! Это случается в два года раз: ты бы отпустила меня туда!» – «Початочек! Середочка! – отвечала мышь. – Это такие имена странные, что меня раздумье берет!» – «Ты все торчишь дома, в своем темно-сером байковом халате и со своей длинной косицей, – сказала кошка, – и причудничаешь: вот что значит днем не выходить из дому». Мышка во время отсутствия кошки убрала комнатки и весь дом привела в порядок, а кошка-лакомка дочиста вылизала весь горшочек жиру. «Только тогда на душе и спокойно, когда все съешь!» – сказала она себе и лишь поздней ночью вернулась домой, сытая-пресытая. Мышка сейчас спросила, какое имя дали третьему детенышу. «Оно тебе, верно, тоже не понравится? – отвечала кошка. – Малютку назвали Последышек!» – «Последышек! – воскликнула мышь. – Это самое подозрительное имя! Я его что-то в печати до сих пор не встречала! Последышек! Что бы это значило?!» Она покачала головкой, свернулась калачиком и легла спать.

С той поры никто уже кошку больше не звал на крестины, а когда подошла зима и около дома нельзя было найти ничего съестного, мышка вспомнила о своем запасе и сказала: «Пойдем, кисанька, проберемся к припасенному нами горшочку с жиром, то-то вкусно покушаем». – «О да, – отвечала кошка, – вкусно будет! Так же вкусно, как если бы ты свой тонкий язычок в окошко высунула!..» Они отправились, а когда дошли до цели, то нашли горшочек, положим, на своем месте, но совсем пустым. «Ах, – сказала мышь, – теперь я вижу, что случилось; теперь мне ясно, что ты мне истинный друг! Ты все съела, когда на крестины ходила: сперва почала, потом до середочки добралась, затем…» – «Замолчишь ли ты?! – вскричала кошка. – Еще слово – и я тебя съем!» У бедной мышки уже на языке вертелось: «Последышек», и едва сорвалось у нее это слово, как одним прыжком подскочила к ней кошка, схватила ее и… проглотила. Вишь ты! И все так-то на свете бывает!..

На опушке большого леса жил дровосек со своею женой, и было у них единственное дитя, трехлетняя девочка. Были они так бедны, что даже без хлеба насущного сиживали и не знали, чем прокормить ребенка. Однажды поутру дровосек, подавленный своими заботами, отправился на работу в лес. Стал он там рубить дрова, как вдруг появилась перед ним прекрасная, высокая женщина, с венцом из ярких звезд на голове, и сказала ему: «Я – Дева Мария, мать младенца Христа. Ты беден, обременен нуждою! Принеси мне свое дитя: возьму его с собою, буду ему матерью и стану о нем заботиться». Послушался ее дровосек, принес дитя свое и вручил его Деве Марии, которая и взяла его с собой на небо. Хорошо там зажило дитя: ело пряники сахарные, пило сладкое молоко, в золотые одежды одевалось, и ангелы играли с ним. Когда же девочке исполнилось четырнадцать лет, позвала ее однажды к себе Дева Мария и сказала ей: «Милое дитя, предстоит мне путь неблизкий; так вот, возьми ты на хранение ключи от тринадцати дверей Царства Небесного. Двенадцать дверей можешь отпирать и осматривать все великолепие, но тринадцатую дверь, что вот этим маленьким ключиком отпирается, запрещаю тебе отпирать! Не отпирай ее: не то будешь несчастною!» Девочка обещала быть послушной, и затем, когда Дева Мария удалилась, она начала осматривать обители небесного царства. Каждый день отпирала она по одной двери, пока не обошла все двенадцать обителей. В каждой сидело по одному апостолу, в великом сиянии, – и девочка радовалась всей этой пышности и великолепию, и ангелы, всюду ее сопровождавшие, радовались вместе с нею. И вот оставалась замкнутою только одна запретная дверь; а девочке очень хотелось узнать, что за нею скрыто, и сказала она ангелам: «Совсем отворять ее я не стану и входить туда не буду, а лишь приотворю настолько, чтобы мы хоть в щелочку могли что-нибудь увидеть!» – «Ах нет! – отвечали ангельчики. – Это был бы грех: Дева Мария запретила – и это может грозить нам великим несчастьем!» Тогда она замолкла, да желание-то в сердце ее не замолкло, а грызло и побуждало ее и не давало ей покоя. И однажды, когда все ангелы отлучились, она подумала: «Я одна-одинешенька теперь и могла бы туда заглянуть: никто ведь об этом не узнает». Отыскала она ключ и, взяв его в руку, вложила в замочную скважину, а вставив, и повернула. Мигом распахнулась дверь – и увидала она там Пресвятую Троицу, восседающую в пламени и блеске. Мгновение простояла девочка в изумлении, а затем слегка дотронулась пальцем до этого сияния – и палец ее стал совсем золотым. Тут ее охватил сильный страх, она быстро захлопнула дверь и убежала. Но что ни делала она, как ни металась – не проходил ее страх, сердце все продолжало биться и не могло успокоиться; да и золото не сходило с пальца, как она ни мыла и ни терла его.

Вскоре вернулась Дева Мария из своего путешествия, позвала к себе девочку и потребовала обратно ключи от неба. Когда девочка подавала связку, взглянула ей Приснодева в глаза и спросила: «Не отпирала ли ты и тринадцатую дверь?» – «Нет!» Тогда возложила ей Владычица руку свою на сердце, почувствовала, как оно бьется, и увидала, что запрещение было нарушено и дверь была отперта. В другой раз спросила Царица Небесная: «Вправду ль ты этого не делала?» – «Нет», – отвечала вторично девочка. Тогда взглянула Приснодева на палец ее, позлащенный от прикосновения к небесному пламени, и ясно увидела, что девочка согрешила, и спросила ее в третий раз: «Ты точно не делала этого?!» И в третий раз отвечала девочка: «Нет!» Тогда сказала Дева Мария: «Ты ослушалась меня, да вдобавок еще солгала, а потому недостойна дольше оставаться на небе!»

И девочка погрузилась в глубокий сон, а когда проснулась, то лежала внизу, на земле, среди пустынной глуши. Она хотела позвать на помощь, но не могла произнести ни звука. Вскочила она и хотела бежать, но, в какую сторону ни обращалась, везде был ей препятствием стоявший стеною густой терновник, чрез который она не могла прорваться. В этой глуши, где она оказалась как бы в плену, стояло старое дуплистое дерево: оно должно было служить ей жилищем. Туда вползала она и спала там с наступлением ночи; там же в дождь и грозу находила она себе приют. Но это была жалкая, плачевная жизнь – и горько плакала девочка, вспоминая о том, как ей хорошо было на небе и как с нею играли ангелы. Единственной пищей служили ей коренья и лесные ягоды. Осенью собирала она опавшие орехи и листья и относила их в свое дупло: орехами питалась во время зимы, а когда все кругом покрывалось снегом и льдом, она заползала, как жалкий зверек, в эти листья, чтоб укрыться от холода. Одежда ее скоро изорвалась и лохмотьями свалилась с ее тела. Когда же затем солнышко снова начинало пригревать, она выходила из своего убежища и садилась под деревом, со всех сторон покрытая своими длинными волосами, словно плащом. Так прозябала она год за годом, испытывая бедствия и страдания земного существования.

Однажды, когда деревья снова нарядились в свежую зелень, король той страны, охотясь в лесу, преследовал дикую козу и, так как она убежала в кусты, окаймлявшие прогалину со старым деревом, король сошел с коня, вырвал заросли и мечом прорубил себе в них путь. Пробившись наконец сквозь эти дебри, он увидел дивно-прекрасную девушку, сидевшую под деревом и с головы до пят покрытую волнами своих золотистых волос. Он остановился, безмолвно, с изумлением вглядываясь в нее, а затем сказал ей: «Кто ты такая и зачем сидишь ты здесь, в пустыне?» Она ничего не отвечала, потому что уст не могла открыть. Король продолжал: «Хочешь ли ты идти со мной, в мой замок?» На это она отвечала только легким кивком головы. Тогда взял ее король на руки, донес до своего коня и поехал с нею домой, а когда прибыл в свой королевский дворец, приказал облечь ее в пышные одежды и всем наделил ее в изобилии. И хоть она говорить не могла, но была так пленительно-прекрасна, что король полюбил ее всем сердцем и немного спустя женился на ней.

Минуло около года, и королева родила сына. И вот ночью, когда она лежала одна в постели, явилась ей Дева Мария и сказала: «Если ты мне всю правду скажешь и повинишься в том, что отворяла запретную дверь, то я открою уста твои и возвращу тебе дар слова; если же ты в грехе своем станешь упорствовать и будешь отрицать свою вину, я возьму у тебя твоего новорожденного ребенка». Королева получила возможность сказать правду, но она настаивала на своем и сказала: «Нет, я не отпирала запретной двери!» Тогда Пресвятая Дева взяла из рук ее новорожденного младенца и скрылась с ним. Наутро, когда ребенка нигде не могли найти, поднялся ропот в народе: «Королева-де людоедка, родное дитя извела!» Она все слышала, да ничего возразить против этого не могла; король же не хотел этому верить, потому что крепко любил ее.

Через год еще сын родился у королевы. И опять ночью вошла к ней Пресвятая Дева и сказала: «Согласна ли ты покаяться в том, что отпирала запретную дверь? Признаёшься – так я тебе первенца твоего отдам и возвращу дар слова; если же будешь упорствовать в грехе и отрицать вину свою – отниму у тебя и этого новорожденного младенца!» Снова отвечала королева: «Нет, не отпирала я запретной двери!» И взяла Владычица из рук ее дитя и вознеслась с ним на небеса. Наутро, когда вновь оказалось, что дитя исчезло, народ уже открыто говорил, что королева пожрала его, и королевские советники требовали суда над нею. Но король так ее любил, что все не хотел верить обвинению и повелел своим советникам под страхом смертной казни, чтоб они об этом и заикнуться не смели.

На следующий год родила королева прехорошенькую девочку – и в третий раз явилась ей ночью Пресвятая Дева Мария и сказала: «Следуй за мною!» Взяла ее Владычица за руку, повела на небо и показала ей там обоих ее старших детей: они встретили ее веселым смехом и играли державным яблоком Святой Девы. Возрадовалась королева, глядя на них, а Пресвятая Дева сказала: «Ужели до сих пор не смягчилось твое сердце? Если ты признаёшься, что отпирала запретную дверь, я возвращу тебе твоих обоих сыночков!» Но королева в третий раз отвечала: «Нет, не отпирала я запретной двери!» Тогда Владычица снова опустила ее на землю и отняла у нее также третье дитя.

Когда на следующее утро разнеслась весть об исчезновении новорожденной королевны, народ громко завопил: «Королева – людоедка! Ее следует казнить!» И король уже не мог более противиться своим советникам. Нарядили над королевою суд, а так как она не могла ни слова в защиту свою вымолвить, то присудили ее к сожжению на костре. Навалили дров, и, когда вокруг королевы, крепко привязанной к столбу, со всех сторон стало подыматься пламя, растаял твердый лед ее гордыни и раскаяние наполнило ее сердце, она подумала: «О, если бы я могла хоть перед смертью покаяться в том, что отворяла дверь!» Тогда вернулся к ней голос и она громко воскликнула: «Да, Пресвятая Мария, я совершила это!» И в тот же миг полился дождь с небес и потушил пламя; ослепительный свет осиял осужденную, и Дева Мария сошла на землю с ее новорожденной дочерью на руках и обоими сыночками по сторонам. И сказала ей Владычица ласково: «Кто сознаётся и раскаивается в своем грехе, тому грех прощается!» Отдала ей Приснодева всех троих детей, возвратила дар слова и осчастливила ее на всю жизнь.

У одного отца было двое сыновей. Старший был умен, сметлив, и всякое дело у него спорилось в руках, а младший был глуп, непонятлив и ничему научиться не мог. Люди говорили, глядя на него: «С этим отец еще не оберется хлопот!» Когда нужно было сделать что-нибудь, все должен был один старший работать; но зато он был робок, и, когда отец его за чем-нибудь посылал позднею порой, особенно ночью, и если к тому же дорога проходила мимо кладбища или иного страшного места, он отвечал: «Ах нет, батюшка, не пойду я туда! Очень уж боязно мне!» Порой, когда вечером у камелька шли россказни, от которых мороз по коже продирал, слушатели восклицали: «Ах, страсти какие!» А младший слушал, сидя в своем углу, и никак понять не мог, что это значило? «Вот затвердили-то: страшно да страшно! А мне вот ни капельки не страшно! И вовсе я не умею бояться! Должно быть, это также одна из тех премудростей, в которых я ничего не смыслю!»

Однажды сказал ему отец: «Послушай-ка ты там, в углу! Ты и растешь и силы набираешься, надо же тебе научиться тоже какому-нибудь ремеслу, чтоб добывать себе насущный хлеб. Видишь, как трудится твой брат; а тебя, право, даром кормить хлебом приходится!» – «Эх, батюшка! – отвечал тот. – Очень бы хотел я научиться чему-нибудь! Да уж коли на то пошло, очень хотелось бы мне научиться страху: я ведь совсем не умею бояться». Старший брат расхохотался, услыхав такие речи, и подумал про себя: «Господи милостивый! Ну и дурень же брат у меня! Никогда пути не будет в нем! Кто хочет крюком быть, тот заранее спину гни!» Отец вздохнул и отвечал: «Страху-то ты еще непременно научишься, да хлеба-то себе этим не заработаешь!»

Вскоре после того зашел к ним в гости дьячок, и стал ему старик жаловаться на свое горе: не приспособился-де сын его ни к какому делу, ничего не знает и ничему не учится. «Ну подумайте только! Когда я спросил его, чем он станет себе хлеб зарабатывать, он ответил, что очень хотел бы научиться страху!» – «Коли за этим только дело стало, – отвечал дьячок, – так я берусь обучить его! Пришлите-ка его ко мне! Я его живо обработаю!..» Отец был этим доволен, в надежде что малого хоть сколько-нибудь обломают. Итак, дьячок взял к себе парня домой и поручил ему звонить в колокол. Дня через два разбудил он его в полночь, велел ему встать, взойти на колокольню и звонить; а сам думает: «Ну научишься же ты нынче страху!» Пробрался тихонько вперед, и, когда парень, поднявшись наверх, обернулся, чтобы взяться за веревку от колокола, перед ним на лестнице, против слухового окна, очутился кто-то в белом. Он крикнул: «Кто там?» – но тот не отвечал и не шевелился. «Эй! Отвечай-ка! – закричал снова парень. – Или убирайся подобру-поздорову! Нечего тебе здесь ночью делать!» Но дьячок продолжал стоять неподвижно, чтобы парень принял его за привидение. Вторично обратился к нему парень: «Чего тебе нужно здесь? Отвечай, если ты честный малый; а не то я тебя сброшу с лестницы!» Дьячок подумал: «Ну это ты, братец мой, только так говоришь!» – не проронил ни звука и стоял словно каменный. И в третий раз крикнул ему парень, но опять не добился ответа. Тогда он бросился на привидение и столкнул его с лестницы так, что, пересчитав десяток ступеней, оно растянулось в углу. А парень отзвонил себе, пришел домой, лег, не говоря ни слова, в постель и заснул. Долго ждала дьячиха своего мужа, но тот все не приходил. Наконец ей страшно стало, она разбудила парня и спросила: «Не знаешь ли, где мой муж? Он ведь только что перед тобой взошел на колокольню!» – «Нет! – отвечал тот. – А вот на лестнице, против слухового окна, стоял кто-то, и так как он не хотел ни отвечать мне, ни убираться, я принял его за мошенника и спустил с лестницы. Подите-ка взгляните, не он ли это был? Мне было бы жаль, если бы это над ним стряслось!» Бросилась туда дьячиха и увидела мужа: сломал ногу, лежит в углу и стонет.

Она перенесла его домой и поспешила с громкими криками к отцу парня: «Ваш сын натворил беду великую: мужа моего сбросил с лестницы, так что, сердечный, ногу сломал! Возьмите вы негодяя из нашего дома!» Испугался отец, прибежал к сыну и выбранил его: «Что за проказы богомерзкие! Али тебя лукавый попутал!» – «Ах, батюшка! Только выслушай меня! – отвечал тот. – Я совсем не виноват! Он стоял там, в темноте, словно зло какое умышлял. Я не знал, кто это, и трижды уговаривал его ответить мне или уйти!» – «Ах, – возразил отец, – от тебя мне одни напасти! Убирайся ты с глаз моих! Видеть я тебя не хочу!» – «Воля ваша, батюшка, ладно! Подождите только до рассвета: я уйду себе, стану обучаться страху: авось узнаю хоть одну науку, которая меня прокормит!» – «Учись чему хочешь, мне все равно! – сказал отец. – Вот тебе пятьдесят талеров, ступай с ними на все четыре стороны и никому не смей сказывать, откуда ты родом и кто твой отец, чтобы меня не срамить!» – «Извольте, батюшка, если ничего больше от меня не требуется, все будет по-вашему! Это я легко могу соблюсти!»

На рассвете положил парень свои пятьдесят талеров в карман и вышел на большую дорогу, бормоча про себя: «Хоть бы на меня страх напал! Хоть бы на меня страх напал!» Подошел к нему какой-то человек, услыхавший эти речи, и стали они вместе продолжать путь. Вскоре завидели они виселицу, и сказал ему спутник: «Видишь, вон там стоит дерево, на котором семеро с веревочной петлей спознались, а теперь летать учатся! Садись под тем деревом и жди ночи: не оберешься страху!» – «Ну коли только в этом дело, – отвечал парень, – так оно не трудно! Если я так скоро научусь страху, то тебе достанутся мои пятьдесят талеров, приходи только завтра рано утром сюда ко мне!» Затем подошел добрый молодец к виселице, сел под нею и дождался там вечера. Ему стало холодно, и он развел себе костер; но к полуночи так посвежел ветер, что парень и при огне никак не мог согреться. Ветер раскачивал трупы повешенных, они толкались друг о друга. И подумал парень: «Мне холодно даже здесь, у огня, каково же им мерзнуть и мотаться там, наверху?..» И как сердце у него было сострадательное, он приставил лестницу, взлез наверх, отвязал висельников одного за другим и спустил всех семерых наземь. Затем он раздул хорошенько огонь и рассажал их всех кругом, чтоб они могли согреться. Но они сидели неподвижно, так что пламя стало охватывать их одежды. Он сказал им: «Эй вы, берегитесь! А не то я вас опять повешу!» Но мертвецы ничего не слыхали, молчали и не мешали гореть своим лохмотьям. Тут он рассердился: «Ну если вы остерегаться не хотите, то я вам не помощник, а мне вовсе не хочется сгореть вместе с вами!» И он снова повесил их на прежнее место. Потом он подсел к своему костру и заснул. Поутру пришел к нему встречный человек за получением пятидесяти талеров и спросил: «Ну что, небось знаешь теперь, каков страх бывает?» – «Нет, – отвечал тот, – откуда же было мне узнать это? Эти ребята, что там наверху болтаются, даже рта не открывали и так глупы, что дали гореть на теле своим лохмотьям!» Тут увидел прохожий, что пятьдесят талеров ему на этот раз не придется получить, и сказал, уходя: «Еще первого я такого вижу!»

Парень тоже пошел своей дорогой, бормоча по-прежнему: «Ах, если б меня страх пробрал!» Услыхал это извозчик, ехавший позади его, и спросил: «Кто ты таков?» – «Не знаю!» – отвечал малый. А извозчик продолжал: «Откуда ты?» – «Не знаю!» – «Да кто твой отец?» – «Не смею сказать!» – «Что такое бормочешь ты себе под нос?» – «Я, видишь ли, хотел бы, чтоб меня страх пробрал, да никто меня не может страху научить!» – отвечал парень. – «Не мели ты вздора! – сказал извозчик. – Ну-ка отправимся со мною: я тебя как раз к месту пристрою!» Парень отправился с ним, и к вечеру прибыли они в гостиницу, где собрались заночевать. Входя в комнату, парень снова произнес вслух: «Кабы меня только страх пробрал! Эх, кабы меня только страх пробрал!» Услыхав это, хозяин засмеялся и сказал: «Если уж такова твоя охота, то здесь найдется к тому подходящий случай!» – «Ах, замолчи! – прервала его хозяйка. – Сколько безумных смельчаков поплатились уже за это жизнью! Было бы очень жаль, если бы и этот добрый молодец перестал глядеть на белый свет!» Но парень сказал: «Как бы ни было оно тягостно, все же я хочу научиться страху: ведь я для этого и пустился в путь-дорогу!» Не давал он покоя хозяину, пока тот не рассказал ему, что невдалеке находится заколдованный замок, где немудрено страху научиться, если только там провести ночи три. И король-де обещал дочь свою в жены тому, кто на это отважится, а уж королевна-то краше всех на свете! В замке же охраняются злыми духами несметные сокровища. Если кто-нибудь в том замке проведет три ночи, то эти сокровища ему достанутся и любой бедняк ими обогатится. Много добрых молодцов ходили туда счастья попытать, да ни один не вернулся. На другое утро явился парень к королю и говорит ему: «Кабы мне дозволено было, я провел бы три ночи в заколдованном замке!» Король взглянул на парня, и так как тот ему приглянулся, то он сказал: «Ты можешь при этом избрать себе три предмета, но непременно неодушевленных, и захватить их с собою в замок». Парень отвечал: «Ну так я попрошу себе огня, токарный станок и резчий станок с резцом!»

Король велел еще засветло снести ему все это в замок. К ночи пошел туда парень, развел яркий огонь в одной из комнат, поставил близ него резчий станок с резцом, а сам сел за токарный. «Эх, кабы меня только страх пробрал! – сказал он. – Да, видно, и здесь я тоже не научусь ему!..» Около полуночи вздумал он пуще разжечь свой костер и стал раздувать пламя, как вдруг из одного угла послышалось: «Ау, мяу! Как нам холодно!» – «Чего орете, дурачье?! – закричал он. – Если вам холодно, идите садитесь к огню и грейтесь!» Едва успел он это произнести, как две больших черных кошки быстрым прыжком подскочили к нему, сели по обе его стороны и стали дико глядеть на него своими огненными глазами. Немного погодя, отогревшись, они сказали: «Товарищ! Не сыграем ли мы в карты?» – «Отчего же? – отвечал он. – Я не прочь; но сперва покажите-ка мне ваши лапы!» Они вытянули свои когти. «Э! – сказал парень. – Коготки у вас больно длинны! Погодите, я должен вам их сперва обстричь!» С этими словами схватил он кошек за загривок, поднял их на резчий станок и крепко стиснул в нем их лапы. «Увидал я ваши пальцы, – сказал он, – и прошла у меня всякая охота в карты играть!» Он убил их и выбросил из окна в пруд. Но когда он, покончив с этой парой, хотел опять подсесть к своему огню, отовсюду, из каждого угла повыскочили черные кошки и черные собаки на раскаленных цепях – и все прибывало да прибывало их, так что ему уж некуда было от них деваться. Они страшно ревели, наступали на огонь, разбрасывали дрова и сбирались совсем разметать костер. Поглядел он с минуту спокойно на их возню, а когда ему невтерпеж стало, он взял свой резец и закричал: «Брысь, нечисть окаянная!» – и бросился на них. Одни разбежались; других он перебил и побросал в пруд. Вернувшись, он снова раздул огонь и стал греться. Сидел он, сидел – и глаза стали слипаться, и стало его клонить ко сну. Оглядевшись кругом и увидав в углу большую кровать, он сказал: «А, вот это как раз кстати!» – и лег. Но не успел он и глаз сомкнуть, как вдруг кровать сама собой стала двигаться и покатила по всему замку. «Вот это ладно! – сказал он. – Да нельзя ли поживей! Трогай!» Тут понеслась кровать, точно в нее шестерик впрягли, – во всю прыть, через пороги, по ступенькам вверх и вниз… Но вдруг – гоп-гоп!.. Кровать опрокинулась вверх ногами, и на парня словно гора налегла. Но он пошвырял с себя одеяла и подушки, вылез из-под кровати и сказал: «Ну будет с меня! Пускай катается кто хочет!» Затем он улегся у огня и проспал до бела дня. Поутру пришел король и, увидав его распростертым на земле, подумал, что привидения убили его и он лежит мертвый. «Жаль доброго молодца!» – сказал король. Услыхал это парень, вскочил и ответил: «Ну до беды-то еще не дошло!» Удивился король, обрадовался и спросил, каково с ним было. «Превосходно, – отвечал тот, – вот уж минула одна ночь, а там и две другие пройдут!» Пошел парень к хозяину гостиницы, а тот и глаза таращит: «Не думал я увидать тебя в живых! Ну что, научился ли страху?» – «Какое там! – отвечал парень. – Все напрасно! Хоть бы кто-нибудь надоумил меня!..»

На вторую ночь пошел он спать в древний замок, сел у огня и затянул свою старую песенку: «Хоть бы страх меня пробрал!» Около полуночи поднялся там шум и гам, сперва потише, а потом все громче и громче, затем опять все смолкло на минуту, и наконец из трубы к ногам парня вывалилось с громким криком полчеловека. «Эй! – закричал добрый молодец. – Надо бы еще половинку! Этой маловато будет!» Тут снова гомон поднялся, послышался топот и вой – и другая половина тоже выпала. «Погоди, – сказал парень, – вот я для тебя огонь маленько раздую!» Сделав это и оглянувшись, он увидел, что обе половины успели срастись – и на его месте сидел уже страшный-престрашный человек. «Это, брат, непорядок! – сказал парень. – Скамейка-то моя!» Страшный человек хотел его оттолкнуть, но парень не поддался, сильно двинул его со скамьи и сел опять на свое место. Тогда нападало сверху, один за другим, еще множество людей. Они достали девять мертвых ног и две мертвых головы, расставили эти ноги и стали играть, как в кегли. Парню тоже захотелось поиграть. «Эй вы, послушайте! – спросил он. – Можно ли мне присоединиться к вам?» – «Можно, коли деньги у тебя есть!» – «Денег-то хватит, да шары ваши не больно круглы!» Взял он мертвые головы, положил их на токарный станок и обточил их кругом. «Вот так, – сказал он, – теперь они лучше кататься будут! Валяйте! Теперь пойдет потеха!..» Поиграл парень с незваными гостями и проиграл немного; но как только пробила полночь, все исчезло. Он улегся и спокойно заснул. Наутро пришел король осведомиться: «Ну что с тобой творилось на этот раз?» – «Поиграл в кегли, два грошика проиграл!» – «Да разве тебе не было страшно?!» – «Ну вот еще! – отвечал парень. – Позабавился, и только! Хоть бы мне узнать, что такое страх!..»

На третью ночь сел он опять на свою скамью и сказал с досадой: «Ах, если бы только пробрал меня страх!» Немного погодя явились шестеро рослых ребят с гробом на руках. «Эге-ге, – сказал парень, – да это, наверное, братец мой двоюродный, умерший дня два тому назад!» Он поманил пальцем и крикнул: «Ну поди, поди сюда, братец!» Гроб был поставлен на пол, парень подошел и снял крышку: в гробу лежал мертвец. Дотронулся парень до его лица: оно было холодно как лед. «Погоди, – сказал он, – я тебя маленько согрею!» Подошел к огню, погрел свою руку и приложил ее к лицу мертвеца; но тот был холоден по-прежнему. Тогда он вынул его из гроба, сел к огню, положил покойника себе на колени и стал тереть ему руки, чтобы вызвать снова кровообращение. Когда и это не помогло, пришло ему в голову, что согреться можно хорошо, если вдвоем лечь в постель; перенес он мертвеца на свою кровать, накрыл его и лег рядом с ним. Немного спустя и покойник согрелся и зашевелился. «Вот видишь ли, братец, – сказал парень, – я и отогрел тебя!» Но мертвец вдруг поднялся и завопил: «А! Теперь я задушу тебя!» – «Что? Задушишь?! Так вот какова твоя благодарность?! Полезай же опять в свой гроб!» И парень поднял мертвеца, бросил его в гроб и закрыл его крышкой; тогда вошли те же шестеро носильщиков и унесли гроб. «Не пробирает меня страх, да и все тут! – сказал парень. – Здесь я страху вовеки не научусь!»

Тут вошел человек, еще громаднее всех прочих, и на вид совершенное страшилище: это был старик с длинной белой бородой. «Ах ты, тварь этакая! – закричал он. – Теперь-то ты скоро узнаешь, что такое страх: готовься к смерти!» – «Ну не очень спеши! – отвечал парень. – Коли мне умирать приходится, так без меня не обойдется дело!» – «Тебя-то уж я прихвачу с собою!» – сказало чудовище. «Потише, потише! Очень уж ты расходился! Я ведь также не слабее тебя, а то еще и посильней буду!» – «Это мы еще посмотрим! – сказал старик. – Если ты окажешься сильней меня, так я тебя отпущу; пойдем-ка попытаем силу!» И повел он парня темными переходами в кузницу, взял топор и вбил одним ударом наковальню в землю. «Эка невидаль?! Я могу и получше этого сделать!» – сказал парень и подошел к другой наковальне; старик стал подле него, любопытствуя посмотреть, и белая борода его свесилась над наковальней. Тогда парень схватил топор, расколол одним ударом наковальню и защемил в нее бороду старика. «Ну теперь ты, брат, попался! – сказал он. – Теперь тебе помирать приходится!» Взял он железный прут и стал им потчевать старика, пока тот не заверещал и не взмолился о пощаде, обещая дать ему за это превеликие богатства. Парень вытащил топор из щели и освободил старика. Повел его старик обратно в замок, показал ему в одном из погребов три сундука, наполненные золотом, и сказал: «Одна треть принадлежит бедным, другая – королю, третья – тебе…» В это время пробила полночь, дух исчез, и парень остался один в темноте. «Как-нибудь да выберусь отсюда!» – сказал он, пощупал вокруг себя, отыскал дорогу в свою комнату и заснул там у огня. Наутро пришел король и спросил: «Что же теперь-то, небось научился ты страху?!» – «Нет, – отвечал тот, – и ведать не ведаю, что такое страх! Побывал тут мой покойный двоюродный брат, да бородач какой-то приходил и показал мне там, внизу, кучу денег, а страху меня никто не научил!» И сказал тогда король: «Хвала тебе, добрый молодец! Избавил ты замок от нечистой силы! Бери же себе дочь мою в жены!» – «Все это очень хорошо, – отвечал тот, – а все-таки до сих пор я не знаю, что значит дрожать от страха!»

Золото достали из подземелья, отпраздновали свадьбу, но супруг королевны, как ни любил он свою супругу и как ни был он всем доволен, все повторял: «Ах, если бы только пробрал меня страх! Кабы страх меня пробрал!» Это наконец раздосадовало молодую. Горничная же ее сказала королевне: «Я пособлю горю! Небось научится и он дрожать от страха!» Она пошла к ручью, протекавшему через сад, и набрала полное ведро пескарей. Ночью, когда молодой король почивал, супруга сдернула с него одеяло и вылила на него целое ведро холодной воды с пескарями, которые так и запрыгали вокруг него. Проснулся тут молодой и закричал: «Ай, страшно мне, страшно мне, женушка милая! Да! Теперь я знаю, что значит дрожать от страха!..»

Была-жила старая коза, и было у нее семь козляток, и она их любила, как всякая мать своих деток любит. Однажды пришлось ей в лес собираться, за кормом; и вот она созвала всех своих козляток и сказала: «Милые детки, надо мне в лесу побывать, так вы без меня берегитесь волка! Ведь он если сюда попадет, то съест вас всех и со шкурой, и с шерстью. Этот злодей часто прикидывается, будто он и не волк, но вы его сейчас узнаете по его грубому голосу и по его черным лапам». Козлятки отвечали: «Милая матушка, уж мы поостережемся, и вы можете идти, о нас не тревожась». Тогда старая коза заблеяла и преспокойно пустилась в путь.

Немного прошло времени после ее ухода, как уж кто-то постучался в домовую дверь и крикнул: «Отомкнитеся, милые детушки, ваша мать пришла и каждому из вас по гостинцу принесла». Но козляточки по грубому голосу поняли, что это пришел к ним волк, и крикнули ему: «Не отомкнемся мы, ты не наша мать! У той голосок тонкий да ласковый, а у тебя голос грубый! Ты – волк!» Тогда волк сбегал к лавочнику, купил у него большой кусок мела, съел его – и голос стал у него тоненький. Вернулся опять к той же домовой двери, постучал в нее и крикнул: «Отомкнитеся, милые детки, ваша мать пришла, всем вам по гостинцу принесла». Но он оперся своими черными лапами о подоконник, детки это увидали и закричали: «Не отомкнёмся, у нашей матери не черные лапы, как у тебя! Ты – волк!» Тогда волк побежал к пекарю и сказал: «Я себе повредил ногу, вымажь мне ее тестом». И когда пекарь исполнил его желание, волк побежал к мельнику и сказал: «Осыпь мне лапы белой мучкой». Мельник подумал: «Верно, волк затеял какую-нибудь плутню», – и стал было отговариваться; но волк сказал: «Если ты этого не сделаешь, то я тебя съем». Тогда мельник струхнул и выбелил ему лапу мучицей. Таковы-то бывают люди!

Вот и пошел злодей в третий раз к той же домовой двери, постучался и сказал: «Отомкнитеся, детушки, ваша милая матушка воротилася и каждому из вас принесла по гостинчику из леса». Козляточки закричали: «Сначала покажи нам, какая у тебя лапа, чтобы мы могли знать, точно ли ты наша милая матушка!» Тогда показал он им лапу в окошко, и когда они увидели, что она, точно, белая, то поверили его речам и отомкнули дверь. А вошел-то волк! Козляточки перепугались – прятаться пометалися. Один прыгнул под стол, другой забился в постель, третий залез в печку, четвертый убежал в кухню, пятый спрятался в шкаф, шестой – под корыто, седьмой – в футляр для часовых гирь. Однако волк всех их разыскал и не очень с ними чинился: одного за другим заглотнул он своею пастью, и только младшего никак не мог найти в часовом футляре. Накушавшись досыта, он преспокойно убрался из дома, растянулся на большом лугу под деревом и начал засыпать.

Вскоре после того вернулась старая коза из лесу домой. Ах, что она там увидела! Домовая дверь открыта настежь: стол, стулья, скамейки – опрокинуты, корыто – в щепы разбито, одеяло и подушки из постели повыброшены. Стала она искать своих деток, но нигде их найти не могла. Стала она их перекликать по именам; но никто не откликался. Наконец, когда она дошла до младшего, тоненький голосок прокричал ей: «Милая матушка, я забился в часовой футляр». Она тотчас добыла оттуда свое детище и услышала рассказ о том, как приходил волк и пожрал всех остальных козляток. Можете себе представить, как она оплакивала своих бедных детушек!

Наконец старая коза, в великой печали своей, пошла из дому, и младший козленочек побежал за ней следом. Чуть только они вышли на луг, коза увидела, что волк лежит врастяжку у дерева и так храпит, что над ним ветви от его храпа колышутся. Коза обошла и осмотрела его со всех сторон и увидела, что в его раздутом брюхе что-то шевелится и ворошится. «Ах, господи, – подумала она, – уж не мои ли это бедные детки? Он ими поужинал, а они, видно, живехоньки!» Тогда она отправила козленочка домой за ножницами, иголкой и ниткой. Затем она взрезала чудовищу утробу, и чуть только взрезала – один козленочек уж высунул оттуда головенку; а как стала резать дальше, то все шестеро козлят выпрыгнули один за другим из волчьей утробы, и все были живехоньки и целехоньки, потому что чудовище, в своей алчности, глотало их целиком. То-то была радость! И стали они ласкаться к своей матушке и приплясывать около нее, словно портной на свадьбе! А старая коза сказала: «Теперь ступайте, соберите мне побольше булыжников, мы их навалим этому проклятому зверине в утробу, пока он спит». Семеро козляточек поспешно натаскали булыжников и набили их в утробу волка сколько влезло. А старая коза еще того скорее зашила ему разрез, так что он ничего не приметил и даже не пошевельнулся… Когда же наконец волк выспался, он поднялся на ноги, и так как каменный груз возбуждал у него в желудке сильную жажду, то вздумал он пробраться к ключу и напиться. Но чуть только переступил он несколько шагов, камни стали у него в брюхе постукивать друг о друга и позвякивать один о другой. Тогда он воскликнул:

И когда он пришел к ключу и наклонился к воде, собираясь пить, тяжелые камни его перетянули, он упал в воду и погиб злою смертью. А семеро козляточек, увидав это, прибежали к матери с криком: «Волк издох! Волк утопился!» И вместе с матерью радостно плясали около ключа.

Жил-был однажды старый король и заболел, и пришло ему в голову: «Видно, лежу я на смертном одре и не подняться уж мне с него». Тогда сказал он: «Позовите ко мне моего неизменно верного Иоганна!» Этот Иоганн был его любимый слуга и так назывался потому, что всю жизнь служил ему верой и правдой. Когда же тот явился к постели короля, король сказал ему: «Вернейший Иоганн, я чувствую, что мой конец приближается и нет у меня никакой иной заботы, кроме заботы о сыне; он еще совсем юн и не всегда сумеет жить по разуму, и если ты мне не обещаешь наставить его всему, что он должен знать, да не захочешь быть ему опекуном, то мне не придется закрыть глаза спокойно». Тогда отвечал верный Иоганн: «Я его не покину и буду служить ему верой и правдой, хотя бы пришлось за то поплатиться жизнью». На это король сказал: «Ну, значит, я могу умереть спокойно и с миром, – и затем продолжал: – После моей смерти ты должен ему показать весь замок – все покои, залы и подвалы и все сокровища, какие в них хранятся; но самого крайнего покоя в длинном коридоре ты ему не показывай – того, в котором сокрыто изображение королевны с золотой крыши. Как только он увидит это изображение, он воспламенится к королевне страстной любовью – пожалуй, еще в обморок упадет, – да из-за нее во всякие опасности полезет… От всего этого ты обязан его оберечь». Верный Иоганн еще раз поклялся старому королю, что исполнит его завет, и тот стал мало-помалу затихать, склонился головой на подушку и скончался.

Когда старого короля схоронили, верный Иоганн рассказал молодому королю о том, в чем он поклялся его отцу на смертном одре, и добавил: «Все обещанное ему выполню добросовестно и буду тебе так же верно служить, как служил ему, хотя бы мне то стоило жизни». Когда же обычное время скорби минуло, верный Иоганн сказал королю: «Ну теперь пора тебе осмотреть все, что ты унаследовал: я покажу тебе весь замок отца твоего». И он повел его всюду, вверх и вниз, и показал ему все богатства и все дивные покои замка, не показал только одного покоя, в котором было сокрыто изображение королевны с золотой крыши. А это изображение было так поставлено, что, если отворить дверь, оно прямо бросалось в глаза; притом оно было так превосходно сделано, что его можно было принять за живое существо, и надо было сознаться, что во всем свете ничто не может быть ни милее, ни прекраснее этого женского образа. Юный король не мог, конечно, не заметить, что верный Иоганн все проходит мимо одной двери, и спросил: «Отчего же ты мне эту не отпираешь?» – «За этою дверью, – отвечал Иоганн, – есть нечто такое, чего ты можешь испугаться». Но король сказал ему: «Я весь замок видел, а потому и желаю знать, что там за дверью». Подошел сам к двери и хотел ее отворить силою. Тогда верный Иоганн стал его удерживать и сказал: «Я отцу твоему перед его кончиною обещал, что ты не увидишь скрытое в этом покое; я знаю, что и тебя, и меня это могло бы повести к великим бедствиям». – «О нет! – отвечал юный король. – Если я не проникну в этот покой, то я, наверно, погибну: я и день и ночь буду жить в вечной тревоге, пока своими глазами не увижу того, что там скрыто! С места не сойду, – так и знай, – пока ты мне не отомкнешь этой двери!»

Тогда верный Иоганн увидел, что решение его непреклонно, и с великой скорбью и тяжкими вздохами выискал в толстой связке заветный ключ. Отомкнув дверь, он поспешил войти первый и думал прикрыть изображение, чтобы оно не бросилось в глаза юному королю. Но все было напрасно! Король приподнялся на цыпочки и глянул ему через плечо. И, как только увидел он изображение красавицы-королевны, которое было прекрасно и притом все блистало золотом и драгоценными камнями, так и грянулся в обморок. Верный Иоганн поднял его, снес на постель и стал тревожиться: «Вот, мол, стряслась беда! Господи Боже, что из этого выйдет?» И стал помаленьку отпаивать королевича вином, пока тот совсем не пришел в себя. Первым словом королевича было: «Ах! Кто эта красавица?» – «Это королевна с золотой крыши», – отвечал верный Иоганн. «Моя любовь к ней так велика, – сказал юный король, – что если бы у каждого листка на дереве был свой язык, то и все они вместе не могли бы выразить моей любви; жизнь свою я посвящу на то, чтобы добиться ее руки. Ты мой вернейший слуга, и ты мне должен в этом деле помочь».

Верный слуга долго обдумывал, как бы ему приступить к этому делу, потому что мудрено было добиться даже возможности повидать королевну. Наконец он таки придумал способ действий и сказал королю: «Эта королевна у себя в доме вся обставлена золотом: столы, стулья, блюда, чаши и кубки и вся домашняя утварь у нее золотая. У тебя в сокровищнице есть пять бочек золота; так прикажи твоим золотых дел мастерам одну из этих бочек золота перековать во всякую посуду и утварь, изготовить из того золота всяких птиц, лесных и разных диковинных зверей… Ей это понравится, и мы с тобой все это захватим с собою и поедем к ней попытать счастья». Король тотчас приказал созвать всех мастеров со своего царства, заставил их работать и день и ночь, пока наконец они не переработали все золото во множество прекрасных вещей. Когда все это было погружено на корабль, верный Иоганн надел купеческое платье, и юный король тоже должен был последовать его примеру, чтобы их никто не мог узнать. Затем они поплыли по морю и плыли по нему, пока не доплыли до города, в котором жила королевна с золотой крыши.

Верный Иоганн просил короля остаться на корабле и ждать его возвращения. «Легко может быть, – сказал он, – что я королевну с собой приведу на корабль, а потому позаботьтесь о том, чтобы все привести в порядок, всю золотую утварь расставьте и весь корабль приукрасьте». Затем он понабрал в свой фартучек различных золотых предметов, сошел с корабля на сушу и направился к королевскому замку. Когда он вступил во двор замка, то увидел, что у колодца стоит красивая девушка с двумя золотыми ведрами в руках и черпает этими ведрами воду. Она уже хотела отойти от колодца, наполнив ведра ярко блиставшею на солнце водой, обернулась, увидала чужанина и спросила: кто он такой? Он ответил: «Я купец», – и, приоткрыв свой фартучек, дал ей одним глазком глянуть на свой товар. Тогда она воскликнула: «Э, какие славные золотые вещи!» – и ведра поставила на землю и стала весь товар перебирать, штука за штукой. Тут она сказала: «Это все нужно показать королевне, которая так любит всякие золотые вещи, – она у вас все сейчас скупит». И она взяла его за руку и повела его вверх по лестнице замка, потому что она была королевниной прислужницей. Когда сама королевна взглянула на товар, то она осталась им очень довольна и сказала: «Это все так прекрасно сработано, что я у тебя сразу все скуплю». Но верный Иоганн отвечал: «Я только слуга богатого купца, и то, что у меня здесь захвачено с собою, ничтожно в сравнении с тем, что находится у моего господина на корабле! То уж точно можно назвать и самым дорогим, и самым художественным из всего, что когда-либо было сделано из золота!» Она было захотела, чтобы ей все переносили в замок, но он отвечал: «На это много бы пришлось потратить дней, да, признаться, у вас в замке, пожалуй, не нашлось бы и места расставить столько сокровищ». Это, конечно, еще более возбудило ее любопытство и желание, так что она наконец сказала: «Веди меня на корабль, я сама хочу видеть сокровища твоего господина».

Тогда верный Иоганн повел ее к кораблю и был рад-радешенек, а король, увидев ее, убедился в том, что ее красота была еще выше красоты ее изображения. Он просто думал, что у него сердце разорвется на части! Вот она взошла на корабль, и король ввел ее в каюту; а верный Иоганн остался на палубе, около кормчего, и приказал отчалить: «Поставьте, мол, все паруса – пусть корабль мчится по волнам, как птица по воздуху». А король-то между тем показывал ей в каюте всю золотую утварь, каждую штуку отдельно, – блюда, чаши и кубки, птиц золотых, лесного и всякого диковинного зверя. Много часов прошло в этом обзоре, и в великом своем удовольствии она и не заметила, что корабль давно уже плыл по морю. Когда королевна осмотрела последнюю вещь, она поблагодарила купца и собралась домой; но, приблизясь к борту корабля, она увидела себя вдали от берега: корабль на всех парусах летел в открытом море. «Ах! – воскликнула она в испуге. – Меня обманули, меня похитили, и я попалась в руки купца! О, лучше уж умереть!» Король взял ее за руку и сказал: «Я – не купец, а король и по роду своему не ниже тебя… И если я решился похитить тебя хитростью, так это лишь по чрезмерной любви к тебе. Впервые увидав твое изображение, я даже в обморок упал!» Когда королевна с золотой крыши это услышала, она утешилась, и ощутила в сердце склонность к нему, и охотно согласилась быть ему супругою.

Случилось, однако же, что в то время, когда они мчались в открытом море, верный Иоганн, сидевший на носу корабля и кое-что наигрывавший на скрипке, увидел у себя над головою в воздухе трех воронов, которые летели вслед за кораблем с королевниной родины. Тогда он перестал играть и стал прислушиваться, о чем они между собою переговаривались (он хорошо понимал их язык). Один ворон воскликнул: «Эге, вот он и везет к себе королевну с золотой крыши». – «Да, – сказал другой. – Везет-то везет – да довезет ли?» Третий вступился: «А все же она у него в руках и сидит у него в каюте!» Тогда опять первый речь повел: «А что проку? Чуть они причалят к берегу, ему навстречу выбежит конь золотисто-рыжей масти, и королевич захочет на него сесть, и если ему это удастся, то конь взмахнет с ним вместе в воздух, и никогда ему не видать больше своей суженой». Второй ворон спросил: «А разве спасения-то нет?» – «О да! Вот если другой вместо короля успеет вскочить на коня, вытащит из кобуры пистолю и насмерть убьет рыжего коня, тогда юный король спасен. Да кто это ведать может? И если даже проведает и скажет королю, то окаменеет от пальцев ног по колена». Тогда заговорил второй ворон: «Я, пожалуй, и больше этого знаю. Если конь и будет убит – юный король все же еще не добьется руки своей невесты! Когда они вместе вступят в замок, там будет на блюде лежать богатая свадебная рубаха для жениха, на вид златотканая, а на самом-то деле – голая смола да сера! Как он ее на себя наденет, так она и прожжет его до мозга костей!» Третий ворон вступился: «Неужели и спасения нет?» – «Как не быть? – отвечал второй. – Стоит только кому-нибудь, надев рукавицы, схватить ту рубаху и швырнуть ее в огонь – и она сгорит, и юный король будет спасен! Да что в том проку? Ведь тот, кто это ведает, да ему скажет, – окаменеет от колен до самого сердца». Тогда заговорил третий: «Я больше того знаю! Если даже женихова рубаха и будет сожжена – все же ему не видать своей невесты: когда после свадьбы начнется пляска и юная королева станет танцевать, она вдруг побледнеет и упадет замертво, и если кто-нибудь не догадается ее поднять и из правой ее груди высосать три капли крови и выплюнуть их, то она должна умереть! Ну а если бы кто, проведавши, выдал эту тайну, тот весь окаменеет, с маковки до мизинчика на ноге». Потолковав обо всем этом между собою, вороны полетели далее, и верный Иоганн отлично уразумел всю их беседу; но с той поры затих и загрустил: он понимал, что если он не откроет своему господину слышанное им, то юному королю грозят великие бедствия; а если откроет – сам должен поплатиться жизнью. Наконец он сказал себе: «Хоть самому погибнуть, а надо постоять за своего господина!»

Как только они причалили к берегу, случилось именно то, что предсказал ворон: откуда ни возьмись явился перед королевичем чудный конь золотисто-рыжей масти. «Вот и отлично! – сказал король. – На этом коне и поеду я в замок». И занес было ногу в стремя; но верный Иоганн быстро вскочил в седло, выхватил пистолю из кобуры и положил коня на месте. Тогда воскликнули все остальные слуги короля, которые, конечно, не очень были расположены к верному Иоганну: «Какой срам – убить такого красивого коня! Ведь он назначен был везти короля с берега в замок!» Однако же король сказал: «Извольте молчать и оставьте его в покое; это вернейший мой Иоганн, и кто знает, почему он так поступил?» Вот вступили они в замок, и там, в одной из зал, на блюде лежала совсем готовая рубаха для жениха и с первого взгляда казалась сотканною из серебра и золота. Юный король поспешил к блюду и хотел уже взять рубаху с блюда, но верный Иоганн отстранил его, скомкал рубаху в своих рукавицах, быстро поднес к огню и дал ей сгореть дотла. Остальные слуги стали опять ворчать и говорили: «Что же это такое? Вот уж он и королевскую свадебную рубаху сжег!» Но юный король и тут сказал: «Кто знает, почему именно это так нужно, – оставьте его, ведь это мой вернейший Иоганн». Вот и свадьбу стали играть: началась обычная пляска, и невеста стала также принимать в ней участие, а Иоганн все внимательно за нею следил и смотрел ей в лицо… Вдруг видит, она побледнела и замертво упала на пол. Тогда он поскорее подскочил к ней, подхватил ее на руки, снес в отдельную комнату, положил ее, стал около нее на колени и, высосав у нее из правой груди три капельки крови, выплюнул их. Она тотчас стала дышать и очнулась; но юный король все видел и, не зная, зачем так поступил верный Иоганн, прогневался на него и воскликнул: «Бросьте его в темницу!» На другое утро суд судил верного Иоганна и его повели под виселицу; и когда уж он стоял на верхней ступени лестницы и неминуемо должен был принять казнь, он сказал: «Каждый осужденный на смерть имеет право еще раз говорить перед концом; могу ли я тоже воспользоваться этим правом?» – «Да, – сказал король, – конечно, можешь!» Тогда верный Иоганн сказал: «Я осужден несправедливо: я всегда оставался тебе верен». И затем рассказал, как он на море подслушал беседу трех воронов и как сообразно с этим он вынужден был поступать. Тогда король воскликнул: «О, мой вернейший Иоганн, ты помилован! Помилован! Сведите его поскорее сюда!» Но верный Иоганн при последнем слове своей речи пал наземь мертвый и обратился в камень.

Король и королева много о нем горевали, и король все говорил: «Ах, как это я мог так дурно вознаградить за такую великую преданность!» И приказал окаменелое изображение Иоганна поставить в своей опочивальне, рядом с кроватью. Как только, бывало, взглянет на него, так и заплачет, и скажет: «Ах, если бы я мог вновь оживить тебя, мой преданнейший слуга, Иоганн!» По прошествии некоторого времени королева родила близнецов, двух мальчиков, которые стали подрастать и радовали своих родителей. Однажды, в то время как королева была в церкви и близнецы сидели и играли в опочивальне отца, тот еще раз в глубокой скорби взглянул на окаменелого Иоганна и воскликнул: «Ах, если бы я мог вновь оживить тебя, мой преданнейший Иоганн!» И вдруг камень заговорил и сказал: «Да, ты можешь оживить меня, если не пожалеешь для этого пожертвовать тем, что для тебя милее всего на свете!» – «О, все, что только есть у меня, – воскликнул король, – всем я для тебя готов пожертвовать!» И камень продолжал говорить: «Если ты собственною рукою отрубишь головы твоим двум детям и вымажешь меня их кровью – тогда я оживу вновь». Король сначала испугался, услышав, что он должен своей собственною рукою умертвить своих милых детей, но потом вспомнил о великой преданности верного Иоганна и о том, что ради его спасения тот пожертвовал своей жизнью, – выхватил меч и отрубил детям головы. И когда он их кровью обмазал окаменевшего Иоганна, жизнь вернулась в камень и верный Иоганн стал перед ним снова бодрый и здравый. Он сказал королю: «Твоя верность мне не может остаться без награды!..» – и с этими словами взял головы детей, приставил их на прежнее место, смазал разрезы их же кровью – и те вмиг ожили, стали прыгать кругом и играть, как будто им ничего и не приключилось дурного. Король очень обрадовался, и когда увидел, что королева возвращается из церкви, то спрятал и верного Иоганна, и обоих детей в большой шкаф. Когда та вошла, он спросил ее: «Молилась ли ты в церкви?» – «Да, – отвечала она, – но я постоянно думала о верном Иоганне, который из-за нас накликал на себя беду». Тогда сказал он: «Милая жена! Мы можем возвратить ему жизнь, но дорогою ценою: ценою жизни наших обоих сыночков!» Королева побледнела и ужаснулась в сердце своем, однако сказала: «Мы обязаны для него это сделать ради его великой преданности». Тогда он обрадовался, что и она думает с ним заодно, подошел к шкафу, отпер его и вывел из него и детей, и верного Иоганна и сказал: «Богу хвала! И он спасен, и наши сыночки возвращены нам!» Тут только рассказал он королеве, как было дело. И с той поры они жили в великом благополучии до самой своей смерти.

Мужик однажды стащил свою корову на базар и продал ее там за семь талеров. На обратном пути он должен был проходить мимо одного пруда, из которого далеко кругом разносилось кваканье лягушек: «Ква-ква-ква-ква!» – «Ну да! – стал он говорить сам себе. – Мелют по-пустому: семь талеров я выручил, а не два!» Подойдя к самой воде, он и лягушкам крикнул: «Глупое вы зверье! Небось лучше меня знаете? Семь талеров, а не два!» А лягушки-то все на своем: «Ква-ква-ква!» – «Ну коли вы не верите, так я вам сочту». Вытащил деньги из кармана и пересчитал все семь талеров, раскладывая по двадцать четыре гроша на каждый. Однако же лягушки не сошлись с ним в счете и опять тянули ту же песню: «Ква-ква-ква!» – «Коли так, – крикнул мужик, разгневавшись, – коли вы полагаете, что знаете дело лучше меня, так нате же, считайте сами!» – и швырнул им деньги всей кучей в воду. Он постоял на берегу некоторое время и намерен был обождать, пока они справятся со счетом и возвратят ему его деньги, но лягушки настаивали на своем, продолжая по-прежнему голосить: «Ква-ква-ква», да и денег тоже ему не возвращали. Подождал он и еще немало времени, пока не наступил вечер и не понадобилось ему идти домой; тогда он выругал лягушек и крикнул им: «Ах вы, водошлёпницы! Ах вы, толстоголовы, пучеглазы! Рыло-то у вас широко и кричать вы горазды, так что от вас в ушах трещит, а семи талеров пересчитать не умеете! Или вы думаете, что так я вот тут буду стоять и дожидаться, пока вы со счетом справитесь?» И пошел прочь от пруда; а лягушки-то ему вслед: «Ква-ква-ква», так что он и домой пришел раздосадованный.

Сколько-то времени спустя выторговал он себе и еще корову, заколол ее и стал рассчитывать, что, если бы ему удалось выгодно продать ее мясо, он бы столько выручил за него, сколько стоили ему обе коровы, да еще шкура у него в барышах бы осталась. Когда он с мясом стал подъезжать к городу, то перед самыми городскими воротами наткнулся на целую стаю собак, сбежавшихся сюда. И впереди всех огромная борзая; так и прыгает около мяса, и разнюхивает, и лает: «Дай, дай, дай!» Так как она все прыгала и все лаяла, то мужик сказал ей: «Ну да! Вижу я, что ты недаром говоришь: дай, дай, а потому, что говядинки хочешь… Ну хорош же я был бы, кабы точно взял да и отдал бы тебе говядину!» А борзая все то же: «Дай, дай». – «Да ты скажи мне: ты ее не сожрешь сама и за товарищей своих ответишь?» – «Дай, дай», – лаяла по-прежнему собака. «Ну коли ты на этом настаиваешь, так я тебе говядину оставлю; я тебя знаю и знаю, у кого ты служишь; но я тебя предупреждаю: через три дня чтобы мне были готовы деньги, не то тебе плохо придется: ты можешь их мне и сюда вынести». Затем он свалил говядину на месте и повернул домой; собаки тотчас на нее набросились с громким лаем: «Дай, дай!» Мужик, издали прислушиваясь к этому лаю, сказал себе: «Ишь, теперь все от него своей доли требуют; ну да мне за всех одна эта большая ответит».

Когда минуло три дня, мужик подумал: «Сегодня вечером у тебя деньги в кармане», и очень был этим доволен. Однако же никто не приходил и денег не выплачивал. «Ни на кого-то теперь положиться нельзя», – сказал он; наконец потерял терпение, пошел в город к мяснику и стал от него требовать своих денег. Мясник сначала думал, что он с ним шутки шутит; но мужик сказал: «Шутки в сторону: мне деньги нужны! Разве ваша большая собака дня три тому назад не приволокла сюда моей битой коровы?» Тогда мясник разозлился, ухватился за метловище и выгнал его вон. «Погоди ужо! – сказал мужик. – Есть еще и справедливость на свете!» – и пошел в королевский замок и выпросил себе у короля аудиенцию. Привели его к королю, который сидел рядом со своей дочерью, и спросил его, какой ему ущерб учинился? «Ах, – сказал тот, – лягушки и собаки отняли у меня мою собственность; а резник меня же за это палкой попотчевал». – И подробно рассказал, как было дело. Королевна, услышав его рассказ, не выдержала – расхохоталась громко, и король сказал ему: «Рассудить твоего дела я не могу; но зато ты можешь взять дочь мою себе в жены; она еще отродясь не смеялась, только вот сегодня ты ее рассмешил, а я обещал ее тому в жены, кто сумеет ее рассмешить. Ну вот и благодари Бога за свое счастье!» – «О! Да я вовсе и не желаю на ней жениться! – отвечал мужик. – У меня дома уже есть одна жена, да и той одной мне девать некуда! Если я еще на твоей дочке женюсь да домой вернусь, так что же мне – по уголкам их, что ли, расставлять прикажешь?» Тут король не на шутку прогневался и сказал: «Ты – грубиян!» – «Ах, господин король, – возразил мужик, – вестимое дело: на свинке не шелка, а щетинки!» – «Ладно-ладно, – отвечал король, – я тебе другую награду назначу. Теперь проваливай, а денька через три возвращайся, тогда тебе все пятьсот отсыплют сполна».

Когда мужик стал выходить из замка, один из стражи королевской сказал ему: «Ты королевну нашу рассмешил, так уж, верно, получишь за это хорошую награду». – «Кажись, что не без того, – отвечал мужик. – Пять сотен мне будут выплачены». – «Слышь-ка, – сказал солдат, – удели мне малую толику! Ну куда тебе такая уйма денег!» – «Ну разве уж для тебя – куда ни шло! Получай двести! Так-таки заявись к королю денька через три и прикажи тебе именно столько выплатить!» Жид, случившийся поблизости и подслушавший их разговор, побежал за мужиком вслед, ухватил его за полу платья и говорит: «Ай-ай-ай, что вы за счастливчик такой! Я вам эти деньги разменяю, я вам их мелочью выплачу, куда вам с этими битыми талерами возиться?» – «Мойше, – сказал мужик, – триста еще есть на твою долю, только выплати их мне сейчас мелкой монетой; дня через три король тебе их непременно уплатит». Жид обрадовался барышку и выплатил мужику всю сумму стертыми слепыми грошами – такими, что три гроша двух хороших не стоят.

По прошествии трех дней мужик, согласно приказу короля, явился пред его ясные очи. «Ну снимай с него платье долой, – сказал король, – он должен получить свои пять сотен сполна». – «Ах, – сказал мужик, – эти пять сотен уже не принадлежат мне: две сотни подарил я солдату вашей стражи; а за три сотни жид уж уплатил мне мелочью, – так, по справедливости, мне уж ничего получать не следует». И точно: явились к королю и солдат, и жид, и стали требовать своей доли в награде мужика, и получили надлежащее количество ударов. Солдату это было дело знакомое, и он вынес свою порцию терпеливо; а жид все время жалобно кричал: «Ай, вей мир! Ай, какие крепкие талеры!» Король, конечно, посмеялся проделке мужика, и как уж гнев-то его прошел, он сказал: «Так как ты свою награду потерял еще ранее, нежели получил ее, то я тебя вознагражу иначе: ступай в мою казну и возьми себе денег сколько хочешь». Мужик не заставил себе этого дважды повторять и набил в свои глубокие карманы сколько влезло. Потом пошел в гостиницу и стал считать деньги. Жид туда же за ним приполз и слышал, как тот ворчал себе под нос: «А ведь этот плут король все же провел меня! Дай он мне денег сам, так я бы по крайности знал, что у меня есть! А теперь как я могу наверно знать, сколько я наудачу в карман насыпал?» – «Ай-ай, – залепетал про себя жид, – да он непочтительно смеет говорить о нашем государе! Побегу и донесу на него, тогда и я награду получу, и он будет наказан!» И точно, когда король услышал о речах мужика, то пришел в ярость и приказал жиду пойти и привести провинившегося. Жид побежал к мужику. «Пожалуйте, – говорит, – тотчас к господину королю; как есть, так и ступайте». – «Нет, уж я лучше знаю, как к королю идти следует, – отвечал мужик. – Сначала я велю себе сшить новое платье. Или ты думаешь, что человек, у которого так много денег в кармане, может идти к королю в каком-нибудь старье?» Тут жид увидал, что мужик заупрямился и без нового платья к королю не пойдет; а между тем, пожалуй, и гнев у короля пройдет: тогда ни ему награды, ни мужику наказания не будет. Вот и подъехал к мужику: «Я-де вам из одной дружбы могу на короткое время чудесное платье ссудить; отчего человеку не услужить по душе!» Мужик на это не возражал, надел платье, данное жидом, и пошел за ним в замок. Король потребовал у мужика отчета в тех непочтительных речах, о которых донес ему жид. «Ах, – сказал мужик, – ведь уж известное дело: жид что ни скажет, то соврет… От него разве можно правды ждать? Ведь вот он, пожалуй, станет утверждать, что я его платье надел!» – «Ай, вей! Что такое? – закричал жид. – Разве платье не мое? Разве я не из одной дружбы вам его ссудил на время, чтобы вы могли перед господином королем явиться?» Услышав это, король сказал: «Ну кого-нибудь из нас двоих – либо меня, либо мужика – жид все-таки надул!» И приказал ему еще отсчитать малую толику битыми талерами. А мужик отправился домой и в новом платье, и с деньгами и говорил себе по пути: «Ну на этот раз я, кажись, в самый раз угодил».

Жил-был дивный музыкант, и случилось ему однажды одному-одинешеньку идти по лесу, и думал он всякие думы, а когда все передумал, то сказал сам себе: «Скучно мне здесь, в лесу, одному – дай-ка я себе какого-нибудь товарища добуду». И вытащил из-за спины скрипку и заиграл на ней так, что гул пошел меж деревьев. Немного времени прошло, видит, бежит к нему волк из чащи. «Ах, волк ко мне бежит! Такого товарища мне не надо», – сказал музыкант. Однако же волк приблизился к нему и сказал: «Любезный музыкант, что ты это такое хорошее наигрываешь? Я бы и сам хотел такой музыке научиться!» – «Мудрено ли научиться? – ответил музыкант. – Ты только должен все то делать, что я тебе прикажу». – «О, да я тебе, как ученик мастеру, во всем буду послушен», – отвечал волк. Музыкант велел ему за собою следовать, и когда они прошли часть пути вместе, то пришли к старому дубу, который был внутри пуст, а посредине дал трещину. «Вот, смотри, – сказал музыкант, – если хочешь научиться играть на скрипке, то клади передние лапы в эту трещину». Волк повиновался, а музыкант быстро ухватился за камень и одним ударом так крепко забил ему обе лапы в трещину, что тот должен был тут и остаться, как пленник на привязи. «Подожди здесь, пока я опять сюда приду», – сказал музыкант и пошел своей дорогой.

Несколько времени спустя опять сказал он себе: «Мне здесь, в лесу, скучно, авось я себе другого товарища добуду», – взялся за скрипку, и опять ее звук раздался по лесу. Откуда ни возьмись лисица из-за деревьев выскользнула. «А! Лисица сюда бежит! – сказал музыкант. – И такой товарищ мне не надобен». А лисица подошла к нему и заговорила: «Милый музыкант! Что это ты такое хорошее наигрываешь? Я бы и сама этому поучиться готова». – «Немудрено и выучиться, – сказал музыкант, – ты только должна выполнять все то, что тебе прикажу». – «О, господин музыкант! – отвечала лиса. – Я тебя буду слушаться, как ученик слушается мастера». – «Так ступай за мной», – сказал музыкант, и, после того как они прошли часть пути вместе, они вышли на тропинку, с обеих сторон которой росли высокие кусты. Тут музыкант остановился, с одной стороны тропинки нагнул ореховое деревцо вершиной к земле и на самый его кончик ногой наступил; а затем и с другой стороны нагнул так же точно еще одно деревцо и сказал: «Ну вот, лисанька, если ты хочешь у меня чему-нибудь научиться, так дай мне твою левую переднюю лапу». Лисица повиновалась, и музыкант привязал ей лапу к левому деревцу. «Лисанька, – сказал он затем, – теперь дай правую лапу!» – и ту привязал к правому деревцу. И когда он, внимательно осмотрев узлы, убедился в том, что они завязаны крепко, то выпустил деревца из-под ног – те разогнулись и вздернули лисаньку вверх… Закачалась, голубушка, завертелась! «Погоди здесь, пока я сюда опять вернусь!» – сказал музыкант и пошел своей дорогой.

И опять сказал он себе: «Скучно мне в лесу; надо мне добыть себе товарища», – взялся за скрипку, и звуки ее снова огласили лес. А из лесу заяц бежит. «Ну заяц бежит! – сказал музыкант. – Этого я тоже не хотел вызвать!» – «Ах, милый музыкант! – сказал зайчик. – Что ты это так хорошо наигрываешь? Я бы и сам этому не прочь научиться!» – «Выучиться нетрудно, – сказал музыкант. – Вся сила в том, чтобы ты выполнял все мои приказания». – «О, господин музыкант, – сказал зайчик, – да я тебе буду повиноваться во всем, как ученик своему мастеру!» Пошли они дорогою, дошли до прогалины в лесу, среди которой росла осина. Музыкант привязал зайчику длинную тесьму на шею, а другим концом закрепил ее к осине. «Ну живо, веселее, зайчик, обскачи раз двадцать кругом дерева», – крикнул музыкант, и зайчик повиновался, и когда он двадцать раз обскакал кругом дерева, то тесьма двадцать раз кругом дерева окрутилась, и зайчик оказался к нему крепко-накрепко привязанным и мог тянуть и рваться сколько угодно – только тесьма въедалась ему глубже в мягкую шею. «Ну вот и жди, пока я вернусь сюда!» – сказал музыкант и пошел дальше.

А волк между тем и бился, и рвался, и зубом камень пробовал, и добился-таки того, что высвободил лапы и вытащил их из расщелины дуба. Ярый и злобный, поспешил он вслед за музыкантом, готовый растерзать его. Как завидела его лисица, давай визжать и кричать что есть мочи: «Брат волк, приди мне на помощь, меня музыкант обманул!» Волк пригнул деревца книзу, перегрыз веревки и освободил лисицу, которая пошла вместе с ним и тоже хотела мстить музыканту. По пути нашли они и зайца, привязанного к осине, также освободили и его, и затем уже все вместе стали искать своего врага.

Музыкант между тем на пути своем через лес еще раз заиграл на своей скрипке, и на этот раз ему посчастливилось. Звуки его скрипки услышал бедняк-дровосек, который тотчас волей-неволей покинул свою работу и пришел с топором под мышкой слушать его музыку. «Ну вот наконец идет ко мне настоящий товарищ! – сказал музыкант. – Я ведь человека искал, а не диких зверей». И заиграл так прекрасно, так задушевно, что бедняк-дровосек и с места сойти не мог, словно заколдованный, и на сердце у него было так радостно… Как раз в это время подошли и волк, и лисица, и заяц, и дровосек сразу заприметил, что у них недоброе на уме. Тогда поднял он свой блестящий топор и выступил вперед, как бы желая выразить: «Кто против него задумал, тот берегись – тому со мной придется иметь дело». Тогда звери струхнули и побежали обратно в лес, а музыкант еще поиграл в благодарность дровосеку за оказанную им защиту и пошел своим путем.

Жили да были король с королевой; жили они в согласии и прижили двенадцать человек детей – и все были мальчуганы. Вот король и говорит королеве: «Если тринадцатый ребенок, которого ты родишь, будет девочка, то всех двенадцать мальчишек велю убить, чтобы и богатства у ней было больше, и все наше царство ей одной принадлежало». Он так и велел заготовить заранее двенадцать гробов, которые уж и были наполнены стружками и в каждый даже небольшое покойницкое изголовьице положено; по его приказу эти гробы были поставлены в особую, замкнутую комнату, от которой король отдал ключ королеве и никому не велел о том сказывать.

И вот мать стала по целым дням горевать, так что меньшой сын, который был постоянно при ней (она его по Библии и назвала Веньямином), спрашивал ее: «Милая матушка, отчего ты такая грустная?» – «Милое мое дитятко, – отвечала она, – не смею я тебе этого сказать». Однако же он не отставал от нее с вопросами до тех пор, пока она не пошла, не отперла комнаты и не показала ему в ней двенадцать готовых гробов, наполненных стружками. Затем она сказала: «Дорогой мой Веньямин, эти гробы отец ваш приказал приготовить для тебя и для твоих одиннадцати братьев, потому что он решил: если у меня родится девочка, то всех вас он велит умертвить и в этих гробах похоронит». Говорила она все это и плакала; а сын утешал ее и сказал: «Не плачь, милая матушка, мы уж как-нибудь сами о себе позаботимся и сами от него уйдем». А она отвечала ему: «Ступай ты со своими одиннадцатью братьями в лес, и пусть один из вас всегда стоит на страже, на самом высоком дереве, какое в лесу найдется, и пусть смотрит на замковую башню. Если у меня родится сынок, то велю выставить на башне белый флаг, и тогда вы все можете спокойно вернуться домой; если же родится доченька, то велю выставить на башне красный флаг, и тогда бегите как можно скорее, и да хранит вас Бог. Каждую ночь буду вставать и молиться за вас Богу: зимою, чтобы был у вас огонек, около которого вы могли бы погреться, а летом – чтобы жара вас не сморила».

После того она благословила своих сыновей, и они вышли в лес. Все они, чередуясь, взлезали на высочайший из лесных дубов и стояли там настороже и глядели на башню замка. Когда прошло одиннадцать дней и пришел черед Веньямина, тогда он увидел, что на башне поднят какой-то флаг, но то был не белый, а красно-кровавый флаг, всем им возвещавший смерть!.. Как только услышали об этом его братья, все они вскипели гневом и сказали: «Неужели же мы осуждены на смерть из-за девчонки! Так мы же клянемся, что отомстим за себя: где бы ни повстречали мы девочку на пути нашем – она должна погибнуть от нашей руки».

Затем они углубились в самую чащу леса и среди нее, в самой глухой лесной трущобе, нашли небольшой заколдованный домик, пуст-пустехонек. Тогда они сказали: «Здесь мы и поселимся, и ты, Веньямин, самый младший из нас и самый слабый, должен здесь быть постоянно и заниматься домоводством; а мы все остальные – будем кругом рыскать, о пище заботиться». И вот пошли они бродить по лесу и стали стрелять зайцев, диких коз, птиц и голубков – что в пищу годилось; все это сносили они к Веньямину, и тот уж должен был им из этого изготовить обед, которым бы они все могли насытиться. Так прожили они в этом домике десять лет, и годы протекли для них незаметно.

Доченька, которую королева родила, успела тем временем вырасти, и была девочка предобрая, и собой красоточка, и во лбу у ней горела золотая звезда. Однажды, когда в замке была большая стирка, она вдруг увидела среди белья двенадцать мужских рубах и спросила у матери: «Чьи же эти двенадцать рубах? Ведь отцу-то они слишком малы». Тогда мать с великою скорбью отвечала ей: «Милое дитятко, это рубахи твоих двенадцати братьев». – «Да где же эти двенадцать братьев? Я о них еще никогда не слыхала». Мать отвечала: «Единому Богу известно, где они теперь? Бродят где-нибудь по миру». Затем взяла девочку за руку и, открыв заветную комнату, указала ей на двенадцать гробов со стружками, с изголовьицами. «Эти гробы, – сказала она, – были предназначены для твоих братьев; но они тайно ушли, еще до твоего рождения». – И рассказала ей, как было дело. Тогда девочка сказала: «Милая матушка, не плачь, я пойду и отыщу моих братьев».

И вот взяла она с собою двенадцать рубах, ушла из замка и прямо вошла в большой дремучий лес. Шла она целый день, а под вечер пришла к заколдованному домику. Вошла в домик и встретила в нем молодого мальчика, который спросил ее: «Откуда идешь – и куда?» – и немало был удивлен тем, что она была так хороша и наряжена в королевское платье и во лбу у ней горела звезда. Тогда она отвечала: «Я королевская дочь и ищу моих двенадцать братьев и пойду хоть на край света белого, пока не найду их». При этом указала она на двенадцать рубах, которые принадлежали королевичам-братьям. Тогда Веньямин увидел, что это их сестра, и сказал: «Я – Веньямин, твой младший брат». И она стала плакать от радости и Веньямин тоже, и они целовались и миловались от всего сердца. Затем он сказал: «Милая сестрица, тут есть еще некоторое препятствие… Ведь мы пообещали, что каждая девочка, с которой мы встретимся, должна будет умереть, ибо мы из-за девочки должны были покинуть наше родное королевство». А она на это: «Так что же? Я охотно умру, если смертью своею могу освободить моих двенадцать братьев от ссылки». – «Нет, – отвечал он, – ты не должна умереть; садись вот под этот чан и сиди, пока не придут остальные одиннадцать братьев; уж я с ними как-нибудь улажусь». Так она и сделала. С наступлением ночи вернулись и остальные братья с охоты, и ужин им был готов. И когда они сидели за столом, то спросили: «Что слышно новенького?» Веньямин отвечал: «Неужто вы ничего не знаете?» – «Нет», – отвечали те; а Веньямин продолжал: «Как же это так? Вы по лесу рыщете, а я дома сижу, да более вас знаю!» – «Ну так рассказывай нам!» И он отвечал им: «А обещаете ли вы мне все, что первая девочка, которая нам встретится, не будет убита?» – «Да, да! – крикнули они все разом. – Она должна быть помилована!.. Ну-ну, рассказывай!» Тогда он и сказал: «Наша сестра здесь!» – и приподнял чан, и королевна вышла из-под него в своих богатых одеждах и с золотою звездою во лбу, и явилась им такою прекрасною, такою нежною и стройною. И все они ей обрадовались, бросились ей на шею, целовали ее и полюбили от всего сердца.

И вот она осталась вместе с Веньямином в их доме и стала помогать ему в работе. А остальные одиннадцать братьев по-прежнему рыскали по лесу, били всякую дичь, диких коз, птиц и голубков, чтобы было им что поесть, а сестра с братом Веньямином заботились о том, чтобы им еду приготовить. Она собирала валежник на топливо и коренья на приправу и горшки около огня ворочала – и ужин был всегда на столе, когда возвращались домой ее одиннадцать братьев. Она и вообще наблюдала за порядком в домике, и постели им постилала чистенько и беленько, и братья были ею довольны и жили с нею в большом согласии. По прошествии некоторого времени случилось однажды, что Веньямин с сестрою приготовили братьям отличное угощенье, и когда они все сошлись, сели за стол, то стали превесело и есть, и пить. А позади заколдованного домика был небольшой садик, и в том садике росли двенадцать лилий. Сестра задумала братьям доставить удовольствие, сорвала эти двенадцать цветков и хотела каждому из них поднести по цветку после ужина. Но как только она цветки сорвала, в то же мгновение ее двенадцать братьев обратились в двенадцать воронов и полетели за лес, а дом и сад – все исчезло, как не бывало. И очутилась бедная девочка одинешенька в диком лесу, и когда стала оглядываться кругом, то увидела рядом с собою старуху, которая ей и сказала: «Дитя мое, что ты это наделала? Зачем ты сорвала эти двенадцать белых лилий? Ведь эти цветки были твои братья, и вот теперь они навек обратились в воронов». Девочка отвечала ей со слезами: «Неужто нет никакого средства их спасти?» – «Нет, – сказала старуха, – одно только и есть средство во всем свете, да и то такое трудное, что ты этим средством их не избавишь… Ты должна сама семь лет быть немою, не должна ни говорить, ни смеяться, и если ты хоть одно слово проронишь, а до семи лет недоставать будет хоть одного часа, то все твои труды пропали, и это одно твое слово убьет всех твоих братьев».

Тогда девочка произнесла в сердце своем: «Я знаю, что спасу своих братьев», – и пошла по лесу, отыскала себе высокое дерево, залезла на него и стала прясть, и не говорила, не смеялась. Случилось, однако же, так, что один король заехал в тот лес на охоту, а у того короля была большая борзая собака, которая прямо подбежала к тому дереву, на котором девушка сидела, стала около него кружить и лаять вверх. Подъехал к дереву король, и увидел королевну-красавицу с золотою звездою во лбу, и так восхитился ее красотою, что крикнул ей прямо, не желает ли она быть ему супругою. Она ему ничего не ответила, только головкою кивнула. Тогда он сам влез на дерево, снял ее оттуда, посадил к себе на лошадь и привез домой. Свадьбу отпраздновали великолепно и весело, но невеста короля не говорила и не смеялась. Когда уж они года два прожили друг с другом в полном согласии, мачеха короля, женщина злая, стала на молодую королеву нашептывать и клеветать королю: «Вывез-де ты из леса простую нищую, и кто ее знает, какими она безбожными делами занимается втайне от нас! Если она точно немая и не может говорить, так ведь она, по крайней мере, могла бы смеяться; ну а уж кто не смеется, у того, конечно, совесть нечиста!» Король долго не хотел верить этим наговорам, однако же старуха так настаивала на своем и обвиняла свою невестку в стольких злодеяниях, что король наконец поверил этим наговорам и приговорил жену к смертной казни.

Во дворе королевского замка был разведен большой костер, на котором должны были ее сжечь, и король стоял у верхнего окошечка замка и смотрел сквозь слезы на все эти приготовления, потому что все же очень любил свою жену. Когда она уже была привязана к столбу и пламя костра длинными красными языками стало лизать край ее одежды, истек последний миг заветных семи лет. Тогда в воздухе послышался свист крыльев, и двенадцать воронов явились над костром и опустились наземь; и чуть земли коснулись, обратились в ее двенадцать братьев, которые ей обязаны были своим спасением. Они разбросали костер, погасили пламя, отвязали сестру от столба и стали ласкать и целовать ее. Тут уж, когда она могла открыть уста и говорить, она рассказала королю, почему была нема и никогда не смеялась. Король с радостью узнал о том, что она невинна, и они все вместе жили в согласии до самой смерти. А злая мачеха была отдана на суд, и суд присудил посадить ее в бочку с кипящим маслом и ядовитыми змеями, и она погибла злою смертью.

На белом свете жили-были петушок с курочкой. Вот и сказал петушок курочке: «Теперь самое время орехам зреть; пойдем на гору и наедимся ими досыта, пока их белка все к себе не перетаскала». – «Ладно, – отвечала курочка, – пойдем, потешим утробушку». И пошли они на гору, и так как день был светлый, то они и оставались там до самого вечера. И право уж, не знаю, наелись ли они чересчур плотно или высокомерие их обуяло, но только не захотелось им возвращаться домой пешком, и петушку пришлось смастерить небольшую повозку из ореховой скорлупы. Когда повозка была готова, курочка сейчас в нее уселась и говорит петушку: «А ну-ка впрягайся да вези меня». – «Еще что выдумала, – сказал петух, – да я лучше пешком домой пойду, чем впрягаться стану. Нет, между нами такого уговора не было. Кучером еще, пожалуй, готов быть и на козлах сидеть; а чтобы на себе тащить – не согласен!»

Между тем как они спорили, затараторила на них утка: «Ах вы, воришки, да кто вам позволил в мой орешник на горе ходить? Ужо вот – поплатитесь за это!» – и с раскрытым клювом налетела на петушка. Однако же петушок – не будь промах – клюнул утку в брюхо, а затем уж так храбро напал на нее со своими шпорами, что она стала просить пощады и охотно обязалась в виде наказания тащить на себе повозку. Тут уж петушок взобрался на козлы кучером и давай погонять: «Утка, валяй во все лопатки!» Проехав часть пути, повстречали они еще двоих путников: булавку и иголку. Те крикнули: «Стой, стой!» – и стали говорить, что вот, мол, сейчас стемнеет, тогда им и шагу нельзя ступить далее, да и грязно, мол, очень по дороге – так нельзя ли им тоже в повозке примоститься: а то они в портняжной гостинице у ворот застоялись и около пива задержались. Петушок, видя, что они ребята тощие, места много не займут, взял их обоих в повозку, только с тем уговором, чтобы они ни ему, ни его курочке на ноги не наступали. Поздно вечером приехали они к гостинице, и так как им не хотелось дальше ехать ночью, да и утка еле на ногах держалась и то на один бок, то на другой валилась, то и завернули в гостиницу. Хозяин сначала стал было ломаться да говорить, что у него в доме места нет, да и то подумал, что приезжие – народ не важный; потом, однако же, сдался на их сладкие речи – что вот, мол, ему достанется яичко, которое курочка дорогой снесла, да и утку он тоже может удержать при себе, а та, мол, каждый день по яичку кладет… Сдался – и впустил их ночевать. Они, конечно, велели себе подать ужин и воздали ему по чести. Ранешенько утром, когда еще все спали, петушок разбудил курочку, достал яичко, проклевал его, и они вместе им позавтракали, а яичную скорлупу бросили на очаг. Потом пошли к иголке, которая еще спала, взяли ее за ушко и загнали в подушку хозяйского кресла; булавку прикололи к полотенцу хозяина, а сами скорее пустились бежать. Утка спала под открытым небом, во дворе, услышала, как они улизнули, и тоже приободрилась; разнюхала какой-то ручеек и поплыла по течению его – и откуда прыть взялась! Не то что повозку тащить! Только уж часа два спустя протер себе хозяин глаза на своей пуховой перине, умылся и только хотел было утереться полотенцем, как булавка царапнула его по лицу и провела красный рубец от уха до уха. Пошел он в кухню и хотел было трубочку закурить; но чуть только подошел к очагу – обе яичные скорлупы как прыгнут ему в глаза… «Да что же это сегодня все моей голове достается!» – сказал он про себя и с досадой опустился на свое дедовское кресло, но тотчас же вскочил с него и вскрикнул: «Ай! Ай!» – потому что иголка его очень больно (и не в голову) уколола. Тут уж он совсем обозлился и стал во всех этих проделках подозревать этих приезжих, которые накануне прибыли так поздно: пошел, посмотрел – а их и след простыл. Тут он дал себе клятву никогда больше не пускать к себе под крышу всякий сброд, который ест много, не платит ничего, да еще в виде благодарности пускается вот на какие штуки!

Братец взял сестрицу за руку и сказал: «С той поры как матушка скончалась, нет у нас ни на час радости; мачеха бьет нас каждый день, а когда мы к ней приходим, она нас гонит от себя пинками прочь. Кормит она нас одними оставшимися от стола черствыми корками, и собачонке под столом живется куда лучше: той все же, хоть изредка, она швырнет лакомый кусочек! Боже сохрани, кабы наша матушка об этом знала! Пойдем, станем вместе бродить по белу свету!» И пошли, и шли целый день, по лугам, по полям и камням, и, когда шел дождь, сестричка приговаривала: «И небо, и сердца наши заодно плачут!» Вечером пришли они в большой лес и были так утомлены своей скорбью, голодом и дальним путем, что забрались в дупло дерева и уснули.

На другое утро, когда они проснулись, солнце стояло уже высоко в небе и горячо пригревало дупло. Тогда братец сказал: «Сестрица, мне пить хочется, и, если бы я знал тут поблизости ключик, я бы сейчас туда сбегал и напился; мне кажется, я слышал тут журчанье поблизости». Он встал, взял сестрицу за руку, и они пошли разыскивать ключик. А злая мачеха их была ведьма и видела, как дети ушли из дому, и сама, невидимой, как все ведьмы, прокралась за ними следом и все ключи в лесу заколдовала. Вот и нашли они ключик, который так и блестел, попрыгивая по каменьям, и братец хотел уже из него напиться; однако же сестрица прослышала, как ключик среди плеска журчал: «Кто из меня выпьет водицы – в тигра обратится! Кто из меня выпьет водицы – в тигра обратится!» Тогда сестрица воскликнула: «Прошу тебя, братец, не пей, не то оборотишься лютым зверем и меня растерзаешь». Братец не стал пить, хотя и мучила его невыносимая жажда, и сказал: «Я подожду до ближайшего источника». Когда они пришли ко второму ключику, сестрица и в том, среди журчанья, услышала: «Кто из меня воды напьется – волком обернется, кто из меня воды напьется – волком обернется». И крикнула сестрица братцу: «Братец, прошу тебя, не пей, не то обернешься волком и съешь меня». Не стал пить братец и сказал: «Я обожду до ближайшего источника; но уж там напьюсь непременно, что бы ты там ни говорила: жажда моя слишком невыносима». Вот пришли они и к третьему источнику, и сестрица услыхала, как он, среди плеска, журчал: «Кто из меня напьется – диким козликом обернется, кто из меня напьется – диким козликом обернется». Сестрица сказала: «Ах, братец, прошу тебя, не пей, не то диким козликом обернешься, убежишь от меня». Но братец уж бросился к ключу, нагнулся к нему и хлебнул водицы, и чуть только первая капля ее попала ему на губы – он обернулся диким козликом.

Поплакала сестрица над заколдованным братцем, и козлик поплакал тоже и сидел около нее грустный, унылый. Наконец сестрица сказала: «Не печалься, милый козлик, я тебя никогда не покину». Тогда взяла она свою золоченую подвязку и повязала ее козлику на шею; потом нарвала ситовнику и сплела из него мягкий шнурок. На этот шнурок привязала она козлика и повела, и все шла да шла в глубь леса. И вот после долгого-долгого перехода они пришли наконец к маленькому домику, и сестрица в него заглянула; домик оказался пуст, и она подумала: «Здесь можем мы остаться и поселиться». Тогда набрала она листвы и моху на мягкую постельку для козлика и каждое утро выходила из дома и собирала для себя коренья, ягоды и орехи, а для козлика приносила нежной травки, которую тот ел у нее из рук и был доволен и играл около нее. Вечерком, утомившись, сестричка, бывало, помолится, положит голову козлику на спину, словно на подушечку, да так и уснет. И если бы только у братца был его прежний, человеческий образ, им бы жилось отлично.

Так и жили они некоторое время одни-одинешеньки в глуши. Случилось, однако же, так, что король той страны затеял в том лесу большую охоту. Раздались повсюду звуки рогов, лай собак, веселые крики охотников далеко разнеслись по лесу, и козлик слышал все это, и очень бы хотелось ему при этом быть. «Ах, – сказал он сестрице, – выпусти ты меня посмотреть на охоту! Не сидится мне здесь на месте!» – и упрашивал ее до тех пор, пока она не отпустила. «Только смотри, – сказала она ему, – вечером возвращайся ко мне, ведь я от этих злых охотников должна буду запереться, а чтобы я тебя узнала, так постучись да скажи: «Сестричка, впусти меня» – и если ты так не скажешь, то и дверки моей не отворю тебе». Вот и выскочил козлик из дома, и было ему так хорошо, так весело на свежем воздухе. Король и его слуги приметили красивое животное и пустились было за ним в погоню, да никак не могли поймать, и когда уже думали, что вот-вот он у них в руках, тот прыгнул через куст и исчез. Чуть стемнело, он прибежал к домику, постучался и сказал: «Сестричка, впусти меня». Тогда была ему отворена маленькая дверка, он прыгнул в дом и целую ночь отдыхал на своем мягком ложе. На другое утро охота продолжалась снова, и когда козленочек заслышал звук рогов и порсканье егерей – он опять стал тревожиться и сказал: «Сестричка! Отопри мне, выпусти меня». Сестричка отперла ему дверь и сказала: «Только вечером приходи непременно и не забудь своих словечек». Когда король и его егеря опять увидели козлика с золотым ожерельем, все они бросились за ним в погоню, но он оказался необычайно быстроногим и проворным. Целый день они за ним гонялись, наконец, под вечер, таки окружили его, и один из егерей поранил его в ногу, так что он захромал и побежал уж не так быстро. Тогда за ним следом прокрался один из егерей до самого домика и слышал, как козлик сказал: «Сестричка, впусти меня» – и видел, как дверь перед ним отворилась и вновь захлопнулась. Егерь все это отлично запомнил, пошел к королю и рассказал ему, что он видел и что он слышал. Тогда король сказал: «Завтра еще поохотимся».

А сестричка страшно перепугалась, когда увидела, что ее козлик поранен. Она смыла кровь с его раны, приложила к ней целебные травы и сказала: «Ступай на свою постельку, милый козлик, чтобы поскорее выздороветь». Рана была, однако же, так незначительна, что козлик поутру ее уже и не чувствовал. И когда он услышал долетавшие из леса веселые звуки охотничьих рогов, он сказал: «Не могу высидеть дома, я должен там быть; меня ведь не так скоро они изловят». Сестрица заплакала и стала ему говорить: «Вот они тебя теперь убьют, а я здесь в лесу одна и всеми покинута; не пущу я тебя сегодня». – «Так я тут умру на глазах у тебя с горя! – отвечал козлик. – Когда я слышу звук охотничьего рога, то у меня туда душа рвется!» Увидела сестрица, что его не удержишь, и с великою неохотою отперла ему дверь, и козлик, веселый и бодрый, махнул в лес. Король, чуть только его увидел, сказал своим егерям: «Теперь гонитесь за ним по следу целый день до самой ночи, но чтобы ему никто никакого зла не сделал». А когда солнце закатилось, он сказал тому егерю, что накануне следил за козликом: «Ну пойдем, покажи мне лесной домик». Очутившись перед дверкой, он постучался и крикнул: «Сестричка, впусти меня». Тогда дверка отворилась, король вошел в домик и увидел там девушку невиданной красоты. Она испугалась, увидев, что вошел не козлик ее, а мужчина с золотой короной на голове. Но король ласково посмотрел на нее, протянул ей руку и сказал: «Не желаешь ли ты со мною ехать в мой замок и быть мне милою женою?» – «О да! – сказала девушка. – Но и козлик должен быть при мне, я его здесь не оставлю». – «Пусть остается при тебе, – сказал король, – пока ты жива, и пусть у него будет всего вдоволь». Тем временем и козлик подоспел, и сестрица опять привязала его на шнурок, взяла шнурок в руки и пошла вместе с козликом из лесного домика.

Король посадил красотку с собою на коня и повез ее в свой замок, где свадьба была сыграна богато-пребогато, и сестричка стала королевой и долгое время жила с мужем в полном довольстве. И за козликом все ухаживали и берегли его, и он прыгал себе на свободе, по замковому саду. А злая мачеха, из-за которой детки пошли по миру, уж думала, что сестричку, вероятно, дикие звери растерзали в лесу, а братец, превращенный в дикого козлика, подстрелен охотниками. Когда же она услышала, что они были так счастливы и что им жилось хорошо, то зависть и вражда вновь заговорили в ее сердце и не давали ей покоя, и стала она только о том думать, как бы их обоих снова сделать несчастными. Родная-то дочка мачехи, дурная, как смертный грех, да притом еще и одноглазая, стала попрекать свою мать и говорила: «Мне бы следовало быть королевой, а не той девчонке». – «Сиди да молчи, – сказала старая ведьма, ублажая ее. – Придет время – так уж я воспользуюсь». По прошествии известного времени королева родила славного мальчугана. А король-то как раз в это время на охоте был… Вот старая ведьма и приняла на себя внешность служанки королевы, вошла в комнату, где лежала родильница, и сказала: «Пожалуйте, ванна для вас готова, она вам будет полезна и придаст вам новые силы; пожалуйте скорее, пока не остыла вода». Дочка ее была у нее тут же под рукою, вместе снесли они ослабевшую королеву в баню и опустили ее в ванну; затем заперли дверь накрепко и убежали оттуда. А в бане-то развели такой адский огонь, что прекрасная юная королева должна была неминуемо там задохнуться…

Когда это было сделано, старая ведьма взяла свою дочку, надела на нее чепец и положила ее в постель на место королевы. Она придала ей и образ, и внешность королевы, только как она была крива на один глаз, так и осталась; а для того, чтобы король этого не заметил, ведьмина дочка должна была лежать на том боку, на который была кривоглаза. Вечером, когда король вернулся и услышал, что у него родился сынок, он обрадовался от всего сердца и захотел подойти к постели и взглянуть на свою милую жену. Тогда старая ведьма поспешила крикнуть: «Ради бога, опустите занавеси, королева еще не должна смотреть на свет, и притом ей нужен покой». Король отошел от кровати и не знал, что на ней лежала не его жена, а другая, подставная королева.

В самую полночь, когда все спали, мамка, которая сидела в детской у колыбельки и одна только не спала во всем доме, увидела, что дверь отворилась, и настоящая королева вошла в детскую. Она вынула ребенка из колыбели, положила его на руку и покормила его грудью. Затем она поправила ему подушечку, положила его опять в колыбельку и прикрыла одеяльцем. Не забыла она и козлика, пошла в угол, где он лежал, и погладила его по спине. Затем она в глубоком молчании вновь вышла из двери, а мамка на другое утро спрашивала сторожей, не приходил ли кто в замок ночью, и получила ответ: «Нет, мы никого не видали». Так приходила она много ночей подряд и никогда при этом не обмолвилась ни единым словом; мамка видела ее каждую ночь, но никому не решалась ничего о том сказать.

По прошествии некоторого времени королева во время своего ночного посещения заговорила и сказала:

Что, мое дитятко? Что, козлик мой?Приду еще дважды и уйду на покой.

Мамка не отвечала ей ничего; но когда она исчезла, мамка пошла к королю и рассказала ему все. Король сказал: «Боже мой, что бы это значило? Следующую ночь я проведу у колыбели сына». И точно, с вечера пришел он в детскую, и ровно в полночь снова явилась королева и сказала:

Что, мое дитятко? Что, козлик мой?Приду еще раз я и уйду на покой.

И затем стала нянчиться с ребенком, как и в предыдущие посещения, и потом исчезла. Король не решился с нею заговорить, но не спал и в следующую ночь. И опять она повторила:

Что, мое дитятко? Что, козлик мой?Пришла я в последний раз – иду на покой.

Тут уж король не мог воздержаться, бросился к ней и сказал: «Ты не кто иная, как моя милая жена!» И она отвечала: «Да, я твоя милая жена», и в то же мгновение, по милости Божьей, жизнь возвратилась к ней, и она предстала пред королем свежая, румяная и здоровая. Затем она рассказала королю о том злодействе, которое совершила над нею злая ведьма и ее дочь. Король приказал обеих вести в суд, и там был им вынесен приговор. Дочку присудили отвести в лес, где ее растерзали дикие звери, а ведьму взвели на костер, где она и сгорела. И когда от ведьмы остался только один пепел, дикий козлик перестал быть оборотнем и вновь стал юношей; и жили братец с сестрицею неразлучно и счастливо до самой их смерти.

Где-то далеко, в тридесятом царстве, жили-были муж с женою, которые уж много лет сряду тщетно желали иметь детей; наконец жена получила возможность надеяться, что милосердный Бог исполнит ее желание. В задней стороне их дома было небольшое оконце, из которого виден был превосходный сад, переполненный самыми лучшими цветами и растениями. Но он был обнесен высокой стеной, и никто не смел в него входить, потому что он принадлежал волшебнице, которая пользовалась обширной властью, и все ее боялись. Однажды жена стояла у этого оконца и глядела в сад и увидела грядку, которая была сплошь засажена чудными садовыми колокольчиками, и все они на вид были такие свежие и красивые, что она почувствовала непреодолимое желание поесть этих колокольчиков. Желание ее с каждым днем возрастало, и так как она знала, что ей нельзя было добыть их, то она совсем упала духом, побледнела и опустилась. Тогда муж перепугался и спросил: «Да что с тобой, милая женушка?» – «Ах! – отвечала она. – Если мне нельзя будет поесть тех садовых колокольчиков, что растут у нас в саду позади дома, то я не выживу». Муж, который очень ее любил, сказал себе: «Ну прежде чем жена умрет, ты ей добудешь тех садовых колокольчиков, чего бы они тебе ни стоили». В сумерки перелез он через стену в сад волшебницы, впопыхах нарвал полную пригоршню садовых колокольчиков и принес своей жене. Та тотчас сделала себе из них салат и поела его с большим наслаждением. Но это кушанье ей так понравилось, что на другой день ей еще втрое более захотелось его поесть. Ради ее успокоения пришлось мужу опять лезть в сад. И он в сумерки опять спустился туда, но лишь только перебрался через стену, как очень перепугался, потому что очутился лицом к лицу с волшебницей. «Как дерзаешь ты, – сказала она, гневно на него глянув, – перелезать в мой сад и таскать у меня мои садовые колокольчики? Это тебе не пройдет даром!» – «Ах! – сказал он. – Смените гнев на милость, ей-ей, из нужды на это решился: жена моя увидала ваши колокольчики из окошка и таким загорелась желанием, что, кажется, тут бы ей и смерть пришла, кабы не дать ей тех колокольчиков покушать». Тогда волшебница поунялась в гневе и сказала ему: «Коли это так, как ты говоришь, то я тебе дозволю взять сколько хочешь колокольчиков, но только с одним условием: ты должен мне отдать того ребенка, который у твоей жены родится. Ему будет у меня хорошо, и я буду о нем заботиться, как родная мать». С перепугу он на все согласился, и, когда его жене Бог дал дочь, тотчас явилась волшебница, назвала ребенка Колокольчиком и унесла к себе.

Колокольчик была прелестнейшая девочка. Когда ей минуло двенадцать лет, волшебница заключила ее в башню среди леса, и в той башне не было ни двери, ни лестницы, только на самом верху маленькое окошечко. Когда волшебница хотела попасть в башню, то подходила к ней и кричала снизу:

А волосы у Колокольчика были чудные, тонкие, как золотая пряжа. Заслышав голос волшебницы, она распускала свои косы, обвивала их вверху около оконного затвора, и тогда ее волосы золотистой волной падали на двадцать локтей ниже окна, и волшебница по ним взбиралась наверх.

Года два спустя случилось однажды, что тем лесом проезжал королевич и путь его лежал мимо той башни. И услышал он в той башне пение, которое было так приятно, что он приостановился и стал прислушиваться. Это пела Колокольчик – в своем уединении она старалась скоротать время, потешаясь своим милым голоском. Королевич хотел было взобраться на ту башню и стал искать в нее вход, но дверей никаких не оказалось. Он поехал домой; однако же это пение так тронуло его сердце, что он каждый день ходил в лес и все прислушивался. Однажды стоял он там, около башни, укрывшись за деревом, и увидел, что приблизилась к ней волшебница, и услышал, как она снизу вверх крикнула:

Колокольчик садово́й,Спусти косыньку за мной!

Тогда Колокольчик опустила вниз свои заплетенные косы, и волшебница поднялась по ним на верх башни. «Коли на верх башни по этой лестнице ходят, – подумал королевич, – так я тоже когда-нибудь попытаю счастья». И на другой же день с наступлением темноты он подошел к башне и крикнул:

Колокольчик садово́й,Спусти косыньку за мной!

Тотчас спустились косы сверху, и королевич взобрался по ним на башню.

Сначала Колокольчик очень испугалась, когда к ней вошел мужчина, а она ни одного и в глаза не видывала! Но королевич заговорил с нею очень ласково и рассказал ей, как его сердце было тронуто ее пением и как он с тех пор не мог успокоиться, пока ее не увидел. Тогда у Колокольчика и страх прошел, и когда он ее спросил, желает ли она его взять себе в мужья, а она видела, что он и молод, и прекрасен, то подумала: «Ему я буду милее, чем старой Гошэль (так звали волшебницу)». И отвечала ему согласием, и подала ему руку. Она сказала: «Я охотно пойду с тобою, только не знаю, как бы мне сойти вниз? Когда ты будешь ко мне приходить, то приноси каждый раз с собою моток шелку; я из него стану плести лестницу, и, когда она будет готова, я по ней сойду, и ты меня возьмешь с собою». Они условились при этом, что он будет бывать у нее каждый вечер, потому что по утрам приходила в башню старуха. Волшебница, со своей стороны, ничего было не заметила, пока однажды Колокольчик не спросила ее: «Скажите, пожалуйста, госпожа Гошэль, отчего это мне гораздо труднее бывает вас поднимать сюда, на башню, нежели молодого королевича? Тот – в один миг, уж и здесь!» – «Ах ты, безбожница! – воскликнула волшебница. – Что я от тебя слышу? Я думала, что тебя от всего света удалила, а ты все же обманула меня!» В гневе своем ухватила она чудные волосы Колокольчика, обмотала их раза два около левой руки, а в правую взяла ножницы, и – раз, ее волосы были обрезаны, и чудные косы пали к ногам волшебницы. Не удовольствовавшись этим, волшебница была настолько безжалостна, что унесла бедняжку в дикую пустыню, где она должна была жить в великом горе и лишениях.

В тот же день, расправившись с Колокольчиком, волшебница под вечер закрепила косы наверху к оконному затвору, и когда королевич приехал и крикнул:

Колокольчик садово́й,Спусти косыньку за мной! —

она спустила косы вниз, королевич взобрался по ним наверх, но встретил там не свою милую, а волшебницу, которая бросила на него злобный, ядовитый взгляд. «Ага! – воскликнула она насмешливо. – Ты приехал за своей милой, но только эта красивая птичка уже не сидит в своем гнездышке и не поет более – кошка ее утащила, да еще и тебе-то глаза повыцарапает! Да, нет тебе более Колокольчика – ты ее уж никогда более не увидишь». Королевича забрало такое горе, что он в отчаянии бросился с башни: не убился до смерти, но терновник, в который он упал, выколол ему глаза.

Так бродил он по лесу, питался одними кореньями и ягодами и горько оплакивал утрату своей милой. И много лет он скитался в величайшей нищете и наконец попал в пустыню, где бедствовала его милая, вместе с сыновьями-близнецами, которые у нее родились. Тогда он вдруг услышал голос, показавшийся ему знакомым; он пошел прямо на этот голос, и, когда приблизился, Колокольчик узнала его и со слезами бросилась ему на шею. Две ее слезинки попали ему на глаза, и глаза снова прозрели. И он мог видеть, как прежде. Тогда повел он ее с собою в свое царство, где все приняли их с радостью, и они долго жили счастливые и довольные.

Жил-был муж, у которого умерла жена; и жила-была жена, у которой умер муж. И у вдовца осталась дочка, и у вдовы – дочка. Девушки были между собою знакомы и вместе хаживали на прогулки и затем заходили в дом ко вдове. И стала вдова говорить дочери вдовца: «Слышь-ка, скажи своему отцу, что я за него хочу выйти замуж и что ты тогда каждое утро в молоке хоть купайся и вина пей вволю, а моей дочке и водицы будет полно». Девушка пошла домой и рассказала своему отцу, что говорила вдова. Вдовец сказал: «Что мне делать? Женишься – нарадуешься, да женишься же – и наплачешься…» Наконец, не зная, на что решиться, он снял с себя сапог и сказал дочке: «Возьми этот сапог – у него в подошве дыра, ступай на чердак, повесь сапог на большой гвоздь и налей в сапог воды. Коли вода в нем удержится – я возьму себе вторую жену, не удержится – не возьму». Девушка поступила так, как ей было приказано; но от воды подошва разбухла, и дыру затянуло, и сапог оказался полон воды до краев. Дочь доложила об этом отцу. Тот сам взобрался наверх и когда увидел, что она сказала правду, то пошел он ко вдове – посватался за нее и сыграл свадьбу.

На другое утро после свадьбы, когда обе девушки встали, перед вдовцовой дочкой стояло молоко для мытья и вино для питья, а перед вдовьей дочкой – вода для мытья и вода для питья. На следующее утро вода для питья и вода для мытья стояла одинаково и перед вдовцовой, и перед вдовьей дочкой. На третье утро вода для мытья и вода для питья стояла перед вдовцовой дочкой, а молоко для мытья и вино для питья – перед вдовьей дочкой, да так и осталось. Мачеха падчерицу свою возненавидела и не знала, как бы ее со свету сжить. Притом же была она и завистлива, потому что падчерица была красива и миловидна, а ее родная дочь некрасива и противна.

Однажды зимою, когда земля замерзла, как камень, а по горам и по долам всюду лежал глубокий снег, мачеха сшила падчерице платье из бумаги, позвала ее и сказала: «Вот, надень это платье, ступай в лес и принеси мне корзиночку земляники; мне очень этой ягоды захотелось!» – «Ах, боже мой! – сказала падчерица. – Да ведь зимою земляника? И земля замерзла, и все снегом покрыто. И зачем же мне идти в лес в бумажном платье? Ведь на дворе так холодно, что дух захватывает… Этакое платье и ветер продует, и терновник разорвет его в клочья у меня на теле». – «Смеешь ты мне еще противоречить? – сказала мачеха. – Проваливай, да не смей мне на глаза показываться, пока не наберешь полную корзиночку земляники!» Потом она дала ей еще кусок черствого хлеба и сказала: «Этим ты можешь день пропитаться». А сама подумала: «Она в лесу замерзнет и околеет с голоду – так авось я ее и никогда больше не увижу».

Падчерица послушалась мачехи, надела бумажное платье и вышла из дому с корзиночкой. Везде кругом только и видно было, что снег, и из-под него не торчало ни одной зеленой былиночки. Когда она пришла в лес, то увидела там маленький домик; из окошечка того домика выглядывали три крошечных человечка. Она с ними поздоровалась и скромненько постучалась в их дверь. Те крикнули: «Входи!» – и она вошла в комнату и присела на скамью около печки; там хотела она погреться и съесть свой кусок хлеба. Три крошечных человечка сказали: «Поделись и с нами твоим куском». – «Охотно поделюсь», – сказала она, разломила свой кусок надвое и дала им половину. Те спросили ее: «Чего ты здесь ищешь в лесу в зимнее время, да еще в твоем продувном платьишке?» – «Ах, – отвечала она, – я должна здесь набрать полную корзиночку земляники и без того не смею домой возвратиться». Когда она съела свою долю хлеба, они дали ей метлу и сказали: «Поди размети этой метлой снег около задней двери избушки». И чуть только она вышла за двери, они стали между собой совещаться: «Чем бы ее одарить за то, что она такая славная и добрая, и за то, что хлеб свой поделила с нами?» Тогда первый сказал: «Я одарю ее тем, что она день ото дня хорошеть станет». Второй сказал: «Я одарю ее тем, что у нее за каждым словом по червонцу будет выпадать изо рта». Третий сказал: «А я добьюсь того, что придет король и возьмет ее себе в супруги».

Между тем девушка выполнила то, что ей приказали три человечка: размела снег метлою позади избушки, и что же там оказалось? Зрелая земляника, которая так и выставляла из-под снега свои темно-красные ягоды! Рада-радешенька, она набрала этих ягод полную корзиночку, поблагодарила маленьких человечков, каждому из них пожала руку и побежала домой, чтобы вручить мачехе то, что та желала получить. Когда она вошла в дом и пожелала матери добрый вечер, у нее вдруг вывалился червонец изо рта. Затем она стала рассказывать обо всем, что с нею в лесу случилось, и что ни слово, то у нее из уст выпадали червонец за червонцем, так что вскоре вся комната была ими усеяна. «Подумаешь, какая важность, что она так деньгами швыряет!» – сказала мачехина дочка; а сама втайне завидовала падчерице и тоже захотела непременно побывать в лесу за земляникой. Мать отсоветывала ее: «Не ходи, милая доченька, и холодно, и простудиться можешь». Но так как та все настаивала на своем, то мачеха наконец уступила, сшила дочке славную шубу, которую та должна была надеть, и дала ей с собою ломоть хлеба с маслом и пирожное про запас.

Дочка пошла в лес, и прямо к маленькому домику. Те же три крошечных человечка по-прежнему смотрели в окошечко, но она, не поклонившись им, даже не удостоив их взглядом, вошла в избу, присела к печке и стала уписывать свой хлеб с маслом и свое пирожное. «Поделись с нами!» – крикнули ей человечки, но она им отвечала: «Мне и самой-то мало, так как же я еще другим отделять стану?» Когда она весь свой запас съела, они ей сказали: «Вот тебе метла, поди-ка размети нам почище снег перед задней дверкой». – «А и сами разметете, – отвечала мачехина дочка, – я вам не служанка». Когда она увидела, что они ничего не хотят ей подарить, она пошла из избушки вон. Тогда стали маленькие человечки между собою сговариваться: «Чем бы нам ее одарить за то, что она такая неприветливая и сердце у нее такое злое и завистливое, что на нее никто не угодит?» И первый из них сказал: «Я одарю ее тем, что она день ото дня будет становиться безобразнее». Второй сказал: «Я одарю ее тем, что у нее при каждом слове будет выпадать из рта по жабе». Третий сказал: «Я одарю ее тем, что она умрет позорною смертью». А мачехина дочка поискала-поискала в лесу земляники, ничего не нашла и, злая-презлая, возвратилась домой. И чуть только открыла рот, чтобы рассказать матери обо всем, что в лесу с ней случилось, как стали у нее за каждым ее словом выскакивать изо рта жабы, так что она всем опостылела.

Вот и стала мачеха еще более злиться на свою падчерицу, которая день ото дня становилась красивее, и все думала о том, как бы причинить ей какое-нибудь горе. Наконец взяла она котел, поставила его на огонь и стала в нем кипятить шерстяную пряжу. Когда пряжа прокипятилась, она взвалила ее на плечи бедной девушке, дала ей в руки топор и послала ее на реку: пусть, мол, там прорубь прорубит и всю пряжу выполощет. Падчерица была послушна, пошла на реку и стала прорубать дыру во льду, и когда прорубала, откуда ни возьмись подкатила к тому месту великолепная карета, в которой сидел сам король. Карета остановилась, и король спросил: «Дитя мое, кто ты и что ты там делаешь?» – «Я бедная девушка и полощу шерстяную пряжу». Тогда король над нею сжалился и, видя притом, какая она красавица, сказал ей: «Не хочешь ли ты со мною поехать?» – «О да, от всего сердца желаю», – отвечала она, обрадованная тем, что могла бежать с глаз долой от своей мачехи и сестрицы.

И вот она села в карету и уехала с королем, и, когда они приехали в королевский замок, ее свадьба с королем была отпразднована великолепно, сообразно с теми достоинствами, какими одарили падчерицу маленькие человечки в лесу. Год спустя родила молодая королева сына, и когда мачеха услыхала о ее великом счастье, то пришла со своей дочкой в замок и сделала вид, как будто хочет посетить больную. Когда же король как-то отлучился и никого в комнате королевы не было, злая баба схватила несчастную за голову, а дочь ее схватила за ноги и выкинули королеву из окошка, прямо в реку, протекавшую мимо замка. Затем мачеха положила свою безобразную дочку на кровать и прикрыла ее одеялом поверх головы. Когда король вернулся и хотел говорить со своею женою, старуха закричала ему: «Ни-ни, теперь говорить нельзя, она лежит в сильнейшей испарине, сегодня вы должны оставить ее в покое». Королю ничто дурное не пришло при этом в голову, и он вернулся снова в опочивальню жены уже только на другое утро; когда же он стал разговаривать с женою, а она – ему отвечать, то он увидел, что при каждом ее слове у нее из уст выпрыгивала жаба, между тем как прежде выпадало по червонцу. Изумленный этим король спросил, что это значит, но мачеха отвечала, что с королевой это приключилось от сильной испарины и что это пройдет. А ночью увидел поваренок, как приплыла из реки утица и заговорила:

Король, что с тобою?Спишь иль не спишь ты ночною порою?

И, не получив ответа, она продолжала:

А что ж мои гости?

Тогда уж поваренок отвечал ей от себя:

Спят, что на погосте.

И она спросила еще:

А что ж мой ребенок?

И тот отвечал:

Спит среди пеленок.

Тогда утица обернулась королевою, поднялась на верх замка, попоила своего ребенка, взбила ему постельку, прикрыла его потеплее и опять серой утицей уплыла через канавку в реку. Так приходила она две ночи сряду, а на третью сказала поваренку: «Пойди и скажи королю, чтобы он взял в руки меч свой и трижды взмахнул им надо мною, когда буду стоять на пороге». Побежал поваренок и сказал королю, и тот пришел с мечом и трижды взмахнул им над видением: и по третьему взмаху его супруга стала перед ним жива-живехонька и здоровехонька, как и прежде бывала.

Король был очень этим обрадован, однако же укрыл королеву в особой комнате до того воскресного дня, в который должны были происходить крестины младенца. И когда младенца крестили, король сказал: «Какую кару следует назначить тому человеку, который возьмет спящего из постели и бросит в воду?» – «Такого злодея, – отвечала мачеха, – лучше всего было бы посадить в бочку, усаженную внутри гвоздями, и ту бочку скатить с горы в воду». Король отвечал ей на это: «Ты произнесла свой собственный приговор!» – велел притащить такую бочку, засадил в нее старуху с ее дочкой и велел крепко заколотить у бочки днище; и ту бочку скатили с горы – прямо в реку.

Жила-была на свете девица-ленивица и прясть не охотница, и как бы мать ее к тому ни принуждала, а заставить прясть не могла. Наконец и до того дело дошло, что мать однажды не вытерпела, рассердилась и побила дочку, а та стала громко плакать. Как раз в это время королева ехала мимо и, когда услышала плач, приказала лошадей остановить, вошла в дом и спросила мать, за что она так бьет свою дочь, что ее крики слышны даже на улице. Матери совестно было обнаружить лень своей дочки, и потому она сказала: «Да вот никак ее от пряжи не отбить, все хочет прясть да прясть – а я-то бедна и не могу для нее постоянно иметь лен наготове». Тогда королева отвечала: «Я более всего люблю прясть и более всего бываю довольна, когда кругом меня шуршат колеса самопрялок; отпустите вашу дочь со мною, в мой замок, там у меня льну довольно, может себе прясть сколько душе угодно». Мать была этому радешенька, и королева увезла ее дочку с собою. По приезде в замок королева повела девушку вверх и показала ей три комнаты, снизу доверху полнешеньки чудеснейшего льна. «Вот, перепряди мне весь этот лен, – сказала королева, – и когда перепрядешь, я тебя отдам замуж за моего старшего сына, не посмотрю я и на то, что ты бедна; твое неутомимое старание заменит тебе приданое». Бедная девушка перепугалась: она не могла и подумать перепрясть такую гору льна, хотя бы она над ним и триста лет просидела и работала бы с утра и до вечера не покладая рук. Оставшись одна, она стала плакать и так три дня просидела, пальцем не шевельнув. На третий день пришла королева и очень удивилась, увидавши, что еще ничего не напрядено; но девица извинялась тем, что она все очень скучала по дому матери своей и потому не начала еще работать. Королева ее выслушала, но, уходя от нее, сказала: «С завтрашнего дня ты должна начать работать».

Когда девица опять осталась одна, то уж решительно не знала, что ей предпринять, и в горе подошла к окошку. Вдруг видит, входят во двор три бабы: у одной – нога широкая-преширокая и приплюснутая, у другой – нижняя губа такая большая, что на подбородок отвисла, а у третьей – огромный палец на руке. Они остановились перед окном, взглянули наверх и спросили девушку, о чем она горюет? Она стала жаловаться им на свою беду, и тогда те предложили ей свою помощь и сказали: «Если ты нас к себе на свадьбу пригласишь, нас не постыдишься и назовешь своими тетушками да за стол с гостями посадишь, то мы тебе твой лен перепрядем, и притом в самое короткое время». – «От души буду вам рада, – отвечала девица. – Входите же скорей и сейчас принимайтесь за работу». Тогда впустила она этих трех диковинных баб к себе и в первой комнате устроила им выемку, в которой они уселись и принялись прясть. Одна тянула нитку из кудели и вертела колесо, другая смачивала нить, третья скручивала нитку и постукивала пальцем о стол, и как ни стукнет, так и падет наземь известное количество пряжи, и притом самой тонкой. От королевы она укрывала своих трех прях и, когда та приходила, указывала ей только на груду пряжи, так что та не знала, как и расхвалить ее. Когда первая комната опустела, принялись за вторую, а там и за третью – и ту скорехонько опустошили. Затем три бабы-пряхи распрощались с девицей и сказали ей: «Не забудь только обещанного нам – в том твое счастье».

Когда девица показала королеве пустые комнаты и громадную кучу пряжи, та стала готовить свадьбу, и жених заранее радовался, что жена у него будет такая искусная и старательная, и нахвалиться ею не мог. «У меня есть три тетки, – сказала девица королеве, – и я от них много добра видела, так я и не могу забыть о них в счастии; а потому позвольте мне пригласить их на свадьбу и посадить с нами за один стол». Королева и жених сказали: «Почему бы нам это не дозволить?» Когда торжество началось, три тетки вошли в залу, очень странно одетые, и невеста, обращаясь к ним, сказала: «Милости просим, милые тетушки!» – «Ах, – сказал жених, – как это ты можешь дружить с такими уродами?» Затем он подошел к одной из трех прях, с широкой ступней, и спросил: «Отчего это у вас ступня такая широкая?» – «От нажима, – отвечала она, – от нажима». Тогда жених подошел к другой пряхе и спросил: «Отчего у вас губа такая отвислая?» – «От смачивания нитки, – сказала она, – от смачивания нитки». Тут обратился он к третьей: «Отчего у вас такой большущий палец?» – «От скручивания нитки, – сказала она, – от скручивания нитки». Королевич испугался и сказал себе: «Ну уж моя-то красавица-жена и не притронется к колесу самопрялки». Так и избавилась она от необходимости прясть эту несносную льняную пряжу!

В большом лесу на опушке жил бедный дровосек со своею женою и двумя детьми: мальчишку-то звали Гензель, а девчоночку – Гретель. У бедняка было в семье и скудно, и голодно; а с той поры, как наступила большая дороговизна, у него и хлеба иногда не бывало. И вот однажды вечером лежал он в постели, раздумывая и ворочаясь с боку на бок от забот, и сказал своей жене со вздохом: «Не знаю, право, как нам и быть! Как будем мы детей кормить, когда и самим-то есть нечего!» – «А знаешь что, муженек! – отвечала жена. – Завтра ранешенько выведем детей в самую чащу леса; там разведем им огонек и каждому дадим еще по кусочку хлеба в запас, а затем уйдем на работу и оставим их там одних. Они оттуда не найдут дороги домой, и мы от них избавимся». – «Нет, женушка, – сказал муж, – этого я не сделаю. Невмоготу мне своих деток в лесу одних оставить – еще, пожалуй, придут дикие звери да их растерзают». – «Ох ты, дурак, дурак! – отвечала она. – Так разве же лучше будет, как мы все четверо станем дохнуть с голода, и ты только знай строгай доски для гробов!» И до тех пор его пилила, что он наконец согласился. «А все же жалко мне бедных деток», – говорил он, даже и согласившись с женой. А детки-то с голоду тоже заснуть не могли и слышали все, что мачеха говорила их отцу. Гретель плакала горькими слезами и говорила Гензелю: «Пропали наши головы!» – «Полно, Гретель, – сказал Гензель, – не печалься! Я как-нибудь ухитрюсь помочь беде!» И когда отец с мачехой уснули, он поднялся с постели, надел свое платьишко, отворил дверку, да и выскользнул из дому. Месяц светил ярко, и белые камушки, которых много валялось перед домом, блестели, словно грошики. Гензель наклонился и столько набрал их в карман своего платья, сколько влезть могло. Потом вернулся домой и сказал сестре: «Успокойся и усни с Богом! Он нас не оставит». И улегся в свою постельку.

Чуть только стало светать – еще и солнце не всходило, – пришла к детям мачеха и стала их будить: «Ну-ну, подымайтесь, лентяи, пойдем в лес за дровами». Затем она дала каждому по кусочку хлеба и сказала: «Вот вам хлеб на обед, только смотрите, прежде обеда его не съешьте, ведь уж больше-то вы ничего не получите». Гретель взяла хлеб к себе, под фартук, потому что у Гензеля карман был полнешенек камня. И вот все они вместе направились в лес. Пройдя немного, Гензель приостановился и оглянулся на дом, и потом еще, и еще раз. Отец спрашивал его: «Гензель, что ты там зеваешь и отстаешь? Изволь-ка прибавить шагу». – «Ах, батюшка, – сказал Гензель, – я все посматриваю на свою белую кошечку: сидит она там на крыше, словно со мною прощается». Мачеха сказала: «Дурень! Да это вовсе и не кошечка твоя, а белая труба блестит на солнце!» А Гензель и не думал смотреть на кошечку – он все только потихонечку выбрасывал на дорогу из своего кармана по камешку.

Когда они пришли в чащу леса, отец сказал: «Ну собирайте, детки, валежник: я разведу вам огонек, чтобы вы не озябли!..» Гензель и Гретель натаскали хворосту и навалили его горой. Костер запалили, и, когда огонь разгорелся, мачеха сказала: «Вот, прилягте к огоньку, детки, и отдохните; а мы пойдем в лес и нарубим дров. Когда мы закончим работу, то мы вернемся к вам и вас возьмем с собою».

Гензель и Гретель сидели у огня, и, когда наступил час обеда, они съели свои кусочки хлеба. А так как им слышны были удары топора, то они и подумали, что их отец где-нибудь тут же, недалеко. А постукивал-то вовсе не топор, а простой сук, который отец подвязал к сухому дереву: его ветром раскачивало и ударяло о дерево. Сидели они, сидели, стали у них глаза слипаться от усталости, и они крепко уснули. Когда же они проснулись – кругом была темная ночь. Гретель стала было плакать и говорить: «Как мы из лесу выйдем?» Но Гензель ее утешал: «Погоди только немножко, пока месяц взойдет, тогда уж мы найдем дорогу». И точно, как поднялся на небе полный месяц, Гензель взял сестричку за руку и пошел, отыскивая дорогу по камешкам, которые блестели, как заново отчеканенные гроши, и указывали им путь. Они шли всю ночь напролет и на рассвете пришли-таки к отцовскому дому. Постучались они в двери, и когда мачеха им отперла и увидела, кто стучался, то сказала им: «Ах вы, дрянные детишки, что вы так долго заспались в лесу? Мы уж думали, что вы и совсем не вернетесь». А отец очень им обрадовался: его и так уж совесть мучила, что он их одних покинул в лесу.

Вскоре после того нужда опять наступила страшная, и дети услышали, как мачеха однажды ночью еще раз стала говорить отцу: «Мы опять все съели, в запасе у нас всего-навсего полкаравая хлеба, а там уж и песне конец! Ребят надо спровадить; мы их еще дальше в лес заведем, чтобы они уж никак не могли разыскать дороги к дому. А то и нам пропадать вместе с ними придется». Тяжело было на сердце у отца, и он подумал: «Лучше было бы, кабы я и последние крохи разделил со своими детками!» Но жена и слушать его не хотела, ругала его и высказывала ему всякие упреки. «Назвался груздем, так и полезай в кузов!» – говорит пословица; так и он уступил жене первый раз, должен был уступить и второй.

А дети не спали и к разговору прислушивались. Когда родители заснули, Гензель, как и в прошлый раз, поднялся с постели и хотел набрать камешков, но мачеха заперла дверь на замок, и мальчик никак не мог выйти из дома. Но он все же утешал сестричку и говорил ей: «Не плачь, Гретель, и спи спокойно, Бог нам поможет».

Рано утром пришла мачеха и подняла детей с постели. Они получили по куску хлеба, еще меньше того, который был им выдан прошлый раз. По пути в лес Гензель искрошил свой кусок в карман, часто приостанавливался и бросал по крошке на землю. «Гензель, что ты все останавливаешься и оглядываешься? – спросил его отец. – Ступай своей дорогой». – «Я оглядываюсь на моего голубка, который сидит на крыше и прощается со мною», – отвечал Гензель. «Дурень! – сказала ему мачеха. – Это вовсе не голубок твой, это труба белеет на солнце». Но Гензель все же мало-помалу успел разбросать все крошки по дороге.

Мачеха еще дальше завела детей в лес, туда, где они отродясь не бывали. Опять был разведен большой костер, и мачеха сказала им: «Посидите-ка здесь, и коли умаетесь, то можете и поесть немного; мы пойдем в лес дрова рубить, а вечером, как кончим работу, зайдем за вами и возьмем вас с собою». Когда наступил час обеда, Гретель поделилась своим куском хлеба с Гензелем, который свою порцию раскрошил по дороге. Потом они уснули, и уж завечерело, а между тем никто не приходил за бедными детками. Проснулись они уже тогда, когда наступила темная ночь, и Гензель, утешая свою сестричку, говорил: «Погоди, Гретель, вот взойдет месяц, тогда мы все хлебные крошечки увидим, которые я разбросал, – по ним и отыщем дорогу домой». Но вот и месяц взошел, и собрались они в путь-дорогу, а не могли отыскать ни одной крошки, потому что тысячи птиц, порхающих в лесу и в поле, давно уже те крошки поклевали. Гензель сказал сестре: «Авось как-нибудь найдем дорогу» – но дороги не нашли. Так шли они всю ночь и еще один день с утра до вечера и все же не могли выйти из леса, и были страшно голодны, потому что должны были питаться одними ягодами, которые кое-где находили по дороге. И так как они притомились и от голода уже еле на ногах держались, то легли они опять под деревом и заснули.

Настало и третье утро с тех пор, как они покинули родительский дом. Пошли они опять по лесу, но, сколько ни шли, все только глубже и глубже уходили в чащу его, и, если бы не подоспела им помощь, пришлось бы им погибнуть. В самый полдень увидели они перед собою прекрасную белоснежную птичку; сидела она на ветке и распевала так сладко, что они приостановились и стали к ее пению прислушиваться. Пропевши свою песенку, она расправила крылышки и полетела, и они пошли за нею следом, пока не пришли к избушке, на крышу которой птичка уселась. Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, да и окошки-то у нее были из чистого сахара. «Вот мы за нее и примемся, – сказал Гензель, – и покушаем. Я вот съем кусок крыши, а ты, Гретель, можешь себе от окошка кусок отломить – оно небось сладкое». Гензель потянулся кверху и отломил себе кусочек крыши, чтобы отведать, какова она на вкус, а Гретель подошла к окошку и стала обгладывать его оконницы. Тут из избушки вдруг раздался пискливый голосок:

А детки на это отвечали:

и продолжали по-прежнему кушать, не отставая от еды. Гензель, которому крыша пришлась очень по вкусу, отломил себе порядочный кусок от нее, а Гретель высадила себе целую круглую оконницу, тут же у избушки присела и лакомилась. И вдруг распахнулась настежь дверь в избушке, и старая-престарая старуха вышла из нее, опираясь на костыль. Гензель и Гретель так перепугалась, что даже выронили свои лакомые куски из рук. А старуха только покачала головой и сказала: «Э-э, детушки, кто это вас сюда привел? Войдите-ка ко мне и останьтесь у меня, зла от меня никакого вам не будет». Она взяла деток за руку и ввела их в свою избушечку. Там на столе стояла уже обильная еда: молоко и сахарное печенье, яблоки и орехи. А затем деткам были постланы две чистенькие постельки, и Гензель с сестричкой, когда улеглись в них, подумали, что в самый рай попали.

Но старуха-то только прикинулась ласковой, а в сущности была она злою ведьмою, которая детей подстерегала и хлебную избушку свою только для того и построила, чтобы их приманивать. Когда какой-нибудь ребенок попадался в ее лапы, она его убивала, варила его мясо и пожирала, и это было для нее праздником. Глаза у ведьм красные и недальнозоркие, но чутье у них такое же тонкое, как у зверей, и они издалека чуют приближение человека. Когда Гензель и Гретель только еще подходили к ее избушке, она уже злобно посмеивалась и говорила насмешливо: «Эти уж попались – небось не ускользнут от меня». Рано утром, прежде чем дети проснулись, она уже поднялась, и, когда увидела, как они сладко спят и как румянец играет на их полных щечках, она пробормотала про себя: «Лакомый это будет кусочек!» Тогда взяла она Гензеля в свои жесткие руки, и снесла его в маленькое стойло, и приперла в нем решетчатой дверкой; он мог там кричать сколько душе угодно – никто бы его и не услышал. Потом пришла она к сестричке его, растолкала ее и крикнула: «Ну поднимайся, лентяйка, натаскай воды и свари своему брату чего-нибудь повкуснее: я его посадила в особое стойло и стану его откармливать. Когда он ожиреет, я его и съем». Гретель стала было горько плакать, но только слезы даром тратила; пришлось ей все то исполнять, чего от нее злая ведьма требовала.

Вот и стали бедному Гензелю варить самое вкусное кушанье, а сестричке его доставались одни только рачьи шейки. Каждое утро пробиралась старуха к его стойлу и кричала ему: «Гензель, протяни-ка мне палец, дай пощупать, скоро ли ты откормишься?» А Гензель просовывал ей сквозь решетку косточку, и старуха, подслеповатая, не могла приметить его проделки и, принимая косточку за пальцы Гензеля, дивилась тому, что он совсем не жиреет. Когда прошло недели четыре и Гензель все по-прежнему не жирел, тогда старуху одолело нетерпение, и она не захотела дольше ждать. «Эй ты, Гретель, – крикнула она сестричке, – проворней, наноси воды: завтра хочу я Гензеля заколоть и варить – каков он там ни на есть, худой или жирный!» Ах, как сокрушалась бедная сестричка, когда пришлось ей воду носить, и какие крупные слезы катились у нее по щекам! «Боже Милостивый! – воскликнула она. – Помоги же Ты нам! Ведь если бы дикие звери растерзали нас в лесу, так мы бы, по крайней мере, оба вместе умерли!» – «Перестань пустяки молоть! – крикнула на нее старуха. – Все равно ничто тебе не поможет!»

Рано утром Гретель уже должна была выйти из дома, подвесить котел с водою и развести под ним огонь. «Сначала займемся хлебами, – сказала старуха, – я уже печь затопила и тесто вымесила». И она толкнула бедняжку Гретель к печи, из которой пламя даже наружу выбивалось. «Полезай туда, – сказала ведьма, – да посмотри, достаточно ли в ней жару и можно ли уже сажать в нее хлеба». И когда Гретель наклонилась, чтобы заглянуть в печь, ведьма собиралась уже притворить печь заслонкой: «Пусть, мол, и она там испечется: тогда и ее тоже съем». Однако же Гретель заметила, что у нее на уме, и сказала: «Да я и не знаю, как туда лезть, как попасть в нутро?» – «Дурища! – сказала старуха. – Да ведь устье-то у печки настолько широко, что я бы и сама туда влезть могла». Да подойдя к печке, и сунула в нее голову. Тогда Гретель сзади так толкнула ведьму, что та разом очутилась в печке, да и захлопнула за ведьмой заслонку, и даже засовом задвинула. Ух, как страшно взвыла тогда ведьма! Но Гретель от печки отбежала, и злая ведьма должна была там сгореть.

А Гретель тем временем прямехонько бросилась к Гензелю, отперла его стойло и крикнула ему: «Гензель! Мы с тобой спасены – ведьмы нет больше на свете!» Тогда Гензель выпорхнул из стойла, как птичка из клетки, когда ей отворят дверку. О, как они обрадовались, как обнимались, как прыгали кругом, как целовались! И так как им уж некого было бояться, то они пошли в избу ведьмы, в которой по всем углам стояли ящики с жемчугом и драгоценными каменьями. «Ну эти камешки еще получше голышей», – сказал Гензель и набил их в свои карманы сколько влезло; а там и Гретель сказала: «Я тоже хочу немножко этих камешков захватить домой», – и насыпала их полный фартучек. «Ну а теперь пора в путь-дорогу, – сказал Гензель, – чтобы выйти из этого заколдованного леса». И пошли, и после двух часов пути пришли к обширному водному пространству. «Нам тут не перейти, – сказал Гензель, – не вижу я ни жердинки, ни мосточка». – «И кораблика никакого нет, – сказала сестричка, – а зато вон там плавает белая уточка… Коли я ее попрошу, она поможет нам переправиться». И крикнула уточке:

Утя, утя, уточка!Через воду нет пути нам,Ни мосточка, ни жердинки —Переправь ты нас на спинке.

Уточка тотчас к ним подплыла, и Гензель сел к ней на спинку и стал звать сестру, чтобы та села с ним рядышком. «Нет, – отвечала Гретель, – уточке будет тяжело, она нас обоих перевезет поочередно». Так и поступила добрая уточка, и, после того как они благополучно переправились и некоторое время еще шли по лесу, лес стал им казаться все больше и больше знакомым, и наконец они увидели вдали дом отца своего. Тогда они пустились бежать, добежали до дому, ворвались в него и бросились отцу на шею. У бедняка не было ни часу радостного с тех пор, как он покинул детей своих в лесу, а мачеха тем временем умерла… Гретель тотчас вытрясла весь свой фартучек – и жемчуг, и драгоценные камни так и рассыпались по всей комнате, да и Гензель тоже стал их пригоршнями выкидывать из своего кармана. Тут уж о пропитании не надо было думать, и стали они жить да поживать да радоваться. Моей сказке конец, а по лесу бежит песец, кто его поймает скорей – тот из него шубу шей.

В некотором царстве жил да был такой бедняк, которому нечем было прокормить своего единственного сына. Тогда сказал ему сын: «Батюшка, вам так плохо живется; я вижу, что я вам в тягость, лучше уж вы отпустите меня, и я пойду, попытаюсь сам заработать себе на хлеб». Тогда отец его благословил и с великою грустью простился с ним. А как раз около этого времени один могущественный король вел войну с соседним государством, юноша поступил к нему на службу и отправился на войну. Когда войска сошлись и произошло сражение, он подвергался большой опасности: кругом него так и сыпало свинцовым горохом, так что многие из его товарищей падали со всех сторон. А когда и главный начальник был убит, то все уж собирались обратиться в бегство; но юноша выступил вперед, ободрил их своею речью и воскликнул: «Не дадим нашему отечеству погибнуть!» Тогда последовали за ним и все другие, он двинулся вперед и побил врага. Король, узнав, что он ему одному обязан победою, возвысил его над всеми, наградил большими богатствами, и стал он в царстве первым сановником.

У короля была дочка, очень красивая, но и причудница большая. Она дала обет, что выберет себе в супруги и повелители только того, кто обещает ей вместе с нею живым лечь в могилу, если она умрет прежде своего мужа. «Коли он меня точно любит, – говорила она, – так на что ему и жить после моей смерти?» За то и она изъявляла готовность поступить точно так же в случае смерти мужа и говорила, что она вместе с ним сойдет в могилу. Этот странный обет отпугивал от королевны всех ее женихов; но юноша был так увлечен ее красотой, что он ни на что не посмотрел и стал у короля сватать его дочку. «Да знаешь ли ты, – спросил король, – какой обет ты должен дать?» – «Я должен с нею вместе лечь в могилу, – сказал юноша, – если я ее переживу, но любовь моя к ней так велика, что я этой опасностью пренебрегаю». Тогда король дал свое согласие, и свадьба была сыграна с большой пышностью.

Пожил юноша с женою некоторое время в любви и согласии, и затем случилось, что юная королевна заболела каким-то тяжким недугом, и никакой врач не мог ее вылечить. Когда же она умерла, юноша вспомнил о своем обещании, и ему страшно стало при мысли, что вот придется живому лечь с женой в могилу; но это было неизбежно: король поставил стражу у всех ворот, и он должен был покориться своей судьбе. Когда наступил день похорон и тело королевны было опущено в королевский склеп, ее супруга свели туда же и вход в склеп задвинули и заперли на замок.

Рядом с гробом поставили стол, на нем четыре свечи, четыре каравая хлеба и четыре бутылки вина. Когда этот запас истощится – юноша должен был проститься с жизнью. Вот и сидел он там, в скорби и печали, съедал каждый день только по кусочку хлеба, выпивал только по глоточку вина и все же видел, как смерть, что ни день, к нему приближалась и приближалась. Среди всех этих скорбных размышлений о предстоящей ему участи юноша вдруг увидел змею, которая выползла из угла склепа и приблизилась к покойнице. Юноша подумал, что змея приползла глодать труп его жены, а потому выхватил свой меч и, сказав: «Пока я жив, ты не прикоснешься к ней!» – разрубил змею на три куска. Немного спустя выползла и другая змея из угла подземелья; но, увидав, что первая змея лежит изрубленная на куски и мертвая, тотчас уползла в свою нору и вернулась, держа во рту три зеленых листика. Затем она составила три куска змеи, как им следовало быть, и на каждый разруб приложила по листочку. И тотчас же разрубленные части срослись, змея зашевелилась и ожила, и обе поспешно уползли в свою нору. Листочки остались на полу, и несчастному юноше, который все это видел, пришло в голову, что, может быть, чудодейственная сила листьев, оживившая змею, может точно так же воздействовать и на человека. Вот он и поднял листья и один из них приложил к устам покойницы, а два других к ее очам. И чуть только приложил – кровь стала снова обращаться в ее жилах и румянец вновь заиграл на побледневших щеках. Она вздохнула глубоко, открыла глаза и сказала: «Ах, боже мой! Где это я?» – «Ты у меня в объятиях, милая женушка!» – отвечал ей юноша и рассказал ей, как все произошло и как он ее снова пробудил к жизни. Потом он дал ей немного вина и хлеба, и когда она опять почувствовала себя окрепшей, то поднялась из гроба, и они вместе пошли к двери склепа и стали стучать и кричать настолько громко, что стража услышала наверху и доложила королю. Король сам спустился в подземелье и отворил дверь его и, увидав дочь и зятя живыми и здоровыми, от души порадовался тому, что они избавились от великого бедствия. А юноша захватил с собою из склепа три змеиных листика, отдал их своему слуге и сказал: «Спрячь их побережнее и во всякое время носи при себе: кто знает, может быть, они нам еще и в другой беде пригодятся».

Странно сказать, что в королевне, которую юный супруг вновь пробудил к жизни, вдруг произошла резкая перемена: казалось, что в сердце ее иссякла разом всякая любовь к мужу. Когда он спустя некоторое время задумал навестить своего старика отца и вместе с женою сел на корабль, чтобы ехать за море, королевна, позабыв всю его любовь и преданность и то, что он ее спас от смерти, стала выказывать явную склонность к корабельщику. И вот однажды, когда юный супруг ее уснул, она этого корабельщика призвала, и они вдвоем, ухватив спящего юношу за голову и за ноги, выкинули его за борт корабля в море. Когда это злодейство совершилось, она сказала ему: «Вернемся обратно и скажем отцу, что муж в дороге умер. А тебя я уж так перед отцом распишу и выхвалю, что он меня выдаст за тебя замуж и тебе передаст со временем свой королевский венец». Однако же верный слуга, который все видел, незаметно успел отцепить маленькое судёнко от корабля, спустился в него, поплыл вслед за своим господином и дал предателям удалиться. Он вытащил своего господина из воды уже мертвым, но при помощи трех змеиных листочков, которые он всегда носил при себе, он благополучно оживил его.

Они оба стали грести изо всех сил, гребли день и ночь, и их маленькое судёнко мчалось так быстро по морю, что они ранее большого корабля прибыли к старому королю. Тот был очень удивлен, когда увидел, что они возвращаются одни, и спросил, что с ними случилось в пути? Когда он услышал о злодеянии своей дочери, то сказал: «Не смею верить тому, чтобы она могла так дурно поступить; а впрочем, правда скоро сама выяснится». И приказал и зятю, и слуге его удалиться в потайную комнату и в ней укрыться на время ото всех.

Вскоре после того прибыл и большой корабль, и дочь-злодейка явилась к отцу с опечаленным лицом. Он спросил ее: «Почему ты возвращаешься одна? Где же твой муж?» – «Ах, батюшка, – отвечала она, – я возвращаюсь домой в великой скорби: муж мой во время плаванья вдруг заболел и умер, и если бы добрый корабельщик не оказал мне всякой помощи, то и мне тоже, вероятно, несдобровать бы; он присутствовал при кончине моего мужа и может все вам рассказать в подробности». Тогда король сказал: «Я воскрешу покойного твоего мужа», – и вдруг отпер потайную комнату и вызвал оттуда своего зятя и его верного слугу. Увидев своего мужа, королевна, как громом пораженная, пала на колени и молила о пощаде. Но король сказал: «Нет тебе пощады! Он был готов с тобою вместе умереть и тебя пробудил к жизни, а ты его умертвила во время сна и потому должна понести заслуженную кару!» И вот она была вместе со своим пособником посажена в дырявый корабль и вывезена в открытое море, где вскоре волны поглотили обоих сообщников злодейства.

Много лет тому назад жил на свете король и мудростью своею во всем царстве славился. Ничто не оставалось ему неизвестным, и казалось, что вести о сокровеннейших делах как бы сами собою доносились к нему отовсюду. Но у того короля был странный обычай. За каждым обедом, когда со стола все уже было убрано и никто, кроме него самого, за столом не оставался, доверенный слуга его должен был подавать ему еще одно блюдо. Но блюдо это было закрыто, и сам слуга этот не знал, что́ было на блюде, да и никто не знал, потому что король не вскрывал блюда и не отведывал его, пока не останется один-одинешенек в комнате. Долго так шло дело, и случилось однажды, что любопытство вдруг одолело слугу в то время, когда он уносил блюдо с королевского стола, да так одолело, что он против него устоять не мог и снес блюдо к себе в комнату. Тщательно притворив дверь, он приподнял крышку блюда и увидел, что на блюде лежит белая змея. Едва взглянул он на нее, как уж не мог удержаться, чтобы ее не отведать; отрезал кусочек и сунул в рот. И чуть только коснулся этого кушанья языком, как уже услышал за окном какое-то странное насвистыванье многих тоненьких голосков. Он подошел и стал прислушиваться и тут узнал, что это были воробьи, которые между собою разговаривали и друг дружке рассказывали обо всем, что они в поле и в лесу видели. Отведав мяса белой змеи, он получил способность понимать язык животных.

Вот и случилось, что как раз в этот самый день у королевы пропало ее самое дорогое кольцо, и подозрение в краже пало именно на доверенного слугу, который всюду имел доступ. Король призвал его к себе, стал его бранить и кричать на него и пригрозил ему, что если он до завтра не укажет ему виновника пропажи, то сам будет обвинен в ней и предан суду. Напрасно слуга уверял в том, что он не виноват, король не отменил своего решения. В тревоге и страхе он сошел во двор замка и стал обдумывать, как бы ему выпутаться из своей беды. А тут, поблизости, тихохонько сидели утки около проточной воды и отдыхали, то охорашиваясь, то оглаживая перья своими широкими клювами; при этом они вели между собой откровенную беседу. Слуга приостановился и прислушался. Они пересказывали друг дружке, где они сегодня побывали и где какой хороший корм находили; а одна из них и говорит с досадою: «У меня что-то тяжело в желудке; я впопыхах проглотила кольцо, которое лежало под окном королевы». Тогда слуга тотчас ухватил ее за шею, стащил в кухню и сказал повару: «Прирежь-ка вот эту, она уж достаточно отъелась». – «Да, – сказал повар, взвешивая утку на руке, – эта не пожалела труда, чтобы откормиться: ей давно на вертеле быть пора». Он перерезал ей глотку, а когда стал потрошить, то и кольцо королевы нашлось в ее внутренностях. После этого уж не трудно было слуге доказать свою невинность, и так как король хотел загладить свою несправедливость, то он ему дозволил испросить себе какую угодно награду и обещал дать ему при своем дворе любое самое почетное место, какое бы он себе пожелал. Слуга отказался от всего и просил только дать ему коня да немного денег на дорогу, потому что ему хотелось посмотреть на белый свет и постранствовать.

Когда его просьба была исполнена, он тотчас собрался в путь и пустился по белу свету. При этом странствовании случилось ему однажды проезжать мимо пруда, и увидел он в том пруду трех рыб, которые запутались в тростнике и бились в нем на безводье. Хотя и говорят о рыбах, будто они немы, однако он явственно услышал их жалобы на то, что им предстоит так бедственно погибнуть. Сердце у него было жалостливое, он сошел с коня и выпустил всех трех рыб из тростника на воду. Те весело заплескались, выставили из воды головы и крикнули ему: «Мы это тебе припомним и отблагодарим тебя за оказанную нам помощь».

Он поехал далее, и немного погодя ему показалось, будто он слышит у ног своих в песке чей-то голос. Стал прислушиваться и расслышал, как муравьиный царек жаловался: «Кабы нам как-нибудь избавиться от этих людей и их неуклюжих животных! Вот хоть бы эта глупая лошадь – давит себе моих людей своими тяжелыми копытами без всякой жалости!» Он тотчас свернул с дороги на боковую тропинку, и муравьиный царек крикнул ему вслед: «Мы это тебе припомним и в долгу у тебя не останемся». Дорога привела его к лесу, и в том лесу увидел он старого ворона и ворониху, которые выбрасывали из гнезда своих птенцов, приговаривая: «Прочь отсюда, негодные! Нам уж вас не накормить теперь досыта! Довольно вы подросли – сами чай теперь можете прокормиться!» Бедные птенчики лежали на земле, трепыхались, похлопывали своими крылышками и кричали: «Бедные мы, беспомощные! Как можем мы себя прокормить, коли еще летать не умеем! Одно и осталось нам – околеть здесь с голода!» Тогда добрый юноша сошел с коня, заколол его своим мечом и оставил его тушу воронятам на пропитание. Те налетели на тушу, насытились и крикнули ему вслед: «Мы это тебе припомним и в долгу у тебя не останемся».

Пошел добрый молодец пешком, шел да шел и пришел в большой город. В том городе на улицах было шумно и народу тьма-тьмущая; и разъезжал по улицам на коне глашатай и выкликал, что вот, мол, королевна ищет себе супруга, и кто хочет за нее посвататься, тот должен выполнить мудреную задачу, а коли ее не выполнит, то должен за это поплатиться жизнью. Многие, мол, уже пытались ту задачу выполнить, однако же лишь напрасно жизнь свою погубили… Но юноша, увидев королевну, был до такой степени ослеплен ее красотой, что позабыл обо всех опасностях, явился к королю и заявил о своем желании свататься за королевну.

Вот и повели его к морю, и бросили при нем золотое кольцо в волны. Затем король приказал ему это кольцо достать со дна морского и к своему приказу добавил: «Если ты за ним нырнешь и выплывешь без кольца, то тебя опять будут сбрасывать в воду до тех пор, пока ты не погибнешь в волнах». Все сожалели о прекрасном юноше и покинули его на берегу морском. И он там, на берегу, стоял и раздумывал, как ему быть; вдруг видит – всплывают со дна морского три рыбы, и рыбы те самые, которым он жизнь спас. Средняя из них держала во рту раковину, которую она и положила на берегу, у ног юноши; а когда тот раковину поднял и вскрыл, то в ней оказалось золотое кольцо. Юноша обрадовался, отнес кольцо королю и ожидал, что тот ему тотчас и даст обещанную награду. Но гордая королевна, узнав, что он ей не ровня по происхождению, с презрением от него отвернулась и потребовала, чтобы он выполнил еще одну задачу. Она сошла в сад и сама рассыпала в нем десять полных мешков проса. «Завтра, к восходу солнца, – сказала она, – он должен все это просо подобрать, да так, чтобы ни одно зернышко не пропало». Юноша сел в саду под дерево и стал думать, как бы ему выполнить его задачу; однако ничего не мог придумать, и опечалился, и ожидал, что вот-вот, с восходом солнца, поведут его на казнь. Но когда первые лучи солнца упали в сад, то он увидал, что все десять мешков стоят перед ним полны-полнешеньки, до последнего зернышка! Муравьиный царек приходил ночью со своими тысячами и тьмами муравьев, и благодарные насекомые с великим усердием потрудились над собиранием проса и ссыпали его в мешки. Королевна сама сошла в сад и с удивлением увидела, что юноша выполнил трудную задачу. Но она все еще не могла побороть своего гордого сердца и сказала: «Хоть он и выполнил обе заданные ему задачи, однако не бывать ему моим супругом прежде, нежели он добудет мне яблоко с дерева жизни». Юноша и знать не знал, где растет это дерево жизни, но собрался в путь и задумал идти по белу свету, пока его понесут резвые ноги… Но он не надеялся это дерево разыскать. Он шел-шел и прошел уже через три царства, когда однажды, под вечер, не пришел в лес, сел под дерево и собирался заснуть; вдруг слышит шум и шелест в ветвях, и золотое яблоко прямо падает ему в руки. В то же самое время слетели с дерева три ворона, сели к нему на колено и сказали: «Мы те самые три вороненка, которых ты спас от голодной смерти. Когда мы выросли да услыхали, что ты ищешь яблоко с дерева жизни, то полетели мы за море, на самый край света, где растет дерево жизни, – и вот принесли тебе оттуда это яблоко». Добрый молодец обрадовался, вернулся к красавице-королевне и поднес ей золотое яблоко. Тогда у той уж не было больше никаких отговорок. Они поделили яблоко с дерева жизни и скушали его вдвоем: и наполнилось ее сердце любовью к юноше, и они жили счастливо и дожили до глубокой старости.

В одной деревне жила бедная старушка; набрала она однажды целое блюдо бобов и собиралась их варить. На очаге своем она вздула порядочный огонек, а чтобы он разгорался повеселее, подкинула в огонь пучок соломы. Когда она стала ссыпать бобы в горшок, один боб незаметно соскользнул с блюда, упал на пол и очутился там рядом с соломинкой; а тут еще к ним обоим выскочил и раскаленный уголек из печки. Тогда соломинка повела речь и сказала: «Милые друзья, откуда это вы сюда пожаловали?» Уголь отвечал: «Я, по счастью, ускользнул от огня, и если бы этого не случилось, то гибель моя была бы неизбежна – пришлось бы в золу перегореть». Боб добавил: «Да вот и я тоже кое-как уцелел, и, если бы старуха засадила меня в горшок, пришлось бы и мне развариться в кашу, как и всем моим землякам». – «И мне тоже повезло! – сказала соломинка. – Всех моих сестер старуха сожгла и на ветер дымом пустила, с полсотни соломинок разом захватила в горсть да и прикончила. А вот мне таки посчастливилось – проскользнула у ней между пальцами!» – «Ну а что нам теперь делать?» – спросил у товарищей уголек. «По-моему, – отвечал боб, – так как нам удалось счастливо избегнуть гибели, то мы и должны действовать заодно, как добрые товарищи; а чтобы нас здесь опять не постигло какое-нибудь несчастье, нам следует всем вместе выселиться отсюда и перебраться в иную страну».

Это предложение понравилось остальным приятелям, и они собрались все вместе в путь-дорогу. Вскоре, однако же, подошли они к маленькому ручью, а так как через него не было перекинуто ни мостика, ни дощечки, то они и не знали, как им переправиться. Соломинке пришло в голову мудрое решение, и она сказала: «Я перекинусь поперек ручья, так вы можете переправиться по мне, как по мосточку». Вот и протянулась соломинка с бережка на бережок, и уголек, горячий и скоренький по природе, сейчас задумал перебежать по новопостроенному мосточку. Но как добрался он до середины да заслышал под собою плеск воды, его страх-то и обуял: он приостановился и не решался двинуться дальше. Соломинка загорелась, распалась на две части и упала в ручей: уголек рухнул в воду вслед за нею, зашипел в воде и был таков. Боб, который из осторожности все еще оставался на берегу, стал что есть мочи хохотать над своими приятелями и хохотал до того, что наконец лопнул. Пришлось бы и ему пропадать, кабы, на его счастье, не случился тут же странствующий портной: он отдыхал на берегу ручья. Сжалился он над бобом, достал иглу и нитку и сшил обе половинки боба. Боб очень его благодарил, но так как портной пустил в дело черную нитку вместо белой, то с тех пор у всех бобов остался черный шов посередине.

Рыбак с женою жили в дрянной лачужке у самого моря. Рыбак ходил каждый день на море и удил рыбу. Так и сидел он однажды у моря с удочкой и все смотрел в блестящие волны.

Вдруг удочка его погрузилась на дно, глубоко-глубоко, и когда он ее стал вытаскивать, то выволок на берег большую камбалу. И сказала ему рыбина: «Слышь-ка, рыбак, прошу тебя, отпусти меня на волю: я не настоящая камбала, я – завороженный принц. Ну что тебе в том, что ты меня съешь? Я тебе не по вкусу придусь; лучше брось меня опять в воду, отпусти меня на простор». – «Ну, – сказал рыбак, – напрасно ты и столько слов потратила; я бы и без того, конечно, отпустил на свободу такую рыбину, которая по-нашему говорить может». И с этими словами он отпустил рыбину в воду, и пошла камбала на дно, оставляя за собой на воде кровавую струйку. Посмотрел рыбак, да и поплелся к жене в свою лачужку.

«Что же, муженек, – сказала жена, – или ты сегодня ничего не поймал?» – «Нет, – сказал рыбак, – я сегодня изловил камбалу, и она мне сказала, что она не камбала, а завороженный принц; ну я и отпустил ее опять в море». – «Так разве же ты себе у нее ничего не выпросил?» – спросила жена. «Нет, да и чего же мне у нее просить?» – «Ах, – сказала жена, – да ведь нам же так скверно живется в этой лачужке, и вони, и грязи здесь у нас вдоволь; выпросил бы ты нам у нее избушку получше. Ступай-ка да вызови ее из моря: скажи ей, что нам нужна изба понаряднее, и она, наверное, нам даст ее». – «Ах, – сказал рыбак, – ну что я там еще пойду шляться!» – «Да ведь ты же ее изловил и опять на волю выпустил; она для тебя, наверное, все сделает!» Не хотелось рыбаку идти, не хотелось и жене перечить, и поплелся он к морю.

Когда пришел он на море, море потемнело, и волны уже не так блестели, как утром. Подошел он и сказал:

Рыба, рыбка, рыбинка,Ты, морская камбала!С просьбою к тебе женаПротив воли шлет меня.

Приплыла к нему камбала и сказала: «Ну что ж тебе надобно?» – «Да вот, – сказал рыбак, – я-то тебя сегодня изловил, так жена-то мне говорит, будто я должен у тебя что-нибудь себе выпросить. Не хочет, вишь, она больше жить в лачужке, в избу хочет на житье перейти». – «Ну ступай, – сказала камбала, – все тебе будет». Пошел рыбак домой и видит: жена-то его уж не в лачужке, и на месте лачужки стоит нарядная изба, и его жена сидит перед избою на скамье. И взяла его жена за руку, и сказала ему: «Пойди-ка сюда да посмотри – теперь нам жить-то будет гораздо лучше». И вошли они в избу: в избе просторные сени и большая комната, и спальня, в которой их кровать стояла, и чулан с кладовою, и везде-то полки, и на полках-то всякого добра наставлено – и оловянной, и медной посуды – все необходимое. А позади дома небольшой дворик с курами и утками и маленький садик с зеленью и овощами. «Посмотри-ка, – сказала жена, – разве это не хорошо?» – «Да, – сказал рыбак, – мы теперь заживем припеваючи». – «А вот посмотрим», – сказала жена. После этого они поужинали и пошли спать.

Так прошло недели две, и сказала жена: «Слышь-ка, муженек, изба-то нам уж очень тесна, а двор и сад слишком малы; твоя камбала могла бы нам и побольше дом подарить. Я бы хотела жить в большом каменном замке; ступай-ка к камбале, проси, чтобы подарила нам каменный замок». – «Ах, жена, жена! – сказал рыбак. – Нам и в избе хорошо! Ну как мы будем жить в замке?» – «Ах, что ты понимаешь? Ступай к камбале, она все это может сделать». – «Нет, жена, – сказал рыбак, – камбала только что дала нам избу; не могу я к ней сейчас опять идти: ведь она, пожалуй, может и разгневаться». – «Да ступай же! – сказала жена. – Она все это может сделать и сделает охотно. Ступай!» У рыбака так тяжело было на сердце, он и идти не хотел; он сказал самому себе: «Так делать не следует!» – и под конец все же пошел.

Когда он пришел к морю, море изрядно потемнело и стало иссиня-серым и не было уже таким светлым и зеленоватым, как прежде, однако же еще не волновалось. Тогда он подошел и сказал:

Рыба, рыбка, рыбинка,Ты, морская камбала!С просьбою к тебе женаПротив воли шлет меня!

«Ну чего еще она хочет?» – спросила камбала. «Да вот, – сказал рыбак не без смущения, – она хочет жить в большом каменном замке». – «Ступай к ней, вон она стоит перед дверьми», – сказала камбала. Повернул рыбак к дому, стал подходить и видит перед собою большой каменный дворец, а жена его стоит на крыльце и собирается войти во дворец; и взяла его за руку и сказала: «Пойдем со мною вместе». Вошли и видят, что полы в замке выстланы мраморными плитами, и везде множество слуг, которые отпирали перед ними двери настежь; и стены-то все блестели, обитые прекрасными обоями, а в покоях везде и стулья, и столы золоченые, и хрустальные люстры спускаются с потолка, и всюду ковры разостланы; всюду столы ломятся от яств и самых лучших вин. А позади замка большой двор с конюшнею и коровником; и экипажи в сараях стоят самые лучшие. Был там сверх того большой и прекрасный сад с красивейшими цветами и плодовыми деревьями, и парк тянулся, по крайней мере, на полмили от замка, полный оленей, диких коз и зайцев и всего, чего душа пожелает. «Ну-ка, – сказала жена, – разве все это не прекрасно?» – «О да! – сказал рыбак. – На этом мы и остановимся, и станем жить в этом чудесном замке; теперь у нас всего вдоволь!» – «А вот посмотрим да подумаем», – сказала жена. С этим они и спать легли.

На другое утро жена проснулась первая, когда уж совсем рассвело, и из своей постели стала осматривать благодатную страну, которая простиралась кругом замка. Муж все еще спал и не шевелился до утра, и она, толкнув его локтем в бок, сказала: «Муженек, вставай да глянь-ка в окошко. Подумалось мне, отчего бы нам не быть королем да королевой над всею этою страною? Сходи ты к рыбине – скажи, что хотим быть королями». – «Ах, матушка, – сказал рыбак, – ну как это мы будем король да королева? Я никак не могу королем быть!» – «Ну коли ты не можешь быть королем, так я могу быть королевой. Ступай к рыбине, скажи, что хочу быть королевой». – «Ах, жена! Ну где же тебе быть королевой? Я этого ей и сказать не посмею!» – «А почему бы не сказать? – крикнула жена. – Сейчас же ступай – я должна быть королевой!» Пошел рыбак от жены и был очень смущен тем, что его жена задумала попасть в королевы. «Не следовало бы так-то, не следовало бы!» – думал он про себя. И не хотел идти к морю, однако пошел-таки.

И когда пришел к морю, море было свинцово-серое и волновалось, и воды его были мутны. Стал он на берегу и сказал:

Рыба, рыбка, рыбинка,Ты, морская камбала!С просьбою к тебе женаПротив воли шлет меня!

«Ну чего там еще хотите?» – спросила камбала. «Ах, – сказал рыбак, – да ведь жена-то хочет королевой быть!» – «Ступай домой, будет по воле ее», – сказала камбала.

Пошел рыбак домой и видит, что замок разросся и стал гораздо обширнее, и ворота у замка большие, красивые, а у входных дверей стоит стража, и везде кругом много солдат с барабанами и трубами. Вошел во дворец, видит – везде мрамор да позолота, и бархат, и большие сундуки с золотом. Открылись перед ним настежь и двери залы, где весь Двор был в сборе, и увидел он жену свою на высоком золотом троне с алмазами, в большой золотой короне, а в руках у нее скипетр из чистого золота с драгоценными камнями, а по обе стороны ее – по шести девиц в ряд, одна другой красивее. Стал он перед женою и сказал: «Ну вот, женушка, ты теперь и королевой стала!» – «Да, – сказала она, – я теперь королева!» Постоял он против нее, помялся, поглазел на нее и сказал: «А что, женушка, небось хорошо в королевах-то быть? Чай теперь уж ничего не пожелаешь!» – «Нет, муженек, – сказала жена с тревогою, – соскучилась я быть королевой и не хочу больше. Поди, скажи рыбине, что я вот теперь королева, а хочу быть царицей». – «Ах, женушка! Ну на что тебе быть царицей!» – «Муж! Ступай к рыбине: хочу быть царицей!» – «Ах, да нет же! – отвечал рыбак. – Царицей она не может тебя сделать, и я ей об этом и слова замолвить не посмею; ведь королей-то много, а царь-то один! Наверно, знаю, что не может она тебя царицей сделать, и не может, и не может!» – «Что такое? Я королева, а ты мой муж, и смеешь мне перечить? Сейчас же пошел туда! Могла меня рыбина королевой сделать, сможет сделать и царицей! Слышишь, хочу быть царицей! Сейчас же пошел к рыбине!» Вот и должен он был пойти. И, идучи к морю, он крепко тревожился и все думал про себя: «К плохому дело идет! Царицей быть захотела – уж это совсем бессовестно! Надоест она своей дурью рыбине!»

В этих думах подошел он к морю; а море-то совсем почернело и вздулось, и ходили по нему пенистые волны, и ветер свистал так, что рыбаку было страшно. Стал он на берегу и сказал:

Рыба, рыбка, рыбинка,Ты, морская камбала!С просьбою к тебе женаПротив воли шлет меня.

«Ну чего она еще хочет?» – спросила камбала. «Ах, камбала-матушка! Жена-то теперь царицей быть хочет!» – «Ступай к ней, – сказала рыбка, – будет по ее воле».

Пошел рыбак домой и видит перед собой громадный замок, весь из полированного мрамора с алебастровыми статуями и золочеными украшениями. Перед входом в замок маршировали солдаты, в трубы трубили и били в барабаны; а внутри замка – бароны и графы и герцоги расхаживали заместо прислуги, они перед ним и двери отперли, и двери-то из чистого золота! И когда он вошел в залу, то увидел жену свою на троне, высоком-превысоком, из литого золота; на голове у нее была золотая корона в три локтя вышины, вся усыпанная брильянтами и яхонтами; в одной руке был у нее скипетр, а в другой – держава, и по обе стороны трона стояли в два ряда пажи, один красивее другого, и выстроены были по росту – от самого громадного верзилы до самого маленького карлика, с мизинчик. А перед троном стояли князья и герцоги. Стал перед женой муж и сказал: «Ну, женушка, ты теперь царица?» – «Да, я теперь царица!» Посмотрел он на нее, полюбовался и сказал: «Небось, женушка, хорошо быть царицей?» – «Ну чего ты там стал? – сказала жена. – Я теперь царица, а хочу быть папой! Ступай проси рыбину». – «Ах, женушка! Чего ты еще захотела? Папой ты быть не можешь: папа один на весь крещеный мир! Этого и рыбинка не может сделать». – «Муж! – сказала она. – Хочу быть папой! Сейчас ступай к морю! Сегодня же хочу быть папой!» – «Нет, женушка, этого не смею я сказать рыбине! Это и не хорошо, да и слишком уж дерзко; папой не может тебя камбала сделать!» – «Коли могла царицей сделать, сможет сделать и папой! – сказала жена. – Сейчас же пошел к морю! Я царица, а ты – мой муж! Пойдешь или нет?» Перепугался он и пошел и совсем упал духом, дрожал как в лихорадке, и колени у него сами подгибались. Когда подошел он к морю, сильный ветер дул с моря, погоняя облака на небе, и было сумрачно на западе: листья срывало с деревьев, а море плескалось и шумело, ударяясь о берег, и видны были на нем вдали корабли, которые раскачивались и колыхались на волнах. Но все же на небе еще был заметен клочок лазури, хоть и видно было, что с юга надвигается буря. Вышел он на берег, совсем перепуганный, и сказал:

Рыба, рыбка, рыбинка,Ты, морская камбала!С просьбою к тебе женаПротив воли шлет меня.

«Ну чего она еще хочет?» – сказала камбала. «Ох, – проговорил рыбак, – хочет она папою быть!» – «Ступай к ней, будет по ее воле», – сказала камбала.

Пошел он обратно, и когда пришел, то увидел перед собою громадный собор, кругом обстроенный дворцами. Едва пробился он сквозь толпу. А внутри храма все было освещено тысячами и тысячами свечей, и жена его, в одежде из чистого золота, сидела на высочайшем троне, а на голове у нее были три большие золотые короны. Кругом ее толпилось много всякого духовенства, а по обе стороны трона стояли в два ряда свечи – от самой большой, толщиной в доброе бревно, до самой маленькой, грошовой свечки. А цари и короли стояли перед ней на коленях и целовали ее туфлю. «Женушка, – сказал рыбак, посмотревши на жену, – да ты, видно, папа?» – «Да, я теперь папа!» Смотрел он, смотрел на нее, и казалось ему, что он смотрит на солнышко красное. Немного спустя и говорит он ей: «Ах, женушка, небось хорошо тебе папой быть?» А она сидела перед ним прямо и неподвижно, словно деревянная, и не двигалась, не трогалась с места. И сказал он: «Женушка! Ну теперь, чай, довольна? Теперь ты папа и уж ничем больше не можешь быть?» – «А вот еще подумаю», – сказала жена. И затем они отправились спать; но она все еще не была довольна, и ее алчность не давала ей уснуть, и все-то она думала, чем бы ей еще можно быть?

Муж, набегавшись за день, спал отлично и крепко, а жена, напротив того, совсем не могла заснуть, и все ворочалась с боку на бок, и все придумывала, чего бы ей еще пожелать, и ничего придумать не могла. А между тем дело шло к восходу солнца, и когда она увидала зарю, то пододвинулась к самому краю кровати и стала глядеть из окна на восходящее солнце… «А! – подумала она. – Да разве же я не могу тоже повелевать и солнцу, и луне, чтобы они восходили?..» – «Муж, а муж! – сказала она и толкнула его локтем под ребра. – Проснись! Ступай опять к рыбине и скажи, что я хочу быть самим Богом!» Муж еще не совсем очнулся от сна, однако же так перепугался этих слов, что с кровати свалился. Ему показалось, что он ослышался; он стал протирать себе глаза и сказал: «Ах, женушка, что ты это такое сказала?» – «Муженек, – сказала она, – я не могу повелеть ни солнцу, ни месяцу, чтобы они восходили, да и видеть того не могу, как солнце и месяц восходят, и покойна ни на час не буду, пока не дано мне будет самой повелевать и солнцем, и месяцем!» И так посмотрела, что его мороз по коже подрал. «Сейчас же ступай туда! Я хочу быть самим Богом!» – «Ах, женушка! – воскликнул рыбак и пал перед нею на колени. – Да ведь этого камбала не может сделать! Царицей и папой она еще могла тебя сделать; так вот и прошу я тебя, образумься, останься папой!» Тут она пришла в ярость, волосы у ней взъерошились на голове, и она крикнула во все горло: «Не смей со мною так говорить! Не смей! Сейчас же проваливай!» Тогда он мигом собрался и побежал к морю, словно помешанный.

А на море бушевала буря, да такая, что он еле на ногах держался: дома и деревья падали, и горы тряслись, и осколки скал, обрываясь, скатывались в море, и небо было черным-черно, и гром гремел, и молния блистала, и волны ходили по морю, что горы, увенчанные белою пеною. Выйдя на берег, он закричал во весь голос и все же не мог расслышать даже собственных слов:

Рыба, рыбка, рыбинка,Ты, морская камбала!С просьбою к тебе женаПротив воли шлет меня.

«Ну чего же еще она хочет?» – спросила камбала. «Ах, – пролепетал он, – она хочет быть самим Господом Богом». – «Ступай же к ней – она опять сидит в своей лачуге».

Там они еще и по сей день сидят да посиживают, на море синее поглядывают.

Жарким летним днем сидел один портняга, подогнув под себя ноги, на своем столе у окошка; он был в хорошем настроении и работал иглою что было мочи. А тут как раз и случилось, что шла баба по улице и выкрикивала: «Сливы разварные, сливы!» Этот крик портняжке очень по нутру пришелся; он выставил свою головенку в окошко и тоже крикнул: «Сюда ступай, тетка! Тут есть на твой товар покупатель!» Поднялась баба на три лестницы со своим тяжелым коробом к портняге в каморку и должна была перед ним все горшки с разварной сливой выставить. Он их все осмотрел, и все подносил к носу, и сказал наконец: «Кажись, хороша штука! А ну-ка, тетка, отвесь мне этого добра лота с четыре, а то, пожалуй, и всю четверть фунта». Торговка, которая, судя по его зазыву, надеялась порядочно сбыть ему своего товара, отвесила ему потребное количество, однако же вышла от него очень недовольная и с ворчаньем. «Ну вот, теперь мы это съедим во славу Божью, – весело воскликнул портняга, – а как съедим, так и силы подкрепим!» Затем достал хлеб из шкафа, отрезал себе ломоть во весь каравай и намазал разварные сливы на ломоть. «Это будет на вкус недурно, – сказал он, – да вот я только дошью сначала жилет, а потом уж и примусь за ломоть». Положил он лакомый кусок поближе к себе, стал опять шить, но, желая поскорее шитье окончить, спешил и делал стежки все больше и больше. А между тем запах лакомого куска почуяли мухи, которых великое множество сидело по стенам, – запах их приманил, и они слетелись на кусок целой тучей. «Эге! Вас-то кто сюда звал?» – сказал портняжка и стал отгонять непрошеных гостей. Но мухи его языка не понимали и уговоров не слушали и слетались к куску отовсюду. Тут уж портняжка не вытерпел, ухватил он тряпицу, насторожился: «Вот я, мол, ужо задам вам!» Да как хватит тряпицей по насевшим мухам! Посмотрел, сосчитал и видит – семь мух насмерть убил: тут же и ноги протянули, сердешные. «Вот каков я храбрец! – сказал он и сам подивился своей удаче. – Об этом весь город должен узнать!» И тут же, впопыхах, выкроил он себе широкий пояс, сшил его и на нем большими буквами вышил: «Единым махом семерых побиваю!» «Да что мне город! Пусть весь свет о моем подвиге знает!» – сказал себе портняжка, и сердце забилось в нем гордым сознанием мужества.

И вот портной опоясался своим поясом и задумал пуститься по белу свету, потому что его мастерская показалась ему уж слишком тесной для его удали. Но, прежде чем пуститься странствовать, стал он шарить по всему дому, не найдется ли там чего-нибудь такого, что бы он мог взять с собою в дорогу; однако же ничего не нашел, кроме старого сыра, который и сунул на всякий случай в карман. Около ворот увидел он птицу, запутавшуюся кустарнике, – и ту сунул себе в карман. А затем пустился в путь-дорогу, и так как был проворен и на ногу легок, то и не чувствовал никакой усталости от ходьбы. Дорога привела его на гору, и когда он достиг ее вершины, то увидел там великана: сидит на дороге, кругом посматривает. Портняжка прямо к нему подошел, заговорил с ним и сказал: «Здорово, товарищ! Что это ты тут сидишь, на белый свет посматриваешь? Вот я задумал по свету постранствовать, счастья попытать; так не хочешь ли ты со мною в товарищах идти?» Великан презрительно посмотрел на портного и проговорил: «Ах ты дрянь! Жалкая тварь!» – «А! Вот как!» – ответил ему портняга, да и расстегнул верхнее платье и показал великану свой пояс: «Ну-ка прочти, каков я человек!» Великан прочел: «Единым махом семерых побиваю!» – подумал, что портной сразу может побить семь человек, и проникся некоторым уважением к этому малышу. Однако он захотел его испытать; взял в руки камень да так стиснул, что из камня вода потекла. «А ну-ка попробуй это сделать, коли ты силен!» – сказал великан. «Только и всего? – сказал портной. – Помилуй, да это у нас пустяками считается!» Выхватил из кармана сыр и стиснул его так, что из него сок выступил. «Что? Небось это почище твоего будет?» Великан и сам не знал, что ему сказать, и поверить не мог, чтобы этот человечишка обладал такою силою. И вот поднял великан с земли камень и швырнул его вверх с такой силою, что его едва видно стало, и сказал: «Ну-ка ты, малявка, подкинь-ка так!» – «Недурно брошено, – сказал портной, – однако твой камень все же на землю пал; а вот я тебе брошу камень так, что он никогда больше на землю не падет!» Сунул руку в карман, выхватил оттуда птицу и швырнул ее в воздух. Птица, радешенька, что на свободу вырвалась, взвилась высоко-высоко и не вернулась более. «Что? Каково, товарищ?» – спросил портной. «Бросаешь ты недурно, – промолвил великан, – а вот посмотрим, можешь ли ты снести порядочную тяжесть?» Он подвел портняжку к мощному дубу, который был срублен и лежал на земле, и сказал: «Коли ты силен, так помоги мне вытащить это дерево из леса». – «Изволь, – сказал портной, – ты только ствол-то на плечи себе взвали, а я понесу на себе сучья и ветви – ведь это чай потяжелее ствола будет». Великан взвалил себе ствол дуба на плечи, а портной сел верхом на одну из ветвей, и великану, который никак не мог оглянуться назад, пришлось тащить на себе все дерево да сверх того еще и портного… А портной ехал себе на ветке, насвистывая веселую песенку: «Вот как шли наши ребята да направо из ворот», стараясь этим выказать, что ему эта ноша сущие пустяки. Великан протащил страшную тяжесть на порядочное расстояние, выбился из сил и сказал: «Слышь, я сейчас дерево сброшу!» Портной тотчас спрыгнул с ветки, ухватился за дерево обеими руками, словно бы нес его, и сказал великану: «Дивлюсь я на тебя! Ты такой верзила, а не можешь этакого дерева снести!»

Пошли они и дальше, дошли до вишневого дерева; великан ухватил его за вершину, около которой были самые зрелые ягоды, нагнул, дал портному подержать ее в руках и стал угощать его ягодами. Но у портняжки не было силенки удержать дерево за вершину, и, когда великан его выпустил из рук, дерево разогнулось, да и портного вместе подбросило вверх. Когда он, однако же, без всякого вреда для себя, соскочил опять с дерева на землю, великан спросил его: «Что это? Неужели у тебя нет силы даже и этот хлыст в руках удержать?» – «Не в силе тут дело! – смело отвечал портняга. – Это сущий пустяк для того, кто семерых побивает! А я захотел прыгнуть через дерево, потому видел, что охотники стреляли в кусты под деревом. Попробуй-ка ты прыгнуть по-моему!» Великан попробовал прыгнуть, а все же через дерево перепрыгнуть не мог и повис на ветвях его, так что и тут портняжка одержал над ним верх.

Великан сказал: «Коли ты уж такой храбрец, так ступай со мной в нашу пещеру и переночуй у нас!» Портняжка согласился и последовал за ним. Пришли они в пещеру и увидели там, около огня, еще и других великанов, и у каждого в руках было по жареному барану, которого он уплетал. Портняга осмотрелся кругом и подумал: «Да, тут попросторнее, чем у меня в мастерской». Великан указал ему на кровать и сказал: «Ложись на ней да выспись хорошенько». Но портняжке была та кровать чересчур велика; он и не подумал лечь на нее, а залез в угол пещеры. В самую полночь великан, думая, что портняжка спит уже крепким сном, поднялся со своей постели, взял большой железный лом и одним ударом перешиб кровать пополам и думал, что он из этой малявки и дух вышиб вон. Ранешенько утром великаны направились в лес, а о портняжке и думать забыли, а он – тут как тут, выходит, посвистывает. Великаны перепугались, они решили, что он их теперь всех перебьет, и разбежались что было мочи.

А портняжка пошел себе своею дорогою куда глаза глядят. Долго шел он, пришел наконец во двор королевского дворца, и так как он порядком утомился, то растянулся на траве и заснул. Во время его сна подошли к нему люди из королевской челяди, осмотрели его со всех сторон и прочли у него на поясе надпись: «Единым махом семерых побиваю». – «Э-э, – сказали они, – да на какую же потребу этот богатырь сюда пожаловал в мирное время? Ведь надо полагать, что это не просто человек?» Пошли и доложили королю и выразили при этом такое мнение, что на случай войны этот пришелец мог бы очень и очень пригодиться и что отпускать его ни под каким видом не следует. Королю этот совет пришелся по нутру, и он послал к портняжке одного из своих придворных, которому и дал такое поручение: «Поди обожди, пока он выспится, и, когда проснется, предложи ему поступить в мое войско на службу». Посланный стал около спящего незнакомца, обождал, пока тот начал потягиваться и наконец продрал глаза, тогда он передал ему то, что поручил передать король. «Вот-вот, я для этого-то и пришел сюда, – отвечал придворному портной, – и готов поступить к королю на службу». Тут его с почестями приняли на службу, и ему отведено было особое жилье.

Все ратники королевские были очень недовольны прибытием портняжки и желали от души, чтобы он провалился в тридевятое царство. «Чего тут ждать хорошего? – говорили они между собою. – Ведь, чего доброго, коли мы с ним поссоримся да он на нас накинется – так от каждого взмаха семерых как не бывало! Где же тут нашему брату с ним тягаться?» Тогда они решили все вместе идти к королю и просить у него об отставке. «Где уж нам, – сказали они, – выстоять рядом с таким удальцом, который одним махом семерых побивает!» Король очень опечалился тем, что из-за этого одного он должен лишиться стольких верных слуг; он пожалел, что польстился на его службу, и стал подумывать, как бы ему от этого удальца избавиться. Однако он не решился прямо дать ему отставку: «Чего доброго, он еще и меня убьет, и всю рать мою перебьет, да на мое место королем сядет?» Долго он так и этак дело обдумывал и придумал наконец, как ему следует действовать. Послал он к портняжке и приказал ему сказать: «Уж коли ты такой богатырь, так я тебе вот что предложу. В одном из лесов в моем царстве поселились два великана и великий наносят вред своими хищениями, убийствами, опустошениями и поджогами. Никто к ним и подойти не смеет, не подвергая свою жизнь величайшей опасности. Вот если ты этих обоих великанов одолеешь и убьешь, то я отдам тебе мою единственную дочь в супруги и полцарства моего в придачу». При этом король предлагал, чтобы сотня всадников за ним следовала и оказывала бы ему во всем поддержку. «Недурно бы для такого молодца, как я, – подумал портняжка, – еще и красавицу королевну подцепить! Ну да и полцарства тоже не каждый день подваливает!» И он послал сказать королю: «Ладно! Великанов я одолею; а твоей сотни всадников мне, пожалуй, и не надобно: кто семерых одним махом побивает – тому, конечно, не могут быть страшны двое!»

И вот портняга пустился в поход, и сотня всадников за ним последовала. Подойдя к опушке того леса, где великаны жили, он сказал своим спутникам: «Вы остановитесь здесь, а я уж один как-нибудь с великанами управлюсь». И шмыгнул в лес, и стал в нем осматриваться. Немного спустя он и завидел обоих великанов: они спали под деревом и храпели так, что над ними ветки колыхались. Портняжка, не будь глуп, набил себе оба кармана каменьями и залез на то дерево, под которым спали великаны. Взобравшись туда, он сел на ветку как раз над ними и стал оттуда сбрасывать одному из них камень за камнем на грудь. Долго не мог он добиться того, чтобы великан это почувствовал, однако тот таки проснулся, толкнул товарища и сказал: «Ты чего меня бьешь?» – «Тебе это, видно, приснилось? – отвечал тот. – Я и не думал тебя бить». И опять легли они спать. Тогда уж портняжка сбросил камень на второго. «Это еще что? С чего ты вздумал бросаться камнями?» – «Да я вовсе и не бросаю», – отвечал ему первый великан и стал ворчать. Поругались они между собою, но так как оба были утомлены, то потом замолкли и опять закрыли глаза. А портняжка опять за то же принялся: выбрал камень поувесистее, да и швырнул его изо всей силы в грудь первому великану. «Ну это уж чересчур!» – крикнул тот, вскочил, как полоумный, и так двинул своего товарища о дерево, что дерево зашаталось. Тот не остался у него в долгу, и они оба пришли в такое исступление, что стали вырывать деревья с корнями и теми деревьями бить друг друга, пока наконец оба не пали мертвыми на землю. Тут и портняжка спрыгнул с дерева. «Еще счастье, – сказал он, – что они не вырвали того дерева, на котором я-то сидел, а не то пришлось бы мне как белочке на другое перепрыгивать: ну да мы же и проворны!» И вынул он свой меч и нанес каждому из великанов по два хороших удара в грудь; потом вышел из леса к всадникам и сказал: «Дело сделано! Я их обоих доконал! А жаркое было дело: они деревья с корнем выворачивали и ими отбивались – да ничего не могли против меня сделать, потому я одним махом семерых побиваю». – «И вы не ранены?» – спросили его спутники. «Все обстоит благополучно! – сказал портной. – Они на мне и волоска не помяли». Те не хотели ему верить и въехали в лес: там нашли они великанов, окровавленных, а кругом них лежали вырванные с корнями деревья.

Портняжка потребовал от короля обещанной награды, а тот уж успел в своем слове раскаяться и стал снова придумывать, как бы ему сбыть этого удальца с рук. «Прежде чем ты получишь руку моей дочери и половину моего царства в приданое за нею, – сказал король, – ты должен совершить еще один подвиг. В том же лесу рыщет единорог, и много от него терпим мы бед… Вот ты его и излови!» – «Одного единорога я еще менее опасаюсь, нежели двоих великанов! Семерых одним махом – вот это мое дело!» Он взял с собою топор и веревку, направился в лес и опять-таки велел обождать на опушке тем, кому приказано было его сопровождать. Недолго пришлось ему искать: единорог вскоре и сам вышел к нему и прямо устремился на портного, собираясь сразу просадить его своим рогом. «Постой-постой, потише! – сказал портной. – Так скоро-то нельзя же!» – и в то время, когда зверь уж совсем на него наскакивал, он проворно юркнул за дерево. Единорог со всего разбега ткнулся в дерево и так крепко всадил в его ствол свой острый рог, что не в силах был его сразу вытащить, и очутился как бы на привязи. «Ну теперь не уйдешь от меня», – сказал портной, обвязал веревку единорогу около шеи, потом вырубил топором его рог из древесного ствола и затем преспокойно вывел зверя из леса и привел к королю.

Король и тут не хотел еще удостоить его обещанной награды и придумал третье условие. До свадьбы портной должен еще был изловить ему в лесу страшного кабана, который наносил большой вред лесу; королевские егеря должны были оказать ему при этом содействие. «Отчего же не изловить? – сказал портной. – Это для нас плевое дело!» Егерей он с собою в лес не взял, и те были этому рады-радешеньки, потому этот кабан уж не раз такого нагонял на них страха, что у них отпала всякая охота за ним гоняться. Когда кабан завидел портного, он с пеною у рта и оскалив клыки бросился на него, намереваясь его сшибить с ног; но наш ловкач успел вскочить в часовню, стоявшую поблизости, и из той часовни тотчас же выскочил в окошко. Кабан – за ним; а тот уж успел обежать кругом часовни и захлопнуть ее дверь; яростное животное попалось таким образом, как в западню, так как при своей толщине и неуклюжести оно никак не могло выпрыгнуть в окошко. И вот портняжка призвал егерей – и они должны были собственными глазами увидеть пойманного зверя; а наш удалец отправился к королю, и тот уж волей или неволей должен был наконец исполнить свое обещание и отдать ему дочь в супруги и полцарства в приданое. Кабы он знал да ведал, что награждает не настоящего богатыря, а простого портняжку, ему бы это было еще тягостнее! Как бы то ни было, а свадьбу сыграли богато и не очень весело – и вот простой портной стал королем.

Несколько времени спустя молодая королева услышала однажды ночью, как ее супруг говорил во сне: «Эй, малый! Сшей мне жилет и заштопай штаны, не то попотчую тебя аршином!» Тут она догадалась, откуда ее муженек родом! Стала она на другое утро жаловаться отцу и просила, чтобы тот избавил ее от мужа – простого портного. Король старался ее утешить и сказал: «В следующую ночь не замыкай твоей спальни, мои слуги будут уж наготове, и чуть только он заснет, они войдут, свяжут его и снесут на корабль, который его увезет за море». Королева была этим довольна, но один из оруженосцев старого короля, который слышал всю беседу и притом был очень предан молодому королю, сообщил ему об этой затее. «Ну я с ними сумею управиться!» – сказал портной. Вечерком, в обычный час, улегся он в постель, и жена его также. Когда, по ее предположению, он уже уснул, она поднялась, отомкнула дверь спальни и опять легла на свое место. Портняжка только прикидывался, что спит, а сам все это слышал; и вот начал он громко кричать: «Малый, сшей мне жилет и заштопай штаны, а не то я тебя попотчую аршином! Я семерых побил одним махом, двух великанов убил, единорога на веревке к королю привел, кабана изловил – так неужели же тех испугаюсь, которые там за дверьми стоят!» Когда те услыхали эти речи портняжки, на них напал великий страх, и они все бросились бежать, словно бы за ними гналась нечистая сила; и никто уж никогда не задумывал больше поднять на него руку. Так и случилось, что наш портняжка на всю жизнь, до самой своей смерти, остался королем…

Случилось как-то, что жена одного богатого человека заболела, и когда почувствовала, что ее конец близок, то подозвала к своей постели единственную дочку и сказала: «Милое дитя, будь всегда доброю и Бога не забывай, тогда Он тебе будет помощник; а я с того света на тебя смотреть стану и всегда душою буду с тобою». Затем она закрыла глаза и почила. Дочка каждый день ходила на могилку матери и постоянно была ко всем добра и Бога не забывала. Пришла зима, прикрыла могилку снежным по́логом, и, чуть только снег растаял от весеннего солнца, отец сиротки женился на другой.

Мачеха ввела в дом своих двух дочерей, белолицых и красивых с виду, но злых и бессердечных. Тогда наступила тяжелая година для бедной падчерицы. «Неужели эта дура будет у нас в комнатах сидеть! – заговорили мачехины дочки. – Кто хочет хлеб есть, тот поди-ка заработай его; прочь отсюда, судомойка!» Они отняли у нее хорошие платья, напялили на нее старое серое платьишко и обули ее в деревянные башмаки. «Гляньте-ка на эту гордячку, как она вырядилась!» – заговорили они, стали смеяться и отвели бедняжку в кухню. Там должна она была с утра до вечера нести на себе всю черную работу, вставать рано, до света, воду носить, огонь разводить, стряпать и мыть. Сверх того, названые сестрицы старались всякими способами ее огорчать, осмеивали ее, высыпали в золу горох и чечевицу, приготовленные для кушанья, так что бедная сиротинка должна была выбирать их из золы по зернышку. Ввечеру, утомившись от работы, она не имела даже кровати, на которую могла бы лечь: она должна была рядом с очагом ложиться в золу и на ней спать. И так как она от золы была постоянно покрыта и пылью, и грязью, то злые сестры и назвали ее Замарашкой.

Случилось однажды, что отец собрался на ярмарку и спросил своих падчериц, чего им оттуда привезти? «Красивые наряды», – сказала одна из них. «Жемчуг и драгоценные камни», – сказала другая. «Ну а тебе, Замарашечка? – спросил отец. – Тебе что привезти?» – «Батюшка, привези ту веточку, которая на обратном пути прежде всех хлестнет тебя по шляпе, отломи и привези мне!» Вот и закупил он своим двум падчерицам нарядные платья, жемчуг и драгоценные камни; а на обратном пути, в то время как он пробирался сквозь зеленую чащу кустов, ветка орешника хлестнула его так сильно, что и шапку с него сбила долой. Ту ветку он обломил и прихватил с собою. Приехав домой, он отдал падчерицам то, что им было любо, а Замарашке – ветку орешника. Замарашка поблагодарила его, пошла на могилку матери, посадила над нею свою веточку и плакала так неутешно, что слезы ее обильно оросили эту ветку. И выросла веточка в целое деревце. Замарашка каждый день трижды ходила под это деревце, плакала там и молилась, и каждый раз прилетала на то дерево и садилась беленькая птичка, и стоило только бедняжке высказать какое-нибудь желание, как уж птичка сейчас его выполняла и сбрасывала ей с деревца то, чего она пожелает.

Случилось как-то, что король той страны затеял праздник, и праздник тот должен был продолжаться три дня; на этот праздник он задумал созвать всех красавиц со всего своего королевства, чтобы его сын мог себе выискать между ними невесту. Обе названые сестры Замарашки, услышав, что и они тоже должны явиться на тот праздник, стали поласковее, призвали Замарашку и сказали: «Расчеши нам волосы, вычисти башмаки и закрепи на них пряжки – мы идем на праздник в королевский замок». Замарашка повиновалась им, однако заплакала, потому что и ей тоже хотелось идти вместе с сестрами и потанцевать: она даже попросила у мачехи, чтобы та ее отпустила на праздник. «Ты, Замарашка? – крикнула мачеха. – Вся ты в грязи и в пыли и тоже на праздник собираешься! Нет на тебе ни платьишка, ни башмаков – и туда же, танцевать лезешь!» Когда Замарашка не стала более просить ее, то мачеха сказала ей: «Вот я тебе высыпала в золу полное блюдо чечевицы, и если ты через два часа сумеешь эту чечевицу из золы повыбрать, тогда, пожалуй, ступай вместе с сестрами на праздник!» Бедная сиротка сошла по черной лестнице в сад и крикнула во весь голос: «Голубки-голубочки, милые дружочки, и вы все пташечки поднебесные, слетайтесь сюда, помогите мне, бедной, собрать чечевички:

Те что годны, в горшок,а негодны – в зобо́к».

И слетелись на зов ее к окошку кухни сначала два белых голубка́, а потом турмана́ мохноногие, а затем и целые стаи всяких пташек поднебесных и опустились на золу. И стали голубки кивать головками и начали клевать: пик, пик, пик, пик – и другие тоже: пик, пик, пик, пик – и собрали все годные зерна в блюдо. И часу не прошло, как у них уже все было готово, и они улетели опять в то же окошко. Принесла Замарашка блюдо к мачехе с радостью и думала, что вот-вот и ей будет дозволено отправиться с сестрами на праздник. Но мачеха сказала ей: «Нет, Замарашка, у тебя и платьев не припасено, и танцевать ты не можешь, над тобой только смеяться станут». Когда бедняжка стала плакать, мачеха сказала: «Вот если ты мне два блюда чечевицы за час из золы выберешь дочиста, тогда, пожалуй, поедешь». А сама думала: «Где же ей это сделать?» Но когда она высыпала ей два блюда чечевицы в золу, девушка вышла черным крыльцом в сад и крикнула: «Голубки-голубочки, милые дружочки, и вы все, пташки поднебесные, слетайтесь сюда, помогите мне, бедной, собрать чечевички:

Те, что годны, в горшок,а негодны – в зобо́к».

И слетались на зов ее к окошку кухни сначала два белых голубка́, а потом турмана́ мохноногие, а затем и целые стаи всяких пташек поднебесных и опустились на золу. И стали голубки кивать головками и поклевывать – пик, пик, пик, пик, – и другие тоже: пик, пик, пик, пик – и собрали все годные зерна в два блюда. И получаса не прошло, как у них все уже было готово, и все они опять улетели в окошко. Понесла бедняжка оба блюда к мачехе и радовалась, что вот-вот ей будет дозволено отправиться на праздник с сестрами. Но мачеха сказала ей: «Напрасно ты стараешься: ты не пойдешь с нами; у тебя и нарядов нет, и танцевать ты не умеешь; нам бы пришлось краснеть за тебя». Повернулась к бедняжке спиной и поспешно удалилась со своими двумя горделивыми дочками.

Оставшись одна-одинешенька в доме, Замарашка пошла на могилу матери, под ореховое деревце, и воскликнула:

Встряхнись, встрепенись ты, мое деревце,Просыпь на меня злато-серебрецо.

Тогда птичка кинула ей серебряное платье с золотом и туфельки, расшитые шелками и серебром. Она поскорее оделась и поспешила на праздник. А названые сестры ее и мачеха, ничего об этом не зная, подумали, что это какая-нибудь чужая королевна – такой красавицей была она в своем платье, разукрашенном золотом. Замарашка им и в голову не пришла: они думали, что она сидит себе дома да выбирает чечевички из золы! Сам королевич вышел красавице навстречу, взял ее за руку и все с ней танцевал. Да так и не захотел ни с кем больше танцевать, и руки ее из своей руки не выпустил, и, когда подходил к ней кто-нибудь из мужчин, королевич говорил: «Я сам с ней хочу танцевать».

Так и проплясала она до самого вечера. Когда она хотела домой вернуться, то королевич сказал ей: «Я пойду с тобою и провожу тебя», – ему смерть как хотелось посмотреть, чья она дочь и из какого дома родом? Но она от него ускользнула и взобралась на голубятню. Обождал немного королевич, видит: отец Замарашки идет – и говорит ему: «Вот туда, на голубятню, взобралась одна красотка!» Отец подумал: «Уж не Замарашка ли?» – потребовал топор да багор и надвое рассек голубятню – а в ней никого и не оказалось. А когда они домой вернулись, Замарашка по-прежнему лежала в своем грязном платьишке на золе, а около нее на трубе тускло горела маленькая масляная лампочка. Замарашка была проворна: она с одной стороны взобралась на голубятню, а с другой спустилась и мигом под орешиной очутилась; там скинула она свой богатый наряд, положила его на могилку, и птичка снова унесла этот наряд, а сама Замарашка опять напялила на себя серые лохмотья и села в кухне на кучу золы.

На другой день, когда праздник начался снова и родители с назваными сестрицами опять ушли из дома, Замарашка пошла к орешине и сказала:

Встряхнись, встрепенись ты, мое деревце,Просыпь на меня злато-серебрецо.

И птичка сбросила ей платье еще богаче, еще наряднее вчерашнего. И когда она в этом наряде явилась на празднество, все надивиться не могли ее красоте. А королевич уже поджидал ее, взял ее тотчас за руку и танцевал только с ней одной. Когда другие мужчины подходили к ней, чтобы пригласить ее на танец, королевич говорил: «Я с ней танцую». По наступлении вечера Замарашка задумала удалиться, а королевич пошел за ней следом и хотел посмотреть, в какой дом она войдет; но та юркнула в сторону и убежала в сад позади дома. В том саду росло прекрасное большое грушевое дерево, и на нем много было чудных груш. На него-то и взобралась Замарашка, словно белочка, и укрылась в ветвях его, а королевич даже и не знал, куда она подевалась. Подождал он немного, пока подошел отец Замарашки, и сказал ему: «Вот тут одна красотка от меня ускользнула, и мне сдается, что она залезла на эту грушу». Отец подумал: «Уж не Замарашка ли это?» – потребовал топор и срубил дерево; но на дереве никого не оказалось. И когда они все вернулись домой, увидели Замарашку, как и всегда, на куче золы… Она проворна была: с одной стороны на дерево влезла, с другой стороны спрыгнула, вернула свой наряд птичке, что сидела на орешине, и опять напялила свои серые лохмотья.

На третий день, когда родители и названые сестры ушли из дома, Замарашка опять пошла на могилку матери и сказала деревцу:

Встряхнись, встрепенись ты, мое деревце,Просыпь на меня злато-серебрецо.

Тут птичка сбросила ей платье такое великолепное и так ослепительно блиставшее, что такого еще никто не видал, а к этому платью и туфли чистого золота. Когда она явилась на празднество в этом наряде, все ей дивились, как чуду. Королевич только с ней и танцевал, а если подходил к ней кто-нибудь другой, он говорил: «Я с нею танцую».

Когда наступил вечер, Замарашка хотела уйти, и королевич по-прежнему хотел идти за нею следом; но она так быстро от него ускользнула, что он не поспел за нею. Однако же он заранее пустился на хитрость: велел вымазать всю лестницу смолою. Как сбегала Замарашка с лестницы, одна ее туфелька и пристала к ступеньке. Королевич туфельку поднял, и туфелька та была маленькая, хорошенькая и вся золотая. На следующее утро пришел королевич с этой туфелькой к отцу Замарашки и сказал ему: «Моей супругой будет только та, которой этот золотой башмачок придется впору». Услышав это, обрадовались обе названые сестрицы, потому что ноги у них были красивые. Старшая пошла с башмачком в особую комнату и стала его примерять при матери. Стала примерять и видит, никак не влезает в башмак ее большой палец, потому что башмак ей мал. Вот мать и подала ей нож, и говорит: «Отрежь палец-то! Ведь коли будешь королевой, не придется тебе пешком ходить!» Послушалась дочка матери, срезала палец, втиснула ногу в башмак, прикусила губу от боли и вышла к королевичу. Тот взял ее себе в невесты, посадил на коня и повез к себе домой. Пришлось им проезжать мимо могилки; а на орешине сидят два голубка да и воркуют:

Гули, гули, гулюшки,Весь башмак-то в кро́вушке:Ножке, видно, нет в нем места!Еще там твоя невеста.

Королевич глянул на ногу невесты и увидал, как кровь из башмачка текла. Он тотчас повернул коня, вернул старшую дочку родителям и сказал, что это ненастоящая его невеста: пусть, мол, другая сестра примерит башмачок. Пошла эта сестра в особую комнату, и когда стала надевать башмачок, то пальцы-то у нее влезли в него, но пятка была слишком велика. Тогда мать подала ей нож и сказала: «Отруби кусок от пятки! Будешь королевой – не придется тебе больше пешком ходить!» Дочь отрубила часть пятки, втиснула кое-как ногу в башмачок, скрыла боль нестерпимую и вышла к королевичу. Тот ее как невесту посадил на своего коня и поехал с нею. Но когда они проезжали мимо орешины, то сидели на ней два голубка и ворковали:

Гули, гули, гулюшки,Весь башмак-то в кро́вушке:Ножке, видно, нет в нем места!Еще там твоя невеста.

Посмотрел королевич невесте на ногу и увидал, как кровь текла из башмачка и покраснел от нее белый чулочек. Повернул он своего коня обратно и привез эту невесту к родителям в дом. «Эта тоже ненастоящая! – сказал он. – Нет ли у вас еще одной дочки?» – «Нет, – сказал отец. – А вот только еще от моей первой, покойной жены осталась этакая маленькая, дрянненькая Замарашечка, уж та-то, конечно, тебе не невеста». Королевич захотел ее непременно видеть; но мачеха отвечала: «Да нет же, она такая грязная, что ее никак и показать не смеем». А королевич все настаивал на своем, и должны были наконец позвать к нему Замарашку. Та сначала вымыла чистенько лицо и руки, потом вышла и поклонилась королевичу, который подал ей золотой башмачок. Она тут же присела на скамеечку, скинула свой деревянный башмак и сунула ногу в туфельку, которая по ее ноге пришлась как влитая, и как она поднялась со скамеечки и королевич глянул ей в лицо, то он тотчас узнал в ней ту красотку, с которой танцевал, и воскликнул: «Вот она, настоящая-то невеста!» Мачеха и обе названые сестры перепугались и побелели от досады; а королевич взял Замарашку к себе на коня и повез ее в свой замок. Когда они проезжали мимо орешины, два белых голубка ворковали:

Гули, гули, гулюшки,Нету больше кро́вушки:Ножке в туфле полно места,Вот она – твоя невеста.

И как это проворковали, так тотчас слетели с деревца и сели Замарашке на плечи, один на правое, другой на левое, да так и остались у нее на плечах.

Когда пришло время играть свадьбу, лукавые сестрицы тоже явились, хотели примазаться и как будто выказать участие к счастью Замарашки. Вот свадебный поезд двинулся к церкви, и старшая из названых сестриц шла с правой стороны невесты, а младшая – с левой; и вдруг голубки у каждой из них выклевали по одному глазу. На обратном пути из церкви старшая шла с левой, а младшая – с правой стороны невесты, и голубки опять выклевали каждой из них еще по одному глазу. Так-то и были они наказаны слепотой на всю жизнь за их злобу и лукавство.

Жил-был однажды королевич, которому полюбилось скитаться по белу свету, и скитался он один со своим верным слугою. И случилось однажды, что попал он в дремучий лес, и, когда наступил вечер, он нигде не мог сыскать себе приюта и не знал, где придется ему провести ночь. Тут увидел он девушку, которая направлялась к маленькой избушке; подойдя поближе, он заметил, что девушка была молода и красива. Он вступил с нею в разговор и сказал: «Голубушка, не могу ли я у вас в избушке приютиться на ночь с моим слугою?» – «О да, – отвечала девушка печально, – конечно, вы могли бы там приютиться, да я-то вам не советовала бы; лучше и не заходите туда». – «Почему бы так?» – спросил королевич. «А потому, – отвечала со вздохом девушка, – что моя мачеха чернокнижница и чужих не жалует». Тут понял королевич, что он подошел к жилью ведьмы; но так как темнота уже наступала, идти дальше было нельзя, да притом он был и не из трусливых, то он и вошел в избу. Старуха сидела в кресле у огня и глядела своими красными глазами на пришельцев. «Добрый вечер, – пробурчала она и добавила ласково: – Присядьте-ка да отдохните». Она вздула уголья, на которых кипятила что-то в небольшом горшочке. Дочка же предупредила обоих – и королевича, и слугу, – чтобы они ничего не пили и не ели, потому что ее мачеха варит все только отравы. И вот они спокойно проспали до утра. Когда уж они изготовились к отъезду и королевич сидел уж на коне, старуха сказала: «Погодите маленько, я попотчую вас на прощание добрым питьецом». Пока она за тем питьем ходила, королевич уже успел отъехать, и слуга его, подтягивавший подпруги у своего седла, оставался один у домика, в то время как злая ведьма вернулась с питьем. «Вот, снеси-ка это своему господину», – сказала она; но и договорить не успела, как бутылка в ее руках разлетелась вдребезги, ядовитое пойло брызнуло на коня и оказалось таким вредоносным, что конь тотчас пал мертвый. Слуга побежал за господином, рассказал ему о случившемся, однако же не захотел седла бросить вместе с лошадью и побежал назад к избушке, чтобы снять седло с мертвого коня. Когда же он к нему подошел, то на нем уж сидел во́рон и клевал его. «Кто знает, попадется ли еще нам сегодня что-нибудь лучше этого во́рона», – сказал себе слуга, убил ворона и прихватил его с собою. И еще целый день пробирались они по лесу и все никак не могли из него выбраться. Только уже при наступлении вечера наткнулись они на постоялый двор и вошли туда. Слуга отдал битого ворона хозяину и приказал его приготовить на ужин. А они и не знали, что попали в разбойничий вертеп, и вот, когда стемнело, пришли десять разбойников, чтобы ограбить и убить заезжих гостей.

Но, прежде чем приняться за дело, они сели за стол, и хозяин с ведьмою присели к ним же и принялись за миску с похлебкой, в которую нарублено было кусками мясо ворона. И чуть только они проглотили кусочек-другой этого мяса, как все разом пали мертвые, потому что ворон-то успел уж поесть отравленной конины. Во всем доме осталась тогда только одна дочка хозяина, девушка честная и ни к каким злодействам не причастная. Она открыла королевичу все двери в дом и показала ему накопленные богатства. Но королевич не захотел ничего взять из тех сокровищ и поехал далее со своим слугою.

После долгих странствований приехали они в город, в котором жила прекрасная собою и горделивая королевна, и приказала она объявить всенародно, что изберет себе в мужья того, кто загадает ей такую загадку, которой бы она не могла разгадать, а если разгадает – голова тому долой! Она выговаривала себе три дня на отгадку, но была так умна, что всегда угадывала предложенные ей загадки ранее отведенного срока. Уже девять искателей ее руки погибли таким образом, когда прибыл королевич и, ослепленный красотою королевны, решился попытать счастья, не обращая внимания на опасность, грозившую его жизни. Тогда явился он пред королевной и задал ей загадку: «Что бы это такое было: один жил да был и никого не побил, а от него двенадцать пали». Она не знала, что бы это могло значить, думала и передумывала, но ничего придумать не могла; вскрыла она и свои гадальные книги, да ничего в них не нашла… Одним словом, мудрости ее на этот раз не хватило. Не зная, как помочь беде, королевна приказала своей служанке пробраться в спальню королевича и подслушать, что он во сне будет говорить: авось сонный-то и проговорится и вскроет свою загадку.

Но умный слуга лег в постель на место господина своего, и, когда служанка прокралась в спальню, он сорвал с нее плащ, которым она была окутана, и дал ей отведать розог. Во вторую ночь королевна послала свою приближенную в надежде, что ей, быть может, удастся подслушать; но слуга и с нее сорвал плащ и прогнал от постели розгами. Вот уж на третью-то ночь королевич и подумал, что теперь он может спокойно улечься в свою постель; а между тем в его спальню пробралась сама королевна, окутанная в темно-серый плащ, и присела около его изголовья. И когда ей показалось, что он уже крепко заснул, то она с ним заговорила и ожидала, что он, подобно многим другим, станет ей во сне отвечать на ее вопросы. А он-то между тем не спал и все прекрасно слышал и разумел. Тогда и спросила она: «Один никого не побил – что бы это такое значило?» Он отвечал ей: «Один – это ворон; поел он отравленной конины и от того подох». – «А от него двенадцать пали? Это что?» – продолжала расспрашивать королевна. «А это двенадцать разбойников, которые мясо того ворона отведали и, отравившись им, померли». Уяснив себе смысл загадки, она хотела ускользнуть из спальни, но королевич так крепко ухватил ее за плащ, что она должна была сбросить его в опочивальне. На следующее утро королевна объявила, что она загадку отгадала, и приказала позвать двенадцать судей, в присутствии которых она загадку разрешила. Но юноша попросил судей и его выслушать: «Она ночью пробралась ко мне в спальню и выспросила меня, – сказал он, – иначе она не могла бы отгадать загадки моей!» Судьи сказали: «Дайте нам какое-нибудь доказательство правоты ваших слов». Слуга тотчас же вынес на суд все три плаща, и когда судьи увидели темно-серый плащ, который обычно носила королевна, то они сказали ей: «Прикажите этот плащ расшить серебром и золотом, он пригодится вам для свадебного наряда».

Однажды мышка, птичка и колбаска вошли в товарищество, повели и хозяйство на общий счет и зажили в мире и согласии, и даже достатком их Бог не обидел. Птичка приняла на себя такой труд: каждый день улетала она в лес и приносила оттуда вязанку валежника. Мышка воду носила, печь растопляла и стол накрывала; а колбаска готовила.

Кому хорошо живется, тому все большего да большего хочется! Так-то и случилось. Встретила однажды птичка по пути в лес другую птицу и рассказала ей, как ей живется, и похвалялась своим житьем. А встречная птица и скажи ей, что хвастаться нечем: что она, мол, больше всех работает, а те двое там живут в холе да в воле. Ведь вот, например, мышь: печь затопила, воды натаскала – и ушла себе в свою каморку спать, пока ее не позовут стол накрывать. А колбаска? Та все дома торчит, за кушаньем присматривает, а как наступит обеденное время, так ей стоит только раза четыре по каше или по овощам перекатиться – смотришь, они и жирны, и со́лоны, и совсем готовы, хоть на стол подавай… Вот прилетела птичка домой, сбросила с себя свою вязанку, сели они все за стол, а после стола завалились спать и проспали до самого утра… Чем бы, кажется, не житье?!

На другой день птичка заупрямилась и не захотела больше дров таскать, ссылаясь на то, что уж довольно она у своих товарищей в слугах была да в дурах, – не хотят ли они, мол, с нею делом поменяться и попытать свои силы на ее работе. И, как ни упрашивали ее мышка и колбаска, птичка все же настояла на своем! Делать нечего, надо было испробовать – бросили жребий, и выпал жребий колбаске дрова таскать, мышке – стряпать, а птичке – воду носить.

Что же случилось? Колбаска направилась в лес, птичка развела огонь, мышка горшок в печку сунула, и стали выжидать, когда вернется колбаска с запасом дров на следующий день. Однако же колбаска так долго не возвращалась, что на них обеих скука напала, и птичка вылетела колбаске навстречу. И что же? Невдалеке от дома, при дороге, видит, как собака преспокойно уплетает колбаску. Птичка накинулась на собаку и стала прямо-таки укорять эту хищницу в насилии; но слова ее так и остались словами: собака оправдывалась тем, что отыскала будто бы у колбаски какие-то секретные письма в сумке, а потому и решилась лишить ее жизни.

Птичка опечалилась, подхватила вязанку дров на себя, полетела домой и рассказала все, что видела и слышала. Обе они с мышкой очень горевали, однако все же уговорились не расставаться и делать все возможное для их общего блага. Вот и пришлось птичке стол накрывать; а мышка вздумала готовить и захотела подражать колбаске: «Вот покатаюсь по овощам да поваляюсь, так они и посолятся, и промаслятся». Но чуть только она забралась в овощи, кто-то сцапал ее, и должна была она с жизнью расстаться.

Когда птичка пришла и вздумала подавать на стол, то у печки и повара не оказалось. Птичка, растерявшись, всюду стала разбрасывать принесенные из лесу дрова, стала звать и разыскивать, но все же нигде повара не разыскала. А между тем по неосторожности дрова как-то вспыхнули, пожар разгорелся, птичка бросилась за водой – заливать, да ведро-то у ней в колодец упало, и она за ним туда же; ведра не вытащила, да и сама не выплыла.

У одной вдовицы было две дочери-девицы; одна-то была и красива, и прилежна, а другая и лицом некрасивая, и ленивая. Но эта некрасивая да ленивая была вдовице дочь родимая, а к тому же она ее и любила, а на другую всю черную работу валила, и была у нее та в доме замарашкой. Бедняжка должна была каждый день выходить на большую дорогу, садиться у колодца и прясть до того много, что кровь выступала у нее из-под ногтей. Вот и случилось однажды, что веретено у ней было все перепачкано кровью; девушка наклонилась к воде и хотела веретено обмыть, а веретено-то у нее из рук выскользнуло и упало в колодец. Бедняжка заплакала, бросилась к мачехе и рассказала ей о своей беде. Та ее так стала бранить и такою выказала себя безжалостною, что сказала: «Смела веретено туда уронить – сумей и достать его оттуда!» Пришла девушка обратно к колодцу и не знала, что ей делать, да с перепугу-то прыгнула она в колодец – задумала сама оттуда веретено добыть. Она тотчас потеряла сознание, и когда очнулась и снова пришла в себя, то увидела, что лежит на прекрасной лужайке, что на нее и солнышко весело светит, и цветов кругом множество. Пошла девушка по этой лужайке и пришла к печке, которая была полнешенька хлебами насажена. Хлебы ей крикнули: «Вынь ты нас, вынь скорее, не то сгорим: мы давно уж испеклись и готовы». Она подошла и лопатой повынимала их все из печи. Затем пошла она дальше и пришла к яблоне, и стояла та яблоня полнешенька яблок, и крикнула девушке: «Обтряси ты меня, обтряси, яблоки на мне давно уж созрели». Стала она трясти яблоню, так что яблоки с нее дождем посыпались, и трясла до тех пор, пока на ней ни одного яблочка не осталось; сложила их в кучку и пошла дальше. Наконец подошла она к избушке и увидала в окошке старуху; а у старухи зубы большие-пребольшие – и напал на девушку страх, и задумала она бежать. Но старуха крикнула ей вслед: «Чего испугалась, красная девица?! Оставайся у меня, и если всю работу в доме хорошо справлять станешь, то и тебе хорошо будет. Смотри только, постель мне хорошенько стели да перину мою взбивай постарательнее, так, чтобы перья во все стороны летели: когда от нее перья летят, тогда на белом свете снег идет! Ведь я не кто иная, как сама госпожа Метелица». Речь старухи поуспокоила девушку и придала ей настолько мужества, что она согласилась поступить к ней в услужение. Она старалась угодить старухе во всем и перину ей взбивала так, что перья, словно снежные хлопья, летели во все стороны; зато и жилось ей у старухи хорошо, и бранного слова она от нее не слышала, и за столом у ней было всего вдоволь. Прожив некоторое время у госпожи Метелицы, девушка вдруг загрустила, и сначала-то сама не знала, чего ей недостает, наконец догадалась, что просто стосковалась по дому; как ей тут ни было хорошо, а все же домой ее сильно тянуло. Наконец она созналась старухе: «Я по дому соскучилась, и как мне ни хорошо здесь у тебя под землею, а все же не хотелось бы мне долее здесь оставаться, и тянет меня вернуться туда, со своими повидаться». Госпожа Метелица сказала: «Мне это любо, что тебе опять домой к себе захотелось, а так как ты мне служила хорошо и верно, то я сама укажу тебе дорогу на землю». Тут взяла она ее за руку и подвела к большим воротам. Ворота распахнулись, и, когда девица очутилась под сводом их, просыпалось на нее дождем из-под свода золото, да так облепило ее, что она вся была золотом сплошь покрыта. «Вот это тебе награда за твое старание», – сказала госпожа Метелица, вернула ей и веретено, упавшее в колодец. Затем ворота захлопнулись, и красная девица очутилась опять на белом свете, невдалеке от мачехиного дома; и когда она вступала во двор его, петушок, сидя на колодце, распевал:

А у вот и новой сказки начало: из кудели веретено торчало – пришла девица красная, веретено вынула, а мне сказку сказала. У одного отца было уже семь сыновей, а дочки-то ни одной, хоть он и очень желал бы иметь дочку; наконец явилась надежда на то, что семья должна будет еще увеличиться, и жена родила ему дочку. Радость по поводу ее рождения была очень велика; но ребеночек-то был и маленький, и хилый, так что родители даже вынуждены были поспешить с крещением. Отец поскорее послал одного из мальчиков к ближайшему роднику, за водою для крещения; и остальные шестеро вслед за посланным побежали, и так как каждому хотелось первому зачерпнуть воды, то оказалось, что кружка упала в воду. Это их так озадачило, что они стояли у воды и никто из них не решался первым вернуться домой. Подождал-подождал их отец, наконец потерял всякое терпение и сказал: «Верно, они, наглецы, заигрались там, да и забыли о деле». Он стал опасаться того, что, пожалуй, девочка умрет у него на руках некрещеная, и в досаде своей проговорил: «А чтоб им всем во́ронами быть!» И едва только произнес это слово, как услышал вдруг свист крыльев у себя над головою, глянул вверх и видит – низко-низко летят над ним семь черных воронов… Пролетели и скрылись.

Родители уж никак не могли снять с них заклятия, и как ни горевали об утрате своих семи сыновей, однако же милая дочка их, которая вскоре окрепла и стала день ото дня хорошеть, служила им немалым утешением в горе. Она и знать не знала о том, что у нее были братцы, потому что родители опасались при ней об этом и упоминать; однако случилось как-то, что посторонние люди при ней однажды проговорились: «Дочка-то, мол, и очень у них хороша, а все-таки она была виною несчастья своих семи братьев». Тогда она была очень этим опечалена, пошла к отцу с матерью и спросила, точно ли у нее были братья, и если были, то куда они подевались? Тут уж родители не посмели от нее скрыть тайну; но сказали, что случилось это по воле судьбы, а ее рождение послужило лишь невольным поводом к тому. Но девочка каждый день себя упрекала в том, что она загубила братьев, и задалась мыслью, что она должна их избавить от наложенного на них заклятия. И до тех пор она не успокоилась, пока потихоньку не ушла из дома и не пустилась странствовать по белу свету, чтобы разыскать своих братьев и освободить их во что бы то ни стало. Она взяла с собою на дорогу только колечко от родителей на память, каравай хлеба на случай, если проголодается, кружечку воды для утоления жажды да стульчик, на котором бы присесть можно было, утомившись.

И пошла, и пошла она далеко-далеко, на самый конец света. Пришла она к солнцу; но оно было слишком жарко, слишком страшно, да еще и пожирало маленьких деток. Поспешно побежала она от солнца к месяцу; но месяц был уж чересчур холоден, и тоже смотрел сумрачно и злобно, и, завидев девочку, стал поговаривать: «Чую – пахнет, пахнет человечьим мясом». Убежала она и от месяца и пришла к звездочкам, которые были к ней и добры, и ласковы, и каждая сидела на своем особом стульчике. А как поднялась утренняя звездочка, так она ей и костылек принесла и сказала: «Коли не будет у тебя этого костылька, не вскрыть тебе будет гору стеклянную, а в стеклянной-то горе – там и есть твои братья».

Девочка приняла костылек, завернула его в платок и опять шла-шла, пока к стеклянной горе пришла. Ворота внутрь той горы были замкну́ты, и девочка вспомнила о костыльке; но когда вскрыла платок, то увидела, что костылька там нет – она потеряла на дороге подарок добрых звездочек. Что ей было делать? Хотелось братьев вызволить, и как раз ключа-то к стеклянной горе и не оказывалось! Тогда взяла добрая сестрица нож, отрезала себе мизинчик, сунула его в замочную скважину ворот и отомкнула их благополучно. Вошла она внутрь горы, вышел ей навстречу карлик и сказал: «Дитятко, ты чего ищешь?» – «Ищу моих братьев, семерых во́ронов», – отвечала она. Карлик сказал: «Господ во́ронов нет теперь дома, но если ты хочешь подождать их возвращения, то войди». Затем карлик внес воронам их кушанье и питье на семи тарелочках и в семи чарочках, и с каждой тарелочки съела сестрица по крошечке, и из каждой чарочки отхлебнула по глоточку; в последнюю же чарочку опустила принесенное с собою колечко.

И вдруг зашумело, засвистало в воздухе, и карлик сказал: «Вот это господа во́роны домой возвращаются». И точно: прилетели, есть-пить захотели и стали искать своих тарелочек и чарочек. Тогда каждый из них поочередно сказал: «Кто же это из моей тарелочки ел? Кто из моей чарочки отхлебнул? Это человечьи уста и пили, и ели». А когда седьмой осушил свою чарочку, из нее и выкатилось ему колечко. Посмотрел он на него, узнал кольцо родительское и сказал: «Дай-то Бог, чтобы наша сестричка тут была, – тогда бы и для нас наступило избавление». Как услыхала эти слова сестричка, а она стояла за дверью и прислушивалась, тотчас вышла к ним, и все во́роны в то же мгновение вновь обратились в ее братьев. И целовались-то они, миловались – и радешеньки, веселешеньки домой пошли.

Ах, какая это была маленькая, славная девчурочка! Всем она была мила, кто только видел ее; ну а уж всех милее и всех дороже была она бабушке, которая уж и не знала, что бы и подарить своей внученьке. Подарила она однажды ей шапочку из красного бархата, и так как ей эта шапочка была очень к лицу и она ничего другого носить не хотела, то и стали ее звать Красной Шапочкой. Вот однажды ее мать и сказала ей: «Ну, Красная Шапочка, вот возьми этот кусок пирога и бутылку вина, снеси бабушке; она и больна, и слаба, и это ей будет на пользу. Выходи из дома до наступления жары, и когда выйдешь, то ни с кем не говори и в сторону от дороги не забегай, не то еще, пожалуй, упадешь и бутылку расшибешь, и бабушке тогда ничего не достанется. И когда к бабушке придешь, то не забудь с ней поздороваться, а не то чтобы сначала во все уголки заглянуть, а потом уж к бабушке подойти».

«Уж я все справлю как следует», – сказала Красная Шапочка матери и заверила ее в том своим словом. А бабушка-то жила в самом лесу, полчаса пути от деревни. И чуть только Красная Шапочка вступила в лес, повстречалась она с волком. Девочка, однако же, не знала, что это был за лютый зверь, и ничуть его не испугалась. «Здравствуй, Красная Шапочка», – сказал он. «Спасибо тебе на добром слове, волк». – «Куда это ты так рано выбралась, Красная Шапочка?» – «К бабушке!» – «А что ты там несешь под фартучком?» – «Кусок пирога да вино. Вчера у нас матушка пироги пекла, так вот посылает больной и слабой бабушке, чтобы ей угодить и силы ее подкрепить». – «Красная Шапочка, да где же живет твоя бабушка?» – «А вот еще на добрую четверть часа пути дальше в лес, под тремя старыми дубами, стоит ее дом, кругом его еще изгородь из орешника… Небось теперь будешь знать?» – сказала Красная Шапочка. А волк-то про себя думал: «Эта маленькая, нежная девочка – славный будет для меня кусочек, почище, чем старуха: надо это так хитро дельце обделать, чтобы мне обе на зубок попали». Вот и пошел он некоторое время с Красной Шапочкой рядом и стал ей говорить: «Посмотри-ка ты на эти славные цветочки, что растут кругом, оглянись! Ты, пожалуй, и птичек-то не слышишь, как они распевают? Идешь словно в школу, никуда не оборачиваясь; а в лесу-то поди-ка как весело!»

Красная Шапочка глянула вверх, и как увидала лучи солнца, прорезавшиеся сквозь трепетную листву деревьев, как взглянула на множество дивных цветов, то и подумала: «А что, если б я бабушке принесла свежий букет цветов, ведь это бы ее тоже порадовало; сейчас же еще так рано, что я успею к ней прийти вовремя!» Да и сбежала с дороги в сторону, в лес, и стала собирать цветы. Чуть сорвет один цветочек, как уж ее другой манит, еще лучше, и она за тем побежит, и так все дальше да дальше уходила в глубь леса. А волк прямехонько побежал к бабушкиному дому и постучался у дверей. «Кто там?» – «Красная Шапочка; несу тебе пирожка и винца, отвори-ка!» – «Надави на щеколду, – крикнула бабушка, – я слишком слаба и не могу вставать с постели». Волк надавил на щеколду, дверь распахнулась, и он вошел к бабушке в избу; прямехонько кинулся к постели бабушки и разом проглотил ее. Затем надел он бабушкино платье и на голову – ее чепчик, улегся в постель и занавески кругом задернул.

Красная Шапочка между тем бегала и бегала за цветами и, когда их набрала столько, сколько снести могла, тогда вспомнила опять о бабушке и направилась к ее дому. Она очень удивилась тому, что дверь была настежь отворена, и когда она вошла в комнату, то ей так все там показалось странно, что она подумала: «Ах, боже ты мой, что это мне тут так страшно нынче, а ведь я всегда с таким удовольствием приходила к бабушке!» Вот она сказала: «С добрым утром!» Ответа нет. Подошла она к кровати и отдернула занавески и видит: лежит бабушка и чепчик на самый нос надвинула и такою странною кажется. «Бабушка, а бабушка? Для чего это у тебя такие большие уши?» – «Чтобы я тебя могла лучше слышать». – «Ах, бабушка, а глаза-то у тебя какие большие!» – «А это чтобы я тебя лучше могла рассмотреть». – «Бабушка, а руки-то какие у тебя большие!» – «Это для того, чтобы я тебя легче обхватить могла». – «Но, бабушка, зачем же у тебя такой противный большой рот?» – «А затем, чтобы я тебя могла съесть!» И едва только волк проговорил это, как выскочил из-под одеяла и проглотил бедную Красную Шапочку.

Насытившись таким образом, волк опять улегся в кровать, заснул, да и стал храпеть что есть мочи. Охотник проходил как раз в это время мимо бабушкиного дома и подумал: «Что это старушка-то как храпит – уж с ней не приключилось ли что-нибудь?» Вошел он в дом, подошел к кровати и видит, что туда волк забрался. «Вот где ты мне попался, старый греховодник! – сказал охотник. – Давно уж я до тебя добираюсь». И хотел было убить его из ружья; да пришло ему в голову, что волк, может быть, бабушку-то проглотил и что ее еще спасти можно; потому он и не выстрелил, а взял ножницы и стал вспарывать спящему волку брюхо. Чуть только взрезал, как увидел, что там мелькнула красная шапочка; а дальше стал резать – и выпрыгнула оттуда девочка и воскликнула: «Ах, как я перепугалась, как к волку-то в его темную утробушку попалась!» А за Красною Шапочкою кое-как выбралась и бабушка-старушка и еле могла отдышаться. Тут уж Красная Шапочка натаскала поскорее больших камней, которые они и навалили волку в брюхо, – и зашили разрез; и когда он проснулся, то хотел было улизнуть; но не вынес тягости камней, пал наземь и издох.

Это всех троих порадовало, охотник тотчас содрал с волка шкуру и пошел с нею домой, бабушка поела пирога и попила винца, которое ей Красная Шапочка принесла, и это ее окончательно подкрепило; а Красная Шапочка подумала: «Ну уж теперь я никогда не стану в лесу убегать в сторону от большой дороги – не ослушаюсь больше матушкиного приказания».

Был у одного хозяина осел, который уж много лет сряду таскал да таскал кули на мельницу, да наконец-таки обессилел и начал становиться к работе непригодным. Хозяин стал думать, как бы его с корму долой сбыть, но осел вовремя заметил, что дело не к добру клонится, убежал от хозяина и направился по дороге в Бремен: «Там, мол, буду я городским музыкантом». Прошел он сколько-то по дороге и наткнулся на легавую собаку, которая лежала на дороге и тяжело дышала – видно было, что бежала издалека… «Ну что ты так запыхалась, Урга?» – спросил осел. «Ах, постарела ведь я да ослабла и к охоте негодна становлюсь, – отвечала собака, – так хозяин-то мой убить меня собирался! Ну я и удрала из дому! Да вот только не знаю, где мне теперь хлеб заработать?» – «А знаешь ли, что я придумал? – сказал осел. – Иду в Бремен и собираюсь там быть уличным музыкантом. Пойдем вместе, поступай тоже в музыканты. Я стану на лютне играть, а ты в медные тарелки бить!» Собака согласилась с удовольствием, и они пошли дальше. Немного прошли, повстречали на дороге кота; сидит, хмурый такой, пасмурный. «Ну тебе что не по нутру пришлось, Васька?» – спросил осел. «Небось не очень развеселишься, как до твоей шкуры добираться станут! – отвечал кот. – Из-за того что я стар становлюсь, и зубы у меня притупились, и что я охотнее сижу за печкой да мурлычу, чем мышей ловлю, хозяйка-то моя задумала меня утопить! Я, конечно, от нее таки улизнул и вот теперь и не знаю, куда голову приклонить?» – «Пойдем с нами в Бремен. Ведь ты ночью вон какую музыку разводишь – значит, и в уличные музыканты сгодишься». Коту совет показался дельным, и он пошел с ними по дороге. Пришлось затем нашим троим беглецам проходить мимо одного двора, и видят: сидит на воротах петух и орет что есть мочи. «Чего ты это орешь во всю глотку, так что за ушами трещит?» – спросил его осел. – «Да вот, я предсказал на завтра хорошую погоду, – сказал петух, – потому что завтра Богородицын день; но из-за того что завтра, в воскресенье, к нам гости будут, хозяйка все же без жалости велела меня заколоть на суп – и мне сегодня вечером, наверно, свернут шею. Ну и кричу я во все горло, пока могу». – «Ишь ведь что выдумал красная головушка! – сказал осел. – Да тебе же лучше с нами уйти! Идем мы в Бремен… Все это лучше смерти будет! Да и голос у тебя такой славный; а если мы все вместе заведем музыку, так это будет очень и очень недурно». Понравилось петуху это предложение, и вот они все четверо направились далее.

Однако же в один день им не удалось добраться до Бремена. Вечером пришли они к лесу, где и задумали заночевать. Осел и собака легли у корня большого дерева, кошка и петух забрались в ветви его, а петух взлетел даже на самую вершину дерева, где ему казалось всего безопаснее. Прежде чем глаза сомкнуть, он еще раз огляделся во все стороны, и показалось ему, что вдали что-то светится; вот он и крикнул товарищам, что где-нибудь неподалеку есть жилье, потому огонек мерцает. Осел и сказал: «Ну так надо с места сниматься и еще-таки вперед брести, потому что тут приют у нас неважный». Собака при этом подумала, что пара косточек да мясца кусочек ей были бы и очень кстати. Вот и пошли они на огонек, и огонек светил все светлее, становился больше и больше – и наконец вышли они к ярко освещенному дому, который был разбойничьим притоном. Осел был повыше всех, подошел к окошку, да и стал смотреть. «Ты что там видишь, Серко?» – спросил петух. «Что вижу? Накрытый стол, а на нем и яства, и питья, и разбойники за столом сидят и угощаются». – «Это бы и для нас не вредно было!» – сказал петух. – «Да-да, хорошо бы и нам быть там!» – сказал осел. Тогда стали они между собою совещаться, как бы им ухитриться разбойников из дома повыгнать… Наконец-таки нашли способ! Осел должен был упереться передними ногами в подоконник, собака ему вспрыгнуть на спину, кошка – взобраться на спину собаке, а петух должен был взлететь и сесть кошке на голову. Как установились, так по данному знаку разом и принялись за свою музыку: осел заревел, собака залаяла, кот замяукал, а петух стал кукарекать. А потом и вломились в дом через окно, так что оконницы задребезжали. Разбойники, заслышав этот неистовый рев, повскакали со своих мест; им показалось, что в окно лезет какое-то страшное привидение, и они в ужасе разбежались по лесу. Тут уселись наши четверо приятелей за стол, принялись за остатки ужина и так наелись, как будто им предстояло голодать недели три.

Покончив с ужином, все четверо музыкантов загасили огни в доме и стали себе искать постели – каждый по своему вкусу и удобству. Осел улегся на навоз, собака прикорнула за дверью, кошка растянулась на очаге около теплой золы, а петух взлетел на шесток; и так как они все были утомлены своим долгим странствованием, то и заснули очень скоро. Когда минула полночь и разбойники издали увидели, что огни в доме их погашены и все, по-видимому, спокойно, тогда их атаман сказал им: «Чего мы это сдуру так пометались!» – и велел одному из шайки пойти к дому и поразнюхать. Посланный видит, что все тихо, и вошел в кухню, чтобы раздуть огонь; подошел к очагу, и покажись ему кошачьи глаза за горящие уголья. Он и ткнул в них лучинкой, чтобы огня добыть. Но кот шутить не любил: как вскочит, как фыркнет ему в лицо да как цапнет! Разбойник с перепугу бросился к черному ходу, но и тут собака сорвалась со своего места – да как укусит его в ногу! Он пустился напрямик, через двор, мимо навозной кучи – а осел-то как даст ему заднею ногою! В довершение всего петух на своем шестке от шума проснулся, встрепенулся и заорал во всю глотку: «Кукуреку!» Побежал разбойник со всех ног к атаману и доложил: «В доме там поселилась страшная ведьма! Она мне в лицо дохнула и своими длинными пальцами его перецарапала! А у дверей стоит человек с ножом – мне им в ногу пырнул! А на дворе дрыхнет какое-то черное чудище, которое на меня с дубиной накинулось… А на самом-то верху сидит судья – да как крикнет: «Давай его, плута, сюда!» Едва-едва я оттуда и ноги уволок!»

С той поры разбойники не дерзали уж и носа сунуть в дом, а четверым Бременским музыкантам так в нем полюбилось, что их оттуда ничем было не выманить. Кто их там видал, тот мне о них рассказал, а я ему удружил – эту сказку сложил.

На одну страну обрушилась большая беда: появился в ней кабан, который взрывал поля у поселян, скот побивал и встречным людям живот своими клыками вспарывал. Король той страны обещал большую награду тому, кто избавит его королевство от этого бедствия; однако же зверь был настолько велик и силен, что никто не решался даже подойти к лесу, в котором он рыскал. Наконец король объявил, что если кто-нибудь этого кабана изловит или убьет, то он за такого удальца выдаст замуж свою единственную дочку.

Вот и вызвались на это смелое дело два брата – дети бедняка, жившего в той стране. Старший из них был хитер и себе на уме и пошел на это дело из высокомерия; а младший, человек простой и недальний, решился на него по доброте сердечной. Король сказал братьям: «Чтобы вам легче было разыскать зверя, вы ступайте в лес с двух противоположных сторон». Вот и вошли они в лес – старший с полуночи, а младший с полудня. И после того как младший прошел уже немалое расстояние по лесу, к нему вдруг подошел человечек, а в руке у него было черное копьецо. Человечек сказал: «Это копьецо я даю тебе, потому что у тебя сердце простое и доброе; с этим копьецом смело выступай против кабана – от него тебе зла не приключится». Поблагодарил молодец человечка, взял копье на плечо и бесстрашно пошел вперед. Немного прошло времени, как он уж увидел зверя, который на него и устремился, но он выставил свое копье вперед, и кабан в слепой ярости так сильно наскочил на это копье, что оно ему вонзилось в самое сердце. Тогда молодец взвалил убитое чудовище себе на плечи, повернул к выходу из леса и собирался отнести свою добычу прямо к королю.

Придя к окраине леса, он увидел там дом, в котором люди веселились: пили вино и плясали. И старший его брат зашел туда же, думая, что кабан-то от него не уйдет, а вот он сначала выпьет для храбрости! Когда же он увидел младшего брата, который выходил из леса, нагруженный своею добычею, то его завистливое и злое сердце стало его мутить. Он крикнул брату: «Заверни-ка сюда, милый братец, поотдохни да подкрепись кубком вина». Младший брат, ничего дурного не подозревая, зашел и рассказал брату о добром человечке, который дал ему копьецо в руки, кабану на погибель. Старший брат задержал его до вечера, и вышли они вместе. Когда же они, уже в потемках, пришли к мосточку, перекинутому через ручей, старший пустил младшего брата вперед и, чуть только дошли они до середины мосточка, нанес ему такой удар, что юноша пал мертвый. Убийца похоронил своего брата под мостом, затем взял кабана и принес его к королю, которому заявил, что он сам убил этого зверя; после того король выдал за него замуж свою единственную дочь. А так как младший брат не возвращался, то старший сказал: «Верно, кабан вспорол ему живот клыками», и все ему поверили.

Но от Бога ничто не остается скрытым, а потому и это темное дело должно было также всплыть наружу. Много лет спустя случилось однажды, что какой-то пастух гнал свои стада через этот мосток и увидел: под мостком, в песке, лежит беленькая косточка. Он и подумал, что из этой косточки мог бы выйти отличный наконечник для дудки. Сошел под мосток, поднял косточку и вырезал из нее наконечник для своего рожка. И чуть только он в первый раз приложил тот рожок к губам, косточка, к великому изумлению пастуха, сама по себе запела:

«Что за диковинный рожок – сам по себе песни распевает! – сказал пастух. – Надо бы мне показать его королю!»

Пришел он к королю с этим рожком, и рожок опять, при короле, запел свою песенку. Король понял смысл песни, велел взрыть землю под мосточком – и там отрыли кости убитого брата. Злой брат уже не мог отрицать своего преступления, и его живого зашили в мешок и утопили; а кости убитого младшего брата похоронили на кладбище и воздвигли над ними прекрасный надгробный памятник.

Одна бедная женщина родила сыночка, и так как он родился в рубашке, то и было ему предсказано, что он уже на четырнадцатом году получит королевскую дочку в жены. Случилось так, что вскоре после этого сам король прибыл в ту же деревню, и никто не знал, что он король. Стал он у людей расспрашивать, что новенького, и ему рассказали: «Родился, мол, на этих днях ребенок в рубашке; а уж кто так-то родится, тому во всем удача! Вот ему уж и вперед предсказано, что на четырнадцатом году король ему свою дочь отдаст в жены». Король, человек недобрый, на это предсказание прогневался, пошел к родителям ребенка, прикинулся ласковым и сказал: «Бедняки вы горемычные, отдайте мне вашего ребенка – я уж о нем позабочусь». Сначала-то родители отказывались, но так как чужанин предлагал им за ребенка чистое золото, да притом же они еще подумали: «Это ведь счастливчик родился, у него и так во всем удача будет», то под конец согласились и отдали ему ребенка. Король сунул ребенка в ящик и поехал с ним по пути, по дороге, пока не приехал к омуту, туда и бросил он этот ящик и подумал: «Вот я и избавил дочку от непрошеного жениха». А ящик-то не потонул и стал корабликом плавать по поверхности воды – и внутрь его не прошло воды ни капельки. Поплыл он по воде и приплыл в окрестности королевской столицы к мельнице, у мельницы на плотине он и застоялся. Работник с той мельницы, который, по счастью, стоял на плотине и тот ящик заметил, подтянул его багром к берегу и думал в нем найти большие сокровища, а вместо того, вскрыв ящик, увидел в нем славного мальчугана, крепенького и здоровенького. Он принес его к мельнику с мельничихой, а так как у них детей не было, они очень этому мальчугану обрадовались и сказали: «Бог нам его послал!» И затем очень тщательно воспитали маленького найденыша, и он стал у них расти во всякой добродетели.

Случилось, что однажды, во время грозы, завернул на мельницу король и спросил у мельника с мельничихой, не сын ли их этот взрослый паренек? «Нет, – отвечали они, – это найденыш; лет четырнадцать тому назад его в ящике к нашей плотине принесло, а наш работник его из воды вытащил». Тут король понял, что это не кто иной, как тот же счастливчик, которого он в воду швырнул, и сказал: «А что, милые, не снесет ли ваш паренек от меня письмецо к королеве? Я бы ему два золотых за это дал?» – «Отчего же, коли твоей милости угодно», – ответили добрые люди и приказали пареньку изготовиться. Тогда король написал королеве письмо, в котором было прописано: «Как только малый принесет к тебе это мое письмо, приказываю его немедленно убить и схоронить, и все это чтобы было выполнено до моего возвращения домой».

Пошел парень с этим письмом, да заплутал, и проплутал до вечера, и попал в большой лес. В темноте увидел он небольшой огонек, пошел на него и прибыл к избушке. Когда он вошел в избушку, там сидела старушка у огня, одна-одинешенька. Она испугалась, увидавши паренька, и спросила его: «Откуда идешь и куда путь держишь?» – «Иду с мельницы, – отвечал он, – а путь держу к королеве – письмо ей передать должен, да вот заблудился в лесу, так нельзя ли мне здесь переночевать?» – «Ах ты, бедняга! – сказала ему старушка. – Ведь ты зашел в разбойничий притон, и, когда разбойники вернутся, они тебя убьют». – «А кто бы ни пришел, – сказал юноша, – я не боюсь, да притом я так притомился, что все равно не могу идти дальше». Протянулся на лавке, да и заснул. Вскоре после того пришли разбойники и спросили гневно, что это за чужой мальчуган тут разлегся. «Ах, – сказала старушка, – это невинное дитя – в лесу, вишь, заблудился, и я его впустила сюда из состраданья; а послан он с письмом к королеве». Разбойники вскрыли письмо и прочли в нем приказание этого малого убить тотчас, как только он придет. Тут разбойники отнеслись к нему с состраданием, и их атаман, разорвав письмо, написал другое, в котором было прописано, чтобы этого паренька тотчас по прибытии обвенчать с королевской дочкой. И вот они дали ему полную возможность выспаться на лавке до следующего утра; а когда он проснулся, то письмо ему отдали и настоящую дорогу ему указали. Королева же, по получении письма, прочитала его и поступила по выраженной в нем воле: приказала устроить пышное свадебное торжество и обвенчать королевскую дочку со счастливчиком. А так как юноша был красив и очень ласков, то и королевна жила с ним в полном удовольствии и согласии.

Несколько времени спустя король вернулся в свой замок и увидел, что предсказание сбылось и счастливчик таки обвенчан с его дочерью. «Как это могло случиться? – спросил он. – Ведь я же в письме моем совсем иной наказ давал». Тогда королева подала ему письмо и сказала, что он может сам увидеть, что в письме написано. Король прочел письмо и убедился в том, что его письмо подменено другим. Он спросил у юноши, куда девал он вверенное ему письмо и почему заменил его другим? «Ничего об этом не ведаю, – отвечал тот, – разве что ночью его мне подменили, когда я заночевал в лесу». Тогда разгневанный король сказал: «Ну это тебе не сойдет даром! Кто хочет быть мужем моей дочки, тот должен мне добыть из преисподней три золотых волоска с головы черта; коли принесешь мне то, чего я требую, оставайся мужем дочки». Король думал таким образом от него навсегда отделаться. Но счастливчик отвечал ему: «Изволь, принесу тебе три золотых волоска – ведь я черта-то нисколько не боюсь». Затем он распростился с королем и пустился в странствие.

Путем-дорогою дошел он до большого города, где воротный сторож, впуская его, спросил, какое ремесло он разумеет и что знает. «Да я все знаю», – отвечал счастливчик. «Так окажи нам одолжение, – заговорил сторож, – скажи, почему наш фонтан на базарной площади, из которого прежде било струей вино, теперь совсем иссяк и даже воды не дает?» – «Это я вам все разъясню, – сказал юноша, – вот только дайте мне назад воротиться». Затем пошел он далее и пришел к другому городу; и тут воротный сторож спросил его, какое он ремесло разумеет и что знает. «Да я все знаю», – отвечал юноша. «Так сделай одолжение, объясни ты нам, почему одно дерево в нашем городе, на котором в былое время росли золотые яблоки, теперь даже и листьев на себе не носит?» – «Это я вам все разъясню, – сказал юноша, – подождите только моего возвращения». И пошел далее, и пришел к большой реке, через которую ему надо было переправиться. Тут перевозчик спросил его, какое ремесло он разумеет и что знает. «Да я все знаю», – сказал юноша. «Так сделай одолжение, скажи мне, почему я должен век свой тут взад да вперед переезжать и никак от этого избавиться не могу?» – «Ты это узнаешь, – отвечал юноша, – дай только мне назад вернуться».

Чуть только переправился он за реку, как наткнулся на вход в преисподнюю. В самой преисподней стены были черны от сажи и копоти; а самого-то черта дома не было, и только его мать сидела там в своем просторном кресле. «Тебе чего?» – спросила она у юноши и на вид показалась ему совсем не злой. – «Да вот надо бы мне раздобыть три золотых волоска с головы черта, – отвечал юноша, – а не то придется мне с женой расстаться». – «Ну ты уж очень много захотел! – сказала она. – Ведь если черт вернется да найдет тебя здесь, так тебе несдобровать; но мне тебя жаль, и я посмотрю, не могу ли тебе чем помочь?» Она оборотила его мурашом и сказала: «Заползи в складки моего платья, там тебе ничего не приключится дурного». – «Это все так, – сказал юноша, – но мне этого мало; мне бы надо было еще вот что узнать: почему фонтан, который прежде вином бил, теперь иссяк и даже воды не дает? Почему дерево, на котором в былое время росли золотые яблоки, теперь даже и листьев на себе не носит? И еще: почему один перевозчик должен все ездить взад и вперед от берега к берегу и никак от этого избавиться не может?» – «Мудреные ты задал мне вопросы, – отвечала она, – однако посиди смирненько да тихонько да прислушайся к тому, что станет говорить черт, когда я у него буду выдергивать три золотых волоска».

С наступлением вечера и черт вернулся домой. Едва вступил он в преисподнюю, как уж почуял, что воздух в ней не тот. «Чую, чую я здесь человечье мясо, – сказал он. – Тут что-нибудь не так!» И пошел он заглядывать по всем уголкам и закоулкам и нигде ничего не нашел. А его мать давай его бранить: «Только что выметено и все в порядок приведено, а ты мне опять все взбудоражишь! Нанюхался там человечьего мяса, так оно тебе везде и чудится! Садись и ешь свой ужин». Когда он наелся и напился, то почувствовал утомление, положил матери голову на колени и попросил, чтобы она у него в голове поискала. Немного прошло времени, а уж он и засопел, и захрапел. Тогда старуха выискала у него в голове золотой волосок, вырвала его и положила в сторонке. «Ай-ай! – крикнул черт. – Что это с тобой?» – «Да вот приснился мне такой нехороший сон, – отвечала ему мать, – что я тебя и ухватила за волосы». – «Что же такое тебе приснилось?» – спросил черт. – «Приснилось мне, что фонтан на базарной площади, из которого некогда струей било вино, вдруг так иссяк, что теперь из него и воды не добыть… Что бы этому за причина?» – «Эх, кабы они только знали! – отвечал черт. – В том фонтане сидит под одним из камней жаба; и если они ту жабу убьют, так вино-то опять из него струей бить станет». Стала опять у него мать в голове перебирать и перебирала, пока он совсем не заснул и не захрапел так, что окна дрожали. Тогда вырвала она у него второй волосок. «У-у! Что это ты делаешь?» – гневно крикнул черт. «Не посетуй на меня! – отозвалась мать. – Ведь это я во сне!» – «Да что тебе там опять приснилось?» – «А вот приснилось, что в некотором царстве стоит дерево, и на том дереве прежде, бывало, золотые яблоки росли, а теперь и листьев нет. Что бы этому могло быть причиной?» – «Э-э, кабы они знали да ведали! – отвечал черт. – У того дерева корень гложет мышь; стоит только ту мышь убить, и на дереве опять будут расти золотые яблоки; а если ей еще дадут глодать тот корень, так дерево и совсем засохнет. Но только ты, пожалуйста, не тревожь меня больше своими снами, а если потревожишь – я с тобою по-свойски расправлюсь!» Матери удалось его опять успокоить, и она снова стала перебирать у него в волосах, пока он не заснул и не стал храпеть. Тогда она ухватила и третий золотой волосок и вырвала его. Черт вскочил, закричал во всю глотку и хотел с нею круто обойтись, но она еще раз его умаслила и сказала: «Что ты станешь с этими дурными-то снами делать!» – «Да что же тебе могло сниться?» – спросил он, любопытствуя узнать ее сон. – «Да вот, снился мне перевозчик, который все жалуется на то, что ему век свой приходится взад да вперед по реке ездить, и никак он от этого освободиться не может. Что бы тому за причина?» – «Э-эх, дурень-дурень! – отвечал черт. – Да ведь стоит ему только передать шест в руки первому, кто в его лодке переезжать вздумает, тогда он и освободится; а тот должен будет стать на его место перевозчиком». Так как мать вырвала у него из головы все три золотых волоска и на все три вопроса получила ответы, то она оставила старого черта в покое и дала ему выспаться до самого рассвета. Когда черт опять убрался из дома, старуха добыла мураша из складки своего платья и вновь возвратила счастливчику его человеческий образ: «Вот тебе три золотых волоска, – сказала она, – да и ответы черта на твои три вопроса ты, вероятно, тоже слышал?» – «Да! – отвечал тот. – Я слышал и запомню их». – «Ну так ты получил все потребное, – сказала она, – и теперь можешь идти своею дорогою». Он поблагодарил старуху за помощь в нужде, покинул преисподнюю и рад был радешенек, что ему все так удачно сошло с рук. Когда он пришел к перевозчику, тот потребовал у него обещанного ответа. «Сначала перевези меня, – сказал счастливчик, – тогда и скажу, как тебе от твоей беды избавиться». И когда тот перевез его на противоположный берег, он передал ему совет черта: «Как придет кто-нибудь еще и захочет переехать – передай ему только шест в руки». Пошел он далее и прибыл к городу, в котором стояло неплодное дерево; и здесь воротный сторож потребовал от него ответа. Он и тому сказал то же, что слышал от черта: «Убейте мышь, которая гложет корень дерева, и оно опять станет приносить золотые яблоки». Поблагодарил его сторож и в награду дал ему двух ослов, навьюченных золотом. Наконец прибыл он к городу, в котором фонтан иссяк. И там тоже он передал воротному сторожу то, что слышал от черта: «Сидит жаба в фонтане под камнем, ее должны вы сыскать и убить, тогда и фонтан ваш опять будет вином бить». Сторож поблагодарил его и также подарил ему двух ослов, навьюченных золотом.

Наконец счастливчик прибыл домой, к жене своей, которая сердечно обрадовалась, свидевшись с ним и услышав, какая ему во всем была удача. Королю он принес то, что тот требовал, – три золотых волоска; а когда тот еще увидал четырех ослов с золотом, то был совершенно доволен и сказал: «Ну теперь все условия выполнены и дочь моя может остаться твоею женою. Но скажи ты мне, милый зятенек, откуда у тебя столько золота? Ведь тут немалое сокровище!» – «Да вот, переправлялся я через реку, – отвечал тестю зять, – так с той реки с собою прихватил, там оно заместо песку на берегу валяется». – «А что же? И мне, пожалуй, оттуда можно золота понабраться?» – сказал король, и глаза у него разгорелись от жадности. «Сколько душе угодно, – отвечал зять, – там на реке и перевозчик есть; велите ему перевезти вас на противоположный берег – там и нагребете золота полнехоньки мешки». Жадный король поспешно собрался в путь, и когда прибыл к реке, то кликнул перевозчика, чтобы тот его переправил. Перевозчик и подплыл к берегу, и пригласил его в свою лодку, и на другой берег его перевез; а там передал ему шест в руки, да и выпрыгнул из лодки. Вот и пришлось королю за его грехи быть на реке перевозчиком. Чай и теперь на том перевозе живет? Небось никто у него шеста не возьмет!

Вошка да блошка в одном доме вместе живали и пиво в яичной скорлупке варивали. Вошка в ту скорлупку попала и обожглась. А блошка перепугалась да кричать стала. Тут и скажи ей дверка: «Чего ты раскричалась, блошка?» – «Да ведь вошка-то обожглась!»

И стала дверка скрипеть. А метелочка в углу стала ей выговаривать: «Что ты скрипишь, дверочка?» – «А как же мне не скрипеть?

Тогда и метелочка принялась мести что есть мочи. А мимо-то катилась тележка и говорит: «Чего ты так метешь, метелочка?» – «А как же мне не мести?

Тогда сказала тележка: «Ну так я стану кататься». – И покатилась что есть мочи. Тогда заговорил катышек навозца, мимо которого тележка катилась: «Чего ты, тележка, катаешься?» – «Как мне не кататься?

Тогда сказал катышек: «Ну так я же разгорюсь!» – и стал гореть ярким пламенем. А около катышка стояло деревцо и сказало: «Катышек, чего ты разгорелся?» – «Как мне не разгореться?

Тогда и деревцо сказало: «Ну так я стану раскачиваться». – И давай раскачиваться, так что с него листья посыпались. Увидела это девочка, которая шла с кружечкой, и сказала: «Деревцо, чего ты раскачалось?» – «Как мне не раскачаться?

Тут уж и девочка сказала: «Ну так я разобью свою кружечку!» – И разбила кружечку. Тогда заговорил тот родничок, из которого вода бежала: «Девочка, чего ты это разбила кружечку?» – «Как же мне не разбить кружечку?

«Э-э! – сказал родничок. – Ну так я же разольюсь!» Разлился – и в его разливе все потонуло: и девочка, и деревцо, и катышек, и тележка, и метелочка, и дверка, и блошка, и вошка – всего как не бывало!

Мельник один жил да жил и все беднел и беднел, и осталась у него всего-навсего его мельница да позади мельницы большая яблоня. Пошел он однажды в лес за дровами, и вышел ему навстречу старик, которого он никогда еще не видывал, и сказал: «Ну чего ты там трудишься над рубкою дров? Я тебя богачом сделаю – обещай мне только отдать то, что стоит у тебя за мельницей». – «Что бы это могло быть? – подумал мельник. – Не что иное, как моя яблоня?» И согласился, и уговор написал с незнакомцем. А тот злобно засмеялся и сказал: «Через три года я приду к тебе и унесу то, что мне принадлежит». Да с тем и ушел. Когда же мельник пришел домой, жена вышла ему навстречу и сказала: «Скажи-ка мне, хозяин, откуда это взялось у нас в доме нежданное богатство? Все ящики, все шкатулки разом наполнились – а между тем никто ничего сюда не вносил, и я не знаю, как это могло случиться?» Он отвечал ей: «Богатство у нас получилось от одного незнакомца, который мне повстречался в лесу и посулил большие сокровища; а я ему за это передал по уговору то, что у нас позади мельницы стоит: ведь эту большую яблоню мы ему, конечно, можем отдать за его сокровища». – «Ах, муженек! – в испуге воскликнула мельничиха. – Да ведь это, верно, сам дьявол был! И не яблоня у него была на уме, а наша дочка: она в ту пору была за мельницей и подметала двор!»

Мельникова дочка была девушка и собой красивая, и богобоязненная; и все эти три года она прожила без греха и в страхе Божьем. Когда же миновало условное время и наступил тот день, в который нечистому предстояло ее унести, она умылась чистехонько и мелом очертила кругом себя круг. Бес явился ранешенько, но не мог к ней близко подойти. В гневе он сказал мельнику: «Убери от нее всю воду, чтобы она не могла больше мыться, а то не будет у меня над ней никакой власти». Мельник испугался его гнева и исполнил его повеление. Пришел нечистый и на другое утро; но она столько плакала, что руки свои слезами омыла и они были совсем чисты. Тогда он опять-таки не мог к ней приблизиться и в ярости сказал мельнику: «Отруби ей руки, а не то я с ней ничего поделать не могу!» Мельник пришел в ужас и отвечал ему: «Как могу я отрубить руки моему родному детищу!» Но нечистый пригрозил ему и сказал: «Коли не отрубишь, так ты за нее будешь в ответе, и я тебя самого унесу!» Перепугался мельник и обещал нечистому повиноваться. И пошел он к дочери и сказал: «Дитя мое, если я тебе не отрублю обеих рук, то дьявол унесет меня, и я со страха обещал ему, что это сделаю. Так помоги же мне в моей беде и прости то зло, которое я тебе причиняю». Она отвечала: «Милый батюшка, делайте со мною что хотите, ведь я ваше детище». Затем она протянула ему обе свои руки и дала их себе обрубить. И в третий раз явился нечистый, но она так долго и так много плакала над своими обрубками, что и их успела омыть своими слезами. Тогда уж он должен был отступиться и потерял на нее всякое право. Мельник сказал дочери: «Благодаря тебе я получил такое большое богатство, что всю свою жизнь буду тебя содержать наилучшим образом». Она же отвечала ему: «Здесь я не могу остаться: я уйду отсюда. Добрые люди дадут мне столько, сколько мне нужно». Затем она велела привязать себе искалеченные руки за спину, с восходом солнца пустилась в путь и шла весь день до самой ночи. Вот и пришла она к королевскому саду и при лунном свете увидела, что деревья в нем были осыпаны чудными плодами. Но она никак не могла проникнуть в сад, потому что кругом его была вода. А так как она шла целый день и ни глотка у нее во рту не было, то голод ее томил, и она подумала: «Ах, если бы я в тот сад попасть могла, тех плодов отведать, а не то я совсем пропаду». И стала она на колени, и обратилась к Господу Богу с молитвою. И вдруг явился ангел с небес, запер шлюзом воду, так что ров кругом сада обсох и она могла перейти его посуху. Вот и направилась она в сад, и ангел пошел за нею следом. Увидала она плодовое дерево и на нем чудные груши; но все они были сочтены. Подошла она к дереву и съела одну грушу с дерева, прямо не срывая, чтобы утолить свой голод, и ни одной не тронула более. Садовник это видел, но так как около безручки стоял ангел, то он испугался и подумал, что эта девушка не человек, а дух какой-нибудь, и потому промолчал и не посмел ни заговорить с этим духом, ни закричать. Когда же она съела грушу, то насытилась и пошла укрыться в кустах. Король, которому сад принадлежал, на другой день сошел в сад, стал считать груши на дереве и одной недосчитался; он спросил садовника, куда она девалась – и под деревом ее не видать, и на дереве нет. Садовник отвечал: «Прошлой ночью приходил сюда какой-то дух, без рук, и грушу прямо с дерева съел, не срывая». Король сказал: «Как же это дух перешел через воду? И куда он ушел, съевши грушу?» Садовник отвечал: «Сошел кто-то с неба в белоснежной одежде, запер шлюз и воду остановил и дал этому духу перейти через ров посуху. А так как тот, кто в белой одежде, был, вероятно, ангел, то я и побоялся его расспрашивать или закричать. Когда же дух съел грушу, он опять удалился». Король сказал: «Ну коли это так было, как ты говоришь, так я с тобою нынешнею ночью останусь стеречь сад».

Чуть стемнело, пришел король в сад и привел с собою священника, который должен был вступить с духом в беседу. Все трое уселись под деревом и стали прислушиваться. В самую полночь выползла безручка из куста, подошла к дереву и опять, прямо с ветки, не срывая, съела еще одну грушу; а рядом с нею стоял ангел в белоснежном одеянии. Тогда выступил священник из-под дерева и спросил: «От Бога ты ниспослан или из мира пришел? Дух ли ты или человек?» Она отвечала: «Я не дух, я – несчастная, всеми покинутая, кроме Бога». Король сказал: «Если ты всеми покинута, то я тебя не покину». Он взял ее с собою, повел в свой королевский замок, полюбил ее за красоту и кротость ее, приказал ей приделать серебряные руки и взял ее себе в супруги.

Год спустя пришлось королю ехать на войну, и поручил он молодую королеву своей матери на попечение, сказав: «Если она родит, то позаботьтесь о ней и поухаживайте и тотчас известите меня об этом письмом». Вот и родила она королю славного сынка. Мать тотчас написала о том королю и возвестила ему эту радость. Посланный с письмом остановился в пути у какого-то ручья и заснул, утомившись в дороге. Тогда явился нечистый, постоянно старавшийся вредить набожной королеве, и подменил письмо другим, в котором написано было, что королева родила страшного оборотня. Прочитав письмо, король перепугался и опечалился, однако же отписал в ответе, чтобы за королевой ухаживали и берегли ее до его приезда. Пошел посланный с письмом обратно, остановился для отдыха на том же месте и опять заснул. И опять явился нечистый и подменил письмо в его сумке другим письмом, в котором король будто бы приказывал и королеву, и ее ребенка умертвить. Старуха мать ужасно перепугалась, получив это письмо, не решалась ему верить и еще раз написала королю, но не получила никакого ответа, потому что нечистый все подменивал письма у посланного, а в последнем письме от короля было даже приказано прислать королю язык и очи королевы в доказательство того, что казнь над нею совершена.

Но старуха мать обливалась слезами при мысли, что должна пролиться кровь ни в чем не повинная; она приказала ночью привести к себе лань, убила ее, отрезала у ней язык и вынула очи и припрятала их. Затем обратилась к королеве и сказала: «Не могу я допустить, чтобы ты была умерщвлена по приказу короля, но и дольше здесь оставаться ты тоже не можешь… Ступай со своим ребенком куда глаза глядят и никогда более сюда не возвращайся». Она подвязала ей ребенка за спину, и несчастная вышла со слезами из королевского замка. Пришла она в большой дремучий лес, опустилась на колени и стала молиться Богу, и ангел Господень явился ей и привел ее к маленькой избушке, над которой прибит был щиток с надписью: «Здесь каждый может жить». Из той избушки вышла как снег белая девушка и сказала: «Добро пожаловать, госпожа королева!» – и ввела ее в избушку. Она отвязала мальчугана со спины безручки и приложила к ее груди, чтобы он мог насытиться, а затем уложила его спать в чудную кроватку. Тогда сказала несчастная: «Откуда ты знаешь, что я была королевой?» Белая как снег девушка отвечала ей: «Я – ангел, посланный Богом ходить за тобою и твоим ребенком». И оставалась она в той избушке семь лет сряду, и жила без забот, а по особой милости Божией за ее благочестие у ней вновь выросли обрубленные руки.

А король между тем вернулся наконец с войны, и первое желание его было поскорее увидеться с женою и ребенком. Тогда его мать-старуха стала плакать и сказала: «Злой ты человек! Зачем ты мне написал, что я должна загубить две невинные души! – и, показав ему оба письма, подмененные нечистым, добавила: – Я исполнила твое приказание!» – и показала ему в доказательство язык и очи лани. Тогда король стал еще горше матери плакать по своей несчастной жене и своему сыночку, так что даже и мать-старуха над ним сжалилась и сказала ему: «Утешься – она жива! Это я велела тайно убить лань и от нее добыла язык и очи; а твоей жене я привязала ее дитя за плечи, сказала ей, чтобы шла куда глаза глядят, и взяла с нее обещание, что никогда более сюда не вернется, потому что ты так против нее озлоблен». Тогда король сказал: «Пойду же и я, хоть на самый край света белого, и ни пить, ни есть не стану, пока не отыщу моей милой жены и ребенка, если только они тем временем не погибли или не умерли с голоду».

Вот и стал король скитаться по белу свету, и скитался он семь лет, и искал жену свою во всех ущельях и пещерах, но нигде не находил ее и уж думал, что она погибла. Он и не ел, и не пил все эти семь лет; но Бог подкрепил его. Наконец пришел он в большой лес и набрел в нем на маленькую избушечку, на которой прибит был щиток с надписью: «Здесь каждый может жить». Тогда вышла к нему из избушки как снег белая девушка, взяла его за руку, ввела в избушку и сказала: «Добро пожаловать, господин король!» И спросила его, откуда он пришел. Король отвечал: «Вот скоро уж семь лет тому минет, как я по белу свету скитаюсь, ищу жену мою с ребенком, но нигде не могу ее отыскать». Ангел предложил ему и еду, и питье; но тот не принял, думая только отдохнуть немного. И он прилег соснуть и покрыл лицо платком.

Затем ангел пришел в комнату, в которой королева сидела со своим сыном, а звала она его Горемыкой, и сказал: «Выходи туда и с ребенком; твой супруг сюда пришел». Королева вошла туда, где лежал ее муж, и платок упал у него с лица. Тогда она сказала сыну: «Горемыка, подними отцу твоему платок и прикрой ему лицо». Король это слышал в полудремоте, и еще раз, уж нарочно, скинул платок с лица. Это раздосадовало мальчика, и он сказал: «Милая матушка, как это ты говоришь, чтобы я прикрыл лицо моему отцу, когда у меня нет вовсе отца на свете? Я учился молитве «Отче наш, Иже еси на небесе́х» – и тогда ты же мне сказала, что отец у меня на небе, и что это – Бог милосердный! А этого чужого человека я не знаю – это не отец мне». Услышал это король, поднялся и спросил: «Кто ты?» И она отвечала: «Я – твоя жена, а это – твой сын Горемыка». Посмотрел он на ее живые руки и сказал: «У моей жены руки были серебряные». Она отвечала: «Эти руки отросли у меня по великой милости Божией». Между тем ангел принес из другой комнаты и ее серебряные руки и показал королю. Тут только он убедился, что это была его дорогая жена и его милое дитя, и стал он их целовать и радоваться и сказал: «Тяжелый камень у меня с души свалился…» Тут ангел Божий усадил их за общую трапезу, и затем уже они направились домой, к старой матери короля. И была всюду радость великая, и король с королевой еще раз отпраздновали свадьбу и жили счастливо до своей блаженной кончины.

Мать Ганса спрашивает: «Куда собрался, сынок?» Ганс отвечает: «К Гретель». – «Смотри же не сплошай!» – «Небось не сплошаю! Прощай, матушка!» – «Прощай, Ганс».

Пришел Ганс к Гретель. «Здравствуй, Гретель!» – «Здравствуй, Ганс. Что принес хорошенького?» – «Ничего не принес, от тебя взять хочу». Гретель дарит Гансу иголку. Ганс говорит: «Прощай, Гретель». – «Прощай, Ганс».

Ганс берет иголку, тычет ее в воз с сеном и идет за тем возом к дому. «Добрый вечер, матушка». – «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» – «У Гретель побывал». – «Что ты ей снес?» – «Ничего не снес – от нее получил». – «Что тебе Гретель дала?» – «Иголку дала». – «А где у тебя иголка, Ганс?» – «В воз сена ее воткнул». – «Ну это ты глупо сделал, Ганс, тебе бы иголку-то на рукав приколоть». – «Ну ничего, другой раз лучше сделаю».

«Куда собрался, Ганс?» – «К Гретель, матушка». – «Смотри не сплошай, Ганс!» – «Небось не сплошаю. Прощай, матушка». – «Прощай, Ганс».

Приходит Ганс к Гретель. «Здравствуй, Гретель». – «Здравствуй, Ганс. Что принес хорошенького?» – «Ничего не принес, от тебя получить хочу». Гретель подарила Гансу ножик. «Прощай, Гретель». – «Прощай, Ганс».

Ганс берет ножик, тычет его в рукав и идет домой. «Добрый вечер, матушка». – «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» – «У Гретель побывал». – «Что ты ей снес?» – «Ничего не снес – от нее получил». – «Что тебе Гретель дала?» – «Ножик дала». – «А где же у тебя ножик, Ганс?» – «В рукав заткнут». – «Глупо ты это сделал Ганс; тебе бы нож-то в карман было сунуть». – «Ну ничего, в другой раз лучше сделаю».

«Куда собрался, Ганс?» – «К Гретель, матушка». – «Смотри не сплошай, Ганс!» – «Небось не сплошаю. Прощай, матушка». – «Прощай, Ганс».

Ганс приходит к Гретель. «Здравствуй, Гретель». – «Здравствуй, Ганс. Что принес хорошенького?» – «Ничего не принес, от тебя получить хочу». Гретель дарит ему козочку. «Прощай, Гретель». – «Прощай, Ганс».

Ганс берет козу, связывает ей ноги и сует ее в карман. Приходит домой, а козочка-то у него в кармане задохлась. «Добрый вечер, матушка!» – «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» – «У Гретель побывал». – «Что ты ей снес?» – «Ничего не снес – от нее получил». – «Что же тебе Гретель дала?» – «Козочку дала». – «А где же у тебя козочка, Ганс?» – «В карман ее сунул». – «Ты это глупо сделал, Ганс; тебе бы козочку-то на веревку привязать». – «Ну ничего, другой раз лучше сделаю».

«Куда, Ганс?» – «К Гретель, матушка». – «Смотри не сплошай, Ганс». – «Небось не сплошаю. Прощай, матушка». – «Прощай, Ганс».

Приходит Ганс к Гретель. «Здравствуй, Гретель». – «Здравствуй, Ганс. Что принес хорошенького?» – «Ничего. От тебя получить хочу». Гретель дарит ему кусок свиного сала. «Прощай, Гретель». – «Прощай, Ганс».

Ганс берет кусок сала, навязывает его на веревку и тащит за собою. Подбежали собаки и съели все сало. Приходит домой – за ним одна веревка тащится, а на веревке-то и нет ничего. «Добрый вечер, матушка». – «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» – «У Гретель побывал». – «Что ей снес?» – «Ничего не снес – от нее получил». – «А что тебе Гретель дала?» – «Кусок сала дала». – «А где же у тебя сало, Ганс?» – «Привязал на веревку, домой поволок, собаки и съели». – «Глупо ты это сделал, Ганс; тебе бы сало-то на голове принести». – «Ну ничего, другой раз лучше сделаю».

«Куда, Ганс?» – «К Гретель, матушка». – «Смотри не сплошай, Ганс». – «Небось не сплошаю. Прощай, матушка». – «Прощай, Ганс».

Приходит Ганс к Гретель. «Здравствуй, Гретель». – «Здравствуй, Ганс. Что принес хорошенького?» – «Ничего не принес – от тебя получить хочу». Гретель дарит Гансу теленка. «Прощай, Гретель». – «Прощай, Ганс».

Берет Ганс теленка, кладет его себе на голову – и теленок, брыкаясь, все лицо ему помял. «Добрый вечер, матушка». – «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» – «У Гретель побывал». – «Что же ты ей снес?» – «Ничего не снес – от нее получил». – «А что она тебе дала?» – «Теленка дала». – «А где же у тебя теленок?» – «Да вот на голове его нес, он мне ногами все лицо помял». – «Ну ты это глупо сделал, Ганс. Тебе бы теленка пригнать да к колу привязать». – «Ну ничего, другой раз лучше сделаю».

«Куда, Ганс?» – «К Гретель, матушка». – «Смотри не сплошай, Ганс». – «Небось не сплошаю. Прощай, матушка». – «Прощай, Ганс».

Ганс приходит к Гретель. «Здравствуй, Гретель». – «Здравствуй, Ганс. Что принес хорошенького?» – «Ничего не принес – от тебя получить хочу». Гретель сказала Гансу: «Я с тобой сама пойду».

Ганс берет с собой Гретель, привязывает ее на веревку и гонит впереди себя; приводит к колу и накрепко к нему привязывает. Затем идет Ганс к своей матери. «Добрый вечер, матушка». – «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» – «У Гретель побывал». – «Что ей снес?» – «Ничего не снес – саму с собой привел». – «Да куда же ты Гретель подевал?» – «На веревке пригнал, к колу привязал, травки ей подбросил». – «Глупо ты это сделал, Ганс; ты бы должен на нее ласково глазами вскинуть». – «Ну ничего, в другой раз лучше сделаю».

Ганс идет в стойло, вырезает у всех телят и баранов глаза и вскидывает их в лицо Гретель. Ну тогда уж Гретель на него не на шутку озлилась, с привязи сорвалась и убежала… А была Гансу невестой!

В Швейцарии жил некогда старик граф, у которого был всего один сын, но он был глуп и ничему не мог научиться. Тогда сказал ему отец: «Слушай, сын мой, что я ни делаю, ничего тебе в голову вдолбить не могу. Надо тебе отсюда отправиться к одному знаменитому учителю; я тебя передам ему, и пусть он с тобою попробует заняться». Юноша был отослан отцом в другой город и целый год оставался у учителя. По прошествии же года он опять вернулся домой, и отец спросил его: «Ну, сынок, чему же ты научился?» – «Батюшка, я выучился разуметь то, что собаки лают», – отвечал сын. «Ах, господи! Да неужели ты только этому и научился? Так я тебя лучше уж отдам в другой город, к другому учителю». И свез туда юношу, и оставался он еще год у другого учителя в науке. Когда же окончил ученье, отец опять-таки спросил его: «Ну, сынок, чему же ты научился?» Тот отвечал: «Батюшка, я научился тому, что птицы между собой говорят». Тогда отец разгневался и сказал: «Ах ты, пропащий человек, столько ты потерял драгоценного времени, ничему не выучился и не стыдишься мне на глаза показываться! Пошлю я тебя еще к третьему учителю, и уж если ты у него ничему не научишься, так я и отцом твоим не хочу называться!» Сын и у третьего учителя оставался ровнешенько год, и когда домой вернулся, отец опять его спросил: «Чему, сынок, выучился?» Сын отвечал: «Дорогой батюшка, в этот год я научился понимать, что лягушки квакают». Тогда отец пришел в величайшую ярость, вскочил со своего места, созвал людей своих и сказал им: «Этот человек мне больше не сын! Я выгоняю его из моего дома и приказываю вам отвести его в лес и лишить жизни». Люди вывели его из дома в лес, но, когда собирались его убить, жалость их одолела, и отпустили они его на все четыре стороны. А чтобы отцу доказать, что его приказание исполнено, они убили лань, отрезали у ней язык, вынули глаза и принесли их к старику-графу.

А юноша пошел путем-дорогою и пришел немного спустя к крепкому замку, в который и стал проситься переночевать. «Ладно, – сказал владелец замка, – если только ты захочешь переночевать в подвале старой башни, так ступай туда, пожалуй; только я предупреждаю тебя, что подвал полнехонек злых собак, которые и лают, и воют, не переставая, а по временам требуют, чтобы им сброшен был человек, и они его тотчас растерзывают». Он добавил еще, что весь околоток был этим бедствием и напуган, и опечален, и все же никто не мог ничего поделать. Юноша, однако же, не испугался и сказал: «Спустите меня в подвал к этим злым собакам и дайте мне с собою что-нибудь такое, чем бы я мог их покормить; мне от них ничего не станется». Так как он сам выразил это желание, то ему дали с собой немного съестного про запас и спустили его в подвал башни к злым собакам. Когда он туда спустился, собаки не стали на него лаять, а, напротив, очень ласково завиляли около него хвостами, съели то, что он принес съестного, и не тронули на нем ни одного волоска. На другое утро, ко всеобщему удивлению, он вышел из подвала цел и невредим и сказал владельцу замка: «Собаки на своем языке пояснили мне, почему они в том подвале держатся и весь околоток в страхе держат. Они заколдованы и вынуждены заклятием сторожить под этою башнею большой клад, и только тогда с них заклятие снимется, когда этот клад из-под башни вынется; а как это сделать – я тоже из их речей понял и выслушал». Все обрадовались, услыхавши это, а владелец замка сказал, что готов его сыном в семью к себе принять, если он счастливо выполнит это дело. Потом он снова спустился в подвал и, зная уже, что ему надлежит делать, выполнил все прекрасно и вынес на свет божий сундук, полнешенек золота. С той поры воя и лая злых псов не стало более слышно; они исчезли, и весь околоток был избавлен от великого бедствия.

Немного времени спустя пришло юноше в голову в Рим отправиться. На пути пришлось ему проезжать мимо болота, в котором сидели лягушки и квакали. Прислушался он, и когда разобрал, что они говорили, то призадумался и опечалился. Наконец он прибыл в Рим; а там как раз в это время папа умер и кардиналы были в большом сомнении, кого они должны избрать папе в преемники. Наконец они согласились на том, что папою должен быть избран тот, на ком явно проявится знамение благодати Божией. И чуть только на этом порешили, как вошел в церковь молодой граф, и вдруг слетели к нему два белых голубя и уселись у него на обоих плечах. Все духовенство признало в этом знамение Божие и спросило его тотчас же, желает ли он быть папою? Он был в нерешимости и не знал, достоин ли он такой чести, но голуби наворковали ему, что он может это сделать, и он отвечал утвердительно. Тут его помазали и посвятили в папы, и тогда только выяснилось, что его так опечалило в речах придорожных лягушек: они ему предсказали, что он святейшим папой будет. Вот и пришлось ему службу в соборе служить; а он ни в зуб толкнуть… Ну да спасибо, голубки выручили: сидели у него на плечах да ворковали – все до слова ему подсказали.

Жил-был на свете человек, у которого была дочка, и называлась она умною Эльзою. Когда она выросла, отец и говорит матери: «Надо ее замуж отдать». – «Ладно, – сказала мать, – лишь бы нашелся такой молодец, который бы захотел ее взять в жены». Наконец откуда-то издалека выискался такой молодец, по имени Ганс и стал к ней присватываться; но при этом поставил условие, чтобы жена его была не только умная, но и разумная. «О! – сказал отец. – У этой девки голова с мозгами». А мать добавила: «Чего уж! Она такая у меня сметливая, что видит, как ветер по улице бежит, и такая-то чуткая, что, кажется, вот муха кашляни – она уж услышит!» – «Да, – сказал Ганс, – должен вам сказать, что коли она не очень разумная, так мне на ней и жениться не с руки». Когда они сели за стол и поели уже, мать сказала: «Эльза, сходи-ка в погреб да принеси нам пива». Сняла умная Эльза кружку со стены, пошла в погреб, по дороге постукивая кружечной крышкой для развлечения; когда же сошла в погреб, достала стулик, поставила его перед бочкой да на стулик и присела, чтобы спины не натрудить да себе как не повредить. Затем поставила перед собою кружку и повернула кран у бочки; а пока пиво в кружку бежало, стала она по стенам глазеть и увидела над собою мотыгу, которую каменщики по забывчивости там оставили… И вот начала умная Эльза плакать и приговаривать: «Коли я за Ганса выйду замуж, да родится у нас ребенок, да вырастет, да пошлем мы его в погреб пива нацедить, да упадет ему на голову эта мотыга, да пришибет его до смерти!» И так она сидела около бочки и плакала, и криком кричала из-за того, что ей грозит в будущем беда неминучая… В доме между тем все ждали пива, а умная Эльза все не возвращалась. Тогда сказала ее мать служанке: «Сходи в погреб, посмотри, что там Эльза замешкалась?» Пошла служанка и видит – сидит та перед бочкой и кричит благим матом. «Эльза, о чем ты плачешь?» – спросила служанка. «Ах, – отвечала та, – как же мне не плакать? Коли я за Ганса выйду замуж, да родится у нас ребенок, да вырастет, да пошлем мы его в погреб пива нацедить, да упадет ему на голову эта мотыга, да пришибет его до смерти!» Тут и служанка сказала: «Ведь поди ж ты, какая у нас Эльза умная!» – подсела к ней и начала с нею вместе беду неминучую оплакивать… Немного спустя, когда и служанка тоже не возвращалась, а все за столом требовали пива, чтобы утолить жажду, отец Эльзы сказал работнику: «Пойди ты в погреб и посмотри, чего там Эльза со служанкой замешкались?» Сошел работник в погреб и видит – сидят Эльза со служанкой, и обе плачут. Тут он и спросил их: «Чего вы тут разревелись?» «Ах, – сказала Эльза, – как же мне не плакать? Коли я за Ганса выйду замуж, да родится у нас ребенок, да вырастет, да пошлем мы его в погреб пива нацедить, да упадет ему на голову эта мотыга, да пришибет его до смерти!» И работник тоже сказал: «Вот поди ж ты, какая у нас Эльза умная!» – подсел к ним и тоже стал выть во весь голос. А в доме все ждали, что работник вернется, и так как он не возвращался, то сказал хозяин хозяйке: «Ступай сама в погреб, посмотри, чего там Эльза замешкалась?» Сошла хозяйка в погреб и всех троих застала в сокрушениях, и спросила о причине их, и как услышала от Эльзы о беде неминучей, которая грозила ее будущему ребенку от мотыги, так и сказала: «Господи, какая у нас Эльза-то умная!» И тоже подсела к ним троим и стала плакать. Ждал-пождал муж сколько-то времени, но когда увидел, что жена его не возвращается, а жажда его все больше и больше мучила, то он сказал себе: «Ну, видно, уж мне самому надо в погреб сходить да посмотреть, что там Эльза замешкалась?» Когда же он сошел в погреб, и увидел, как они все там сидели рядком и ревели, и услышал о той беде неминучей, которая грозила будущему ребенку Эльзы от мотыги, и он тоже воскликнул: «Какая у нас Эльза-то умница!» – и подсел к ним, и тоже стал вместе с ними плакать. Жених долго сидел в доме один-одинешенек; но так как никто не приходил, то он подумал: «Они, пожалуй, меня там внизу ждут? Надо и мне туда же пойти посмотреть, что они затевают?» Сошел он в погреб и видит – сидят они все пятеро рядом и ревут и плачут жалобно, один другого перещеголять старается. «Да что же у вас за несчастье случилось?» – спросил он. «Ах, милый Ганс, – заговорила Эльза, – сам подумай: как мы с тобой поженимся, да будет у нас ребенок, да вырастет, да пошлем мы его, пожалуй, сюда пива нацедить, да вот эта мотыга, что там наверху торчит, ему на голову упадет да пришибет его до смерти! Так как же нам об этом не плакать?» – «Ну, – сказал Ганс, – большего разума для моего домашнего обихода не требуется; коли уж ты такая умная, Эльза, так я тебя возьму за себя замуж». Хвать ее за руку, повел ее в дом и свадьбу с нею сыграл.

Пожила она сколько-то времени с Гансом, и сказал он ей: «Жена, я пойду на заработки ради добычи денег, а ты ступай в поле и жни, чтобы у нас, кроме денег, и хлеб был». – «Хорошо, милый Ганс, я так и сделаю». Ганс ушел, а она наварила себе славной каши и взяла кашу с собою в поле. Когда она пришла на свое поле, она сказала себе самой: «Что мне прежде следует сделать? Жать ли прежде начать, кашу ли прежде кончать? Э-э! Стану я прежде кашу кончать!» И опорожнила свой горшок каши, и как уж очень-то наелась, опять стала себя спрашивать: «Теперь что делать прежде? Жать ли мне прежде, спать ли мне прежде? Э-э! Дай-ка я посплю прежде!» И залегла она в рожь и крепко заснула. Ганс давно уж и дома был, а Эльза все еще не возвращалась; вот он и сказал: «Какая у меня Эльза умная, экая старательная! До сих пор и домой нейдет, и работает, ничего не евши». А так как та все не возвращалась домой и уж завечерело, Ганс сам пошел за нею в поле, думает: «Дай посмотрю, сколько она там нажала!» И видит, что она ничего не нажала, а лежит во ржи да спит. Тогда Ганс побежал домой, принес птицеловную сетку с маленькими бубенчиками и окинул ее этой сеткой; а та все спит себе да спит. Затем побежал он опять домой, запер домовую дверь, уселся на свое место и принялся за работу. Наконец, когда уж совсем стемнело, умная Эльза проснулась и когда стала подниматься, то была словно полоумная, да и бубенчики-то брекотали вокруг нее, чуть только она ступит шаг вперед. Это напугало Эльзу, и она впала в сомнение – точно ли она и есть умная Эльза, и стала себя спрашивать: «Я ли это или не я?» И сама не знала, что ей на это ответить, и стояла в нерешимости; наконец надумала: «Пойду-ка я домой и спрошу, я ли это или не я? Те-то уж, наверно, знают». Подбежала она к дверям своего дома и нашла двери запертыми; постучалась в окошечко и крикнула: «Ганс, Эльза-то у тебя дома?» – «Да, – отвечал Ганс, – она дома». Тут Эльза испугалась и сказала: «Ах, бог мой, так, значит, я не Эльза!» – и бросилась к другим дверям. Но все чуть только заслышат побрякивание бубенчиков – и не отпирают; и так ей нигде не нашлось приюта. Тогда она побежала из деревни, и никто уже не видал ее более.

Получилось так, что Бог в один прекрасный день задумал пройтись по райскому саду и взял с собою всех апостолов и всех святых, так что на небе никого не осталось, кроме святого Петра. Господь приказал Петру во время своего отсутствия никого не впускать в рай. Вот Петр и стоял на часах. Немного спустя кто-то возьми и постучись. Петр спросил: «Кто там и что нужно?» Тоненький голосок отвечал ему: «Я честный бедняга-портной и прошу о пропуске в рай». – «Да знаем мы вас, честных! – сказал святой Петр. – Честен ты как вор на виселице, а у самого небось лапа загрёбистая и куда как искусна насчет урезки чужого сукна! Не войдешь ты в рай – Господь запретил мне впускать кого бы то ни было, пока Он будет сам в отсутствии». – «Сжальтесь надо мной! – воскликнул портной. – Ведь эти маленькие обрезочки, которые сами собою отпадают от сукна, даже и за воровство почитать нельзя, об них даже и говорить-то не стоит. Изволите видеть, что я вот хромаю и пузыри у меня появились на ногах от долгого пути сюда… Как же вы хотите, чтобы я еще назад шел? Вы уж только впустите меня – уж я там приму на себя всю черную работу. Я и с детьми готов возиться, и свивальники их мыть, и лавки те мыть и обтирать, на которых они играют, и платье их штопать». Святой Петр поддался состраданию и приотворил дверь рая ровно настолько, что хромой портной, худой и тощий, мог-таки проскользнуть в рай. Он должен был приютиться в уголке, за дверью, и там сидеть смирненько и тихонько, чтобы его не приметил Господь, когда вернется, и не прогневался на него. Портной повиновался, но чуть только святой Петр вышел за двери, портной поднялся со своего места, пошел бродить по всем закоулкам неба и все осматривал с любопытством. Наконец пришел он к месту, на котором стояло много прекрасных дорогих стульев, а среди них кресло из чистого золота, усаженное сверкающими драгоценными камнями; это кресло было и значительно выше прочих стульев, и перед ним стояла золотая скамейка для ног. Это и было то кресло, на котором сидел сам Господь, когда бывал у себя дома, и отсюда Он все мог видеть, что происходило на земле. Портной остановился и долго смотрел на кресло, потому что оно ему нравилось более всего остального. Смотрел, смотрел и не мог воздержаться от желания посидеть на этом кресле, взобрался на него и сел. Тогда увидел он все, что происходило на земле, и обратил особенное внимание на старую, безобразную бабу, которая полоскала белье у ручья и тихонько отложила в сторону два покрывала. Портной так разгневался на это, что схватил золотую скамейку и швырнул ее с неба на землю в старую воровку. Но так как он не мог вернуть скамейку с земли, то потихоньку соскользнул с кресла, уселся на свое прежнее место за дверью и сделал вид, будто он и воды не замутил.

Когда Господь Бог со своей небесной свитой вернулся в свои небесные покои, то, конечно, не заметил портного за дверью, но когда опустился в свое кресло, то увидел, что скамейки при нем не было. Он спросил у святого Петра, куда девалась скамейка, и тот не знал, что ему ответить. Тогда Господь спросил Петра, не впускал ли он кого-нибудь. «Не знаю, кто бы сюда мог войти? – отвечал Петр. – Разве не тот ли хромой портной, что сидит и теперь еще за дверью». Тогда Господь приказал позвать портного и спросил его, не он ли взял скамейку и куда он ее девал. «Ах, Господи, – радостно отвечал портной, – я ту скамейку, разгневавшись, швырнул на землю в старуху, которая на моих глазах украла из стирки два покрывала». – «О ты, лукавец! – сказал Господь. – Да ведь если бы Я вздумал так судить, как ты судишь, что бы Я с тобою-то должен был бы сделать? Как ты думаешь? Ведь тогда бы у Меня здесь ни стульев, ни скамей, ни кресел, ни даже кочерги бы не осталось – все бы пришлось побросать в вас, грешников! Отныне ты не можешь долее оставаться в небе, убирайся за ворота – знай, куда ты попал! Здесь никто не смеет карать, кроме Меня, Господа».

Петр должен был опять выпроводить портного из дверей рая, и так как у него башмаки были рваные и ноги в пузырях, то он взял в руки палку и отправился в тот покой, где сидят в Царстве Небесном благочестивые солдаты и проводят время в веселье.

Много лет тому назад жил да был портной, а у него были три сына и всего-навсего одна коза. Но эта коза прокармливала их всех своим молоком, а потому и кормить ее приходилось хорошо и ежедневно гонять на пастбище. Гонять ее сыновьям приходилось по очереди. И вот однажды старший сын пригнал ее на кладбище, где росли превосходные травы, и дал ей там досыта наесться и напрыгаться. Под вечер, когда уже пора было домой идти, он спросил ее: «Козочка, сыта ли ты?» И козочка отвечала:

«Ну так пойдем домой», – сказал молодец, ухватил ее за веревочку, свел в хлев и привязал ее там. «Ну что, – сказал старый портной, – наелась ли коза досыта?» – «О да! Она так сыта, что не может съесть ни листа». Однако же отец захотел сам в этом удостовериться, сошел в стойло, погладил милое животное и спросил: «Козочка, сыта ли ты?» И козочка отвечала:

«Что я слышу?» – воскликнул портной, взбежал наверх и сказал сыну: «Ах ты, лжец! Говорил, что коза сыта, а сам заставляешь ее голодать?» И в страшном гневе сорвал аршин со стены, стал им бить сына и прогнал из дома.

На другой день очередь дошла до другого сына, и тот выискал у садового забора такое местечко, где росла только отличная трава, и коза всю ее поела. Под вечер, когда он хотел вернуться домой, он спросил: «Козочка, сыта ли ты?» И козочка отвечала:

«Ну так пойдем домой», – сказал молодец, привел ее домой и привязал накрепко в стойле. «Ну, – сказал старый портной, – довольно ли было корму у козочки?» – «О-о! – сказал сын. – Да она так сыта, что не съесть ей ни листа». Но отец не захотел на это положиться, сошел в хлев и спросил: «Козочка, сыта ли ты?» Козочка отвечала:

«Ах он злодей, ах бездельник! – вскричал портной. – Такую славную скотинку да голодом морит!» – взбежал наверх за аршином да и выгнал второго сына из дома.

Пришла очередь третьего сына. Тот задумал выполнить свое дело как можно лучше, выискал такой кустарничек, с густой листвой, и дал козочке вдоволь наесться листвы. Вечерком, собираясь домой, он спросил у козочки: «Козочка, сыта ли ты?» Козочка отвечала:

«Ну так пойдем домой», – сказал молодец, привел ее в хлев и привязал накрепко. «Ну, – спросил портной, – наелась ли коза досыта?» – «О! – отвечал сын. – Так-то она сыта, что не съесть ей ни листа». Не поверил портной сыну, сошел вниз, в хлев, и спросил: «Козочка, сыта ли ты?» Злая тварь отвечала:

«Ах ты, лживое отродье! – воскликнул портной. – Один другого хуже и нерадивее! Теперь уж вы меня не одурачите!» – и в ярости взбежал наверх да аршином так наколотил сыну спину, что тот сам убежал из дома.

Вот и остался старый портной один-одинешенек со своей козой. На другое утро сошел он в хлев, стал ласкать козочку и сказал: «Ну пойдем, дорогая моя животинка, я тебя сам сведу на пастбище». И повел ее на веревке к зеленым изгородям и стал кормить теми травами, которые особенно любимы козами. «Тут ты можешь наесться, сколько твоей душеньке угодно!» – сказал он козочке и оставил ее пастись до самого вечера. Потом и спросил: «Козочка, сыта ли ты?» Она ответила:

«Ну так пойдем домой», – сказал портной, свел ее в хлев и привязал накрепко. Уходя из хлева, он еще раз обернулся и сказал: «Ну сыта ли ты теперь?» Но коза и с ним так же поступила, как с сыновьями его, и отвечала:

Услышав это, портной обомлел: он понял, что совершенно напрасно прогнал от себя своих троих сыновей. «Погоди ужо, – воскликнул он, – неблагодарная ты тварь! Прогнать тебя мало! Я на тебе такую отметину поставлю, что ты честным портным не посмеешь и на глаза показаться!» Мигом слетал он наверх, принес свою бритву, намылил козе всю голову и выбрил ее глаже ладони. А так как аршином бить ее было бы слишком много для нее чести, то он принес простую плеть и так нахлестал козу, что та пустилась от него бежать большими прыжками.

Портной, очутившись один-одинешенек в своем доме, крепко загрустил и охотно бы вернул к себе своих сыновей; но никто не знал, куда они подевались. Старший поступил в ученье к столяру, был в ученье у него старателен и послушен, и, когда время ученья миновало, его хозяин подарил ему столик, в котором на вид ничего мудреного не было, и сделан-то он был из самого простого дерева; но у него было одно хорошее свойство… Стоило только его поставить да сказать: «Столик, накройся!» – и тотчас на том столике явится чистенькая скатёрка, а на ней и тарелка, и ножик с вилкою, и блюдо с жареным или с печеным, да еще сверх того большой стакан красного вина – глазам на усладу, сердцу на радость. Молодой подмастерье подумал: «Ну этого столика хватит мне на всю жизнь!» – и пошел себе бродить по свету, нимало не заботясь о том, в какую он попадал гостиницу – хороша ли, дурна ли она была и можно ли было в ней что-нибудь найти или нельзя. Если вздумается ему, то он и вовсе не зайдет в гостиницу, а где-нибудь в поле, в лесу, на лугу вытащит столик из-за спины, поставит его перед собою и скажет: «Столик, накройся!» – и явится на столик все, чего душа желает. Наконец пришло ему в голову, что следует ему вернуться к отцу, что гнев у старика уж прошел и что он охотно примет его снова в дом с такой диковинкой, как этот столик со скатеркой-самовёрткой. Случилось при этом, что на обратном пути зашел он однажды вечером в гостиницу, которая была переполнена постояльцами: они его приветствовали и пригласили сесть за их стол и разделить с ними трапезу. «А не то, – сказали они, – едва ли ты что-нибудь здесь достанешь». – «Нет, – отвечал столяр, – зачем стану я у вас отнимать; лучше я сам вас угощу». Те посмеялись и подумали, что он с ними шутит. А тот поставил свой деревянный столик среди комнаты и сказал: «Столик, накройся!» Мигом покрылся стол кушаньями, да такими, что их нельзя было бы и достать у хозяина гостиницы, а у гостей уж от одного запаха слюнки потекли. «Принимайтесь-ка, други», – сказал столяр, и никто из гостей не заставил себя просить дважды; все пододвинулись к столику, вытащили ножи и принялись за еду. И более-то всего удивлялись все тому, что не успевало блюдо опорожниться, как уже на его место, само собою, являлось новое. Тем временем хозяин гостиницы стоял в одном из углов комнаты и присматривался к этой диковинке; он и сам не знал, что ему сказать, однако же надумал: «Такого повара недурно было бы мне завести у себя, в моем хозяйстве». Столяр и его гости веселились и потешались до поздней ночи, наконец улеглись спать; и молодой подмастерье улегся также, поставив свой диковинный столик около стенки. А хозяин все никак не мог успокоиться: ему пришло в голову, что в кладовой у него был старый столик, точь-в-точь такой же, как этот. И вот он тихохонько вытащил тот столик и подменил им столик столяра. На другое утро столяр заплатил за свой ночлег, взял столик, вовсе и не думая о том, что он подменен другим, и пошел своей дорогой. В полдень пришел он к отцу, который принял его с великою радостью. «Ну милый сын мой, чему ты выучился?» – сказал он ему. «Батюшка, я теперь столяр». – «Доброе ремесло, – сказал старик, – ну а что же ты из своих странствований домой принес?» – «А вот, батюшка, лучшее из всего, что я принес, – вот этот столик». Портной осмотрел его со всех сторон и сказал: «Ну эта штука неважная – это просто старый и дрянной столишка». – «Да ведь это столик не простой, а со скатеркой-самовёрткой, – сказал столяр, – если я его поставлю и скажу ему, чтобы он накрылся, так на нем тотчас явятся лучшие кушанья и такое винцо, что и на сердце повеселеет. Вот вы и пригласите-ка всех родных и друзей к себе, пусть полакомятся и потешатся – мой столик их всех накормит». Когда все гости были в сборе, он поставил свой столик посредине комнаты и сказал: «Столик, накройся!» А столик и не двинулся и оставался по-прежнему пустым, как и всякий другой, не разумеющий заветного слова. Тут увидел бедняга подмастерье, что столик у него подменен, и устыдился того, что он в глазах всех явился лжецом. Родные все его осмеяли и должны были разойтись по домам не пивши и не евши. Отец опять вытащил свое тряпье и стал портняжить; а сын определился к мастеру в подмастерья.

Второй сын портного пришел к мельнику и поступил к нему в ученье. Когда миновали годы ученья, хозяин-мельник сказал ему: «Так как ты вел себя хорошо, то я тебе подарю осла особой породы, такого, что ни повозок возить не может, ни кулей на себе таскать…» – «Так на что же он годен?» – спросил сын портного. «А вот на что: из него золото сыплется! – отвечал мельник. – Стоит тебе только поставить его на разостланный платок да сказать: Бриклебрит – и посыплется у него золото отовсюду». – «Славная это штука!» – сказал сын портного, поблагодарил хозяина и побрел по белу свету. Чуть, бывало, занадобятся деньги, стоит ему только сказать ослу: «Бриклебрит» – и посыплется золото дождем, и ему уж приходилось только подбирать золото с земли. Куда бы он ни приходил, ему подавай только все самое лучшее, и чем дороже, тем лучше, потому что кошелек у него был постоянно полнешенек золота. Побродив некоторое время по белу свету, он подумал: «Надо бы теперь отца разыскать; ведь если я к нему теперь приду со своим ослом – он и гнев позабудет, и меня примет ласково». Случилось, что он на пути попал в ту самую гостиницу, в которой был подменен столик у его брата. Он вел осла под уздцы, и, когда хозяин хотел у него осла взять и привязать, наш молодец сказал ему: «Не трудитесь, я своего ослика всегда сам ставлю в стойло, сам и привязываю, потому я должен знать, где он стоит». Хозяину это показалось странно, и он подумал: «Ну коли сам за ослом ухаживает, значит, не больно много от него наживешься». Но когда приезжий сунул руку в карман, да вытащил из него два червонца, да приказал ему закупить себе всего хорошего, – хозяин и рот разинул, побежал и разыскал ему лучшее, что можно было добыть. После обеда гость спросил, сколько ему следует заплатить, и хозяин не пожалел мела на запись – подвел счет так, что ему приходилось получить с гостя еще пару золотых. Молодец наш сунул руку в карман, но денег в кармане у него не оказалось. «Погодите с минуточку, господин хозяин, – сказал он, – я сейчас схожу и принесу золота». Пошел и скатерть с собой захватил. Хозяин не мог понять, что бы это могло значить; захотел узнать, прокрался за ним следом, и так как гость запер дверь конюшни на задвижку, то хозяин стал подглядывать через скважинку. А гость разостлал под ослом скатерть, крикнул: «Бриклебрит» – и тотчас посыпалось у осла золото и спереди, и сзади, и порядочно его попадало на землю. «Ах, шут его возьми! – сказал хозяин. – Скоро же он червонцы чеканит! Такой кошель иметь недурно!» Гость уплатил по счету и лег спать; а хозяин пробрался ночью в стойло, увел оттуда диковинного осла и поставил другого на его место. На следующее утро, ранешенько, молодец со своим ослом отправился в путь и не подозревая, что осел у него подменен. В полдень пришел он к своему отцу, и тот ему обрадовался и принял его ласково. «Ну сынок, что-то из тебя получилось?» – спросил старик. «А я теперь в мельниках, батюшка», – отвечал сын. «А что же ты, сынок, с собою домой из странствований своих принес?» – «А всего только одного осла». – «Ослов тут и так довольно, – сказал отец, – по мне, хорошая коза была бы лучше осла». – «Да, конечно! – отвечал сын. – Да только мой осел-то не простой, а диковинный: чуть только скажу ослу: «Бриклебрит», так он и насыплет мне полный платок золота. Созовите-ка всех родственников, я их сразу обогащу». – «Это мне очень нравится, – сказал портной, – значит, мне не нужно будет более мучиться с иглой!» И тотчас вскочил, сам побежал по всем родственникам и всех к себе созвал. Когда они все были в сборе, мельник, сын портного, попросил их очистить место, разостлал свою подстилку и привел осла в комнату. «Теперь – смотрите!» – сказал он им и произнес громко: «Бриклебрит»; однако же никаких червонцев не посыпалось, и выяснилось тотчас, что осел ничего не разумел в искусстве добывания золота… И то сказать, не всякий же осёл обладает таким даром! Тогда у бедняка лицо повытянулось: он увидал, что его обманули, и стал просить извинения у своих родных, которым пришлось вернуться домой такими же бедняками, как и прежде. Что же было делать? Пришлось старику-портному опять взяться за иголку, а нашему молодцу – поступить в услужение к соседнему мельнику.

Третий сын был в ученье у токаря, и так как это ремесло хитрое, то и пришлось ему учиться дольше всех братьев. Однако же братья известили его письмом, как плохо им пришлось от того хозяина гостиницы, который накануне их возвращения домой сумел у них украсть их диковинки. Когда третий брат окончил ученье у токаря и должен был с ним расстаться, токарь, его хозяин, подарил ему за его хорошее поведение мешок и сказал: «В этом мешке лежит дубинка». – «Мешок-то я могу через плечо повесить, и он мне может пригодиться, но к чему же в нем дубинка? Она будет только напрасно тяготить меня». – «А вот к чему, – отвечал мастер, – если тебя кто-нибудь обидит, ты только скажи: «Дубинка, из мешка!» – дубинка выскочит и так примется отплясывать на любой спине, что побитый потом дней восемь и пошевелиться не сможет. И до тех пор будет плясать, пока ты не скажешь: «Дубинка, в мешок!»

Подмастерье поблагодарил мастера, повесил суму через плечо, и когда кто-нибудь подходил к нему слишком близко или умышлял на его жизнь, то он, бывало, только скажет: «Дубинка, из мешка!» – и тотчас выпрыгнет дубинка и пойдет выколачивать на спинах платье, прежде чем даже и снять его успеют; да так-то быстро и ловко, что, прежде чем один оглянуться успеет, дубинка уж за другого принимается.

По пути, по дороге молодой токарь пришел под вечер в ту гостиницу, в которой его братья были обмануты плутом-хозяином. Он положил перед собой свою котомку на стол и стал рассказывать, что он видел диковинного на свете во время своих странствований. «Да, – сказал он, – бывают такие столики со скатерками и ослы, из которых золото сыплется само собою, – все это, конечно, само по себе недурно, и я бы от этого всего не прочь, но все это ничтожно перед тем сокровищем, которое я успел приобрести и везу с собою в мешке». Хозяин тотчас и уши насторожил: «Что бы это могло быть такое? – подумал он. – Мешок-то у него, верно, набит одними драгоценными каменьями; недурно бы мне и его прибрать к рукам: недаром говорится, что всего хорошего бывает по́ трое». Когда пришло время спать ложиться, гость растянулся на лавке и подложил свой мешок под голову. Хозяин же, когда он мог предположить, что гость его заснул глубоким сном, подошел к нему, ухватился за мешок и стал полегоньку тащить из-под головы гостя, с тем чтобы заменить его другим мешком. А токарь только этого и поджидал, и в то самое время, когда хозяин собирался дернуть мешок посильнее, он воскликнул: «Дубинка, из мешка!» И тотчас же дубинка выскочила из мешка, наскочила на хозяина и давай его по всем швам разделывать! Хозяин стал кричать и молить о пощаде; но чем громче он кричал, тем сильнее выбивала дубинка в такт этому крику дробь по его спине, пока наконец он не упал в совершенном изнеможении. Тогда токарь сказал ему: «Если ты не вернешь мне столика со скатеркой-самовёрткой и осла, что золото сыплет, так я велю дубинке еще раз поплясать на твоей спине». – «Ах нет, – отвечал хозяин чуть слышным голосом, – охотно верну тебе все – вели только этой проклятой дубинке опять вскочить в мешок». Молодец сказал на это: «Ну я тебя помилую, хоть и не следовало бы, но берегись у меня! И, крикнув при этом: «Дубинка, в мешок!» – оставил хозяина в покое.

На другое утро токарь отправился к отцу со всеми тремя диковинками. Портной очень обрадовался, свидевшись с ним, и его также спросил, чему он выучился на чужбине. «Я, батюшка, выучился токарному мастерству». – «Хитрое мастерство, – заметил отец и добавил: – А что ты с собою принес домой из твоих странствований?» – «Дорогую привез я диковинку, батюшка! – отвечал сын. – Привез дубинку в мешке». – «Что такое? – воскликнул отец. – Стоило ли этакую дрянь с собою привозить! Ведь ты дубинку-то можешь из каждого дерева себе вырубить!» – «Ну нет! Такой не вырубишь! Ведь этой стоит только сказать: «Дубинка, из мешка!» – и выскочит дубинка и задаст ходу тому, кто мне недруг, и до тех пор не оставит в покое, пока тот наземь не свалится и не завопит о пощаде. Вот, видите ли, с этой дубинкой я сумел вернуть и диковинный столик, и диковинного осла, которые вороватым хозяином отняты у моих братьев. Прикажите-ка их обоих позвать да пригласите и всех родных: я их напою и накормлю досыта, да еще набью им золотом полнешеньки карманы».

Старый портной не очень этому поверил, однако же созвал всех родных. Тогда токарь разостлал в комнате покрывало, ввел диковинного осла и сказал брату: «Ну-ка, братец, поговори с ним по-своему». Мельник сказал: «Бриклебрит» – и в то же мгновение дождем посыпались на покрывало червонцы и сыпались до тех пор, пока все понабрали себе столько, сколько могли снести. Затем токарь вынес столик и сказал: «Братец, поговори ты с ним по-своему». И как только столяр проговорил: «Столик, накройся!» – столик накрылся, и явились на нем прекраснейшие блюда. Тогда началось пиршество, какого старый добряк-портной еще никогда не видывал в своем доме, и все родственники оставались в сборе до поздней ночи, и все веселились и были довольны. Затем старый портной запер в шкаф свои иголки и нитки, аршин и утюг и зажил со своими сыновьями припеваючи.

А куда же коза-то девалась, которая была виною того, что старый портной прогнал от себя своих троих сыновей? А вот куда. Устыдилась она того, что голова-то у ней была обрита, вбежала в лисью нору да и прихоронилась там. Когда вернулась лиса домой, видит – горят в темноте чьи-то большие глаза; испугалась лиса и прочь побежала. Повстречался ей медведь, и так как лиса на вид была чем-то крепко смущена, то медведь и спросил ее: «Лисичка-сестричка, что ты такую кислую рожу скроила?» – «Ах, – отвечала кума-лиса, – какой-то страшный зверь забрался в мою нору, да так и вылупил на меня огненные глаза свои». – «О! Мы его сейчас турнем оттуда!» – сказал медведь, пошел вместе с лисою и заглянул в ее нору; но, увидев огненные глаза, светившиеся в темноте, медведь тоже струхнул: он не пожелал иметь никакого дела с укрывшимся в норе диким зверем и дал тягу от норы. Повстречалась ему пчела, заметила, что медведю не по себе, и сказала: «Мишенька, чего ты пригорюнился и куда же девалась твоя веселость?» – «Хорошо тебе говорить! – сказал медведь. – А посмотрела бы ты, какой страшный зверь с огненными буркалами засел в норе лисицы – и выгнать мы его не можем». Пчела сказала: «Жаль мне тебя, Мишенька! Я бедная, слабая тварь – вы меня и вниманием не удостаиваете; а все же я думаю, что я могу вам помочь». Влетела она в нору лисицы, села козе на бритую голову и ужалила ее так жестоко, что та вскочила с места, заблеяла: «Бэ-бэ!» – и пустилась как полоумная со всех ног… Так никто ее с той поры и не видывал!

Бедняк-крестьянин сидел однажды вечерком у очага и подгребал уголья, и жена его рядом с ним сидела и пряла. И сказал он жене: «Как это жалко, что у нас детей нет! У нас в доме такая тишина, а в других-то домах и шумно, и весело». – «Да, – отвечала со вздохом жена, – хоть бы один был у нас ребеночек, хоть бы самый малюсенький, вот с мизинчик – я была бы уже довольна; мы бы его как любили-то!» Случилось вскоре после того, что жена заболела и родила ребенка – и ребенок родился здоровый и телом складный, но зато ростом был не больше пальца. И отец с матерью сказали: «Мы такого точно себе и желали, и он должен быть нам милым дитятком!» И назвали они его за его рост Мальчик-с-пальчик. Они кормили его не жалея, а ребеночек все же не вырастал и оставался таким же маленьким, как родился; но глазенки у него светились разумом, и вскоре он показал себя умным и правдивым малым, которому притом же была во всем удача.

Случилось однажды крестьянину в лес собраться для рубки дров, и он сказал про себя: «Хорошо было бы, кабы кто-нибудь потом, как нарублю дров, подъехал в лес с повозкой». – «Батюшка! – сказал Мальчик-с-пальчик. – Повозку вам я возьмусь доставить; положитесь на меня: она будет в лесу вовремя». Отец рассмеялся и сказал: «Где же тебе это сделать? Ты слишком мал и потому не можешь вести лошади под уздцы». – «Это ничего не значит, батюшка! И если только матушка запряжет лошадь в повозку, я заберусь лошади в ухо и стану ей указывать, куда ей следует идти». – «Ну что ж? Пожалуй, попробуем разок», – сказал отец. Когда пришло время, мать запрягла лошадь в повозку и посадила сыночка лошади в ухо, и стал оттуда малютка править лошадью – покрикивать на нее, то понукая, то сдерживая. И все пошло как по маслу, и повозка направилась прямым путем в лес. Случилось между прочим так, что в то время, как повозка заворачивала за угол и малютка кричал лошади: «Правей, правей!» – шли мимо какие-то два незнакомца. «Что бы это значило? – сказал один из них. – Вот едет повозка, и возчик покрикивает на лошадь, а самого его не видать». – «Тут нечисто дело, – сказал другой, – пойдем-ка за повозкой следом и посмотрим, где она остановится». А повозка-то въехала в лес и подъехала как раз к тому месту, где отец рубил дрова. Когда Мальчик-с-пальчик завидел своего отца, он крикнул: «Видишь ли, батюшка, вот я и приехал к тебе с повозкою; сними же меня и опусти наземь». Отец левою рукою ухватил лошадь под уздцы, а правою вынул из уха лошади своего милого сыночка, который и опустился, веселый-превеселый, и уселся на соломинку. Когда двое незнакомцев увидели малютку, то они не могли опомниться от изумления. Один из них отвел другого в сторону и сказал: «Послушай, ведь этот мальчик-крошка мог бы нас осчастливить, если бы мы стали его показывать за деньги в большом городе? Давай-ка купим его!» Подошли они к крестьянину и говорят: «Продай-ка нам этого маленького человечка; ему у нас будет хорошо». – «Нет, – отвечал отец, – не продам: это – дитя моего сердца, не возьму за него всего золота, что есть на свете». А Мальчик-то-с-пальчик, услышав разговор отца с незнакомцами, вскарабкался по складкам платья к отцу на плечо и шепнул ему на ухо: «Батюшка, продай ты меня, уж я вернусь к тебе!» Тогда отец и отдал его за крупную сумму денег этим обоим незнакомцам. «Как нам тебя посадить?» – спросили они у него. «А вот посадите меня на поля вашей шляпы: там могу я расхаживать и местность кругом осматривать и все же не упаду оттуда». Они так и сделали, и, когда Мальчик-с-пальчик простился с отцом, они пустились в путь. Так шли они до самых сумерек; тогда малютка сказал им: «Спустите-ка меня на минутку!..» – «Зачем?» – «Нужно». – «Ну стоит из-за этого слезать, – сказал человек, у которого малютка сидел на шляпе, – не беспокойся, ничего; ты что птица, а от них кому не попадает!..» – «Нет, – сказал Мальчик-с-пальчик, – я знаю, как себя держать следует, поскорее спустите меня». Делать нечего! Пришлось незнакомцу снять шляпу и опустить малютку на придорожное поле; там он прыгнул разок-другой, да прополз в сторону между комьями пашни, да и скользнул в мышью норку, которую разыскал тут же, и со смехом крикнул незнакомцам: «Добрый вечер, господа, можете и без меня идти домой подобру-поздорову». Те стали бегать и взад и вперед и тыкать палкою в мышиную нору, но все было напрасно: Мальчик-с-пальчик все дальше и дальше забирался в нору, а так как вскоре совсем стемнело, то они должны были отправиться домой с досадою и с пустым кошелем.

Когда Мальчик-с-пальчик заметил, что они ушли, он снова вышел на свет божий из своего подземелья. «По полю в темноту ходить опасно, – сказал он, – пожалуй, еще сломишь себе шею либо ногу!» После этого на пути ему попалась пустая раковина улитки. «Ну, слава богу, – подумал он, – там проведу я ночь спокойно». И уселся в раковину. Уж он сбирался и заснуть, когда услышал, что мимо идут какие-то двое и разговаривают между собою: «Как бы нам это ухитриться – стянуть у богатого пастора и деньги, и серебро его?» – «А я бы научил тебя!» – крикнул Мальчик-с-пальчик. «Что это? – спохватился в испуге один из воров. – Мне послышалось, что кто-то здесь говорит…» Они приостановились и стали прислушиваться; тогда малютка опять сказал им: «Возьмите меня с собою, так я вам помогу». – «Да где же ты?» – «А вот поищите на земле и заметьте, откуда голос выходит», – отвечал он. Тут наконец воры его отыскали и подняли его. «Ты, маленькая дрянь! Как же можешь ты нам помочь?» – сказали они. «А вот как: я пролезу между железных прутьев в кладовую пастора и оттуда буду вам подавать то, что вы укажете». – «Ну что же? Посмотрим, что ты сможешь сделать?» Когда они подошли к дому пастора, Мальчик-с-пальчик залез в кладовую и тотчас стал кричать ворам во весь голос: «Все вам отсюда подавать, что здесь есть?» Воры испугались и сказали: «Говори тише, не то всех разбудишь». Но Мальчик-с-пальчик будто бы не понял их и закричал снова: «Вам что подавать-то? Все ли, что здесь есть?» Это услыхала кухарка, спавшая в соседней комнате, приподнялась на постели и стала прислушиваться. А воры тем временем со страха отбежали от дома и едва-едва могли опять ободриться настолько, что стали думать: «Маленький плутишка хочет просто подшутить над нами». Они опять вернулись к кладовой и шепнули ему: «Полно тебе дурачиться, да подай ты нам хоть что-нибудь оттуда!» Тогда уж Мальчик-с-пальчик еще раз крикнул как мог громче: «Я вам все готов подать – протяните сюда руки». Кухарка расслышала эти слова совершенно ясно, вскочила с постели и распахнула дверь кладовой. Воры бросились бежать и стали улепетывать так, как будто за ними сам черт гнался по пятам; а кухарка, никого не видя, пошла зажечь свечу. Как только она вошла в кладовую со свечой, так тотчас же Мальчик-с-пальчик юркнул незаметно за дверь и пробрался на сеновал: кухарка же, обшарив все уголки и ничего не отыскав, опять улеглась в постель и подумала, что слышанный ею голос и слова почудились ей во сне.

А Мальчик-с-пальчик залез в сено и выискал себе чудесное местечко для спанья: там он и думал проспать до рассвета и затем уже направиться обратно, в дом родительский. Но ему суждено было еще многое испытать! Мало ли всяких бед на свете!.. Кухарка на рассвете поднялась с постели, чтобы снести корм скоту. Прежде всего пошла она на сеновал, где захватила полную охапку сена, и именно в том месте, где бедный Мальчик-с-пальчик лежал и спал.

Но спал он так крепко, что ничего не видел и не заметил и проснулся уже только тогда, когда очутился во рту у коровы, которая и его захватила вместе с сеном. «Ах, боже мой! Да как это я в валяльную мельницу попал?» – воскликнул он, однако же вскоре догадался, где находится. И стал приноравливаться, как бы не попасть корове на зубы, и затем все же должен был вместе с пищей проникнуть в желудок коровы. «В этой комнатке позабыли, должно быть, прорубить окошки, – сказал малютка, – да и солнышко сюда не светит и свечи сюда не вносят!» Вообще помещение это не очень ему понравилось, а всего-то хуже было то, что сверху в желудок вваливались все новые и новые запасы сена, и потому в желудке становилось все теснее и теснее. С перепугу Мальчик-с-пальчик и закричал что есть мочи: «Не давайте мне больше свежего корма, не давайте!» Служанка как раз в это время доила корову и, когда услышала слова малютки и, никого не видя, сообразила, что это тот же самый голос, который послышался ей и ночью, то перепугалась так, что свалилась со скамеечки и молоко пролила. Она побежала впопыхах к своему хозяину и крикнула: «Господи боже мой, господин пастор, ведь корова-то у нас заговорила!» – «Ты, видно, с ума сошла?» – отвечал ей пастор; однако же сам сошел в хлев и захотел посмотреть, в чем дело. Но чуть только он переступил порог хлева, Мальчик-с-пальчик опять закричал: «Не давайте вы мне больше свежего корма! Не давайте!» Тут уж и сам священник перепугался, подумал, что в корову вселился злой дух, и приказал ее заколоть. Корову убили, а желудок ее, в котором сидел Мальчик-с-пальчик, выбросили в навозную кучу. Малютка с великим трудом стал из желудка выбиваться и расчищать в нем место; но едва он захотел из желудка выглянуть на свет божий – пришла на него новая беда. Набежал голодный волк и разом проглотил весь желудок. Однако же Мальчик-с-пальчик не упал духом. «Может быть, – подумал он, – я с волком-то еще и сговорюсь». И закричал волку из его брюха: «Милый волчок! Я знаю, где тебе найти лакомый кусок!» – «А где же бы это могло быть?» – сказал волк. – «А вот в такой-то и такой-то дом можно пробраться через сточную трубу, и там найдешь ты сала, колбас и всякого печенья сколько душе угодно», – и с величайшею точностью описал ему дом своего отца. Волк не заставил себе этого повторять дважды, залез в дом ночью, через сточную трубу, и нажрался в тамошней кладовой, сколько сил у него хватило. Когда же наелся, то хотел улизнуть, однако же никак не мог – так раздулось у него брюхо от пищи. На это-то Мальчик-с-пальчик заранее и рассчитывал и поднял в брюхе у волка страшный шум и возню, стучал и кричал что было мочи. «Да уймешься ли ты? – сказал ему волк. – Ведь ты так всех в доме перебудишь!» – «Мало ли что?! – отвечал ему малютка. – Ты небось наелся досыта, а я вот хочу повеселиться!» И опять стал кричать во все горло. От этого крика проснулись наконец его отец и мать, прибежали в кладовую и стали смотреть в скважину. Увидев в кладовой волка, они оба побежали и принесли – муж топор, а жена косу. «Стань позади, – сказал муж жене, когда они вошли в кладовую, – и коли я ему нанесу удар, да он с него не подохнет, тогда ты на него набросься и распори ему брюхо косой». Тогда услышал Мальчик-с-пальчик голос своего отца и воскликнул: «Батюшка, я здесь – сижу в брюхе у волка!» – «Слава богу, – воскликнул радостно отец, – наше милое дитятко опять отыскалось!» – и велел жене убрать косу, чтобы ею как-нибудь не повредить малютку. А затем размахнулся топором и нанес волку такой удар по голове, что тот сразу растянулся мертвый; после этого они сыскали нож и ножницы, взрезали зверю живот и снова вытащили малютку на свет божий.

«Ах, – сказал отец, – какие мы тревоги из-за тебя вынесли!» – «Да, батюшка, много я побродил по свету; слава богу, что опять выбрался на свежий воздух!» – «Где же ты побывал?» – «Ах, батюшка, и в мышьей норе, и в коровьем желудке, и в волчьем брюхе; теперь уж никуда от вас не уйду!» – «И мы тоже не продадим тебя больше никому ни за все богатства в мире!» – ответили малютке родители и целовали и ласкали своего мальчика-крошку. Они его и напоили, и накормили, и даже новую пару платья ему сшили, потому что его одежонка во время странствий совсем была перепорчена.

У одного мельника была дочь-красавица, и когда она повзрослела, то он захотел ее пристроить и повыгоднее выдать замуж. И думал он так: «Заявись только хороший жених да посватайся за нее, сейчас ее и выдам». Немного прошло времени, как явился жених, по-видимому, очень богатый человек, и так как мельник никаких не имел поводов отклонить его сватовство, то и обещал ему, что выдаст за него свою дочь. А дочери мельника жених не полюбился, как должен он полюбиться невесте, и не возбудил в ней доверия к себе: как, бывало, на него взглянет или о нем станет думать, так и почует в сердце какой-то невольный страх. Однажды он сказал ей: «Ты мне невеста, а ни разу у меня не побывала в доме». Девушка отвечала ему: «Да я же вовсе и не знаю, где ваш дом!» А жених и говорит ей: «Дом мой вон там, в самой гуще леса». Девушка старалась отговориться и ссылалась на то, что ей не сыскать будет дороги к его дому. Жених сказал: «В будущее воскресенье непременно приходи ко мне; я уж и гостей для тебя пригласил; а чтобы ты могла найти дорогу к дому, я всю ее усыплю золою». Когда пришло воскресенье и девушке надлежало уже отправиться в путь к женихову дому, на нее вдруг напал какой-то безотчетный страх, она подумала: «Еще, пожалуй, заблужусь в лесу» – и набила себе, на всякий случай, полные карманы горохом и чечевицей. На опушке леса она действительно нашла насыпанную золу, пошла по тому следу, на котором золою было посыпано, но на каждом шагу разбрасывала направо и налево по нескольку горошинок. Так шла она почти весь день и зашла в самую глубь леса; где он был всего гуще, там стоял одинокий дом, который очень не понравился мельниковой дочке, – так неприветлив и мрачен был он на вид. Вошла она в дом – и никого в нем не повстречала… И тишина в нем была ненарушимая. Вдруг над головою у ней раздался голос:

Девушка взглянула и увидела, что голос тот шел от птицы, которая сидела в клетке на стене. И птица опять проговорила:

Тогда прекрасная невеста пошла по всему дому, из комнаты в комнату; но все кругом было пусто, и ни души человеческой нигде не было видно. Наконец зашла она и в погреб и увидела там дряхлую-предряхлую старуху, у которой и голова уж тряслась от старости. «Не можете ли вы сказать мне, – спросила девушка, – здесь ли живет мой жених?» – «Ах ты, бедняжка, – отвечала ей старуха, – куда ты это попала! Ведь ты в разбойничий притон зашла! Ты думаешь, что вот ты невеста и скоро свадьбы дождешься; а между тем тебе придется повенчаться со смертью! Видишь, я вон кипячу воду в большом котле – а для чего бы ты думала? Как ты попадешься в их лапы, так они тебя, без всякой жалости, разрубят на куски, сварят твое тело в этом котле и съедят его: ведь они людоеды! Коли бы я над тобою не сжалилась и не задумала тебя спасти – ты бы погибла!»

Затем старуха засадила красавицу за большую бочку, где ее никак нельзя было увидеть. «Сиди здесь смирнехонько, – сказала она, – не шевелись и не ворохнись, а не то пропала твоя головушка! А вот ночью мы с тобою и бежим отсюда: я давно уж этого случая выжидаю». Едва только успела она это промолвить, вся шайка и нагрянула домой. Они привели с собою другую девушку, были все пьяны и не хотели обращать внимания на ее вопли и стоны. Они дали ей выпить три стакана вина: один – красного, один – белого и один – желтого, и от того вина у нее сразу дух захватило. Затем они сорвали с нее ее богатые платья, положили ее на стол, изрубили ее белое тело на куски и посыпали их солью. Несчастная невеста, засевшая за бочкой, трепетала и дрожала, воочию убедившись в том, что и ее ожидала такая же страшная участь.

Один из разбойников увидел на пальце убитой девушки золотое кольцо, и так как он не мог его снять с пальца, то взял топор и отрубил тот палец. Но от удара топора палец отскочил вверх и упал за бочку, прямо невесте на колени. Разбойник взял уже свечку и стал его искать, но не мог найти. «А ты смотрел ли за большой бочкой?» – сказал ему товарищ. Но старуха как раз в это время крикнула: «Ну ступайте-ка да ешьте, поискать успеете и завтра: ведь палец-то от вас никуда не убежит!»

Разбойники сказали: «Старуха верно говорит!» – не стали больше искать пальца, сели за стол, а старуха подсыпала им сонного зелья в вино, так что они тут же в погребе полегли, заснули и захрапели. Когда невеста услышала их храп, она вышла из-за бочки и должна была пройти среди спящих разбойников, которые лежали рядком на земле, и очень боялась, что она кого-нибудь из них разбудит. Но Бог помог ей пробраться благополучно; и старуха вышла из погреба вместе с ней, отворила дверь и пустились они со всех ног от разбойничьего притона. Рассыпанная по дороге зола была развеяна ветром; а горошенки и чечевиченки пустили корешки и взошли стебельками и при лунном свете показывали им дорогу. Так шли они всю ночь, пока не пришли поутру на мельницу. Тут девушка и рассказала отцу все, что с ней было.

Когда приспел день свадьбы, явился жених, и мельник приказал созвать на свадьбу всех своих родных и знакомых. Уселись гости за столом, и каждому из них было предложено что-нибудь рассказать. Все стали рассказывать поочередно; одна только невеста молчала и ничего не говорила. Вот и сказал жених невесте: «Ну а ты, голубушка, разве ничего не знаешь? Расскажи нам что-нибудь!» – «Пожалуй, я вам хоть сон свой расскажу! – отвечала невеста. – Снилось мне, что иду я одна-одинешенька по лесу и пришла к дому, в котором не было ни души; а на стене висела птица в клетке и крикнула мне:

И еще раз мне то же повторила. Голубчик мой, все это я во сне, как наяву, видела. Прошла я по всем комнатам, и все-то были пусты, и было в них так жутко! Сошла я в погреб и увидела там дряхлую-предряхлую старушку, у которой уж и голова тряслась от старости. Я спросила ее: «Не здесь ли живет мой жених?» Она отвечала мне: «Ах ты, бедняжка, да ведь ты попала в разбойничий притон; и жених твой точно здесь живет, но он тебя убьет и разрубит на куски; а затем сварит твое мясо и съест…» Голубчик мой, я все это во сне, как наяву, видела… Вот старушка-то и припрятала меня позади большой бочки, и чуть только я успела спрятаться, как разбойники вернулись домой и притащили с собою молодую девушку. Они дали ей испить трех вин: красного, белого и желтого – и у ней оттого дух захватило… Голубчик мой, мне все это во сне, как наяву, снилось… Сорвали они с девицы ее богатое платье, разрубили ее белое тело на куски на столе и посыпали куски солью… Голубчик, мне все это только снилось!.. Тут один из разбойников заметил кольцо на руке у девушки; а так как кольцо нелегко было снять с пальца, то он взял топор и отрубил его; а тот палец и отскочил от удара и попал за большую бочку, как раз мне на колени. И вот этот палец вместе с колечком!» При этих словах она вынула пальчик с колечком и показала его присутствующим.

Жили-были петушок с курочкой, и задумали они вместе пуститься в путь-дороженьку. Вот петушок и построил чудесную повозочку, с четырьмя красными колесами, и впряг в ту повозочку четырех мышей. Петушок с курочкой сели в повозочку и поехали. Вскоре повстречались они с кошкой, которая спросила: «Куда это вы собрались?» Петушок и отвечал:

«Возьмите меня с собой», – сказала кошка. Петушок отвечал: «С удовольствием! Только садись позади повозки; а то сядешь впереди, так еще, пожалуй, свалишься». И добавил:

Вслед за кошкой повстречались им жернов, яйцо, утка, булавка и, наконец, иголка – и все они сели в ту же повозку и поехали вместе. Когда же они прибыли к господину Корбесу в дом, его самого дома не было. Мышки завезли повозочку на сеновал, петушок с курочкой уселись на шесток, кошка залезла в камин, утка взобралась на шест насоса у колодца, яйцо завернулось в полотенце, булавка воткнулась в подушку кресла, иголка вспрыгнула на кровать и забилась в изголовье, а жернов взмостился над дверью.

Приехал господин Корбес домой, подошел к камину и хотел развести огонь, а кошка ему все лицо запорошила золой. Он побежал поскорее в кухню и хотел обмыться, а утка ему в лицо водой плеснула. Он было ухватился за полотенце, чтобы лицо отереть, а яйцо из полотенца выкатилось, разбилось и залепило ему глаза. В изнеможении он хотел опуститься на стул и посидеть на нем – как вдруг булавка впилась ему в тело. Он пришел в ярость и бросился на постель; но едва опустил голову на изголовье – как его уколола иголка, да так, что он вскрикнул и бросился из дома вон. И чуть только он очутился в выходных дверях, как жернов свалился ему на голову и убил его насмерть. Видно уж, господин Корбес был очень злой человек!

У одного бедняка было так много детей, что он всех к себе в кумовья перезвал; а когда у него родился еще один ребенок, то он уж и не знал, кого бы еще пригласить к нему в крёстные отцы. Не зная, как поступить, он в горе бросился на постель да и заснул. И приснилось ему, будто он должен выйти за ворота и просить к себе в кумовья первого встречного прохожего. Проснувшись, он решился и наяву последовать указанию, полученному в сновидении, вышел за ворота и первого встречного зазвал к себе в кумовья. Незнакомец подарил ему при этом случае склянку воды и сказал: «Эта водичка не простая; ты ею можешь лечить всякие болезни – только всегда смотри, где у больного смерть стоит. Если стоит в головах, то смело дай больному хлебнуть этой водицы, и он выздоровеет; а если у больного смерть стоит в ногах, то все труды будут напрасны – он все равно умрет». И вот с тех пор этот бедняк всегда мог с уверенностью сказать, можно ли больного спасти или нет, прославился своим искусным врачеванием и стал зарабатывать много денег. Однажды его позвали к королевскому ребенку, и как только он вошел в его комнату, то увидел, что смерть стоит у него в головах, и вылечил его своей водицей; так же точно случилось и в другой раз; а в третий – он увидел смерть в ногах, и ребенок должен был умереть.

Вот и вздумалось бедняку однажды посетить своего кума и рассказать ему, как успешно он лечит его водицей. Когда же он пришел к куму в дом, то все показалось ему чрезвычайно странным. На первой площадке лестницы он увидел, что метла с лопатой ссорятся и дерутся. Он спросил у них: «Где тут живет господин кум мой?» Метла отвечала: «Лестницей выше!» Взойдя на вторую площадку, он на ней увидел множество отрубленных пальцев. Он спросил у них: «Не здесь ли живет господин кум мой?» – «Лестницей выше!» – отвечал ему один из пальцев. На третьей площадке он увидел кучу мертвых голов, которые опять-таки указывали ему, что следует взойти еще на одну лестницу. На четвертой площадке он увидел на огне сковороду с рыбами, которые сами себя поджаривали. Они также сказали ему: «Лестницей выше!» И вот когда он поднялся на пятую площадку, то очутился перед дверью комнаты; заглянул в скважину двери и увидел своего кума, а у кума на голове рога большие-пребольшие. Отворил он дверь, вошел, а кум поскорее улегся в постель да и прикрылся с головой. Тогда сказал он куму: «Ну, куманек! Тут у вас в доме все что-то очень мудрено! Взошел я на первую площадку и вижу – ссорятся на ней лопата с метлой, да так и наскакивают друг на друга!» – «Какой же ты недальновидный! – сказал ему кум. – Да ведь это слуга со служанкой между собою калякали…» – «Ну а вот на другой-то площадке увидел я отрубленные пальцы». – «Э-э, какой же ты глупый! Да ведь это были вовсе не пальцы, а корни козелка!» – «А вот еще на третьей-то площадке лежала целая куча голов?» – «Экий дурень! Да это же не головы, а кочаны капусты!» – «Ну вот еще и на четвертой – рыбы лежали на сковороде и сами себя поджаривали». Чуть только он это сказал, рыбы сами явились в комнату и поднесли себя куму. «Да вот еще, куманек, как поднялся я на пятую площадку, так глянул сквозь скважину двери и увидел вас – и на голове у вас рога большие-пребольшие?..» – «Ну это уж неправда!» – сказал кум, и бедняку вдруг стало так страшно, что он от кума бегом пустился с лестницы – и кабы не убежал, так еще Бог знает, что бы ему от кума досталось.

Была однажды на свете девушка упрямая и капризная, и если родители ей что-нибудь говорили, то она никогда их не слушалась – ну что же было от нее и ждать путного? Однажды она сказала своим родителям: «Я так много наслышалась о госпоже Тру́де, что мне бы хотелось у нее побывать. Мне рассказывали, что в доме у нее все так чудно-мудрено, вот мне и захотелось на ее дом посмотреть». Родители ей это строго-настрого запрещали, говоря: «Госпожа Тру́да – злая старуха и с нечистым знается, и если ты к ней пойдешь, то ты нам не дочь». Но девушка не обратила внимания на запрет родительский и все же пошла в дом госпожи Тру́ды.

И когда она к старухе пришла, та спросила ее: «Отчего ты это такая бледная?» – «Ах, – отвечала девушка (а дрожь так и пробирала ее по телу!), – уж очень я испугалась того, что увидела!» – «А что же ты видела-то?» – «Я видела у вас на крылечке черного человека». – «Это был угольщик». – «А потом увидела зеленого человека». – «Ну это был охотник». – «А затем увидела как кровь красного человека». – «Это был, конечно, мясник». – «Ах, госпожа Тру́да, я в себя не могу прийти от страха, смотрела я потом в окошко и вас-то не видела, а на вашем месте сидел черт, и голова у него была вся в огне». – «Ого, – сказала госпожа Тру́да, – так, значит, ты видела ведьму во всем ее уборе! А я уж давно тебя поджидала: ты теперь мне и посветишь». Тут она оборотила девушку в деревянный чурбан и швырнула ее в огонь. И когда огонь вполне разгорелся, ведьма к нему подсела, стала греться около него и приговаривать: «Вот теперь горит светленько и тепленько!»

У одного бедняка было двенадцать человек детей, и он должен был день и ночь работать, чтобы добыть им хлеб насущный. Когда родился у него тринадцатый ребенок, он уж и не знал, как ему быть, выбежал на большую дорогу и хотел позвать к себе в кумовья первого встречного. Первый встретившийся ему на дороге был сам Господь Бог, и ему было уже известно, что у бедняка было на сердце; Бог и сказал ему: «Мне жаль тебя, бедного, я приму твоего ребенка от купели, буду о нем заботиться и наделю его счастьем на земле». Бедняк спросил его: «А кто ты такой?» – «Я Господь Бог». – «Ну так я тебя не хочу в кумовья брать, – сказал бедняк. – Ты все только к богатым щедр, а бедного голодать заставляешь». Это он говорил потому, что не знал, как премудро распределяет Бог богатство и бедность между людьми. И отвернулся он от Господа, и пошел путем-дорогою. Тут подошел к нему дьявол и сказал: «Чего ты ищешь? Не хочешь ли взять меня в крёстные к твоему ребенку, так я его тогда осыплю золотом с головы до ног и доставлю ему все радости мира». Бедняк спросил его: «Да ты кто же?» – «Я – дьявол». – «Ну так я тебя в крёстные не желаю, – сказал бедняк, – ты всех обманываешь и вводишь людей в соблазн». И пошел далее путем-дорогою и видит – идет ему навстречу Смерть, ковыляя на своих костлявых ногах, и говорит: «Возьми меня в кумовья». Бедняк спросил: «А ты кто?» – «Я – Смерть, которая всех приравнивает». – «Ну так ты и есть мой настоящий кум! – сказал бедняк. – Ты уносишь и бедного, и богатого – безразлично… Ты и будь моему ребенку крёстным». Смерть сказала: «Я твоего ребенка обогащу и прославлю: тот, кто со мною дружен, во всем должен иметь удачу». Бедняк сказал: «Мы крестим в будущее воскресенье; смотри же, не опоздай». Смерть явилась по обещанию и стояла у купели, как настоящий крёстный.

Когда мальчик подрос, явился однажды к нему крёстный и приказал ему за собою следовать. Он вывел крестника в лес, указал ему на какую-то травку, которая в лесу росла, и сказал: «Вот тебе от меня крестильный подарок. Я тебя сделаю знаменитым врачом. Когда тебя позовут к больному, я каждый раз буду тебе являться: если я буду стоять в головах у больного, то ты можешь смело утверждать, что его вылечишь, и, если дашь ему этой травки, он и точно выздоровеет; но если увидишь меня в ногах у больного, то знай, что он – мой, и тогда ты должен сказать, что ни один врач в мире его спасти не может. Но берегись: не давай больному травы против моей воли, а то тебе самому может быть плохо».

Немного времени спустя юноша сделался знаменитейшим врачом во всем свете. «Стоит ему только взглянуть на больного, так уж он знает, как обстоит дело, и скажет сразу: выздоровеет ли он или умрет» – так всюду шла о нем молва, и отовсюду приходили к нему лечиться, приводили больных и давали ему за леченье столько золота, что он вскоре разбогател. Вот и случилось, что заболел сам король: позван был к нему врач и должен был сказать, возможно ли выздоровление? Когда он подошел к постели больного, то увидел, что смерть стоит у него в ногах и никакой надежды на исцеление нет. «А что, если я попытаюсь хоть однажды перехитрить Смерть? – подумал врач. – Она, конечно, на меня прогневается, но так как я ее крестник, то она на это, конечно, посмотрит сквозь пальцы… А ну-ка попытаюсь». И взял он больного на руки и переложил его на кровати так, что Смерть у него очутилась уже не в ногах, а в головах. Затем он дал ему своей травки, и король оправился и вновь выздоровел. А Смерть явилась к врачу, насупившись и сурово сдвинув брови, погрозила ему пальцем и сказала: «Ты вздумал меня провести – на этот раз я тебе спущу, потому что ты мой крестник; но если ты еще раз осмелишься это сделать, то тебе несдобровать и я унесу тебя самого».

Вскоре после того тяжко заболела дочь короля. Она была у него единственным ребенком, и бедный король плакал день и ночь над нею – почти ослеп от слез и объявил во всеобщее сведение, что, кто ее спасет от смерти, тот получит ее в супруги и наследует корону. Врач, явившись к постели больной, увидел Смерть у нее в ногах. Он должен был бы вспомнить о предостережении своего крёстного, но красота королевны и обещанное ему счастье в супружестве с нею так отуманили его, что он позабыл все на свете. Не посмотрел он и на то, что Смерть бросала на него гневные взгляды, что поднимала руку и грозила ему своим костлявым кулаком; он поднял больную на руки и переложил ее так, что голова ее очутилась в ногах, а ноги – на месте изголовья. Тогда он дал ей отведать своей травки, и тотчас зарделись ее щеки румянцем, и жизнь вновь возвратилась к ней.

Смерть, таким образом вторично обманутая врачом, который вырвал у нее из рук ее добычу, медленно приблизилась к врачу и сказала: «Ну теперь уж нет тебе пощады: очередь за тобою…» Своею холодной, как лед, рукой ухватила она его так крепко, что он не мог и думать о сопротивлении, и повела его в подземную пещеру. Там увидел он нескончаемые ряды тысяч свечей, горевших ярким пламенем: одни из них были большие, другие средней величины, третьи – совсем маленькие. Ежеминутно одни гасли, а другие загорались вновь, так что огоньки, постоянно меняясь, как бы переносились с места на место. «Вот видишь, – сказала Смерть, – это все свечи жизни людей. Большие – это свечи детей, средние – принадлежат людям в расцвете лет и сил, маленькие – старикам. Но и у детей, и у молодых людей часто бывают очень маленькие свечи». – «Покажи мне свечу моей жизни», – сказал врач и подумал, что она должна быть еще достаточно велика. Смерть указала ему на маленький кончик свечки, который вот-вот готов был догореть, и сказала: «Видишь ли, вот она». – «Ах, дорогой крёстный! – заговорил испуганный врач. – Зажгите мне новую свечу, из любви ко мне, чтобы я мог насладиться жизнью, быть королем и супругом прекрасной королевны!» – «Не могу этого сделать, – отвечала Смерть, – сначала должна одна погаснуть, а потом уже может быть зажжена новая на ее месте». – «Так поставьте хоть огарочек-то моей старой свечи на новую, которая бы тотчас могла загореться, когда огарочек догорит», – молил врач. Смерть прикинулась, как будто желает исполнить его желание, и добыла новую большую свечу; но так как она хотела отомстить врачу, то при перестановке свеч она преднамеренно оступилась, и огарочек свечи врача упал и погас. В тот же миг и сам врач пал на землю и сам попался в когти Смерти.

Сын у одного портного родился крошечный, не больше мизинца, а потому и назывался Мальчик-с-пальчик. Но при малом росте у него не было недостатка в мужестве, и он сказал своему отцу: «Отец, я должен непременно видеть свет». – «Это верно, сын мой! – сказал старик, взял длинную штопальную иголку и на свечке приладил к ней шарик из сургуча. – Вот тебе и меч на дорогу». Снарядившись в путь, маленький портной хотел еще раз поесть со своими и побежал в кухню, чтобы посмотреть, что готовила мать на последнее кушанье. А это кушанье только что было заправлено и стояло на очаге. Вот и спросил он у матери: «Матушка, что у нас сегодня будет на столе?» – «А вон сам посмотри!» Мальчик-с-пальчик сам взлез на очаг и заглянул в блюдо. Но так как чересчур далеко высунулся вперед, пар от кушанья подхватил его и в струе своей увлек в трубу и через трубу в надворье. С минуту носился он по воздуху вместе с паром, пока наконец не опустился на землю. И так он очутился среди бела света; стал бродить повсюду, даже поступил к какому-то мастеру на работу, да кушанье ему там не по вкусу пришлось. «Хозяюшка, – сказал он, – если вы нам не дадите еды получше, то я от вас уйду и завтра же напишу на вашей двери мелом: «Картофелем пичкают, на мясо скупятся – пришлось мне с вами расстаться». – «Ах ты, мелюзга этакая!» – сказала, разгневавшись, хозяйка, ухватилась за тряпку и хотела его пришлепнуть; но малютка-портной проворно юркнул под наперсток, стал из-под него выглядывать и дразнить хозяйку языком. Она приподняла наперсток и хотела схватить малютку, но тот укрылся среди тряпок; она разбросала тряпки и стала его разыскивать – а он забился в щель стола. «Эге-ге, хозяюшка», – воскликнул он и выставил голову из щели, и когда она хотела его ухватить, он спрыгнул в ящик стола. Наконец, она таки добралась до него и выгнала из дома.

Пошел малютка-портной далее и пришел в большой лес; тут повстречался он с шайкой разбойников, которые намеревались ограбить королевскую казну. Увидав такого малыша, они подумали: «Ведь такой-то малыш, пожалуй, и в замочную скважину пролезет, и нам может помощь оказать». «Эй ты, великан-Голиафыч, – крикнул один из разбойников, – не хочешь ли ты с нами вместе побывать в королевской денежной кладовой? Ты можешь туда легко проползти и все деньги нам оттуда выкинуть». Мальчик-с-пальчик подумал-подумал, да наконец и согласился и пошел вместе с разбойниками к кладовой. Стал осматривать у нее дверь и сверху и снизу, отыскивая, нет ли где щели. Вскоре он все-таки разыскал одну, достаточно широкую для того, чтобы в нее можно было пролезть. Он тотчас и хотел в нее пробраться, но один из двух часовых, охранявших дверь кладовой, заметил его и сказал другому: «Что это за скверный паук там ползет? Я вот его сейчас раздавлю». – «Оставь бедную тварь! – сказал другой. – Она тебе никакого зла не сделала». И вот Мальчик-с-пальчик благополучно пробрался в кладовую, отворил окно, под которым стояли разбойники, и стал им выбрасывать один талер за другим. В то время когда работа была в самом разгаре, Мальчик-с-пальчик услышал, что сам король идет заглянуть в кладовую, и тотчас спрятался. Заметил король, что некоторой части талеров в кладовой не хватает, но только никак не мог понять, кто мог их украсть, так как и замок, и задвижки были целы, и все в порядке. Уходя, он и сказал часовым: «Посматривайте, там кто-то добирается до денег». Когда же Мальчик-с-пальчик снова принялся за свою работу, часовые и точно услышали, что кто-то копается в деньгах за дверью и деньги позвякивают: клинь, клянь, клинь, клянь… Они быстро ворвались в кладовую и думали схватить вора. Но портняжка, услышав, что они идут в кладовую, оказался еще проворнее их: прыгнул в уголок, покрылся талером так, что его самого и не видать было, да еще стал оттуда часовых поддразнивать, покрикивая: «Я здесь». Часовые бросались в ту сторону, а он перескакивал в другой угол, прятался под другой талер и кричал: «А я здесь!» Часовые опять туда же бросались со всех ног, а Мальчик-с-пальчик давно уже сидел в третьем углу и кричал: «Эй, вот я где!» И так он дурачил их и до тех пор гонял их из конца в конец кладовой, пока они не утомились и не ушли. Тогда он выбросил из окна все талеры, один за другим, а на последний он и сам уселся и вместе с ним выбросился из окошка. Разбойники не знали, как и похвалить его, говорили ему: «Ты просто молодчина! Не хочешь ли ты быть нашим атаманом?» Но Мальчик-с-пальчик поблагодарил их за честь и отказался, сказав, что хочет еще повидать белый свет. Тут они поделили добычу, но малютка-портной потребовал себе из нее всего один грошик, потому что больше и захватить с собою не мог.

Затем он опять опоясался своим мечом, попрощался с разбойниками и пустился в путь-дорогу. Поступал он еще к нескольким мастерам на работу, но работа была ему везде не по нутру; наконец он нанялся в услужение на одном постоялом дворе. Но тут невзлюбили его служанки, потому что он, незаметный для них, видел все, что они делали тайком, и указывал хозяевам, что они с тарелок потаскали и что из погреба вынесли. Служанки и сказали себе: «Погоди уж, мы с тобой отмочим штуку!» – и условились между собой, чтобы подстроить ему какую-нибудь ловушку. Вскоре после того, когда одна из служанок гребла траву в саду и увидела, что Мальчик-с-пальчик прыгает тут же и катается по траве, она и его сгребла вместе с травой, все связала в большой платок и тайком бросила коровам в ясли. Одна из коров, большая, черная, проглотила портняжку вместе с травой. Но в желудке коровы ему не понравилось, потому что там было совсем темно, даже и свеча не горела. Когда стали корову доить, тогда он закричал:

Но его слов не расслышали из-за шума сдаиваемого молока. Затем вошел в хлев сам хозяин и сказал: «Завтра надо будет эту корову заколоть». Мальчик-с-пальчик испугался и закричал громко: «Прежде меня из нее выпустите – ведь я в ней сижу». Хозяин услыхал эти слова, но только не мог понять, откуда исходил голос. «Да где же ты?» – спросил он. «А вот, в черной-то!» – отвечал малютка; но хозяин не понял значения этих слов и ушел из хлева.

В другое утро корову закололи. По счастью, при разрезании и разрубании мяса коровы ни один удар топора и ножа не задел портняжку; но зато он попал в число частей коровы, предназначенных на начинку колбас. Когда мясник подошел и принялся за свою работу, Мальчик-с-пальчик закричал ему что было мочи: «Не прорубай слишком глубоко, не прорубай глубоко, ведь я тут и есть!» Среди стука ножей никто этого не расслышал. Тут несчастный малютка понял, что он в большой беде; но ведь беда-то и духу придает, и вот он сумел так проворно проскочить между ножами, что ни один его и не задел, и он вышел из беды цел и невредим. Но ускользнуть ему тоже не удалось: вместе с кусочками сала он должен был дать и себя запихнуть в кровяную колбасу. Помещение у него было тесное, да к тому же еще его повесили в трубу для копчения, и в этой трубе время показалось ему бесконечно долгим. Наконец уж зимой его из трубы сняли, потому что колбасу надо было подать на стол какому-то гостю. Когда стала хозяйка резать колбасу на кусочки, Мальчик-с-пальчик только о том и заботился, как бы ему не выставить вперед голову, чтобы она не попала под лезвие ножа; наконец он как-то ухитрился, выкарабкался из колбасы и выскочил на стол.

Но он уже не хотел оставаться в доме, в котором ему так плохо жилось, и тотчас же решился пуститься в дальнейшие странствования. Однако недолго ему пришлось быть на свободе. В открытом поле набежала на него лиса и проглотила его мимоходом. «Госпожа лиса, – воскликнул портняжка, – я у вас в горле застрял; отпустите вы меня на волю!» – «Пожалуй, – отвечала лиса, – ведь от тебя-то мне и пользы мало; и если ты мне пообещаешь всех кур, какие найдутся у твоего отца на дворе, то я тебя выпущу на волю». – «С великим удовольствием, – отвечал Мальчик-с-пальчик, – все куры тебе достанутся – я тебе за это ручаюсь». Лисица его и выпустила на волю и даже сама снесла его до дому. Когда отец снова встретился со своим сыном, он охотно отдал лисе всех кур, какие у него были. «За то же я тебе принес славную монетку!» – сказал Мальчик-с-пальчик и подал ему грошик, который он добыл во время своих странствований.

«Да за что же бедные хохлатки-то лисе на зубы попались?» – «Эх ты, дурень! Или понять не можешь, что нет отца добрее – ему свое дитя всех кур милее».

Некогда был на свете такой волшебник, который принимал на себя образ бедняка-нищего, ходил от дома к дому и просил милостыню, а при этом похищал красивых девушек. Никто не знал, куда они исчезали, потому что никто их потом уже не видывал. Однажды явился он перед домом человека, у которого были три дочки-красавицы; на вид он казался жалким нищим, и за спиной у него был привязан большой короб, словно бы он собирал в него подаяние. Он молил о том, чтобы ему вынесли чего-нибудь поесть, и, когда старшая дочка-красавица к нему вышла и собиралась подать ему кусок хлеба, он только прикоснулся к ней – и она уже очутилась в его коробе. Затем он поспешно удалился и зашагал со своею ношею к дремучему лесу, где у него построен был дом в самой чаще. В доме этом все было очень роскошно; и волшебник дал красотке у себя все, чего только она пожелала, и сказал: «Сокровище мое, тебе у меня полюбится; у тебя здесь под рукою все, чего твоей душеньке угодно». А затем, по прошествии двух дней, он ей заявил: «Мне надо на время уехать и тебя здесь оставить одну; вот тебе и ключи от всего дома; и всюду ты можешь ходить и все осматривать, не заглядывай только в одну комнату, которая отпирается вот этим маленьким ключиком. Я это тебе запрещаю под страхом смерти». При этом дал он ей еще яйцо и сказал: «Это яйцо сохрани мне тщательно, и лучше уж постоянно носи его при себе, потому что, если бы оно потерялось, это могло бы повести к большому несчастью». Она взяла и ключи, и яйцо и обещала все соблюсти как следует. Когда волшебник уехал, красотка пошла по всему дому и обошла его снизу доверху и все в нем осмотрела: все покои в нем блистали серебром и золотом, и ей показалось, что она никогда еще не видела нигде такого великолепия. Наконец пришла она и к запретной двери, хотела пройти мимо нее, но любопытство не давало ей покоя. Осмотрела она ключик, видит, что он ничем от других ключей не отличается, сунула его в скважинку, и чуть только повернула – дверь и распахнулась настежь. И что же она увидела, войдя в тот запретный покой? Посреди него стоял огромный таз, полный крови, и в нем лежали тела людей, разрубленных на части, а рядом с тазом поставлен был обрубок дерева и около него положен блестящий топор. Увидев все это, она так перепугалась, что и яйцо из руки в этот таз обронила. Она его опять из таза вытащила и кровь с него стала стирать, но тщетно старалась: кровь на нем через минуту выступала вновь. И как она ни терла, как ни скоблила – уничтожить кровавые пятна на яйце она не могла.

Вскоре вернулся и волшебник из своей поездки и прежде всего хватился ключа от запретной двери и яйца. Она подала ему то и другое, но руки ее при этом дрожали, и он по кровавым пятнам тотчас угадал, что она побывала в запретном покое. «Так как ты против моей воли побывала в этом покое, – сказал он, – то теперь против твоей воли должна направиться туда же! Простись с жизнью!» Он сбил ее с ног, за волосы повлек в страшный покой, отсек ей голову топором на обрубке дерева, а все тело ее изрубил на куски, так что кровь ее с полу стала стекать в таз. Потом и все куски ее тела побросал в тот же таз.

«Ну теперь пойду добывать вторую дочь-красотку», – сказал волшебник и опять в образе нищего пошел к тому же дому и стал просить милостыни. И вторая дочка вынесла ему кусок хлеба, и вторую он похитил, одним прикосновением заставив ее очутиться в его коробе. И с нею случилось все точно так же, как и со старшей сестрой; и она тоже, поддавшись любопытству, отворила кровавый запретный покой, заглянула в него и должна была по возвращении волшебника домой поплатиться жизнью за свое любопытство. Затем он отправился и за третьей дочкой, которая была и поумнее, и похитрее сестер. Когда волшебник отдал ей ключи и яйцо, а сам уехал, она сначала тщательно припрятала яйцо, затем осмотрела дом и наконец зашла в запретный покой. Ах, что она там увидела! Ее обе милые сестрицы лежали в тазу убитые и разрубленные на части. Но она, не смущаясь, собрала все разрозненные части их тел и сложила их как следует: и головы, и руки, и ноги, и туловища – все на свое место. И когда все сложила, члены начали двигаться и срослись по-прежнему, и обе девушки открыли глаза и снова ожили. Очень все они обрадовались этому – целовались и миловались. Когда волшебник вернулся, то потребовал тотчас ключи и яйцо, и когда увидел, что на яйце нет никаких следов крови, то сказал: «Ты выдержала испытание, тебя и возьму я за себя замуж». С этой минуты уж он терял над нею всякую власть и должен был выполнять все ее требования. «Ладно, – сказала она, – но прежде ты снесешь моим родителям полнешенек короб золота, и снесешь его сам – на спине, а я тем временем тут все подготовлю к свадьбе». Затем побежала к своим сестрам, которых припрятала в маленькой каморочке, и сказала им: «Настало время вас спасти; злодей сам должен будет вас отнести домой; но как только вы к дому прибудете, тотчас же высылайте мне помощь». Она их обеих посадила в короб и засыпала их сверху золотом так, что их и не видно было; потом позвала волшебника и сказала: «Ну теперь неси короб; но смотри, в пути не останавливаться и не отдыхать, я буду за тобой из моего окошечка следить».

Волшебник взвалил короб на спину и потащился с ним по дороге; но короб был так тяжел, что у него пот градом катился со лба. Вот он и присел было, и хотел немного отдохнуть, но тотчас же одна из красоток в коробе закричала ему: «Я смотрю в свое окошечко и вижу, что ты отдыхаешь, – ступай сейчас же далее!» Он подумал, что это невеста ему кричит, и поплелся далее. И опять задумал было сесть, и опять услышал: «Смотрю в свое окошечко и вижу, что ты отдыхаешь, – сейчас же ступай далее». И чуть только он останавливался, раздавались те же возгласы, и он должен был опять брести далее, пока наконец, кряхтя и окончательно выбившись из сил, он донес короб с золотом и с двумя дочками до их родительского дома.

А между тем у него в доме его невеста готовила свадебное пиршество и позвала на это пиршество друзей своего будущего мужа-волшебника. И вот взяла она череп с оскаленными зубами, украсила его головным убором, надела на него цветочный венок, снесла его на чердак и выставила в слуховое оконце. Справив это, она сама залезла сначала в бочку меду, потом вспорола перину и выкаталась в перьях так, что ее можно было принять за какую-то диковинную птицу; но никто бы ни за что не мог ее узнать. В таком виде вышла она из дома, и на пути повстречала многих из числа свадебных гостей, которые ее и спрашивали:

– Предиковинная птица, откуда взялася?– Из диковинного дома сюда доплелася.– А невеста молодая – где она девалась?– В доме мыла, убирала, сама наряжалась:Вон в оконце сверху смотрит в венке и в уборе.

Наконец повстречался ей на пути и жених, который еле-еле тащился обратно к своему дому. И он спросил у нее так же, как все прочие:

– Предиковинная птица, откуда взялася?– Из диковинного дома сюда доплелася.– А невеста где ж моя – где она девалась?– В доме мыла, убирала, сама наряжалась: Вон в оконце сверху смотрит в венке и в уборе.

Жених-волшебник глянул вверх и увидел принаряженный череп; он подумал, что это и есть его невеста, и стал ей кивать головою и приветливо ей кланяться. Но едва он со своими гостями вступил в дом, туда же прибыли и братья, и родственники невесты, посланные к ней на помощь. Они накрепко заперли все двери в доме, чтобы никто из него не мог выйти, и затем подпалили его, так что и сам волшебник, и вся его братия должны были в том доме сгореть – и сгорели дотла.

Давненько уж это было, тысячи две лет тому назад, жил да был на свете богатый человек, и жена у него была красивая и богобоязненная, и любили они друг друга сердечно, а детей у них не было. Очень им хотелось иметь детей; и жена молилась об этом и день и ночь, а детей все же не было и не было… Перед домом их был двор; среди того двора росло ветвистое дерево, и под тем деревом однажды зимою стояла жена и очищала ножом кожу с яблока. Очищала да и порезала себе ножом пальчик, так что кровь закапала на снег. «Ах, – сказала жена, и глубоко вздохнула, и, взглянув на капли крови, проговорила с грустью: – Вот если бы у меня было такое дитятко, как кровь румяное да как снег белое!» И как только она это выговорила, у нее вдруг так полегчало на душе, как будто ее желанию суждено было действительно сбыться, и она пошла домой совсем утешенная.

Прошло с той поры около года. Жена все недомогала и, жалуясь на свое нездоровье, не раз говаривала мужу: «Если я умру, похорони меня под тем деревом, что растет у нас среди двора». В конце года она родила сына, белого как снег и румяного как кровь, и когда она его увидела, то обрадовалась так, что от радости и умерла.

Муж похоронил ее по ее желанию под тем деревом, что росло среди двора, и очень ее оплакивал; немного спустя он стал уже меньше по ней плакать, а там и совсем перестал; а еще сколько-то времени спустя взял себе в дом и другую жену.

От второй жены родилась дочка, а от первой жены остался хорошенький сынок, румяный как кровь и белый как снег. Когда мачеха смотрела на свою дочку, она казалась ей милым дитятком, а как взглянет, бывало, на своего хорошенького пасынка, у ней так и кольнет в сердце: тотчас придет ей в голову, что он ей поперек дороги стал и, кабы не он, все богатство отца досталось бы ее дочери. И стала она на своего хорошенького пасынка злиться, и стала его толкать из угла в угол: и тут щипнет, и там щипнет, так что бедное дитя жило в постоянном страхе. И когда он возвращался домой из школы, у него не было ни одной минуты покоя.

Однажды мачеха пошла в свою светелку, и ее хорошенькая дочка пришла к ней и сказала: «Матушка, дай мне яблочко». – «Изволь, дитятко», – сказала ей мать и дала ей чудесное яблоко из сундука своего; а у сундука-то крышка была тяжелая-претяжелая и замок у нее большой, железный, с острыми зубцами. «Матушка, – сказала хорошенькая девочка, – ты и братцу тоже дашь яблочко?» Это раздосадовало ее мать, однако же она сдержалась и сказала: «И ему дам, когда он придет из школы». И как раз в это время увидела из окошка, что пасынок возвращается домой; тут ее словно бес под руку толкнул – она отняла и у дочки яблоко и сказала: «И тебе прежде брата не дам». Швырнула яблоко в сундук и закрыла его крышкой. Тогда пасынок вошел в дверь, и нечистый заставил ее ласково сказать ему: «Сыночек! Не хочешь ли ты получить от меня яблоко?» А сама посмотрела на него искоса. «Матушка, – сказал мальчик, – что ты это так на меня смотришь? Хорошо, дай мне яблочко!» – «Пойдем со мной, – сказала она и открыла крышку сундука. – Вот выбирай себе любое». И когда мальчик нагнулся над сундуком, бес и толкни ее под руку – рраз! – она захлопнула крышку с такою силою, что голова мальчика отскочила от туловища и упала среди румяных яблок. Тут она перепугалась и стала думать: «Как бы мне это с себя свалить!» И вот зашла она в свою комнату, вынула из ящика белый платок, опять приставила голову к туловищу, обвязала мертвому пасынку шею так, что ничего не было заметно, и посадила его на стул перед дверьми, а в руку дала ему яблоко.

Немного спустя пришла дочь к матери в кухню и увидела, что мать стоит перед огнем, а перед нею лохань с горячей водой, в которой она что-то полощет. «Матушка, – сказала дочка, – братец сидит перед дверьми, бледный-пребледный, и держит в руке яблоко; я было попросила его, чтобы он мне яблочко дал, но он мне ничего не ответил, и мне стало страшно». – «А ты ступай к нему еще раз, – сказала мать, – и если он тебе ничего не ответит, дай ему по уху». Дочка и точно пошла и сказала: «Братец, дай мне яблочко». Но он ничего не ответил ей. Тогда она ударила его по уху – и голова его свалилась с плеч. Девочка страшно перепугалась и начала плакать и кричать и побежала к матери своей. «Ах, матушка, я сбила голову моему братцу!» – и плакала, и плакала, и не могла утешиться. «Доченька, – сказала мать, – что ты наделала? Но теперь-то уж замолчи, чтобы никто этого не знал; ведь теперь уж этого не воротишь! Давай разварим его в студень». И взяла мачеха своего мертвого пасынка, разрубила его на куски, положила его в лохань и разварила в студень. А дочь ее при этом стояла и плакала, и плакала, и все слезы ее падали в лохань, так что даже и соли в студень не понадобилось класть.

Вот вернулся и отец домой, сел за стол и сказал: «А где же мой сын?» А мать принесла на стол большущее блюдо студня, между тем как дочка ее все плакала и плакала и никак не могла удержаться от слез. Отец между тем спросил еще раз: «Да где же сын мой?» Мачеха отвечала: «Он ушел в гости к своему деду; там хотел он некоторое время остаться». – «Да что ему там делать? Ушел – даже и не простился со мной?» – «О, ему очень хотелось туда пойти, и он у меня просил позволения остаться там эту неделю: его ведь все там так ласкают». – «А все же, – сказал отец, – мне очень жаль, что он не простился со мною». С этими словами он принялся за еду и сказал дочке: «Что ты плачешь? Ведь братец-то твой вернется же!» Потом, обратясь к жене, добавил: «Жена! Какое ты мне подала вкусное блюдо! Подбавь-ка мне еще!» И чем более он ел, тем более хотелось ему еще и еще, и он все приговаривал: «Подкладывай больше, пусть ничего на блюде не останется!» И все-то ел, ел, а косточки все под стол метал – и наконец съел все дочиста. А дочка его достала из комода свой лучший шелковый платочек, сложила в него из-под стола все косточки и хрящики и понесла вон из дома, обливаясь кровавыми слезами. Выйдя на средину двора, она положила косточки в платочке под то дерево, что там росло, на зеленую травочку, – и у ней стало легко на сердце, и слезы ее иссякли. И увидела она, что дерево вдруг зашевелилось – ветви его стали расходиться и сходиться, словно руки у человека, когда он от радости начинает размахивать руками и хлопать в ладоши. Затем от дерева отделился как бы легкий туман, а среди тумана блистал и огонь, и из этого-то огня вылетела чудная птица, запела чудную песенку и высоко поднялась в воздух. Когда же она совсем исчезла из виду, тогда и ветви на дереве перестали двигаться, и платок с косточками, что лежал под деревом, пропал бесследно. А у сестрицы на душе стало так легко и приятно, как если бы братец ее был еще в живых. И она вернулась домой веселая, села за стол и стала есть.

Птица полетела и села на дом золотых дел мастера и стала петь свою песенку:

Мастер сидел в своей мастерской и делал золотую цепь, когда услышал птичку, которая пела у него на крыше дома, и песенка ее показалась ему очень привлекательной. Он поднялся со своего места и когда сошел сверху вниз, то потерял одну туфлю. Так он и на середину улицы вышел в одной туфле и в одном носке, опоясанный фартуком, с золотой цепью в одной руке, с клещами в другой… А солнце-то так и светило на улице. Вот он и стал как вкопанный и давай смотреть на птичку. «Птичка, – сказал он, – как ты славно поешь! Спой-ка мне еще раз свою песенку!» – «Нет, – сказала птичка, – я дважды даром петь не стану. Дай мне эту золотую цепочку, тогда я тебе и еще раз спою мою песенку». – «Вот, на тебе золотую цепь; только спой мне еще раз». Тогда подлетела птичка, взяла золотую цепь в правую ножку, села против мастера и запела:

Оттуда полетела птичка к башмачнику, присела к нему на крышу и запела:

Башмачник услышал песенку, выбежал из дому в одном жилете и стал смотреть на крышу, прикрывая ладонью глаза от солнца. «Птичка, – сказал он, – да как же ты славно поешь!» И жену вызвал из дома: «Поди-ка, мол, сюда, глянь-ка на птичку! Вот так птичка: как отлично распевает!» Потом позвал они дочь свою, и детей, и подмастерьев, и работников, и служанку, и все вышли на улицу, и смотрели на птицу и любовались ею. А птичка была и точно красивая: перышки на ней красные и зеленые, а около шейки – словно чистое золото, а глазки у нее блистали как звездочки. «Птичка, – сказал башмачник, – спой ты мне свою песенку еще раз». – «Нет, – сказала птичка, – дважды я не пою даром. Подари мне что-нибудь». – «Жена, – приказал башмачник, – ступай ко мне в мастерскую; там стоит у меня пара совсем готовых красных башмаков – принеси их мне сюда». Жена пошла и принесла башмаки. «Вот тебе, птичка! – сказал башмачник. – Ну а теперь спой мне свою песенку». Птичка слетела, взяла у него башмаки в левую ножку, потом опять взлетела на крышу и запела:

А пропевши песенку, птичка полетела: цепочку держала она в когтях правой ножки, а башмаки – в когтях левой ножки; и прилетела она прямо на мельницу, которая была в полном ходу и постукивала так: плики, пляки, тики, пляки, плики, пляки. Да на мельнице же сидели человек двадцать рабочих, которые обтесывали жерновой камень и выбивали молотками: тик-так, тик-так, тик-так – и мельница вторила их работе своим постукиваньем.

Птичка опустилась на липу, которая росла у самой мельницы, и запела:

Один рабочий перестал работать.

Еще двое от работы отстали и стали прислушиваться…

Еще четверо бросили работу…

Уж только восьмеро остались при деле.

Уж только шестеро осталось…

Только один продолжал работу…

Тут уж и последний отстал и тоже стал слушать. «Птичка, – сказал он, – как ты славно поешь. Дай и мне тоже послушать, спой мне еще раз!» – «Нет, – отвечала птица, – дважды не стану петь даром; дай мне жернов, так я еще раз тебе спою». – «Да, – сказал он, – если бы жернов мне одному принадлежал, ты бы должна была его получить». – «Да, – сказали другие, – если она нам еще раз споет, то мы отдадим ей жернов». Тогда птичка слетела вниз, а все двадцать рабочих стали приподнимать жернов и покрикивать: «У-у-ух, у-ух, ухнем! ух!» А птичка только продела голову в отверстие жернова, вздела его на шею, как воротник, и вместе с ним взлетела на дерево и запела:

Меня мачеха убила,Мой отец меня же съел.Моя милая сестричкаМои косточки собрала,Во платочек их связалаИ под деревцем сложила.Чивик, чивик! Что́ я за славная птичка!

А пропев свою песенку, она расправила крылышки и, держа в правой ножке в когтях цепочку, в левой – пару красных башмаков, а на шее – жернов, полетела вдаль, к дому отца своего.

В доме сидели отец, дочка и мачеха за столом, и отец говорил им: «Что это значит, что у меня сегодня так легко, так весело на сердце?» – «Нет, – сказала мачеха, – мне что-то страшно, словно бы гроза большая надвигается». А дочка сидела и все плакала и плакала. Тут как раз прилетела птичка и села на крышу. «Ах, – сказал отец, – мне так весело, и солнце так прекрасно светит, и на душе у меня так хорошо, как будто мне предстоит увидеться со старым знакомцем». – «Нет, – сказала жена, – страшно мне, страшно, так что зуб на зуб навести не могу, а в жилах у меня словно огонь». Дочка же тем временем села в угол и стала плакать еще пуще и прикрывала глаза руками, и ладони рук ее были совсем мокры. Птичка между тем уселась на дерево посреди двора и стала петь:

Меня мачеха убила…

Мачеха, услышав это, заткнула уши и зажмурила глаза, не желая ничего ни видеть, ни слышать, но в ушах ее все же был шум, как от сильнейшей бури, а глаза жгло, и в них словно молния блистала. Птичка продолжала петь:

Мой отец меня же съел…

«Ах, матушка, – сказал отец, – там сидит такая славная птица и поет так прекрасно, да и солнышко так светит и греет, и благоухает тмином». Птичка продолжала:

Моя милая сестричка…

Сестричка, как услышала это, уткнула лицо в колени и стала плакать навзрыд, а отец, напротив того, сказал: «Я выйду посмотрю на птичку вблизи». – «Ах, не ходи, не ходи! – сказала жена. – Мне кажется, что весь дом наш в пламени». Но муж ее не послушался, вышел из дома и взглянул на птичку, которая продолжала свою песню:

Мои косточки собрала,Во платочек завязалаИ под деревцем сложила.Чивик, чивик! Что́ я за славная птичка!

И, закончив песенку, птичка сбросила сверху золотую цепь прямо на шею отцу, и цепь пришлась как раз впору. Тогда он вернулся домой и сказал: «Посмотри, какая это чудесная птица, подарила мне прекрасную золотую цепь, да и сама-то на вид такая красивая». Жена же все по-прежнему бегала в ужасе по всему дому и места не могла себе найти. А птица опять завела ту же песню:

Меня мачеха убила…

«Ах, если бы я хоть в самой преисподней теперь была! Лишь бы не слыхать мне этой песни!» – проговорила мачеха в отчаянии.

Мой отец меня же съел…

Мачеха при этих словах в изнеможении упала на пол.

Моя милая сестричка…

«Ах, – сказала сестричка, – я тоже выйду и посмотрю, не подарит ли и мне чего-нибудь птичка?» И она вышла из дома.

Мои косточки собрала,Во платочек завязала…

Тут сбросила она сестричке сверху красные башмачки.

И под деревцем сложила!Чивик, чивик! Что́ я за славная птичка!

Тогда и у сестрички на сердце стало легко и весело. Она надела новые красные башмаки и стала в них плясать и прыгать. «Ах, – сказала она, – я была так грустна, когда выходила из дому; а теперь мне так легко и хорошо! И что это за славная птичка – ведь она подарила мне пару красных башмаков!»

«Нет! – сказала жена и вскочила с места в ужасе (волосы у нее дыбом поднялись на голове). – Мне кажется, что светопреставление наступило! Не могу вытерпеть: я тоже выйду из дома – быть может, и мне станет легче!» Но чуть только она выступила за двери – тррах! – птичка скинула ей мельничий жернов на голову и раздавила им мачеху насмерть. Отец и сестричка услыхали этот шум и выскочили из дома: из того места, где жернов упал, повалил клубами дым, потом показался огонь, вспыхнуло пламя, а когда все это миновало, они увидели перед собою маленького братца, который взял отца и сестричку за руку, и все трое были счастливы и довольны настолько, что вошли в дом, сели за стол и принялись кушать.

Был у мужика старый пес – Султаном звали. Пес состарился, и зубы все у него повыпадали, так что он уже ничего зубами и хватать не мог. Однажды стоял мужик с женою на пороге дома и говорил: «Старого Султана надо завтра пристрелить – он ни на что не годен стал». Жене жалко было старого верного пса, и она сказала: «Ведь он нам уже так давно служит и всегда так хорошо себя держал, так можно бы нам его и из милости покормить еще». – «Эк ты еще что выдумала! – отвечал муж. – У него уж ни одного зуба во рту нет, его уже ни один вор не боится – так уж пора с ним и прикончить. Ну служил у нас, так за то и еда была ему всегда хорошая!»

Бедный пес, невдалеке от них гревшийся на солнце, все слышал и крепко опечалился тем, что завтра должен наступить его последний день. Был у него один хороший приятель, волк; к нему и пошел он вечером в лес и жаловался на предстоявшую ему судьбу. «Слышь, куманек, – сказал волк, – подбодрись, я тебе в твоей беде помогу. Я кое-что придумал. Завтра ранехонько твой хозяин с женою пойдут на сенокос; они и малютку своего возьмут с собой, потому что в доме некого с ним оставить. Они обычно укладывают его спать около изгороди, в тени; и ты ляжешь там же, как бы для того, чтобы его оберечь. А я-то выбегу из лесу да и похищу ребенка; ты сейчас за мною, следом, как бы для того, чтобы у меня ребенка отбить. Я его оброню, а ты принесешь родителям. Они подумают, что ты ребенка спас, и из благодарности, конечно, уж не сделают тебе никакого зла. Напротив, ты опять войдешь в милость, и они будут стараться угодить тебе во всем».

Предложение понравилось старому псу; и все как было задумано, так и выполнено. Отец вскричал от ужаса, когда увидел, что волк уносит его ребенка, а когда Султан принес ребенка обратно, то отец очень обрадовался, гладил старого пса и сказал: «Теперь я на тебе волоска не трону и стану кормить тебя до самой твоей смерти». А жене своей тотчас приказал: «Ступай скорее домой, да свари старому Султану жидкой кашицы, которую бы он мог есть не пережевывая, и принеси ему головную подушку с моей кровати – я дарю эту подушку ему на постель».

И с той поры старому Султану жилось так хорошо, как только он мог пожелать. Вскоре после того волк пришел его навестить и порадовался вместе с приятелем, что все так хорошо уладилось. «Однако же, надеюсь, куманек, – сказал волк, – что ты станешь сквозь пальцы смотреть, если я при удобном случае сцапаю у твоего хозяина жирную овечку. Времена нынче тяжелые, и нелегко бывает иногда пробиться». – «В этом на меня не рассчитывай, – сказала собака, – я своему хозяину всегда останусь верна и ничего тебе не попущу». Волк подумал, что Султан говорит это все шутя, и пробрался как-то ночью, намереваясь утащить у хозяина овцу. Но верный Султан предупредил хозяина о намерении волка: тот его застал у себя на дворе и погладил его цепом против шерсти. Волк еле выскользнул и, убегая, закричал собаке: «Погоди, дурной товарищ, ты мне за все это отплатишь».

На следующее утро волк послал кабана вызвать собаку на поединок в лесу – там должны были они рассчитаться. Старый Султан никого не мог себе найти в свидетели поединка, кроме кошки, да и та была трехногая; как они вышли из дома, так она и заковыляла на трех ногах и от боли подняла, бедняжка, хвост вверх трубою. Волк и его свидетель, кабан, уже были на назначенном месте; но когда они завидели вдали своего противника, им показалось, что он несет с собою саблю: за саблю приняли они поднятый вверх хвост кошки. И хромота кошки показалась им подозрительна: они подумали, что она нагибается, собирая по дороге каменья, которыми станет в них бросать. Вот и напал на них обоих страх: кабан забрался в листву, а волк вспрыгнул на дерево. Собака и кошка, придя на место, очень удивились тому, что никого не видят. А кабан-то не весь залез в листву – концы его ушей из нее все же торчали. И между тем как кошка стала подозрительно оглядываться по сторонам, кабан тряхнул ушами; кошке и покажись, что это мышь шевелится, – она туда прыгнула и пребольно укусила кабана за ухо. Кабан с визгом рванулся с места, бросился бежать и крикнул: «Вон главный-то виновник, на дереве сидит!» Собака и кошка глянули вверх и точно увидели волка, который устыдился своей собственной трусости и помирился со старым Султаном.

В большом лесу охотился однажды король и так рьяно гнал по следу за каким-то зверем, что никто из его людей не мог за ним поспеть, и все от него отстали. Когда завечерело, он сдержал коня и стал вокруг себя оглядываться и понял, что он заблудился. Стал он искать выход из леса и никак его найти не мог. Вот и увидел он, что идет ему навстречу старушка старенькая-престаренькая, такая, что у нее уж и голова тряслась от старости; а он и не знал, что эта старушка – ведьма. «Голубушка, – сказал он ей, – не можешь ли ты мне показать дорогу из лесу?» – «О, конечно, могу, – отвечала старушка, – только при одном условии; и если вы, господин король, его не исполните, то никогда из этого леса не выберетесь и должны будете здесь умереть с голода». – «А какое же это условие?» – спросил король. «У меня есть дочь, – сказала старуха, – она краше всех на свете и, конечно, заслуживает чести быть вам супругой. Вот если вы ее возьмете в жены, так я вам укажу дорогу из леса». Король, перепугавшись, согласился, и старуха повела его к своей избушке, где ее дочь сидела у огня. Эта дочь приняла короля так, как будто уже ожидала его прихода; и король увидел, что она действительно очень хороша собой, но ее лицо все же ему не понравилось, и он не мог смотреть на нее без затаенного страха. После того как он посадил девушку к себе на коня, старуха показала ему дорогу из леса, и король снова мог вернуться в свой королевский замок, где и отпраздновал свадьбу.

До того времени король уже был однажды женат, и от первой его супруги у него было семеро детей, шесть сыновей и дочь, которую он любил более всего на свете. Но так как он боялся, что мачеха с ними будет недостаточно хорошо обращаться или даже причинит им какое-нибудь зло, то он и свез их в уединенный замок, который стоял в самой чаще леса. Он так был в этой чаще укрыт и дорогу к этому замку было так трудно отыскать, что он и сам бы, пожалуй, не отыскал ее, если бы одна ведунья не подарила ему клубок ниток дивного свойства: стоило ему только тот клубок бросить перед собой, клубок сам собой начинал развиваться, катился впереди и указывал ему дорогу. Но король так часто отлучался для свидания со своими милыми детушками, что эти отлучки наконец обратили на себя внимание королевы. Она захотела узнать, что он там один-одинешенек делает в лесу? Подкупила его слуг, и те выдали ей тайну короля да рассказали и о клубке, который один только мог туда указать дорогу.

Она же до тех пор не успокоилась, пока не выведала, где король прячет тот клубок, и тогда нашила она много маленьких белых шелковых рубашечек, а так как она от матери своей была обучена колдовству, то сумела и в эти рубашечки зашить некоторые чары. И вот, когда однажды король выехал на охоту, она взяла рубашечки и пошла в лес, а клубочек ей показывал дорогу. Дети, еще издали увидавшие, что к ним идет кто-то, подумали, что это идет отец, и радостно побежали навстречу. Тогда она на каждого из них накинула по рубашечке, и едва только эти рубашечки касались тела ребенка, он превращался в лебедя и улетал за лес. Королева вернулась домой очень довольная своей поездкой и думала, что она уж навсегда отделалась от своих пасынков; но дочка не выбежала к ней навстречу вместе с братьями, и королева ничего о ней не знала. На другой день явился король в лесной замок к детям и никого в замке не нашел, кроме дочки. «А где же твои братья?» – спросил король. «Ах, батюшка, – отвечала она, – они улетели и оставили меня одну». И рассказала ему, что из своего окошечка видела, как ее братья, обернувшись лебедями, улетели за лес, и даже показала ему перья, которые они обронили во дворе, а она подобрала. Король запечалился; но ему и в голову не приходило, чтобы это злое дело могло быть совершено королевой; а так как он опасался, что и дочку его могут также похитить, то задумал он взять ее с собой. Но дочка боялась мачехи и упросила короля, чтобы он ей дозволил еще хоть эту ночь остаться в лесном замке. Бедная девочка подумала, что ее уже не оставят долее в этом замке, а она решилась во что бы то ни стало отыскать своих братьев. И чуть только наступила ночь, она убежала из замка в самую чащу леса. Она шла всю ночь напролет и весь следующий день, пока уже не утомилась окончательно. Тогда увидела она охотничий домик, вошла в него и нашла в нем комнатку с шестью маленькими кроватками; но она не решилась лечь, а залезла под одну из этих кроваток, улеглась на крепком полу и задумала там провести ночь. Но когда солнце стало близиться к западу, она услышала шум в воздухе и увидела, что в окошко влетели шесть лебедей. Они опустились на пол и стали сдувать друг другу перья, сдули все перья, и их лебединые шкурки свалились с них, как рубашки. Тогда девочка взглянула на них, узнала своих братьев и вылезла из-под кроватки. Братцы тоже очень обрадовались, увидев свою сестричку; но радость их была недолгой. «Ты здесь не можешь оставаться, – сказали они ей, – это разбойничий притон; если разбойники придут и найдут тебя здесь, то убьют тебя». – «А разве вы не сумеете меня защитить?» – «Нет, – отвечали они, – потому что мы можем каждый вечер только на четверть часа сбрасывать с себя свои лебединые шкурки и принимать человеческий образ, а потом опять обращаемся в лебедей». Сестричка заплакала и сказала: «Так неужели же нет возможности вас освободить от заклятия?» – «Есть, – отвечали братья, – но с такими тяжелыми условиями, что выполнить их невозможно. Ты должна шесть лет сряду не говорить и не смеяться, и за это время должна нам сшить шесть рубашек из цветков астры. И если хоть одно словечко у тебя вырвется в течение этих шести лет, то все твои труды пропадут даром». И когда братцы это проговорили, четверть часа миновала, и они снова, обратившись в лебедей, вылетели в окно.

А сестричка твердо решилась избавить своих братьев от заклятия, хотя бы даже ценою своей жизни. Она вышла из охотничьего домика, пошла в самую чащу леса, влезла на дерево и там просидела всю ночь. На другое утро она сошла с дерева, набрала много цветов астры и стала шить. Говорить ей было не с кем, а смеяться не было охоты; она сидела на своем дереве и смотрела только на свою работу. Много прошло времени с тех пор, как она удалилась в эту глушь, и случилось однажды, что король той страны в лесу охотился, а его егеря подошли к тому дереву, на котором сидела девушка. Они стали ее звать и спрашивали: «Кто ты такая?» – но она им ни слова не отвечала. «Сходи сюда к нам, – сказали они, – мы тебе никакого зла не сделаем». Она в ответ только отрицательно покачала головой. Так как они продолжали приставать к ней с вопросами, то она сбросила им с дерева свою золотую цепь с шеи и думала их этим удовлетворить. Но они все продолжали ее допрашивать; тогда она сбросила им свой пояс, а когда и это не помогло – свои подвязки и так мало-помалу все, что на ней было надето, и осталась наконец в одной сорочке. Но егеря и тут от нее не отстали, влезли на дерево, сняли оттуда девушку и привели ее к королю. Король спросил: «Кто ты такая? Что ты делала там на дереве?» Но девушка не отвечала ни словечка. Он задал ей те же вопросы на всех языках, какие ему были известны, но девушка по-прежнему оставалась нема как рыба. А так как она была прекрасна собою, то сердце короля было тронуто, и он вдруг воспылал к ней горячей любовью. Окинув ее своим плащом, посадил на коня перед собою и отвез в свой замок. Там приказал он одеть ее в богатое платье, и она блистала красотой, как ясный день, но от нее нельзя было добиться ни одного слова. Он посадил ее за стол рядом с собой, и ее скромное выражение лица, ее уменье держать себя до такой степени понравились ему, что он сказал: «Я хочу взять ее за себя замуж и ни на ком другом, кроме нее, не женюсь». И несколько дней спустя он действительно обвенчался с нею.

У того короля мать была женщина злая, да притом еще и недовольна этою женитьбою сына. Она злословила на молодую королеву. «Кто ее знает, откуда она родом, – говорила она, – от нее, немой, не дознаешься; а только она королю не пара». Год спустя, когда королева родила первого ребенка, старуха унесла его, а королеве во время сна вымазала рот кровью. Затем она пошла к королю и обвинила королеву в том, что она людоедка и съела своего ребенка. Король не хотел этому верить и не дозволил причинить королеве никакого зла. А королева постоянно сидела над своей работой и шила рубашечки, не обращая внимания ни на что другое. В следующий раз, когда она снова родила красавца мальчика, лукавая старуха опять пустила в ход подобный же обман, однако же король не решился поверить ее клевете на королеву. Он сказал: «Она слишком добра и богобоязненна, чтобы совершить что-нибудь подобное; не будь она нема, она смогла бы сама себя защитить, и ее невинность, конечно, тотчас же обнаружилась бы». Когда же старуха и в третий раз похитила новорожденного ребенка и взвела на королеву то же обвинение, а та ни слова не могла сказать в свое оправдание, то король уже не мог защитить ее и должен был предать ее суду, который и приговорил ее сжечь на костре.

Вот наступил день исполнения приговора, наступил в то же время и последний день тех шести лет, в течение которых она не смела ни смеяться, ни говорить, – и таким образом ее милые братья были уже избавлены ею от заклятия. И шесть рубашечек из цветков астры были также изготовлены; только у последней не хватало левого рукавчика. Когда ее повели на костер, она сложила все рубашечки на руку; а когда уж она была на костре и костер уже собирались зажигать, то она огляделась кругом и увидела, что к ней летят шесть лебедей. Тут она убедилась, что и ее избавление близко, и сердце ее затрепетало от радости. Лебеди закружились около нее и спустились настолько низко, что она могла им перебросить рубашечки; и едва только те рубашечки их коснулись, лебединые шкурки с них свалились, ее братцы стали перед нею, молодец к молодцу, живехоньки и здоровехоньки; только у младшего не хватало левой руки, а вместо нее осталось лебединое крыло за спиною. Целовались-миловались братцы с сестрицею, и королева подошла к королю, который был всем случившимся изумлен, и сказала ему: «Дорогой супруг! Теперь я смею говорить и могу открыть тебе, что я невинна и обвинена напрасно». И она сообщила об обманах старой свекрови, которая похитила и скрыла ее троих деток. Дети, к великой радости короля, были разысканы и возвращены, а злая свекровь в наказание привязана на тот же костер и сожжена. Король же с королевою и ее шестерыми братьями еще долгие годы жили в мире и счастии.

Давным-давно жили да были король с королевою, и бывало что ни день, то говаривали: «Ах, если бы у нас мог быть ребенок!» А детей у них все же не было. И вот однажды, когда королева купалась, лягушка вылезла из воды на берег и сказала королеве: «Твое желание будет исполнено; ранее истечения года у тебя родится дочка». Что лягушка сказала, то и случилось: королева действительно родила дочку, которая была такая хорошенькая, что король себя не помнил от радости и затеял по этому поводу великолепный праздник. Он пригласил на праздник не только своих родных, друзей и знакомых, но также и всех ведуний, чтобы они были к его ребенку добры и благосклонны. Этих ведуний в том королевстве было тринадцать, но так как у короля было только двенадцать золотых тарелочек, на которых им следовало подавать кушанья, то одну из них пришлось не приглашать. Праздник был отпразднован великолепно, и, когда уж он заканчивался, ведуньи одарили ребенка разными чудесными дарами: одна – добродетелью, другая – красотою, третья – богатством и всем-всем, чего только можно было пожелать себе на земле. Когда уже одиннадцать ведуний высказали свои пожелания, вдруг вошла тринадцатая ведунья. Она явилась отомстить королю с королевою за то, что ее не пригласили на праздник; и вот, никому не кланяясь и ни на кого не глядя, она громко крикнула: «Королевна на пятнадцатом году уколется веретеном и тут же упадет замертво». И, не прибавив ни слова более, повернулась и вышла из зала. Все были этим страшно перепуганы; но вот выступила двенадцатая ведунья, которая еще не успела высказать своего пожелания, и так как она не могла отменить злого желания своей предшественницы, а могла только смягчить его, то она сказала: «Королевна падет замертво, но не умрет, а впадет в глубокий, непробудный сон, который продлится сто лет».

Король, конечно, хотел уберечь свое дорогое дитятко от предсказанной страшной беды, а потому и выдал такой указ: чтобы все веретёна во всем его королевстве были сожжены. А между тем дары ведуний стали мало-помалу проявляться в юной королевне: она была и прекрасна, и скромна, и ласкова, и разумна – так что приходилась по сердцу каждому, кто ее видел.

Случилось однажды, именно в тот день, когда ей исполнилось пятнадцать лет, что короля и королевы не было дома, и королевна оставалась дома одна-одинешенька во всем замке. Вот и пошла она бродить повсюду, стала осматривать комнаты и всякие каморки, как ей вздумалось, и наконец пришла к одной старой башне. Поднявшись в эту башню по узенькой витой лестнице, она подошла к низенькой двери. В дверной скважине торчал ржавый ключ, и, когда она его повернула, дверь перед ней распахнулась, и увидела она там в маленькой комнатке старушоночку, которая усердно пряла лен, быстро поворачивая веретено между пальцами. «Здравствуй, бабушка, – сказала королевна, – ты что тут поделываешь?» – «А вот видишь: пряду», – отвечала старушоночка и кивнула королевне головой. «А это что за штучка такая, что так весело кружится?» – спросила королевна, взяла в руки веретено и также захотела прясть. Но едва только она коснулась веретена, как волшебное заклятие сбылось: королевна уколола себе палец веретеном и в тот же самый миг упала на кровать, стоявшую в этой маленькой комнатке, и погрузилась в глубокий сон. Этот сон распространился на весь замок: король и королева, которые только что вернулись домой и входили в зал, стали мало-помалу засыпать, и все придворные их одновременно с ними. Заснули также и лошади в стойле, и собаки на дворе, и голуби на крыше, и мухи на стенах, и даже огонь, пылавший на очаге, как бы застыл, и жаркое, которое на огне жарилось, перестало шипеть, и повар, ухвативший было поваренка за волосы за какую-то провинность, выпустил его волосы из рук и заснул. И ветер тоже улегся, и на деревьях перед замком не шелохнулся ни один листок…

А вокруг замка стала мало-помалу вырастать непроницаемо-густая изгородь из терновника, и каждый год поднималась все выше и выше, и наконец окружила весь замок, и даже переросла его настолько, что не только замка из-за нее не стало видно, но даже и флага на крыше его. Во всей окрестной стране шла, однако же, молва о спящей красавице-королевне, которую прозвали Шиповничком; а потому от времени до времени наезжали королевичи и пытались сквозь ту изгородь проникнуть в замок. Но это оказывалось невозможно, потому что терновник, переплетясь, стоял сплошною стеною, и юноши, пытавшиеся сквозь него пробиться, цеплялись за него, не могли уже из него выпутаться и умирали напрасною смертью. Много-много лет спустя пришел в ту сторону еще один королевич и услышал от одного старика рассказ об ограде из терновника и о том, что за этою оградою, должно быть, есть замок, в котором уже лет сто подряд лежит в глубоком сне дивная красавица-королевна, прозванная Шиповничком, а около нее, погруженные в такой же сон, спят и король, и королева, и весь их двор. Старик слыхал еще от своего деда, что многие королевичи приходили и пытались проникнуть сквозь терновую изгородь, но в ней застряли и покончили жизнь преждевременной смертью. Но юноша сказал: «Я этого не боюсь, я хочу туда пройти и хочу видеть красавицу-королевну». И как ни отговаривал его старик – он не внимал его словам.

А тем временем и минули сто лет, и наступил тот именно день, в который надлежало Шиповничку очнуться от своего долгого сна. Когда юный королевич подошел к изгороди, то вместо терновника увидел множество больших прекрасных цветов, которые сами собою раздвинулись настолько, что он мог пройти сквозь эту изгородь невредимый, а позади него они опять сомкнулись непроницаемой стеною. Во дворе замка он увидел лошадей и гончих охотничьих собак, которые лежали и спали; на крыше сидели голуби, подвернув головки под крылышки, и тоже спали. А когда он вступил в дом, там спали мухи на стене, повар в кухне все еще протягивал во сне руку к мальчишке, которого собирался ухватить за волосы, и служанка сидела сонная перед тою черною курицею, которую предстояло ей ощипать. Он пошел далее и увидел в зале всех придворных, спавших глубоким сном, около короля и королевы, уснувших близ трона. Пошел он далее – и такая была тишина кругом, что он мог слышать свое собственное дыхание; наконец приблизился он к старой башне и отворил дверь маленькой каморки, в которой спала красавица-королевна. И она показалась ему так хороша, что он от нее глаз оторвать не мог, наклонился к ней и поцеловал ее. Чуть только уста его в поцелуе коснулись уст королевны, она раскрыла очи, проснулась и ласково глянула на королевича. И сошли они с башни вниз рука об руку – и что же? И король очнулся от сна, и королева, и все придворные их и с изумлением взглянули друг на друга. И лошади во дворе вскочили на ноги и стали отряхиваться; и собаки поднялись и стали махать хвостами; а голубки на крыше встрепенулись, оглянулись и полетели в поле. Поползли и мухи по стенам, и огонь в кухне вновь запылал и стал варить кушанье; и жаркое зашипело на вертеле; и повар закатил здоровую оплеуху поваренку, так что тот заревел; а служанка дочистила черную курицу. Тогда-то и была торжественно отпразднована свадьба королевича с красавицей королевной, и жили они счастливо до самой кончины.

Некогда жил да был лесник. Пошел он однажды на охоту и когда пришел в лес, то услыхал, что кто-то кричит – ни дать ни взять как маленький ребенок. Он пошел на крик и наконец набрел на большое дерево, на котором действительно был посажен маленький ребенок. Должно быть, под тем деревом мать заснула, держа ребенка на руках, а какая-нибудь хищная птица подхватила ребенка у нее из рук и занесла на верхушку дерева.

Лесник полез на дерево, достал оттуда ребенка и подумал: «Возьму-ка я его к себе домой и стану его воспитывать с моей дочкой, Леночкой. И принес его домой, и оба ребенка стали расти вместе. Но тот, который был найден на дереве и занесен был на дерево птицей, получил название Найденышка. Этот Найденышек и Леночка так полюбили друг друга, так полюбили, что когда, бывало, не повидают друг друга, так и загрустят.

У лесника же была еще старая кухарка; однажды вечером взяла она ведра и начала в них таскать воду домой, да не один раз, а много раз сбегала к колодцу. Леночка это заметила и спросила: «Слушай-ка, тетка Санна, зачем же ты так много воды наносишь?» – «Коли ты никому не скажешь, так я тебе скажу – зачем». Леночка отвечала, что не скажет, и та ей шепнула: «Завтра раненько, когда лесник будет на охоте, я вскипячу воду, и, когда она ключом будет кипеть в котле, я туда брошу Найденышка и стану его в котле варить».

На другое утро ранешенько поднялся лесник и ушел на охоту, и, когда ушел, дети еще лежали в постели. Тогда Леночка сказала Найденышку: «Если ты меня не покинешь, то и я тебя тоже никогда не покину». Найденышек отвечал: «Ни теперь, ни когда-либо». – «Так вот что я тебе скажу: старая Санна натаскала вчера много ведер воды в дом, я и спросила ее – зачем? И она мне ответила: если я никому не скажу, то она мне скажет зачем. И сказала: завтра утром, когда уйдет отец на охоту, она вскипятит воду в котле, бросит тебя в котел и станет варить. Так встанем мы с тобой поскорее, оденемся да и уйдем из дома вместе».

И вот оба ребенка поднялись вместе, быстро оделись и вышли из дома. Когда же вода закипела в котле, кухарка пошла в спальню детей, собираясь взять Найденышка и швырнуть его в котел. Но, войдя туда и заглянув в постельки, она убедилась, что дети успели уйти из дома. Вот она и перепугалась, и сказала себе: «Что я теперь скажу, когда лесник домой придет и увидит, что дети ушли из дома? Поскорее за ними следом, чтобы вернуть их домой».

И выслала кухарка вслед за детьми троих слуг, которые должны были бежать и изловить детей. А дети-то тем временем сидели на опушке леса, и, когда увидели издали бегущих к ним трех слуг, Леночка сказала Найденышку: «Если ты меня не покинешь, то и я тебя не покину». И Найденышек отвечал ей: «Ни теперь, ни когда-либо». – «Ну так вот что я придумала, – сказала Леночка. – Будь ты розовым кустом, а я на нем цветочком-розанчиком». Когда подбежали слуги к лесу – там на опушке ничего не было, кроме розового кустика с одним розанчиком на верхушке, а детей и в помине там не было. И сказали они: «Ну тут нам и взять нечего». И пошли обратно, и сказали кухарке, что на опушке леса они ничего не нашли, кроме розового кустика с розанчиком на верхушке. И стала их ругать кухарка-старуха: «Ах, простофили! Вам бы куст-то пополам разрезать да розочку-то с него сорвать – и все домой принести! Сейчас ступайте, да так и сделайте». Пошли они опять из дому – детей искать. Но дети завидели их издали, и Леночка сказала: «Найденышек, если ты меня не покинешь, то и я тебя не покину». И тот отвечал: «Ни теперь, ни когда-либо». – «Ну так ты обратись в церковь, а я в той церкви венцом буду». Когда пришли трое слуг на опушку леса, там уж ничего не было, кроме церкви и венца в той церкви. «Ну нам тут и делать нечего, – сказали они, – пойдем домой». По приходе их домой кухарка стала спрашивать: «Не нашли ли они чего-нибудь?» И они отвечали: «Ничего не нашли – только церковь, а в церкви венец». – «Ах вы, дурачье! – стала их ругать кухарка. – Да зачем же вы церковь-то не сломали, а венца из нее домой не принесли?» Тут уж и сама старуха поднялась на ноги и пустилась с тремя слугами в поиски за детьми. Однако же дети еще издали увидели троих слуг и старуху-кухарку, которая позади них ковыляла. И Леночка сказала опять: «Найденышек, коли ты меня не покинешь, так и я тебя не покину». И тот отвечал ей: «Ни теперь, ни когда-либо». – «Ну так ты обратись в прудок, – сказала Леночка, – а я по этому прудку уточкой стану плавать». Тем временем подошла кухарка, увидела пруд, тотчас приникла к нему и хотела его разом весь выпить. Но уточка быстро подплыла к ней, ухватила ее своим широким клювом за голову и стянула ее в воду: там и должна была старая ведьма потонуть. А дети пошли вместе домой и были радешеньки; стали там жить да поживать, и если только не померли, так и теперь живехоньки.

У одного короля была дочка, не в меру красивая, да не в меру же и гордая, и заносчивая, так что ей никакой жених не был достаточно хорош. Она отказывала одному жениху за другим, да еще и осмеивала каждого. Вот и устроил однажды король, ее отец, большой праздник и позвал на праздник и из ближних, и из дальних стран всех тех, кто хотел жениться. Все приезжие были поставлены в ряд по своему достоинству и положению: сначала шли короли, потом герцоги, князья, графы и бароны, а затем уж и простые дворяне. Король и повел королевну по рядам женихов; но никто ей не пришелся по сердцу, и о каждом она нашла что заметить. Один, по ее мнению, был слишком толст, и она говорила: «Он точно винная бочка!» Другой слишком долговяз: «Долог да тонок, что лен на лугу». Третий слишком мал ростом: «Короток да толст, что овечий хвост». Четвертый слишком бледен: «Словно смерть ходячая!» А пятый слишком красен: «Что свекла огородная!» А шестой недостаточно прям: «Словно дерево покоробленное!» И так в каждом она нашла что высмеять, а в особенности она насмехалась над одним добряком королем, который стоял в ряду женихов одним из первых. У этого короля подбородок был несколько срезан; вот она это заметила, стала над ним смеяться и сказала: «У него подбородок словно клюв у дрозда!» Так и стали его все с той поры величать: король Дроздовик. А старый король, увидав, что дочка его только и делает, что высмеивает добрых людей и отвергает всех собранных на празднество женихов, разгневался на дочку и поклялся, что выдаст ее замуж за первого бедняка, который явится к его порогу.

Дня два спустя какой-то бродячий певец стал петь под его окном, желая этим заслужить милостыню. Чуть король заслышал его песню, так и приказал позвать певца в свои королевские покои. Тот вошел к королю в своих грязных лохмотьях, стал петь перед королем и королевной и, пропев свою песню, стал кланяться и просить милостыни. Король сказал: «Твоя песня так мне пришлась по сердцу, что я хочу за тебя выдать мою дочь замуж». Королевна перепугалась; но король сказал ей твердо: «Я поклялся, что отдам тебя замуж за первого встречного нищего, – и сдержу свою клятву!» Никакие увертки не помогли, король послал за священником, и королевна была немедленно обвенчана с певцом. Когда же это совершилось, король сказал дочке: «Теперь тебе, как нищей, не пристало долее жить здесь, в моем королевском замке, ступай по миру со своим мужем».

Бедняк-певец вывел ее за руку из замка, и она должна была вместе с ним бродить по миру пешком. Вот путем-дорогою пришли они к большому лесу, и королевна спросила:

– Ах, чей это темный, чудный лес?– Дроздовик владеет тем краем лесным;Будь ты ему женушкой – был бы твоим.– Ах я, бедняжка-бедняжка!Зачем я ему отказала!

Потом пришлось им идти по лугу, и королевна опять спросила:

– Ах, чей это славный, зеленый луг?– Дроздовик владеет тем лугом большим;Будь ты ему женушкой – был бы твоим.– Ах я, бедняжка-бедняжка!Зачем я ему отказала!

Потом прошли они через большой город, и она вновь спросила:

– Чей это город прекрасный, большой?– Дроздовик владеет всей той стороной.Будь ты ему женушкой – был бы он твой!– Ах я, бедняжка-бедняжка!Зачем я ему отказала!

«Ну послушай-ка! – сказал певец. – Мне это вовсе не нравится, что ты постоянно сожалеешь о твоем отказе и желаешь себе другого мужа. Или я тебе не по нраву пришелся?» Вот наконец пришли они к маленькой-премаленькой избушечке, и королевна воскликнула:

– Ах, господи, чей тут домишко такой,Ничтожный и тесный и с виду дрянной?

Певец отвечал ей: «Это твой и мой дом, и в нем мы с тобой заживем». Она должна была согнуться, чтобы войти в низенькую дверь. «А где же слуги?» – спросила королевна. «Слуги? Это зачем? – отвечал певец. – Ты сама должна все для себя делать. Разведи-ка сейчас же огонь да свари мне чего-нибудь поесть: я очень устал». Но королевна, как оказалось, ничего не смыслила в хозяйстве: не умела ни огня развести, ни сварить что бы то ни было; муж ее сам должен был приняться за дело, чтобы хоть какого-нибудь толку добиться. Разделив свою скромную трапезу, они легли спать; но на другое утро муж уже ранешенько поднял жену с постели, чтобы она могла все прибрать в доме. Денек-другой жили они таким образом, перебиваясь кое-как, и затем все запасы их пришли к концу. Тогда муж сказал королевне: «Жена! Этак дело идти не может, чтобы мы тут сидели сложа руки и ничего не зарабатывали. Ты должна приняться за плетенье корзинок». Он пошел, нарезал ивовых ветвей и притащил их домой целую охапку; начала она плести, но крепкий ивняк переколол нежные руки королевны. «Ну я вижу, что это дело у тебя не идет на лад, – сказал муж, – и лучше уж ты примись за пряжу, может быть, прясть ты можешь лучше, чем плесть…» Она принялась тотчас за пряжу; но жесткая нитка стала въедаться в ее мягкие пальчики, так что они все окровенились. «Вот, изволишь ли видеть, – сказал ей муж, – ведь ты ни на какую работу не годна, – ты для меня не находка! Ну да вот еще-таки попробуем – станем торговать горшками и глиняной посудой: ты должна будешь выйти на базар и приняться за торговлю этим товаром». – «Ах, боже мой! – подумала она. – Что, если на базар явятся люди из королевства моего отца да увидят меня, что я там сижу с товаром и торгую! То-то они надо мною посмеются!» Но делать было нечего: она должна была с этим примириться из-за куска хлеба. При первом появлении королевны на базаре все хорошо сошло у нее с рук: все покупали у нее товар очень охотно, потому что она сама была так красива… И цену ей давали, какую она запрашивала; а многие даже давали ей деньги и горшков у нее не брали вовсе. После того пожили они сколько-то времени на свои барыши; а когда все проели, муж опять закупил большой запас товара и послал жену на базар. Вот она и уселась со своим товаром на одном из углов базара, расставила товар вокруг себя и стала продавать. Как на грех из-за угла вывернулся какой-то пьяный гусар на коне, въехал в самую середину ее горшков и перебил их все на мелкие кусочки. Королевна стала плакать и со страху не знала даже, что делать. «Что со мной будет! – воскликнула она. – Что мне от мужа за это будет?» Она побежала к мужу и рассказала ему о своем горе. «А кто тебе велел садиться на углу с твоим хрупким товаром! Нечего реветь-то! Вижу и так, что ты ни к какой порядочной работе не годишься. Так вот: был я в замке у нашего короля, на кухне, и спрашивал, не нужна ли им судомойка? Ну и обещали мне, что возьмут тебя на эту должность; по крайней мере хоть кормить-то тебя будут даром».

И пришлось королевне в судомойках быть, и повару прислуживать, и справлять самую черную работу. В обоих боковых своих карманах она подвязала по горшочку и в них приносила домой то, что от стола королевского оставалось, и этим питались они вместе с мужем. Случилось однажды, что в замке, наверху, назначено было праздновать свадьбу старшего королевича; и вот бедная королевна тоже поднялась наверх и вместе с прочей челядью стала в дверях зала, чтобы посмотреть на свадьбу. Зажжены были свечи; стали съезжаться гости, один красивее другого, один другого богаче и великолепнее по наряду, и бедная королевна, с грустью подумав о своей судьбе, стала проклинать свою гордость и высокомерие, благодаря которым она попала в такое тяжкое унижение и нищету. Слуги, проходя мимо нее, бросали ей от времени до времени крошки и остатки тех вкусных блюд, от которых до нее доносился запах, и она тщательно припрятывала все это в свои горшочки и собиралась нести домой. Вдруг из дверей зала вышел королевич, наряженный в бархат и атлас, с золотыми цепями на шее. И когда он увидел, что красавица королевна стоит в дверях, он схватил ее за руку и захотел с нею танцевать; но та упиралась и перепугалась чрезвычайно, узнав в нем короля Дроздовика, который за нее сватался и был ею осмеян и отвергнут. Однако же ее нежелание не привело ни к чему: он насильно вытащил ее в зал… И вдруг лопнул у нее на поясе тот шнур, которым были подвязаны к карманам ее горшочки для кушанья, и горшочки эти вывалились, и суп разлился по полу, и объедки рассыпались повсюду. Когда все гости это увидели, то весь зал огласился смехом; отовсюду послышались насмешки, и несчастная королевна была до такой степени пристыжена, что она готова была сквозь землю провалиться. Она бросилась к дверям, собираясь бежать, но и на лестнице ее кто-то изловил и вновь привел в зал; а когда она оглянулась, то увидела перед собою опять-таки короля Дроздовика. Он сказал ей ласково: «Не пугайся! Я и тот певец, который жил с тобою в жалком домишке, – мы одно и то же лицо: из любви к тебе я надел на себя эту личину. Я же и на базаре выезжал в виде пьяного гусара, который тебе перебил все горшки. Все это было сделано для того, чтобы смирить твою гордость и наказать твое высокомерие, которое тебя побудило осмеять меня». Тут королевна горько заплакала и сказала: «Я была к тебе очень несправедлива и потому недостойна быть твоей женой». Но он отвечал ей: «Утешься, миновали для тебя трудные дни – и мы с тобою теперь отпразднуем свою свадьбу». Подошли к ней придворные дамы, нарядили ее в богатейшие наряды, и отец ее явился тут же, и весь двор; все желали ей счастья в брачном союзе с королем Дроздовиком. Пошло уж тут настоящее веселье: стали все и петь, и плясать, и за здоровье молодых пить!.. А что, друг, недурно бы и нам с тобою там быть?

Зимним деньком, в то время как снег валил хлопьями, сидела одна королева и шила под окошечком, у которого рама была черного дерева. Шила она и на снег посматривала и уколола себе иглой палец до крови. И подумала королева про себя: «Ах, если бы у меня родился ребеночек, белый как снег, румяный как кровь и чернявый как черное дерево!» И вскоре желание ее точно исполнилось: родилась у ней доченька – белая как снег, румяная как кровь и черноволосая; и была за свою белизну названа Снегурочкой. И чуть только родилась доченька, королева-мать и умерла.

Год спустя король женился на другой. Эта вторая жена его была красавица, но и горда, и высокомерна, и никак не могла потерпеть, чтобы кто-нибудь мог с нею сравняться в красоте. Притом у ней было такое волшебное зеркальце, перед которым она любила становиться, любовалась собой и говаривала:

Тогда и отвечало ей зеркальце:

И она отходила от зеркальца довольная-предовольная и знала, что зеркальце ей неправды не скажет.

Снегурочка же между тем подрастала и хорошела, и уже на восьмом году она была прекрасна, как ясный день. И когда королева однажды спросила у зеркальца:

зеркальце отвечало ей:

Ужаснулась королева – пожелтела, позеленела от зависти. С того часа, как, бывало, увидит Снегурочку, так у нее сердце от злобы на части разорваться готово. И зависть с гордостью, словно сорные травы, так и стали возрастать в ее сердце и разрастаться все шире и шире, так что наконец ни днем ни ночью не стало ей покою. И вот позвала она однажды своего псаря и сказала: «Выведи эту девчонку в лес, чтобы она мне более на глаза не попадалась. Убей ее и в доказательство того, что мое приказание исполнено, принеси мне ее легкое и печень». Псарь повиновался, вывел девочку из дворца в лес, и как вынул свой охотничий нож, чтобы пронзить невинное сердце Снегурочки, та стала плакать и просить: «Добрый человек, не убивай меня; я убегу в дремучий лес и никогда уже не вернусь домой». Пожалел псарь хорошенькую девочку и сказал: «Ну и ступай – бог с тобой, бедная девочка!» А сам подумал: «Скоро растерзают тебя в лесу дикие звери». И все же у него словно камень с сердца свалился, когда он пощадил ребенка. Как раз в это время молодой олень выскочил из кустов; псарь приколол его, вынул из него легкое с печенью и принес их королеве в доказательство того, что ее приказание исполнено. Повару приказано было их посолить и сварить, и злая баба съела их, воображая, что ест легкое и печень Снегурочки.

И вот очутилась бедняжка в дремучем лесу одинешенька, и стало ей так страшно, что она каждый листочек на деревьях осматривала и не знала, что ей делать и как ей быть. И пустилась бежать, и бежала по острым камням и по колючим кустарникам, и дикие звери сновали мимо нее взад и вперед, но ей не причиняли никакого вреда. Бежала она, пока несли ее резвые ноженьки, почти до вечера; когда же утомилась, то увидела маленькую хижинку и вошла в нее. В этой хижинке все было маленькое, но такое чистенькое и красивенькое, что и сказать нельзя. Посреди хижины стоял столик с семью маленькими тарелочками, и на каждой тарелочке по ложечке, а затем семь ножичков и вилочек и при каждом приборе по чарочке. Около стола стояли рядком семь кроваток, прикрытых белоснежным постельным бельем. Снегурочка, которой очень и есть, и пить хотелось, отведала с каждой тарелочки овощей и хлеба и из каждой чарочки выпила по капельке вина, потому что она не хотела все отнять у одного. Затем, утомленная ходьбой, она пыталась было прилечь на одну из кроваток; но никакая не пришлась ей впору; одна была слишком длинна, другая – слишком коротка, и только седьмая пришлась ей как раз впору. В ней она и улеглась, перекрестилась и заснула.

Когда совсем стемнело, пришли в хижину ее хозяева – семеро карликов, которые в горах рылись, добывая руду. Засветили они свои семь свечей, и, когда в хижинке стало светло, они увидели, что кто-то у них побывал, потому что не все было в том порядке, в каком они все в своем жилье оставили. Первый сказал: «Кто сидел на моем стульчике?» Второй: «Кто поел с моей тарелочки?» Третий: «Кто от моего хлебца отломил кусочек?» Четвертый: «Кто моего кушанья отведал?» Пятый: «Кто моей вилочкой поел?» Шестой: «Кто моим ножичком порезал?» Седьмой: «Кто из моей чарочки отпил?» Тут первый обернулся и увидел, что на его постели была маленькая складочка; он тотчас сказал: «Кто к моей постели прикасался?» Сбежались к кроваткам и все остальные и закричали: «И в моей, и в моей тоже кто-то полежал!» А седьмой, заглянув в свою постель, увидел лежавшую в ней спящую Снегурочку. Позвал он и остальных, и те сбежались и стали восклицать от изумления и принесли к кроватке свои семь свечей, чтобы осветить Снегурочку. «Ах, боже мой! – воскликнули они. – Как эта малютка красива!» – и так все были обрадованы ее приходом, что не решились и разбудить ее, и оставили ее в покое на той постельке. А седьмой карлик решился провести ночь так: в кроватке каждого из своих товарищей он должен был проспать по одному часу.

С наступлением утра проснулась Снегурочка и, увидев семерых карликов, перепугалась. Они же отнеслись к ней очень ласково и спросили ее: «Как тебя звать?» – «Меня зовут Снегурочкой», – отвечала она. «Как ты попала в наш дом?» – спросили ее карлики. Тогда она им рассказала, что мачеха приказала было ее убить, а псарь ее пощадил, и вот она бежала целый день, пока не наткнулась на их хижинку. Карлики сказали ей: «Не хочешь ли ты присматривать за нашим домашним хозяйством – стряпать, стирать на нас, постели постилать, шить и вязать? И если ты все это будешь аккуратно и опрятно делать, то можешь у нас остаться надолго и ни в чем не будешь терпеть недостатка». – «Извольте, – отвечала Снегурочка, – с большим удовольствием». И осталась у них. Дом их она содержала в большом порядке; поутру они обыкновенно уходили в горы, на поиски меди и золота, вечером возвращались в свою хижинку, и тогда для них всегда была готова еда. Весь день Снегурочка оставалась одна-одинешенька в доме, а потому добрые карлики предостерегали ее и говорили: «Берегись своей мачехи! Она скоро прознает, где ты находишься, так не впускай же никого в дом, кроме нас».

А королева-мачеха после того, как она съела легкое и печень Снегурочки, предположила, что она и есть теперь первая красавица во всей той стране, и сказала:

Тогда зеркальце ей отвечало:

Королева испугалась; она знала, что зеркальце никогда не лгало, и поняла, что псарь ее обманул и что Снегурочка жива. И стала она думать и думать о том, как бы ей извести падчерицу, потому что зависть не давала ей покоя и ей непременно хотелось быть первой красавицей во всей стране. Когда же она наконец нечто придумала, она подкрасила себе лицо, переоделась старой торговкой и стала совершенно неузнаваемой. В этом виде направилась она в путь-дорогу, за семь гор, к хижине семи карликов, постучалась в их дверь и крикнула: «Товары разные, дешевые, продажные!» Снегурочка глянула из окошечка и крикнула торговке: «Здравствуй, тетушка, что продаешь?» – «Хороший товар, первейшего сорта, – отвечала торговка, – шнурки, тесемки разноцветные». И вытащила напоказ один шнурок, сплетенный из пестрого шелка. «Ну эту-то торговку я, конечно, могу впустить сюда», – подумала Снегурочка, отомкнула дверь и купила себе красивый шнурок. «Э-э, дитятко, – сказала Снегурочке старуха, – на что ты похожа! Пойди-ка сюда, дай себя зашнуровать как следует!» Снегурочка и не предположила ничего дурного, обернулась к старухе спиною и дала ей зашнуровать себя новым шнурком; та зашнуровала быстро, да так крепко, что у Снегурочки разом захватило дыхание, и она замертво пала наземь. «Ну теперь уж не бывать тебе больше первой красавицей!» – сказала злая мачеха и удалилась поспешно.

Вскоре после того, в вечернюю пору, семеро карликов вернулись домой, и как же перепугались, когда увидели Снегурочку, распростертую на земле; притом она и не двигалась, и не шевелилась – была словно мертвая. Они ее подняли и, увидев, что она обмерла от слишком тесной шнуровки, тотчас разрезали шнурок – и она стала опять дышать, сначала понемногу, а затем и совсем ожила. Когда карлики от нее услышали о том, что с нею случилось, они сказали: «Эта старая торговка была твоя мачеха, безбожная королева; остерегайся и никого не впускай в дом в наше отсутствие».

А злая баба, вернувшись домой, подошла к зеркальцу и спросила:

И зеркальце ей по-прежнему отвечало:

Услышав это, злая мачеха так перепугалась, что вся кровь у нее прилила к сердцу: она поняла, что Снегурочка опять ожила. «Ну уж теперь-то, – сказала она, – я что-нибудь такое придумаю, что тебя сразу прикончит!» – и при помощи различных чар, в которых она была искусна, она сделала ядовитый гребень. Затем переоделась и приняла на себя образ другой старухи. Пошла за семь гор к дому семи карликов, постучалась в их дверь и стала кричать: «Товары, товары продажные!» Снегурочка выглянула из окошечка и сказала: «Проходите, я никого в дом впускать не смею». – «Ну а посмотреть-то на товар, верно, тебе не запрещено», – сказала старуха, вытащила ядовитый гребень и показала его Снегурочке. Гребень до такой степени приглянулся девочке, что она дала себя обмануть и отворила дверь торговке. Когда они сошлись в цене, старуха сказала: «Дай же я тебя причешу как следует». Бедной Снегурочке ничто дурное и в голову не пришло, и она дала старухе полную волю чесать ее как угодно; но едва только та запустила ей гребень в волосы, как его ядовитые свойства подействовали, и Снегурочка лишилась сознания. «Ну-ка ты, совершенство красоты! – проговорила злая баба. – Теперь с тобою дело покончено». И пошла прочь. К счастью, это происходило под вечер, около того времени, когда карлики домой возвращались. Когда они увидели, что Снегурочка лежит замертво на земле, они тотчас заподозрили мачеху, стали доискиваться и нашли в волосах девушки ядовитый гребень, и едва только его вынули, Снегурочка пришла в себя и рассказала все, что с ней случилось. Тогда они еще раз предостерегли ее, чтобы она была осторожнее и никому бы не отворяла дверь.

А между тем королева, вернувшись домой, стала перед зеркальцем и сказала:

И зеркальце отвечало ей, как и прежде:

Когда она это услышала, то задрожала от бешенства. «Снегурочка должна умереть! – воскликнула она. – Если бы даже и мне с ней умереть пришлось!» Затем она удалилась в потайную каморочку, в которую никто, кроме нее, не входил, и там изготовила ядовитое-преядовитое яблоко. С виду яблоко было чудесное, наливное, с румяными бочками, так что каждый, взглянув на него, хотел его отведать; а только откуси кусочек – и умрешь. Когда яблоко было изготовлено, королева размалевала себе лицо, переоделась крестьянкою и пошла за семь гор к семи карликам. Постучалась она у их дома, а Снегурочка и выставила головку в окошечко, и сказала: «Не смею я никого сюда впустить, семь карликов мне это запретили». – «А мне что до этого? – отвечала крестьянка. – Куда же я денусь со своими яблоками. На вот, одно, пожалуй, хоть тебе подарю». – «Нет, – отвечала Снегурочка, – не смею я ничего принять». – «Да ты уж не отравы ли боишься? – спросила крестьянка. – Так вот, посмотри, я разрежу яблоко надвое: румяную половиночку ты скушай, а другую я сама съем». А яблоко-то у ней было так искусно приготовлено, что только румяная половина его и была отравлена. Снегурочке очень хотелось отведать этого чудного яблока, и, когда она увидела, что крестьянка ест свою половину, она уж не могла удержаться от этого желания, протянула руку из окна и взяла отравленную половинку яблока. Но чуть только она откусила кусочек, как упала замертво на пол. Тут королева-мачеха посмотрела на нее ехидными глазами, громко рассмеялась и сказала: «Вот тебе и бела как снег, и румяна как кровь, и чернява как черное дерево! Ну уж на этот раз тебя карлики оживить не смогут!» И когда она, придя домой, стала перед зеркальцем и спросила:

зеркальце наконец ей ответило:

Только тут и успокоилось ее завистливое сердце, насколько завистливое сердце может успокоиться.

Карлики, вечерком вернувшись домой, нашли Снегурочку, распростертую на полу, бездыханную – помертвевшую. Они ее подняли, стали доискиваться повода к ее обмиранью – искали отравы, расшнуровали ее, расчесали ей волосы, обмыли ее водою с вином; однако же ничто не могло помочь ей: Снегурочка была мертва и осталась мертвою. Они положили ее в гроб и сели кругом его все семеро, стали оплакивать и оплакивали ровно три дня подряд. Уж они собирались и похоронить ее, но она на вид казалась такою свежею, словно живою: даже и щеки ее горели прежним чудным румянцем. Они сказали: «Нет, мы не можем ее опустить в темные недра земли», – и заказали для нее другой, прозрачный хрустальный гроб, вложили в него Снегурочку, так что ее со всех сторон можно было видеть, а на крышке надписали золотыми буквами ее имя и то, что она была королевская дочь. Затем они внесли гроб на вершину горы, и один из них постоянно оставался при нем на страже. И даже звери, даже птицы, приближаясь к гробу, оплакивали Снегурочку: сначала прилетела сова, затем ворон и наконец голубочек.

И долго-долго лежала Снегурочка в гробу, и не изменялась, и казалась как бы спящею – и была по-прежнему бела как снег, румяна как кровь, чернява как черное дерево. Случилось как-то, что в тот лес заехал королевич и подъехал к дому карликов, намереваясь в нем переночевать. Он увидел гроб на горе и красавицу Снегурочку в гробу и прочел то, что было написано на крышке гроба золотыми буквами. Тогда и сказал он карликам: «Отдайте мне гроб, я вам за него дам все, чего вы пожелаете». Но карлики отвечали: «Мы не отдадим его за все золото в мире». Но королевич не отступал: «Так подарите же мне его, – я насмотреться не могу на Снегурочку: кажется, и жизнь мне без того не мила будет! Подарите – и я буду ее почитать и ценить как милую подругу!» Сжалились добрые карлики, услышав такую горячую речь из уст королевича, и отдали ему гроб Снегурочки.

Королевич приказал своим слугам нести гроб на плечах. Понесли они его да споткнулись о какую-то веточку, и от этого сотрясения выскочил из горла Снегурочки тот кусок отравленного яблока, который она откусила. Как выскочил, так она открыла глаза, приподняла крышку гроба и сама поднялась в нем – жива-живехонька. «Боже мой! Где же это я?» – воскликнула она. Королевич сказал радостно: «Ты у меня! – рассказал ей все случившееся и добавил: – Ты мне милее всего на свете; поедем со мною в замок отца – и будь мне супругою». Снегурочка согласилась и поехала с ним, и ее свадьба была сыграна с большим блеском и великолепием.

На это празднество была приглашена и злая мачеха Снегурочки. Как только она принарядилась на свадьбу, так стала перед зеркальцем и сказала:

Но зеркальце отвечало:

Злая баба, услышав это, произнесла страшное проклятие, а потом вдруг ей стало так страшно, так страшно, что она с собою и совладать не могла.

Сначала она и вовсе не хотела ехать на свадьбу; однако же не могла успокоиться – поехала, чтобы повидать молодую королеву. Едва переступив порог свадебного чертога, она узнала в королеве Снегурочку и от ужаса с места двинуться не могла. Но для нее уже давно были приготовлены железные башмаки и поставлены на горящие уголья… Их клещами втащили в комнату и поставили перед злой мачехой. Затем ее заставили вставить ноги в эти раскаленные башмаки и до тех пор плясать в них, пока она не грохнулась мертвая наземь.

Некогда жили да были три брата, которые все более и более беднели и наконец впали в такую нужду, что и голод терпеть пришлось, и на зубок уж положить было нечего. Вот и стали они говорить: «Так дальше жить нельзя – лучше уж нам пойти по белу свету, поискать своего счастья». Снарядились они так-то в путь-дорогу и не одну уже сотню верст прошли, не одну тропочку протоптали, а счастья своего все еще не повстречали. Идучи путем-дорогою, зашли они однажды в дремучий лес и среди того леса увидели гору, а как поближе подошли к ней – гора-то оказалась из чистого серебра. Тогда старший из троих братьев сказал: «Вот я и нашел желанное счастье и никакого иного не желаю». Он набрал серебра сколько мог снести, затем свернул с дороги и воротился домой. Оба остальные сказали: «Мы не того желаем от счастья – нам надо чего-нибудь такого, что бы подороже серебра было». И, не коснувшись серебра, они пошли дальше. После того как они еще дня два-три шли путем-дорогою, подошли они к горе, которая вся целиком была из чистого золота. Второй брат призадумался было и был в нерешительности. «Что должен я сделать? – сказал он. – Взять ли мне этого золота столько, чтобы мне на мой век хватило, или мне с братом дальше идти?» Наконец он принял твердое решение, наполнил свои карманы золотом, насколько было возможно, простился с братом и направился домой. А третий брат сказал: «Серебро и золото меня не привлекают: не хочу отказаться от своего счастья – быть может, мне предстоит еще что-нибудь лучшее в будущем». И пошел дальше, и шел целых три дня; тут уж зашел он в лес, который был еще обширнее всех предшествовавших: казалось, ему ни конца ни края нет! А так как у него ни есть, ни пить было нечего, то он и дошел до полного истощения. Попробовал он влезть на высокое дерево, чтобы посмотреть, не увидит ли он оттуда край леса; однако же, насколько мог он охватить пространство глазом, вдали ничего не было видно, кроме верхушек деревьев.

Стал он слезать с дерева, а голод его так мучил, что он подумал: «Ах, только бы мне еще разок поесть удалось!» И что же? Чуть спустился, видит с изумлением, что под деревом стоит стол, и весь он заставлен кушаньями, от которых так и несется благоухание. «На этот раз, – сказал он, – мое желание исполнилось вовремя». И, не справляясь о том, кто принес это кушанье и кто его варил, он прямо подошел к столу и стал есть с наслаждением, пока не удовлетворил своего голода. Поевши, он подумал: «Было бы очень жалко эту тонкую скатерку бросить здесь, в лесу». Чистенько сложил ее уголок с уголком и спрятал в карман. Затем пошел он далее, и вечером, когда опять почуял голод, он задумал опять испробовать свою скатерку, разостлал ее и сказал: «Желаю, чтобы на тебе еще раз явились хорошие блюда в изобилии». И чуть только пожелал, как уж вся скатерть была заставлена блюдами с самыми лучшими кушаньями. «Ну теперь я вижу, в какой кухне для меня кушанье готовится! Эта скатерка мне милее будет, чем целая гора золота или серебра!..» Он понял, что в руках у него скатерка-самовёртка! Но и этой диковинки ему еще было недостаточно, чтобы вернуться домой на покой: он хотел еще побродить по белу свету и еще попытать счастья. И пошел дальше по лесу, и в одном из глухих уголков повстречал черномазого угольщика, который обжигал уголья в угольной яме; тут же стоял у него на огне котелок с картофелем, который он себе готовил на ужин. «Здорово, черномазый! – сказал он угольщику. – Ну что? Каково поживаешь в своем одиночестве?» – «Изо дня в день – все то же, – отвечал угольщик, – и что ни вечер, то картофель; коли хочешь его отведать – будь моим гостем». – «Спасибо, – отвечал путник, – я не хочу у тебя отнимать твоего ужина, тем более что ты на гостя ведь не рассчитывал; лучше я тебя приглашу с собою поужинать». – «А кто же тебе сготовит ужин? – спросил угольщик. – Я вижу, что у тебя нет с собою никаких запасов, а отсюда на два часа пути не сыщется вокруг никого, кто бы мог тебя хоть чем-нибудь снабдить». – «Ну а все же я тебя таким кушаньем угощу, какого ты еще никогда не едал». Тут он вынул свою скатерку-самовёртку, разостлал ее на земле и сказал: «Скатёрка, накройся!» – и тотчас явилось на скатерке и вареное, и жареное, и все было так горячо, как будто только сейчас из печки.

Угольщик и глаза вытаращил; но, впрочем, не заставил себя долго просить, а подсел к кушанью и давай себе набивать в свой черный рот кусок за куском. Когда они насытились, угольщик почмокал губами и сказал: «Слышь-ка, твоя скатёрка мне по вкусу пришлась; она была бы мне очень кстати здесь, в лесу, где никто не может мне сварить ничего вкусного. И я бы мог тебе предложить недурной обмен: вон в уголку висит моя котомка, бывший солдатский ранец, поношенный и неказистый на вид; а сила в нем таится немалая… Но как я в нем больше не нуждаюсь, то я и могу променять его на твою скатерку». – «Сначала я должен узнать, какая же это в нем сила-то?» – возразил путник. «Это могу тебе объяснить, – сказал угольщик. – Стоит тебе только по тому ранцу похлопать ладонью, как выскочат из него ефрейтор и шесть человек солдат, в полной амуниции и вооружении, и, что бы ты ни приказал им, они все исполнят». – «Ну что же? Я со своей стороны не прочь и поменяться». И он отдал угольщику свою скатерку, снял ранец с крючка, навесил на себя и распрощался. Отойдя немного, он захотел испытать чудодейственную силу ранца и похлопал по нему ладонью. Тотчас явилась перед ним команда из шести молодцов и ефрейтора, который спросил: «Что прикажет отец-командир?» – «Скорым шагом марш к угольщику и потребуйте от него мою скатерку-самовёртку». Те сейчас – налево-кругом и очень скоро выполнили приказание: взяли у угольщика скатерку, не спрашивая.

Он опять скомандовал им: «В ранец!» – пошел далее и думал, что его счастье ему еще-таки послужит. На закате солнца пришел он к другому угольщику, который суетился около огня, варил себе ужин. «Коли хочешь со мною поесть, – сказал закоптелый парень, – картофелю с солью да без сала, так к нам подсаживайся». – «Нет, – отвечал ему путник, – на этот раз ты будь моим гостем», – да и раскинул свою скатерку, которая тотчас заставилась превкусными кушаньями. Так они посидели, попили и поели и были очень довольны друг другом. После еды угольщик и сказал путнику: «Вон, видишь, лежит потасканная шляпёнка, и в той шляпёнке есть диковинные свойства: если кто ее наденет и повернет на голове задом наперед – разом грянут пушки, словно их двенадцать в ряд стояло, и все разом в пух расшибут, что бы там ни было. У меня эта шляпёнка висит без всякой пользы, а на твою скатерку я бы охотно променял ее». – «Ну что ж? Пожалуй», – сказал путник и поменялся с угольщиком. Но, пройдя немного пути, он похлопал по своему ранцу, и его команда должна была ему возвратить от угольщика скатерку-самовёртку.

«Ну вот! Это одно к одному подходит, – подумал он про себя, – и мне сдается, что счастье мое еще не оскудело». И он точно не ошибся. Пробыв еще день в пути, пришел он к третьему угольщику, который тоже стал угощать его картофелем с солью да без сала. А он угостил его со своей скатёрки-самовёртки, и это угощенье показалось угольщику в такой степени вкусным, что тот в обмен на скатёрку предложил ему взять рожок, обладавший совсем особыми свойствами. Стоило только на нем заиграть – и падали разом высокие стены и укрепления, и целые деревни и города обращались в груды развалин. Он точно так же поменялся с угольщиком скатертью на рожок, но опять ее вернул себе при помощи своей команды, так что наконец оказался одновременно обладателем и ранца, и шляпёнки, и рожка. «Вот теперь, – сказал он, – теперь я всем обзавелся, и наступило время мне вернуться домой и посмотреть, как мои братцы поживают».

Когда он вернулся на родину, то убедился, что его братья на свое серебро и золото построили прекрасный дом и жили в свое удовольствие. Он вошел в их дом, но так как платье на нем было рваное и поношенное, на голове у него помятая шляпёнка, а за спиною потертая котомка, то они не хотели его признать за своего брата. Они осмеяли его и сказали: «Ты только выдаешь себя за нашего брата, который пренебрегал и серебром, и золотом и все искал для себя лучшего счастья! Тот уж, вероятно, вернется к нам во всем блеске, каким-нибудь королем, что ли, а уж никак не нищим!» – и выгнали его за двери.

Тогда он разгневался, стал хлопать по своему ранцу до тех пор, пока полтораста молодцов вытянулись перед ним во фронт. Он приказал им окружить дом братьев, а двоим из них – наломать пучок прутьев с орешника и обоих гордецов до тех пор угощать этими прутьями, пока они не признают его за брата. Поднялся шум, сбежались люди и хотели оказать помощь обоим братьям в их беде; однако же никак не могли с солдатами справиться. Донесли о случившемся королю, и тот, недовольный нарушением порядка, приказал капитану выступить со своей ротой против возмутителей и выгнать их из города. Но добрый молодец выхлопал из ранца команду гораздо помногочисленнее роты, побил капитана и заставил его солдат отступить с разбитыми носами. Король сказал: «Этого проходимца следует проучить!». И выслал против него на другой день еще больше людей, но и те ничего не могли поделать. Наш молодец выставил против него войско сильнее прежнего, да чтобы поскорее-то расправиться с королевскими солдатами, повернул на голове раза два свою шляпёнку: грянули пушки, и королевское войско было побито и обращено в постыдное бегство. «Ну теперь уж я до тех пор не помирюсь, – сказал молодец, – пока король не отдаст за меня замуж свою дочку и не передаст мне право на управление всею страной от его имени». Это было передано королю, и тот сказал дочери: «Плетью обуха не перешибешь! Ничего не остается более мне делать, как исполнить его желание… Коли я хочу жить в мире и притом хочу удержать венец на голове, – так я должен тебя ему отдать».

Свадьбу сыграли, но королевна очень была разгневана тем, что ее супруг был человек простой, что он ходил в помятой шляпёнке и носил за спиною потертый ранец. Она бы очень охотно от него готова была отделаться, и день и ночь только о том и думала, как бы этого добиться. Вот и надумала она: «Уж не в этом ли ранце и заключается вся его чудодейственная сила?» И прикинулась она ласковой и, когда размягчилось его сердце, стала ему говорить: «Если бы ты, по крайней мере, откинул этот противный ранец, который так ужасно тебя безобразит, что мне за тебя становится совестно». – «Милый друг! – отвечал он. – Да ведь этот ранец – мое самое дорогое сокровище! Пока он у меня в руках, мне никто на свете не страшен!» – И открыл ей, какими он обладал дивными свойствами. Тогда она бросилась к нему на шею, как будто для того, чтобы обнять и расцеловать его, а между тем проворно отвязала у него ранец из-за спины и бросилась с ним бежать. Оставшись наедине с этим ранцем, она стала по нему похлопывать и приказала солдатам, чтобы они своего прежнего начальника захватили и вывели бы из королевского дворца. Они повиновались, и лукавая жена приказала еще большему количеству войска идти за ним следом и совсем прогнать его из той страны. Пришлось бы ему пропадать, кабы не его шляпёнка! Но едва только он высвободил руки, то сейчас же повернул ее – разок-другой… И загремели пушки, и все сразу сбили и смяли, и королева сама должна была к нему прийти и молить его о пощаде. Так-то она умильно просила, так горячо обещала ему исправиться, что он сдался на ее уговоры и согласился с ней помириться. Она стала к нему ласкаться, прикинулась очень любящей его и несколько времени спустя сумела так его одурачить, что он ей проговорился и высказал: «Против меня и с моим ранцем ничего не поделаешь, пока я своей шляпёнкой владею». Узнав эту тайну, она дала ему заснуть, отняла у него шляпёнку и приказала выбросить его самого на улицу. Но она не знала, что у него еще оставался рожок в запасе, и он в гневе стал в него трубить изо всей мочи. Тотчас рухнуло все кругом: попадали стены и укрепления, города и деревни обратились в груды развалин, и под ними погибли и король, и его дочка. И если бы он еще потрубил немного и не отложил бы своего рожка в сторону, то все бы было разрушено и во всей стране камня на камне не осталось бы… Тут уж никто не стал ему больше противиться, и он был признан королем над всей тою страною.

Много-много лет назад жил да был мельник, бедный-пребедный; а дочь у него была красавица. Случилось как-то однажды, что пришлось ему говорить с королем, и вот он, чтобы придать себе побольше весу, сказал ему: «Есть у меня дочка, такая-то искусница, что вот и солому тебе в золото переткать сумеет». Король сказал мельнику: «Это искусство недурное, и если твоя дочь точно уж такая искусница, как ты говоришь, то приведи ее завтра ко мне в замок – я ее испытаю». Когда мельник привел свою дочь, король отвел ее в особую каморку, битком набитую соломой, дал ей самопрялку и мотовило и сказал: «Садись-ка за работу, если ты в течение этой ночи до завтрашнего раннего утра не перепрядешь всю эту солому в золото, то велю тебя казнить». Затем он своими руками запер каморку, и она осталась там одна.

Так и сидела там бедняжка, мельникова дочь, и придумать не могла, как ей спастись от лютой смерти? Она и понятия не имела о том, как солому перепрясть в золотые нити, и так пугалась ожидавшей ее участи, что наконец залилась слезами. Вдруг дверь приотворилась и к ней в каморку вошел маленький человечек и сказал: «Добрый вечер, мельникова дочка, о чем ты так плачешь?» – «Ах, ты не знаешь моего горя! – отвечала ему девушка. – Вот всю эту солому я должна переткать в золотые нити, а я этого совсем не умею!» Человечек сказал: «А ты что же мне дашь, если я тебе все это перепряду?» – «Ленточку, что у меня на шее», – отвечала девушка. Тот взял у нее ленточку, присел за самопрялку да – шур, шур, шур – три раза обернет – и шпулька намотана золотом. Он вставил другую, опять – шур, шур, шур, три раза обернет – и вторая готова. И так продолжалась работа до самого утра, и вся солома была перепрядена, и все шпульки намотаны золотом. При восходе солнца пришел король, и когда увидел столько золота, то и удивился, и обрадовался; но сердце его еще сильнее прежнего жаждало золота и золота. Он велел перевести мельникову дочку в другой покой, значительно больше этого, также наполненный соломою, и приказал ей все это количество соломы также перепрясть в одну ночь, если ей жизнь дорога. Девушка не знала, как ей быть, и стала плакать, и вновь открылась дверь, явился тот же маленький человечек и сказал: «А что ты мне дашь, если я и эту солому возьмусь тебе перепрясть в золото?» – «С пальчика колечко», – отвечала девушка. Человечек взял колечко, стал опять поскрипывать колесиком самопрялки, и к утру успел перепрясть всю солому в блестящее золото. Король, увидев это, чрезвычайно обрадовался; но ему все еще не довольно было золота. Он велел переместить мельникову дочку в третий покой, еще больше двух первых, битком набитый соломой, и сказал: «И эту ты должна также перепрясть в одну ночь, и, если это тебе удастся, я возьму тебя в супруги себе». А сам про себя думал: «Хоть она и мельникова дочь, а все же я и в целом свете не найду себе жены богаче ее!» Как только девушка осталась одна в своем покое, человечек и в третий раз к ней явился и сказал: «Что мне дашь, если я тебе и в этот раз перепряду всю солому?» – «У меня нет ничего, что бы я могла тебе дать», – отвечала девушка. «Так обещай же, когда будешь королевой, отдать мне первого твоего ребенка». «Кто знает еще, как оно будет?» – подумала мельникова дочка и, не зная, чем помочь себе в беде, пообещала человечку, что она исполнит его желание, а человечек за это еще раз перепрял ей всю солому в золото. И когда на другое утро король пришел и все нашел в том виде, как он желал, то он с ней обвенчался, и красавица мельникова дочь стала королевой.

Год спустя королева родила очень красивого ребенка и совсем позабыла думать о человечке, помогавшем ей в беде; как вдруг он вступил в ее комнату и сказал: «Ну теперь отдай же мне обещанное». Королева перепугалась и предлагала ему все сокровища королевства ее, если только он оставит ей ребенка; но человечек отвечал: «Нет, мне живое существо милее всех сокровищ в мире». Тогда королева стала так горько плакать и жаловаться на свою участь, что человечек над нею сжалился: «Я тебе даю три дня сроку, – сказал он. – Если тебе в течение этого времени удастся узнать мое имя, то ребенок останется при тебе».

Вот и стала королева в течение ночи припоминать все имена, какие ей когда-либо приходилось слышать, и сверх того послала гонца от себя по всей стране и поручила ему всюду справляться, какие еще есть имена. Когда к ней на другой день пришел человечек, она начала перечислять все известные ей имена, начиная с Каспара, Мельхиора, Бальцера, и перечислила по порядку все, какие знала; но после каждого имени человечек говорил ей: «Нет, меня не так зовут». На второй день королева приказала по соседству разузнать, какие еще у людей имена бывают, и стала человечку называть самые необычайные и диковинные имена, говоря: «Может быть, тебя зовут Риннебист, или Гаммельсваде, или Шнюрбейн?» – но он на все это отвечал: «Нет, меня так не зовут». На третий день вернулся гонец и рассказал королеве следующее: «Я не мог отыскать ни одного нового имени, но когда я из-за леса вышел на вершину высокой горы, куда разве только лиса да заяц заглядывают, то я там увидел маленькую хижину, а перед нею разведен был огонек, и около него поскакивал пресмешной человечек, приплясывая на одной ножке и припевая:

Сегодня пеку, завтра пиво варю я,А затем и дитя королевы беру я;Хорошо, что не знают – в том я поручусь, —Что я Хламушкой-крошкой зовусь.

Можете себе представить, как была рада королева, когда услышала это имя, и как только, вскоре после того, человечек вошел к ней с вопросом: «Ну государыня-королева, как же зовут меня?» – королева спросила сначала: «Может быть, тебя зовут Кунц?» – «Нет». – «Или Гейнц?» – «Нет». – «Так, может быть, Хламушка-крошка?» – «О! Это сам дьявол тебя надоумил, сам дьявол!» – вскричал человечек и со злости так топнул правою ногою о землю, что ушел в нее по пояс, а за левую ногу в ярости ухватился обеими руками и сам себя разорвал пополам.

Жила-была на свете женщина – настоящая ведьма, – и были у нее две дочери: одна была безобразна и зла, и ту она любила, потому что это была ее родная дочь; другая была прекрасна собою и сердцем добра, и ту ведьма ненавидела, потому что та ей приходилась падчерицей. Однажды падчерица надела фартучек, и он понравился до такой степени ее названой сестре, что та, завидуя сестре, потребовала у матери и себе такого же фартучка. «Повремени, дитятко, – сказала ведьма, – будет у тебя такой фартучек. Твою названую сестрицу давно убить следует, и вот сегодня ночью, как только она заснет, я приду к вашей кровати и отрублю ей голову. Позаботься только о том, чтобы лечь в постели у нее за спиною, а ее повыдвинь вперед». Бедняжка и точно должна была бы поплатиться жизнью, если бы она из укромного уголка не подслушала всей беседы матери с дочкой. В целый день она не посмела и шагу ступить за порог дома, и, когда пришло время спать ложиться, она должна была первая улечься в постель, чтобы ее злая сестра могла лечь позади; но, когда та заснула, падчерица несколько придвинула ее вперед, а сама залезла за ее спину, к стенке. Среди ночи старуха подкралась к постели, держа в правой руке топор, а левой ощупала, лежит ли кто-нибудь, выдвинувшись головой вперед, и затем, ухватив топор в обе руки, отрубила им голову своей родной дочери.

Когда она удалилась, девушка поднялась с постели, пошла к своему милому, который назывался Роландом, и постучалась у его двери. Когда он к ней вышел, она сказала ему: «Слушай, миленький Роланд, мы должны отсюда бежать как можно скорее: мачеха хотела меня убить, но вместо меня убила свою родную дочь. Когда рассветет и она увидит, что сделано ею, то мы погибли!» – «Однако же я тебе советую, – сказал Роланд, – чтобы прежде побега ты взяла у нее из дома ее волшебный жезл, а не то мы не спасемся от ее преследований никаким бегством». Девушка принесла волшебный жезл ведьмы, а затем взяла отрубленную голову сестры и накапала три капли крови на землю, одну перед постелью на полу, одну в кухне и одну на лестнице. После этого она поспешно удалилась вместе со своим милым.

Когда же старая ведьма проснулась поутру, она кликнула свою дочку и хотела ей отдать фартучек падчерицы, но та не явилась на зов ее. «Да где же ты?» – крикнула ведьма. «Здесь я, на лестнице, подметаю!» – отвечала одна из капелек крови. Старуха вышла на лестницу, никого там не увидела и еще раз крикнула: «Да где же ты?» – «Да здесь, в кухне, пришла погреться!» – отвечала ей вторая капелька крови. Ведьма и в кухню пошла, и там ничего не нашла. «Да где же ты?» – закричала она дочке в третий раз. «Ах, да здесь же я, в постели, сплю», – крикнула ведьме третья капелька крови. Та пришла в комнату, к постели, – и что же там увидела? – свое родное дитя, которое плавало в крови и которому она своими руками отрубила голову.

Ведьма пришла в ярость, бросилась к окну, и так как она обладала способностью очень далеко видеть, то увидела свою падчерицу, которая поспешно удалялась со своим милым Роландом. «Не уйдете вы от меня! – прошипела ведьма. – Как бы далеко вы ни были, а все же не уйдете!» Она тотчас обула свои сапоги-самоходы, в которых она что ни шаг, то час пути перемахивала, и немного спустя уже нагнала обоих беглецов. Но, завидев издали старуху-ведьму, девушка обратила при помощи волшебного жезла своего милого в озеро, а сама обернулась уточкой и стала среди того озера плавать. Ведьма остановилась на берегу, стала бросать утке крошечки хлеба и всеми силами старалась ее приманить к берегу; но утка себя приманить не дала, и старая ведьма должна была вечером вернуться домой, ничего не добившись. А падчерица ее со своим милым снова приняли на себя свой природный вид и еще целую ночь шли путем-дорогою до рассвета. Тогда она обернулась сама в прекрасный цветок среди терновой изгороди, а своего милого Роланда обернула в музыканта со скрипкой. Вскоре после того явилась следом за ними и ведьма и сказала музыканту: «Милый музыкант, дозволено ли будет мне сорвать этот цветок?» – «О да, конечно, – отвечал музыкант, – я даже помогу тебе, подыгрывая на моей скрипке». И вот, когда она поспешно залезла за изгородь, стараясь поскорее сорвать цветок (она, конечно, знала, кто цветком обернулся), музыкант начал подыгрывать, и ведьма волей-неволей должна была плясать, потому что музыка эта была волшебная. И чем скорее он наигрывал, тем выше она подпрыгивала, и терновник срывал с нее одежду клочьями и терзал ее тело. Так как музыкант не переставал играть, ведьма плясала до тех пор, пока не пала мертвой на землю.

Когда они таким образом избавились от ведьмы, Роланд сказал: «Я теперь отправлюсь к отцу моему и займусь приготовлением к свадьбе». – «Ну так я пока здесь останусь, – сказала девушка, – и подожду тебя; а для того чтобы никто меня не узнал, я обернусь красноватым камнем». Роланд ушел, а девушка красноватым камнем осталась на поле и стала ждать своего милого. Но как Роланд вернулся домой, он попался в западню к другой женщине, которая довела его до того, что он забыл свою милую. Долго ждала его девушка; но, когда он совсем не вернулся, она запечалилась и обернулась цветком, подумавши: «Авось кто-нибудь пойдет путем-дорогою и меня растопчет».

Случилось, однако же, что на том поле пастух пас овец, увидел цветок, сорвал его, потому что он уж очень красив ему показался, снес домой и положил к себе в ящик. С той поры все в доме пастуха стало совершаться каким-то чудом: чуть от поутру вставал, уже вся работа была в доме сделана: комната выметена, стол и лавка вытерты тряпкой, огонь разведен в очаге, и вода в дом наношена; а в полдень, когда он возвращался домой, был у него и стол накрыт, и хорошее кушанье на стол подано. Он даже и понять не мог, как это происходило, потому что он никогда никого не видел в своем домике, да негде было в нем никому и спрятаться. Понравился пастуху этот тщательный уход за его домом; но затем он уж стал этих домашних чудес и побаиваться; пошел к одной ведунье и просил у нее совета. Ведунья сказала: «Тут колдовство в дело замешано; как-нибудь рано утром приметь, не движется ли что-нибудь в комнате, и если что-нибудь увидишь, что бы там ни было, сейчас набрось белый платок, и действие волшебства прекратится». Пастух поступил как ему было сказано, и на другое утро, на самом рассвете, он увидел, как ящик открылся, и цветок из него вышел. Тотчас подскочил он и набросил на него белый платок. И тотчас цветок обратился красивой девушкой, и она созналась ему, что была цветком и в виде цветка присматривала за его домашним хозяйством. Рассказала она ему судьбу свою, и, так как она ему понравилась, он спросил у нее, не хочет ли она за него выйти замуж; но она отвечала «нет», так как она хотела все же остаться верна своему милому Роланду, хоть тот и покинул ее. Но она обещала, что не уйдет из его дома, а будет продолжать вести его хозяйство.

Тут как раз подошло время свадьбы Роланда, и по старинному обычаю было во всей стране объявлено, чтобы все девушки собирались на свадьбу и славили молодых песнями. Красная девица как услыхала об этом, так запечалилась, что у нее сердце разрывалось на части; она и не хотела идти на эту свадьбу, да другие девушки зашли за нею и увели ее с собою.

Когда же наступила ее очередь петь в честь новобрачных, она все отступала, пока не осталась одна-одинешенька и должна была при них пропеть свою песню. Но едва только она запела и Роланд заслышал ее пение, как вскочил и воскликнул: «Этот голос знаком мне! Это поет моя настоящая невеста; другой я и не желаю!» Все, что он уже успел позабыть и что давно изгладилось из его памяти, вдруг вновь проснулось в его сердце. Тогда верная Роланду девушка пошла с ним под венец, и ее страдания окончились, и наступили для нее дни счастия и радости.

Давно, очень давно жил да был король, у которого позади замка был прекрасный сад, а в том саду было дерево, на котором росли золотые яблоки. Как только яблоки стали созревать, так их сосчитали; но тотчас после того, на следующее же утро, глядь – одного яблока как не бывало. Доложили об этом королю, и он приказал, чтобы каждую ночь под деревом ставилась стража. У него было три сына, и из них старшего выслал он сторожить при наступлении первой же ночи. Пошел сын, но с наступлением полуночи не мог воздержаться от сна, и на другое утро опять не хватило одного яблока. На следующую ночь должен был идти сторожить второй сын; но и с тем случилось то же самое: едва наступила полночь, он заснул, а под утро недосчитались еще одного яблока. Вот дошла очередь и до младшего сына, и он уж совсем изготовился идти сторожить, да король не решался было доверить ему это дело, предполагая, что он еще хуже усторожит золотые яблоки, нежели его братья; но затем отец согласился и отпустил его сторожить. Вот юноша и улегся под деревом, и глаз не сомкнул, и сну не поддался. Как ударила полночь, так зашумело что-то в воздухе, и он увидел при лунном свете слетевшую на дерево птицу, у которой перья блестели, как золото. Птица опустилась на дерево и только что успела сорвать с него яблоко, как юноша пустил в нее стрелу. Птица улетела, но стрела попала ей в перья, и одно из ее золотых перышек упало на землю. Юноша перышко поднял, принес его на следующее утро к королю и рассказал ему, что видел ночью. Король собрал свой совет, и все его советники решили, что одно такое перышко более стоит, нежели все его королевство. «Коли это перышко действительно так ценно, – заявил король, – то мне одного пера и не надобно: я должен непременно добыть себе эту птицу целиком».

Старший сын пустился в путь, надеясь на свой ум и сообразительность, и думал, что уж он, наверно, отыщет золотую птицу. Пройдя некоторую часть пути, он увидел на опушке леса лисицу и прицелился в нее из своего ружья. Вдруг лисица закричала: «Не стреляй в меня, я тебе добрый совет дам. Ты вышел на поиски золотой птицы и сегодня вечером прибудешь в одну деревню, где увидишь две гостиницы – одна против другой. Одна из них ярко освещена и постояльцам в ней живется весело; но ты туда не заходи, а лучше остановись в другой, хотя бы она тебе и не очень понравилась». – «Ну может ли такой глупый зверь дать мне разумный совет!» – подумал королевич и спустил курок; но он дал промах, и лисица, распустив хвост, быстро юркнула в лес. А королевич продолжал свой путь и вечерком прибыл в деревню, в которой находились обе гостиницы: в одной из них шло веселье – пели и плясали, а у другой вид был жалкий и печальный. «Дурак бы я был, – подумал он, – если бы я сунулся в эту нищенскую гостиницу и прошел бы мимо той, которая гораздо лучше». Вот и завернул он в веселую, и зажил там припеваючи – позабыл и о птице, и об отце, и обо всех добрых советах.

Когда уж прошло порядочно времени и старший сын все-то не возвращался домой, снарядился в путь-дорогу второй королевич – на поиски золотой птицы. Ему, как и старшему брату, пришлось повстречаться с лисицею, которая дала ему добрый совет, и он тоже на тот совет не обратил никакого внимания. И он также прибыл к двум гостиницам, увидел в одной из них своего брата, стоявшего у окна, из которого доносился шум веселья; брат его и позвал в эту гостиницу, а он не мог удержаться – вошел и предался влечению своих порочных наклонностей.

Опять-таки прошло некоторое время, и вот младший королевич задумал попытать своего счастья; а отец ни за что не хотел этого допустить. «Напрасно он и пойдет, – говорил отец, – ему еще мудренее будет сыскать золотую птицу, нежели его братьям, а если с ним приключится какое-нибудь несчастье, то он не сумеет из него и выпутаться; да притом и денег у него нет». Однако же отец таки согласился наконец, потому что сын не давал ему покоя. На опушке леса и он повстречал лисицу, которая просила пощадить ее и дала ему добрый совет. Добродушный юноша сказал: «Будь спокойна, лисонька, я тебе никакого зла не сделаю…» – «И не раскаешься в этом, – отвечала ему лисица, – и вот чтобы ускорить твое путешествие, то садись ко мне на хвост!» И чуть только он уселся, лисица помчала его так быстро по горам, по долам, что волосы по ветру развевались. Когда они приблизились к деревне, юноша сошел с хвоста лисицы и последовал ее доброму совету: остановился в плохонькой гостинице, даже и не посмотревши на другую, и преспокойно там переночевал. На другое утро, когда он вышел из деревни в поле, лисица ожидала его и сказала: «Я тебе укажу, что тебе и далее следует делать. Иди все прямо – и придешь к замку, перед которым множество сторожей будут лежать; но ты на них не обращай внимания, так как все они будут спать и храпеть. Пройди между их рядами и прямехонько в замок, а в замке через все комнаты, пока не придешь к той, в которой золотая птица сидит в деревянной клетке. Рядом поставлена там и пустая золотая клетка для виду; но ты берегись: не пересади птицу из деревянной клетки в золотую – не то может с тобою большая беда приключиться». Сказав все это, лисица опять подставила юноше свой хвост, тот на него уселся, и помчала она его по горам, по долам так быстро, что волосы по ветру развевались. Когда юноша прибыл к замку, он все так нашел, как ему предсказала заранее лисица. Пришел королевич и в ту комнату, где золотая птица сидела в деревянной клетке, а золотая клетка рядом стояла; и три золотые яблока лежали в той же комнате. И подумал юноша, что было бы странно, если бы он оставил такую чудную птицу в простой и дрянной клетке, когда есть тут же рядом красивая, золотая; поэтому он отпер дверку клетки и пересадил птицу в золотую клетку. В то же мгновение птица испустила пронзительный крик; сторожа проснулись, ринулись в ту комнату и повели юношу в тюрьму. На другое утро он был выведен на суд, и так как он во всем сознался, то его осудили на смерть. Однако же король сказал, что готов даровать ему жизнь при одном условии: если он возьмется добыть для него золотого коня, который мчится быстрее ветра. «Если добудешь этого коня, – сказал король, – так я тебе в награду отдам золотую птицу».

Королевич пустился в путь-дорогу, однако горевал и вздыхал, решительно не зная, где ему следует искать этого золотого коня. И вдруг увидел перед собою свою старую приятельницу-лисицу, сидевшую на краю дороги. «Видишь, – сказала лисица, – вот что произошло благодаря твоему непослушанию. Но не падай духом, я тебе подсоблю и скажу тебе, как следует добраться до золотого коня. Ступай прямой дорогой – и дойдешь до замка, в котором золотой конь в стойле стоит. Перед конюшнею его увидишь конюхов, которые будут лежать целыми рядами, но они будут спать и храпеть, и ты можешь себе преспокойно вывести золотого коня из конюшни. Но смотри, одно не забудь: оседлай коня плохим седлом, деревянным, обитым кожей, а никак не золотым, которое тут же, рядом, будет висеть, – не то плохо тебе придется». Затем лисица подставила ему свой хвост и помчала его по горам, по долам так быстро, что волосы его по ветру развевались. Все так и случилось, как лисица предсказала: он пришел в стойло, где стоял золотой конь, и седло было тут же под рукою; но когда он уже задумал было оседлать его плохим седлом, то ему пришло в голову: «Для такого чудного коня будет прямым позором, если я не оседлаю его хорошим седлом, которым его и надлежит седлать, по его достоинству». Но едва только конь почуял на себе золотое седло, как стал громко ржать. Конюхи проснулись, схватили юношу и бросили его в темницу. На другое утро суд осудил его на смерть, однако же король обещал ему помилование, да еще и золотую лошадь в придачу, если он сможет добыть ему прекрасную королевну из золотого замка.

С грустью в душе пустился юноша в дорогу; однако, на счастье его, вскоре повстречался он со своей верной лисицей. «Мне бы следовало предоставить тебя на произвол твоей несчастной судьбе, – сказала лисица, – но мне тебя жалко, и я тебя еще раз из беды выручу. Этот путь приведет тебя прямехонько к золотому замку. Вечерком ты прибудешь к замку, а ночью, когда все заснет и стихнет, красавица-королевна выйдет из замка в свою купальню купаться. И чуть только она в купальню вступит, ты к ней подскочи да и поцелуй ее – тогда она за тобой пойдет следом, и ты можешь ее увести с собою. Только смотри, не отпускай ее прощаться с родителями до ухода из замка, а то тебе плохо будет». Тут лисица протянула ему свой хвост, королевич сел на него верхом, и помчала она его по горам, по долам, так что волосы его по ветру разметались. Прибыл он к золотому замку как раз в то время, как лисица сказала. Ждал до полуночи, когда все стихло и заснуло, и красавица королевна пошла из замка в свою купальню. Тут он к ней подскочил и поцеловал ее в уста сахарные. Красавица сказала ему, что она охотно последует за ним, но просила и молила его со слезами, чтобы он дозволил ей сначала проститься с родителями. Сначала он противился ее желанию, но так как она не переставала проливать горькие слезы и пала в мольбах к его ногам, то он наконец уступил ее просьбам. Но едва только королевна подошла к постели отца своего, как тот проснулся, а за ним и все, кто был в замке, – юношу схватили и посадили в тюрьму.

На другое утро король сказал ему: «Жизнь твоя в моих руках, и ты можешь заслужить помилование только одним – вот снеси эту гору, что у меня перед окнами и загораживает мне вид вдаль! И эту работу ты должен выполнить в течение восьми дней. Если ты это успешно выполнишь, то получишь в награду руку моей дочери!» Королевич тотчас принялся за дело: рылся и копался в горе без устали, но когда по истечении семи дней увидел, как мало он успел сделать, то впал в большое уныние и потерял всякую надежду на благополучный исход дела. Но под вечер седьмого дня явилась к нему лисица и сказала: «Ты, положим, вовсе не заслуживаешь того, чтобы я тебе помогала; ну да уж так и быть, ступай спать – я за тебя всю работу как раз сделаю». Когда на другое утро он проснулся и выглянул в окошко, то горы уже как не бывало. Юноша, совершенно счастливый от нежданной удачи, поспешил явиться к королю, возвестил, что уговор, заключенный с ним, уже выполнен, и королю – хочешь не хочешь – пришлось сдержать слово и выдать за него свою дочь.

Вот и поехали молодые жених и невеста из замка и вскоре повстречались на дороге с лисою: «Ну теперь у тебя самое лучшее-то в руках, – сказала она королевичу. – Однако же к красавице королевне из золотого замка не мешало бы еще приобрести и золотого коня». – «А как его приобретешь?» – спросил юноша. «А вот как: сначала отведи королевну-красавицу тому королю, который послал тебя в золотой замок на поиски. В замке того короля все очень обрадуются прибытию королевны, и охотно отдадут тебе золотого коня, и даже подведут его к тебе. Ты на него тотчас садись верхом и всем на прощание протягивай руку; а последней изо всех протяни руку королевне-красавице и, ухватив ее за руку, разом вскинь ее к себе на седло, да и пускай коня во весь дух! Тогда уж тебя никто не догонит, потому этот конь мчится быстрее ветра».

Все это было успешно выполнено, и королевичу удалось увезти красавицу-королевну на золотом коне. И лисица от них не отставала и сказала юноше: «Ну теперь я тебе помогу добыть и золотую птицу. Когда ты приблизишься к тому замку, где она находится, то ссади королевну с коня, и я ее приму под свою защиту. Затем въезжай во двор замка на своем золотом коне; как только его там увидят, так все ему очень обрадуются – и сами тебе вынесут золотую птицу. Чуть только ухватишься рукою за клетку, так тотчас гони к нам на коне во всю прыть и опять пускайся в путь с королевной». Когда все случилось по сказанному, как по писаному, и королевич собирался уже возвращаться со своими сокровищами домой, лисица сказала ему: «Ну теперь должен ты и меня наградить за оказанную тебе помощь». – «А чем наградить прикажешь?» – переспросил юноша. «Когда мы сойдемся с тобой в нашем лесу, ты должен будешь меня застрелить, отрубить мне голову и лапы». – «Славная была бы тебе благодарность за услуги, – сказал королевич, – и этого уж я никоим образом не могу сделать». Лисица сказала: «Ну если ты мне этого сделать не хочешь, то я должна буду тебя покинуть; однако же, прежде чем уйти, я хочу дать тебе добрый совет: остерегайся двух случаев – не скупай висельничьего мяса и не садись никогда на край колодца». И с этими словами она скрылась в лесу.

Юноша подумал: «Что за мудреный зверь эта лисица – чего-чего она не придумает! Ну кой черт станет скупать мясо с виселицы?! Да, признаться, мне никогда еще в голову не приходило садиться на край колодца…» Поехал он с красавицей королевной далее, и пришлось ему опять проезжать через ту деревню, в которой остались его два брата. В деревне была большая сумятица, шум и крик, и, когда королевич спросил о причине всего этого, ему доложили, что сейчас сбираются двоих негодяев повесить. Подойдя к толпе поближе, королевич увидел, что вешать сбираются его родных братьев, которые много успели натворить всяких темных дел и прокутили все свое состояние. Королевич спросил, нельзя ли их как-нибудь от виселицы избавить? «Коли хотите – заплатите нам за них, – отвечали сельчане, – да правду сказать, не стоит за этих негодяев отдавать ваши деньги и выкупать их от виселицы». Но тот не раздумывая за них заплатил, и когда их освободили, то они продолжали дальнейший путь уже вместе.

Вот и прибыли они в тот лес, в котором первоначально повстречались с лисой; а так как жара была большая, а в лесу и прохладно, и приятно, то братья и сказали королевичу: «Вот тут, около колодца, приостановимся и поотдохнем, поедим и попьем». Тот согласился и, забывшись среди разговора, присел на край колодца, не помышляя ни о чем дурном. Но двое его братьев вдруг на него бросились, спихнули его в колодец, завладели его королевной, его золотой птицей и золотым конем – и отправились домой к отцу. «Вот мы привозим тебе не только золотую птицу, – сказали они, – но еще и золотого коня, и красавицу королевну из золотого замка в придачу». Все были этим обрадованы; но только конь ничего не ел и стоял понуря голову, птица – не насвистывала, а королевна-красавица сидела в углу и все плакала.

Между тем младший-то брат не погиб. Колодец, на его счастье, был сух, и он упал на мягкий мох, не причинив себе никакого вреда; только вот вылезти из колодца он никак не мог. И в этой беде верная лиса его не покинула: сошла к нему вниз и выбранила его за то, что он позабыл ее советы. «Оставить тебя в этом положении я, однако же, не могу, – сказала лисица, – и опять тебя вызволю на божий свет». Приказала ему ухватиться за ее хвост и крепко-крепко держаться и вытянула его на хвосте из колодца. «Ты не думай, чтобы уж теперь ты избежал всех опасностей, – сказала лисица. – Твои братья не были уверены в твоей смерти и весь лес оцепили караульщиками, которым дано приказание тотчас же тебя убить, как только ты из лесу покажешься». На опушке леса в то время сидел какой-то бедняк; с этим бедняком королевич поменялся своей одеждой и таким образом, переодетый, пробрался к королевскому двору. Никто его и не узнал; но все заметили, что золотая птица вдруг стала в своей клетке насвистывать, золотой конь стал корм есть, а красавица королевна перестала проливать слезы. Король в изумлении спросил у нее: «Что бы это могло значить?» И сказала ему красавица: «Я и сама не знаю почему, но только мне все было так грустно-грустно, а теперь вдруг стало весело. Так мне и сдается, что мой настоящий жених прибыл сюда, в замок». И она рассказала королю все, что произошло, хотя оба брата и грозили ей смертью в том случае, если бы она их выдала. Король приказал позвать к себе всех бывших в замке людей. Вместе с другими явился и юный королевич в своих нищенских лохмотьях; но красавица королевна его тотчас узнала и бросилась к нему на шею. Преступных братьев немедля схватили и казнили, а его обвенчали с красавицей королевной, и король назначил его своим наследником. Ну а что же с бедной лисой случилось? Много времени спустя королевич как-то зашел в тот же лес; там повстречался он с лисицей, и та сказала ему: «Теперь у тебя все есть, чего бы ты мог пожелать, а я все от своей беды не могу избавиться, и избавление мое вполне от тебя зависит». И еще раз стала она его просить и молить, чтобы он ее пристрелил и обрубил бы ей голову и лапы. Королевич исполнил просьбу ее, и едва только выполнил все – лисица обернулась добрым молодцем, и этот молодец был красавице королевне родной брат, которому наконец удалось-таки избавиться от чар, тяготевших на нем. И вот уж с той поры их счастье было самое полное и вся жизнь их была что Масленица.

У одной собаки овчарки хозяин был недобрый человек, и потому ей приходилось немало терпеть от голода. Не в силах будучи выносить этот голод, собака наконец-таки ушла от него, совсем опечаленная. На дороге повстречался с ней воробей и сказал: «А скажи-ка ты мне, песик-братик, отчего ты так закручинился?» Собака отвечала: «Я мучусь голодом, и поесть у меня нечего». И воробей сказал: «Братец, пойдем в город, там я тебя накормлю досыта». Вот и пошли они вместе в город, и, когда подошли к мясной лавке, воробей сказал собаке: «Постой здесь, я тебе сейчас кусок мясца с прилавка сцапаю». И точно: уселся на прилавок, огляделся во все стороны, увидел, что никто за ним не смотрит, и до тех пор поклевывал, потаскивал и поволакивал кусок говядины, лежавший на краю прилавка, пока кусок не свалился на пол. Собака его тотчас подхватила, побежала в укромный уголок и съела. Тогда воробей сказал: «Пойдем к другой лавке, я тебе там еще один кусок с прилавка скину, чтобы ты мог насытиться». Когда же собака и второй кусок съела, воробей спросил у нее: «Песик-братик, сыт ли ты теперь?» – «Да, говядинки я поел досыта, – отвечал пес, – а вот хлеба-то у меня еще и во рту не было». Воробей сказал: «И это тебе добудем, ступай за мной». И повел его к лавке хлебника, и до тех пор поклевывал и поталкивал два небольших хлебца, пока они не свалились с прилавка, и, когда собака еще хлеба захотела, повел ее к другому хлебнику и там тоже добыл ей хлеба. Когда все это было съедено, воробей сказал: «Песик-братик, сыт ли ты теперь?» – «Да, – отвечала собака, – и теперь мы можем сделать маленькую прогулку за город».

Вот и вышли они вместе на большую дорогу. Погода была теплая, и, после того как они прошли немного по дороге, собака сказала: «Устала я, и недурно бы мне поспать маленько». – «Да-да! Усни, – отвечал воробей, – а я тем временем усядусь на ветке». Собака раскинулась на дороге и заснула. Лежит она и спит, а по дороге едет ломовой извозчик и везет на повозке две бочки вина на тройке лошадей. Воробей увидел, что он не хочет своротить с дороги и едет по той колее, поперек которой лежала растянувшись собака; вот и закричал он: «Извозчик, сверни маленько в сторону, не то я тебя разорю». Извозчик проворчал себе под нос: «Посмотрим, как это ты меня разоришь?» – защелкал бичом и перекатил повозку через собаку, так что та осталась мертвой на месте. Тогда воробей крикнул ему: «Ты задавил моего песика-братика, так знай же: это будет тебе стоить телеги и лошадей!» – «Вот еще! Телеги и лошадей, – сказал извозчик, – посмотрел бы я, как это ты мне повредить можешь?» И поехал далее. Тогда воробей подобрался под брезент, которым телега была прикрыта, и давай расклевывать дырку бочки настолько, что затычка из нее выскочила и вытекло из бочки все вино, а извозчик того и не заметил. Когда же он как-то оглянулся назад и увидел, что с телеги каплет, то стал осматривать бочки и тут только убедился, что одна из бочек была пуста. «Ах я, несчастный!» – воскликнул он. «Недостаточно еще несчастлив!» – сказал ему воробей и, взлетев одной из лошадей на голову, выклевал ей глаза. Увидев это, извозчик вытащил из-за пояса свой крюк и швырнул им в воробья; но воробей взвился вверх, а крюк угодил лошади в голову и убил ее насмерть. «Ах я, несчастный!» – воскликнул он. «Недостаточно еще несчастлив!» – сказал воробей, и, когда извозчик потащился далее на своей паре лошадей, воробей опять забрался под брезент, выклевал и из другой бочки затычку и выпустил из нее все вино. Когда извозчик это увидел, он опять воскликнул: «Ах я, несчастный!» – но воробей по-прежнему отвечал ему: «Недостаточно еще несчастлив!» – сел второй лошади на голову и той тоже выклевал глаза. Извозчик подбежал и набросился на него с крюком, но воробей взвился вверх, крюком попало лошади по голове, да так, что она осталась на месте. «Ах я, несчастный!» – «Недостаточно еще несчастлив», – сказал воробей, сел и третьей лошади на голову и стал ей клевать глаза. Извозчик в ярости опять набросился на воробья с крюком; но воробей от него улетел, а он и третью свою лошадь убил на месте. «Ах я, несчастный!» – воскликнул он. «Недостаточно еще несчастлив! – отвечал воробей. – Теперь полечу я вперед и дома все у тебя разорю!» – и точно, полетел вперед.

Извозчик должен был бросить телегу на дороге и побрел домой пешком, гневный и озлобленный. «Ах, – сказал он жене, придя домой, – сколько бед на меня обрушилось: и вино-то у меня из бочек повытекло, и все три лошади пали!» – «Ах, муженек! Да что это за злая птичка к нам в дом прилетела! Она со всего света птиц созвала, и все они набросились на нашу пшеницу и поедают ее взапуски». Поднялся извозчик на верх дома, чтобы взглянуть на свое поле, и увидел, что тысячи и тысячи птиц сидят на том поле и пшеницу всю уж склевали, и воробей тут же, между птицами. Тут закричал извозчик: «Ах я, несчастный!» – «Недостаточно еще несчастлив, – отвечал воробей, – ты мне, извозчик, еще и жизнью поплатишься!» – и улетел прочь.

Извозчик, потерявший в тот день разом все свое достояние, сошел вниз в комнату и сел за печку, озлобленный и разъяренный. А воробей тем временем присел на подоконник и крикнул: «Извозчик, ты мне еще жизнью поплатишься!» Тогда извозчик ухватился за крюк и бросился к воробью, но только стекла в окне перебил, а по воробью не попал. А воробей и в дом влетел, и на печку сел, и крикнул: «Извозчик, ты мне еще жизнью поплатишься!» Извозчик, совсем обезумевший и ослепленный яростью, бросился к печи, и ее разбил вдребезги, и метался всюду вслед за воробьем, куда бы тот ни присаживался, и перебил всю свою домашнюю утварь, зеркальце, скамьи, стол, даже стены своего дома, а воробей все от него увертывался. Наконец-таки удалось ему ухватить воробья рукою. «Не прикажешь ли убить его?» – сказала извозчику жена. «Не-эт! – воскликнул он. – Убить его мало! Надо его уморить мучительной смертью – и вот я проглочу его живьем!» Взял – да разом и проглотил воробья. А воробей-то начал у него в желудке летать да попархивать и наконец опять влетел извозчику в самую глотку, а оттуда в рот – выставил изо рта голову и крикнул: «Извозчик, а ты все же поплатишься мне жизнью!» Тогда извозчик подал жене своей крюк и сказал: «Жена, убей ты воробья у меня во рту!» Жена крюком ударила, да маленько промахнулась – угодила мужу крюком по голове и убила его наповал. А воробей тем временем изо рта его выпорхнул и улетел.

Жили-были на белом свете муженек да женушка; поженились они недавно и считались все еще молодыми. Однажды сказал муженек: «Я поеду в поле, женушка; а как вернусь оттуда, пусть у тебя тогда на столе будет приготовлено что-нибудь жареное для утоления голода да какое-нибудь прохладительное питье для утоления жажды». – «Ступай, ступай, муженек дорогой, – отвечала женушка, – уж я тебе все как следует приготовлю». Когда же наступило время обеда, женушка достала из трубы колбасу, которая там коптилась, положила ее на противень, подбавила к ней и маслица и поставила противень на огонь. Колбаса стала поджариваться и шипеть на противне; а женушка, стоя около огня и держась за ручку противня, сама про себя раздумывала… «А что? – пришло вдруг ей в голову. – Пока колбаса-то изжарится, ведь я бы тем временем могла бы в погреб спуститься и питья нацедить». Вот она установила противень-то на огне покрепче, взяла кружку, сошла в погреб и стала цедить пиво. Течет пиво в кружку, женушка на него смотрит, да вдруг и спохватилась: «Э-э, собака-то у меня наверху не привязана! Пожалуй, еще колбасу-то из противня вытащит – вот будет дело-то!» – и в один миг взбежала по лестнице из погреба… И видит: собака уж держит колбасу в зубах и волочит ее за собою по земле. Однако же женушка – не ленива бегать – пустилась за собакой в погоню и гналась за нею довольно-таки долго по полю; но собака бежала быстрее ее и колбасы из зубов не выпускала и уволокла ее за поле. «Ну что с возу упало – пропало!» – сказала женушка, вернулась назад и, утомившись от беготни, пошла домой тихохонько, чтобы немного остудить себя. А тем временем пиво из бочки бежало да бежало, потому что женушка забыла кран завернуть; налилась кружка полная, а потом потекло пиво и мимо кружки в погреб и текло до тех пор, пока вся бочка не опорожнилась. Женушка еще с лестницы увидела, какая беда случилась в погребе. «Вот тебе на! – воскликнула женушка. – Что теперь делать, чтобы муженек этой беды не заметил!» Подумала, подумала да и вспомнила, что еще с последней ярмарки на чердаке лежит у них мешок отличной пшеничной муки, вот и придумала она тот мешок с чердака снести в погреб и рассыпать по полу, залитому пивом. «Да, уж это можно сказать! – подумала она. – Запас беды не чинит и в нужде пригодится!» Полезла на чердак, стащила оттуда мешок и спустила его с плеч как раз на кружку, полную пива, – кружка опрокинулась, и питье, приготовленное для муженька, тоже разлилось по погребу. «Недаром люди говорят, – проговорила женушка, – что где одно положено, там и другому найдется место!» – и рассыпала муку из мешка по всему погребу. И когда рассыпала – налюбоваться не могла на свою работу и даже сказала: «Вот как тут все чисто и опрятно теперь!»

В обеденное время пришел и муженек домой. «Ну-ка, женушка, что-то ты мне приготовила?» – «Ах, муженек! – отвечала она. – Задумала я тебе колбасу изжарить; но между тем как я пиво из бочки цедила в погребе, собака утащила колбасу с противня; а как я погналась за собакой – все пиво из бочки ушло; задумала я погреб от пива пшеничной мукой высушить и кружку с пивом тоже опрокинула. А впрочем, будь покоен: в погребе теперь у нас сухо». – «Женушка-женушка! – сказал ей муженек. – Лучше бы ты этого не делала! Колбасу дала собаке утащить, пиву дала из бочки утечь, да еще пиво засыпать пшеничной мукой выдумала!» – «Так-то так, муженек! Да ведь я всего этого не предвидела, ты бы должен был мне все вперед сказать!»

Муженек подумал: «Ну если и дальше так дело с женой пойдет, так и точно придется мне самому обо всем заранее подумать». Вот и случилось, что, накопивши порядочную сумму талерами, променял он их на золото и сказал женушке: «Вот видишь ли тут эти желтые черепочки? Эти черепочки я сложу в горшок да и зарою в хлеву под яслями у коровы; только смотри – не трогай их, а не то тебе от меня достанется!» И она сказала: «Нет, муженек, ни за что не трону». Когда же муженек ушел, пришли в деревню торговцы – продавать глиняные кружки и горшки – и спросили у женушки, не желает ли она что-нибудь купить. «Э-э, добрые люди, – сказала женушка, – нет у меня никаких денег, и ничего я у вас купить не могу; а вот если вам нужны желтые черепочки, так на черепочки и я бы у вас кое-что купила». – «Желтые черепочки? А почему бы не нужны? Покажи-ка их нам!» – «Так вот ступайте в хлев и поройтесь под яслями у коровы, там и найдете желтые черепочки в горшке, а я при этом и быть не смею!» Плуты-торговцы пошли по ее указанию, порылись под яслями и отрыли чистое золото. Золото они забрали да с ним и сбежали, а товар свой – горшки да кружки – весь в доме у женушки оставили. Женушка и подумала, что и эта новая посуда ей пригодиться может; но так как на кухне в ней не было недостатка, то у всех новых горшков она повыбивала дно и расставила их в виде украшения на заборные столбы кругом всего дома. Как вернулся муженек домой, как завидел это новое украшение, так и стал говорить: «Женушка! Что ты это опять наделала?» – «А я это купила, муженек, на те желтые черепочки, что под яслями у коровы зарыты были… Сама-то я туда не ходила – так продавцы уж их откопали». – «Ах, женушка! Что ты наделала? Ведь это же не черепки были, а чистое золото, и в том было все наше состояние. Ты бы этого не должна была делать!» – «Так-то так, муженек, – отвечала она, – да ведь я же этого не знала; ты бы мне должен был вперед сказать».

Постояла минутку женушка, подумала и говорит: «Послушай-ка, муженек, ведь золото твое ты можешь снова добыть – побежим скорее вслед за ворами». – «Пойдем, пожалуй, – сказал муженек, – попытаемся; захвати только с собою хлеба и сыра, чтобы было нам что в дороге перекусить». – «Ладно, муженек, захвачу». Пустились они в погоню, и так как муженек был на ногу легче жены, то женушка от него и поотстала. «Этак-то еще и лучше, – подумала она, – как будем назад возвращаться, мне же менее идти придется». Вот и пришли они путем-дорогою к горе, где на обоих скатах прорезаны были колесами глубокие колеи. «Ишь ты, – сказала женушка, – ведь как они тут бедную землю изрезали, изрыли и исполосовали – во весь век не заживет!» Да с великой-то жалости возьми и намажь все колеи маслом, чтобы колеса по ним мягче катились; а между тем, когда она над колеями нагибалась, выкатился у нее один сыр из фартука и покатился вниз по горе. «Ну нет, брат, – сказала женушка, – я раз-то взошла на гору, а из-за тебя другой раз всходить на нее не стану; пусть другой сыр за ним скатится и вернет его сюда». Взяла другой сыр и скатила его с горы вслед за первым. Однако же сыры не возвращались к ней; тогда она и третий вслед за ними спустила и подумала: «Может быть, они третьего поджидают и не хотят возвращаться одни». Но и три сыра не возвращались; тогда она решила: «Видно, третий-то не нашел к ним дороги и заблудился на пути – пошлю-ка я четвертый за ними, пусть позовет их». Но и с четвертым то же случилось, что с третьим. Тогда женушка рассердилась – швырнула под гору и пятый и шестой сыр, так что у нее сыру уж и совсем не осталось. Однако она их некоторое время поджидала еще и прислушивалась; но так как сыры не возвращались, она на них махнула рукой и проворчала: «Вас хорошо бы за смертью послать! Ждать вас не стану, захотите, и сами меня нагоните!» Пошла женушка дальше и сошлась с мужем, который остановился и поджидал ее, потому что ему есть захотелось. «Ну-ка давай сюда, что у тебя там есть в запасе!» Та подала ему один сухой хлеб. «А где же масло и сыр?» – «Ах, муженек, маслом я колеи на дороге вымазала; а сыры наши скорехонько вернутся; один у меня из рук выкатился, а другие я сама за ним вслед послала, чтобы его обратно привели». – «Ну женушка, могла бы ты этого и не делать! Эка что выдумала – маслом дорогу смазывать, а сыры с горы скатывать!» – «Так-то так, муженек, да все ты же виноват: зачем не предупредил меня».

Пришлось им обоим закусывать сухим хлебом; вот и сказал муженек: «Женушка, да заперла ли ты дом наш, как из него уходили?» – «Нет, муженек, ты бы мне это сказать должен был». – «Ну так воротись же домой и сначала запри дом, а потом уж и пойдем дальше; да, кстати, уж и поесть чего-нибудь другого принеси – я буду тебя здесь поджидать». Пошла женушка домой да и думает: «Муженек хочет чего-нибудь другого поесть – сыр да масло ему не по вкусу пришлись, – так вот захвачу я для него из дому целый узел сушеных груш и кружку уксусу». Затем она задвинула задвижкой дверь верхнего жилья в доме, а нижнюю сняла с петель и с собой захватила, на плечи, подумала, что коли дверь у нее под охраной будет, так и в дом никому не войти будет. Не скоро дошла до места женушка и все думала: «Пусть муженек-то тем временем отдохнет». Когда же дошла она до мужа, то сказала: «Вот тебе, муженек, и дверь домовую принесла – на-ка, сторожи ее». – «Ах, господи, то-то умная у меня женушка! Нижнюю-то дверь с собой унесла, так что каждому теперь в дом наш путь открытый, а в верхнем жилье задвижкой задвинула! Ну теперь уж поздно домой ворочаться; но уж если ты сюда дверь притащила, так изволь же тащить ее на себе и дальше!» – «Пожалуй, дверь-то я и понесу, муженек, а уж узел с сушеными грушами и кружку с уксусом мне нести тяжело – я их на дверь повешу, пусть их дверь несет».

Вот они наконец и в лес вошли, стали искать плутов-торговцев, однако же не нашли. Стало уже и темнеть, и забрались они на дерево, предполагая там переночевать. Но едва наверху уселись, как пришли под это дерево те самые добрые молодцы, которые уносят с собою все, что само за ними идти не хочет, и умеют разыскивать вещи прежде, чем они потеряются. Сели они под деревом, на которое муженек с женушкой залезли, развели огонь и собирались делить свою добычу. Муженек спустился с дерева на другую сторону, набрал каменьев, опять влез с ними на дерево и хотел пришибить ими воров насмерть. Но ни один из камней не попал в цель, и воры стали говорить между собой: «Видно, скоро светать начнет – ветром стало сбивать с елей шишки». А женушка тем временем все еще держала дверь на плечах, и так как ей было держать тяжело, то она и подумала, что это узел с грушами дверь оттягивает, и сказала мужу: «Я узел с грушами сброшу». – «Нет, женушка, теперь не бросай, а то по грушам и нас на дереве разыщут». – «Нет, брошу – не могу, очень уж он меня тяготит». – «Ну так и делай, черт возьми!» И посыпались груши сквозь ветви вниз, а те, что внизу сидели, даже и внимания на них не обратили. Немного спустя женушка, которая по-прежнему изнемогала под тяжестью двери, сказала мужу: «Ах, муженек, мне и уксус тоже надо вылить». – «Нет, женушка, не делай ты этого, а то они, пожалуй, нас отыщут!» – «Ох, муженек, не могу: я должна его выплеснуть! Уж очень он меня тяготит!» – «Ну так выливай же, черт побери!» Выплеснула она уксус и обрызгала внизу добрых молодцев. Стали они друг с другом переговариваться: «Роса, мол, падает». Наконец-то женушка догадалась: «Да уж не дверь ли это мне так оттягивает плечо? – и сказала мужу: – Муженек, я и дверь тоже скину с плеч!» – «Как можно! Тогда нас сейчас же откроют!» – «Ах, не могу! Очень она меня тяготит!» – «Да нет же, держи ее!» – «Нет, никак не могу – оброню!» – «Ну так вали же ее, нелегкая ее побери!» – отвечал муженек с досадой. Дверь свалилась с дерева с шумом и грохотом, и воры под деревом закричали: «Сам дьявол на нас валится с дерева!» – бросились врассыпную и всю добычу покинули на месте. Ранешенько утром, когда муженек с женушкой спустились с дерева, они нашли под ним все свое золото и понесли его домой.

Некогда жили-были два брата: бедный и богатый. Богатый был золотых дел мастер и злой-презлой; бедный только тем и питался, что метлы вязал, но при этом был и добр, и честен. У бедняка было двое деток, близнецы, похожие друг на друга что две капли воды. Эти мальчики частенько приходили в дом к богатому, и иногда перепадало им в пищу кое-что из того, что там выбрасывалось. Вот и случилось однажды, что бедняк пошел в лес за хворостом и вдруг увидел птицу, совсем золотую, да такую красивую, какой ему еще отродясь не приходилось видеть. Поднял он камешек, и швырнул в ту птицу, и попал в нее очень удачно: упало от птицы на землю одно золотое перышко, а сама птица улетела. Поднял бедняк то перышко, принес к своему брату, и тот, посмотрев на перо, сказал: «Это чистое золото». И дал ему за перо хорошие деньги. На другое утро полез было бедняк на березу, чтобы срубить с нее пару веток; и та же самая птица слетела с той березы, а когда бедняк стал кругом озираться, то нашел на дереве и гнездо ее, а в том гнезде яйцо, совсем золотое. Он захватил яйцо домой и принес к своему брату; тот опять то же сказал: «Это чистое золото». И заплатил ему за яйцо на вес золота. А потом и добавил: «Недурно бы добыть и самую эту птицу». Бедняк и в третий раз пошел в лес и опять увидел золотую птицу на ветке одного дерева, сбил ее с ветки камнем и принес к брату, который ему за это дал целую кучу денег. «Ну теперь я, пожалуй, могу и разжиться!» – сказал бедняк и вернулся домой очень довольный.

Богатый брат был умен и хитер и знал очень хорошо, что это была за птица. Он призвал к себе жену и сказал: «Изжарь мне эту золотую птицу и позаботься о том, чтобы ничто из нее не пропало! Меня забирает охота съесть ее всю, целиком». А птица-то была не простая и такой диковинной породы, что кому удавалось съесть ее сердце и печень, тот каждое утро находил у себя под изголовьем по золотому. Жена изготовила птицу как следует, воткнула на вертел и стала ее жарить. Вот и случилось, что в то время, как птица была на огне, а жена богатого брата должна была на минуту отлучиться из кухни ради других работ, в кухню вбежали дети бедняка, стали около вертела и раза два его повернули. И когда из птицы вывалились два каких-то кусочка и упали на противень, один из мальчиков сказал: «Съедим эти два кусочка – я же так голоден, да притом никто этого не заметит». И съели вдвоем эти оба кусочка; а тут и жена богача вернулась, увидала, что они что-то едят, и спросила: «Что вы сейчас ели?» – «Съели два кусочка, которые из этой птицы выпали», – отвечали мальчики. «Это были сердце и печень!» – в испуге воскликнула она, и, для того чтобы муж ее не заметил этой убыли и за нее не прогневался, она заколола поскорее петушка, вынула из него сердце и печень и подложила к золотой птице. Когда птица изжарилась, она подала ее своему мужу на стол, и тот ее съел всю целиком, без всякого остатка. Когда же на другое утро он сунул руку под изголовье, думая из-под него вытащить червонец, – там никакого червонца не оказалось.

А оба мальчика и постигнуть не могли, откуда им такое счастье выпало на долю: на другое утро, когда они стали вставать, что-то тяжелое упало на землю и зазвенело, и когда они подняли упавшее из-под их изголовья, то увидели, что это были два золотых. Они принесли их отцу, который был очень удивлен и спросил их: «Как это могло случиться?» Когда же они на следующее утро опять нашли два золотых и то же самое стало повторяться каждое утро, тогда отец пошел к брату своему и рассказал ему о диковинном происшествии. Богатый брат тотчас сообразил, как это могло произойти, и понял, что мальчики съели сердце и печень от золотой птицы, и вот, чтобы отомстить им за это и просто потому, что он был завистлив и жестокосерден, он сказал своему брату: «Твои дети с нечистым знаются; берегись же, не бери этого золота и их самих ни часу не держи в своем доме, потому что уж нечистый имеет над ними власть и самого тебя тоже в руки заберет». Так как отец боялся нечистого, то хотя и скрепя сердце, однако же вывел близнецов в лес и с великою грустью покинул их там на произвол судьбы.

Вот и стали оба мальчика бегать кругом по лесу и искать дороги домой, но найти не могли и все более и более путались. Наконец повстречали они охотника, который спросил их: «Чьи вы, дети?» – «Мы дети бедного метельщика». И рассказали ему, как отец не захотел их держать дома только потому, что они находили каждое утро по золотому под своим изголовьем. «Ну тут я еще ничего дурного не вижу, – сказал охотник, – если только вы при этом останетесь честными и не станете лениться». Так как мальчики этому доброму человеку понравились, да притом у него своих детей не было, то он принял их к себе в дом и сказал: «Я заменю вам отца и воспитаю вас до возраста». Стали они у него обучаться его промыслу, а те золотые, которые каждый из них находил при вставании под изголовьем, он стал собирать и приберегать для них на будущее время.

Когда они выросли большие, воспитатель взял их однажды с собою в лес и сказал: «Сегодня вы должны показать, выучились ли вы стрелять, чтобы я мог вас принять в охотники». Пришли они с ним на звериный лаз и долго бродили, и все никакая дичь не появлялась. Глянул охотник вверх и увидел в вышине стаю белоснежных гусей, которая летела, как и всегда, треугольником. «А ну-ка, – сказал он одному из мальчиков, – подстрели мне с каждого угла по одному гусю». Тот выполнил приказ, и это было для него «пробным» выстрелом. Вскоре после того налетела еще стая, и летела она в виде цифры «два»; тогда приказал охотник другому брату также подстрелить с обоих концов стаи по одной птице – и тому тоже удался его пробный выстрел. «Ну, – сказал обоим братьям их воспитатель, – теперь я вас принимаю в охотники, так как вижу, что вы оба опытные стрелки». Затем оба брата ушли вместе в лес, посоветовались между собою и о чем-то условились. И когда они вечером сели за ужин, то сказали своему воспитателю: «Мы не прикоснемся к кушанью и не проглотим ни глотка, пока вы не исполните нашу просьбу». – «А в чем же ваша просьба?» Они же отвечали: «Мы теперь у вас обучились, надо нам испытать себя и в свете; а потому позвольте нам отправиться постранствовать». Тут сказал им старик с радостью: «Вы говорите, как бравые охотники; то, чего вы желаете, было и моим желанием; ступайте, странствуйте, и будь вам во всем удача!» И затем они стали весело пить и есть вместе.

Когда наступил назначенный день, воспитатель подарил каждому из братьев по хорошему ружью и по собаке и позволил взять из сбереженных им червонцев сколько им было угодно. Затем он проводил их некоторую часть пути и при прощании подарил им еще блестящий охотничий нож и сказал: «Когда вам случится разойтись на пути, то воткните этот нож на распутье в дерево; по этому ножу, возвратясь к тому дереву, каждый из вас может судить, как посчастливилось его отсутствующему брату: сторона ножа, обращенная в сторону его пути, заржавеет, если он умер, а пока он жив, до тех пор клинок ножа все будет блестеть».

Оба брата пошли вместе путем-дорогою и пришли в лес, такой большой, что они в целый день не могли из него выбраться. Пришлось им в лесу и ночь ночевать, и питаться только тем, что у них было с собою захвачено в охотничью сумку; так шли они лесом и еще один день и все же не могли из него выбраться. Есть у них было нечего, а потому один из них сказал: «Надо нам пострелять чего-нибудь, а не то, пожалуй, придется нам голод терпеть». Зарядил свое ружье и стал кругом озираться. Видит, бежит мимо матерый заяц; он в него прицелился, но заяц крикнул ему:

Тотчас прыгнул в кусты и вынес оттуда двух зайчат; а эти зверьки так весело играли и были такие славные, что у братьев-охотников не хватило духу их убить. Они оставили их при себе, и оба зайчонка побежали за ними следом. Вскоре после того мимо них побежала лисица; они было хотели ту подстрелить, но и лисица закричала:

И она принесла двух лисят, а братья-охотники и их тоже убить не решились, а оставили их при себе, вместе с зайчатами, и те тоже за ними побежали следом. Немного спустя вышел волк из чащи леса, оба охотника в него нацелились; но и волк закричал также:

И двух волчат братья-охотники присоединили к остальным зверям, и те тоже за ними следом побежали. Потом повстречался им медведь, который тоже не прочь был пожить еще на белом свете, и крикнул охотникам:

И еще два медвежонка были присоединены к остальным зверям, и, таким образом, всех зверей у охотников оказалось уже восемь. Кто же еще, наконец, вышел им навстречу? Вышел лев, потрясая своей гривой. Но охотники не испугались и в него прицелились; тогда и лев также сказал:

И он также принес им своих львят; и вот у братьев-охотников оказалось: два львенка, два медвежонка, два волчонка, два лисенка и два зайчонка, которые за ними шли следом и служили им. А между тем их все же мучил голод, и они сказали лисицам своим: «А ну-ка вы, пролазы, достаньте нам чего-нибудь поесть – вы ведь от природы лукавы и вороваты». Те отвечали: «Невдалеке отсюда лежит деревня, в которой мы уж не одну курицу потаскали; мы вам туда дорогу укажем». Вот и пошли они в деревню, купили себе кое-чего поесть, приказали и зверей своих покормить и пошли далее своим путем-дорогою. Лисицы же отлично знали в том околотке дворы, где водились куры, и всюду могли давать самые верные указания братьям-охотникам.

Так походили-побродили братья вместе, но не могли себе нигде сыскать такой службы, в которую им можно было бы поступить обоим, и порешили наконец: «Видно, нам суждено расстаться». Они поделили зверей между собою, так что каждый получил на свою долю по льву, по медведю, по волку, по лисице и по зайцу; затем они распрощались, поклялись братски любить друг друга до смертного часа и вонзили в дерево на распутье тот нож, который был им дан воспитателем; и пошел один из них от того дерева на восток, а другой – на запад.

Младший вместе со своими зверями пришел в город, который был весь затянут черной материей. Он вошел в одну из гостиниц и спросил у хозяина: не возьмется ли тот приютить у себя его зверей? Хозяин гостиницы отвел для них хлев, у которого в стене была дыра. Заяц тотчас из той дыры вылез, добыл себе кочан капусты, а лиса принесла себе курочку и, съевши ее, не поленилась сходить и за петушком; только волк, медведь и лев не могли из той дыры выйти, потому что были слишком велики. Тогда хозяин гостиницы отвел их на поле, где на траве паслась корова, и дал им наесться досыта. Когда звери были накормлены, охотник спросил у хозяина: «Почему весь город завешан черной материей?» – «А потому, что завтра единственная дочь нашего короля должна умереть». – «Да что же она? При смерти лежит больная, что ли?» – спросил охотник. «Нет, и живехонька, и здоровехонька; а все же должна умереть». – «Да почему же?» – спросил охотник. «А вот видишь ли ту высокую гору перед городом; на ней живет дракон, которому каждый год мы должны давать по невинной девушке; а если бы не давали, он бы опустошил всю нашу страну. Теперь уж всех девушек принесли ему в жертву, осталась только одна королевская дочь. Но и той нет пощады, и ее должны мы завтра отдать дракону на съедение!» – «Да отчего же не убьют дракона?» – спросил охотник. «О! Многие рыцари уже пытались это сделать; но только напрасно загубили свою жизнь! Недаром тому, кто победит этого дракона, король пообещал дочь в жены отдать, а по смерти своей – и все свое царство».

Охотник ничего не сказал более, но на другое утро захватил с собою своих зверей и взошел с ними на драконову гору. На вершине ее стояла церквочка, и в ней на жертвеннике три полных кубка, а при них и подпись: «Кто эти три кубка выпьет, тот будет самым сильным изо всех сильных людей на свете и станет свободно владеть тем мечом, который зарыт под порогом входной двери». Охотник не сразу решился выпить из тех кубков, а вышел из церквочки и разыскал меч, зарытый в земле; но даже и с места его шевельнуть не мог. Тогда он вновь вернулся в церковь, осушил те кубки и почуял себя настолько сильным, что мог взять тот меч в руки и владеть им совершенно свободно. Когда же наступил тот час, в который юную деву предстояло передать дракону, сам король и его дворецкий, вместе со всем двором, вывели королевну за город. Издали она увидела охотника на драконовой горе, и ей показалось, что это сам дракон ее там ожидает; она было и всходить-то на гору не хотела, но наконец вспомнив, что весь город должен из-за нее погибнуть, она была вынуждена пойти на этот тяжкий подвиг. Тогда король и его придворные вернулись домой, исполненные великой горести; а дворецкий короля должен был остаться на месте и издали наблюдать за всем происходившим на горе.

Когда королевна поднялась на гору, она увидела там не дракона, а молодого охотника, который старался ее утешить и сказал, что он думает ее спасти, ввел в церквочку и запер в ней. Немного спустя с великим шумом и грохотом налетел на то место семиглавый дракон. Увидев охотника, он удивился и сказал: «Зачем ты тут на горе?» – «А затем, что хочу с тобою биться!» – смело отвечал охотник. «Много уж перебывало здесь удальцов-рыцарей, которые за свою смелость поплатились жизнью, – насмешливо сказал змей, – и с тобою я тоже скоро расправлюсь!» Сказал и стал дышать на него пламенем из своих семи пастей. Пламя было такое сильное, что от него сухая трава загоралась, и, вероятно, охотник задохнулся бы от жара и дыма, если бы не набежали его звери и не погасили пламени. Тогда дракон набросился на самого охотника, но тот взмахнул мечом так, что в воздухе засвистало, и разом отрубил ему три башки долой. Дракон разъярился, поднялся в воздух, стал снова дышать пламенем на охотника и сбирался еще раз на него устремиться, но охотник еще раз взмахнул мечом и отрубил дракону еще три головы. Чудовище сразу ослабело и пало наземь, но все еще наступало на охотника; однако же тот, собравшись с последними силами, отрубил дракону хвост, и так как уж не мог более сражаться, то призвал всех зверей – и те растерзали дракона на части. Когда битва с драконом была окончена, охотник отворил двери церковки и нашел королевну распростертой на полу: она лишилась чувств от страха и ужаса во время битвы охотника с драконом. Он ее вынес на воздух, и когда она пришла в себя и открыла глаза, он показал ей растерзанного дракона и сказал: «Ты от него избавлена!» Королевна обрадовалась и сказала: «Теперь ты будешь мне дражайшим супругом, так как отец мой обещал меня выдать замуж за того, кто убьет дракона». Затем она сняла с себя свое коралловое ожерелье и разделила его между зверьми в награду за оказанную ими помощь, и при этом льву досталась часть ожерелья с золотым замочком. А свой носовой платочек, на котором было вышито имя королевны, она подарила охотнику, который подошел к растерзанному дракону и из семи его пастей вырезал языки, завернул в платочек королевны и тщательно припрятал их.

Однако же, утомленный битвой с драконом и измученный пламенем, которым тот обдавал его, охотник почувствовал себя в таком изнеможении, что сказал королевне: «Мы с тобою так изнурены и утомлены, что недурно было бы нам прилечь отдохнуть». Королевна с ним согласилась, и они прилегли на голой земле; а охотник сказал льву: «Посторожи, чтобы никто не напал на нас во время сна». И, сказав это, заснул вместе с королевной. Лев и сел около них, но он тоже был так утомлен битвой, что подозвал медведя и сказал: «Ложись рядом со мной; надо мне немного поспать, и, если кто подойдет, разбуди меня». Медведь и прилег около него; но он был тоже утомлен и позвал волка: «Приляг около меня, – сказал он ему, – я только немножко сосну, и, если кто появится, разбуди меня». Волк лег около медведя, но так как и он был утомлен, то подозвал лисицу и сказал: «Ложись рядом со мною, дай мне поспать немного, а если что случится, то разбуди меня». Лисица легла около него, но была тоже настолько утомлена, что позвала зайца и сказала: «Ложись рядом, дай мне поспать немного, а если кто подойдет, то разбуди меня». Прилег заяц около лисицы, но и он, бедняга, был тоже утомлен, и так как он никому не мог поручить охрану, то просто заснул. Заснула и королевна, и охотник, и лев, и медведь, и волк, и лисица, и заяц – и все спали крепким-крепким сном.

Тем временем дворецкий, который должен был за всем следить издали, когда увидел, что дракон не отлетает и не уносит королевны и все на горе спокойно, собрался с духом и взошел на гору. Он увидел там разрубленного на куски и в клочья растерзанного дракона, а невдалеке от него – спящих рядком королевну, охотника и всех его зверей… И все были погружены в глубокий сон. А так как он сам был человек злой и безбожный, то он вынул меч, отрубил охотнику голову; королевну же подхватил на руки и понес с горы. Тогда она проснулась и пришла в ужас; но дворецкий сказал ей: «Ты в моей полной власти! Ты должна будешь сказать, что не он убил дракона, а я!» – «Не могу! – сказала она. – Не ты это сделал, а охотник и его звери!» Дворецкий выхватил свой меч и грозил ее убить в случае, если она не повинуется его воле, и тем вынудил у нее обещание ему повиноваться. Затем он привел королевну к королю, который не мог опомниться от радости, когда увидал в живых милое свое дитятко, преданное на растерзание чудовищу. Дворецкий сказал ему: «Я убил дракона и дочь твою девицу, и все царство твое от чудовища избавил; а потому и требую себе в награду руку твоей дочери, как было тобою обещано». Король спросил у дочери: «Правду ли он говорит?» – «Должно быть, правда, – отвечала она уклончиво, – но я выговариваю себе разрешение отложить свадьбу на один год и один день». В этот промежуток времени она надеялась получить хоть какие-нибудь сведения о своем милом охотнике.

Между тем на драконовой горе все звери все еще лежали рядком около своего убитого господина и спали глубоким сном. Прилетел большой шмель и сел зайцу на нос; но заяц обмахнулся лапкой и продолжал спать. Шмель прилетел вторично и уселся там же, но заяц опять-таки обмахнулся лапкой и все-таки спал. Прилетел шмель в третий раз и пребольно ужалил его в нос, так что тот проснулся. И чуть только он проснулся, как разбудил лисицу, а лисица – волка, волк – медведя, а медведь – льва. Когда же лев проснулся и увидел, что королевны нет, а его господин лежит убитый, то он начал страшно рычать и воскликнул: «Кто мог это совершить? Медведь, зачем ты меня не разбудил?» Медведь спросил у волка: «А ты почему меня не разбудил?» – а волк задал тот же вопрос лисице, лисица – зайцу. Один бедный заяц ни на кого не мог сослаться, и все сложили вину на него. Они готовы уже были растерзать его; но он взмолился к ним и стал просить: «Не губите вы меня – я сумею оживить нашего господина. Я знаю гору, на которой растет такой корень, что кто его во рту держит, тот исцеляется от всех болезней и всяких ран. Но только та гора отстоит отсюда на двести часов пути». Лев сказал ему на это: «В двадцать четыре часа ты должен сбегать туда и обратно и тот корень принести с собой». Заяц тотчас пустился в путь и через двадцать четыре часа действительно вернулся с корнем. Лев приставил охотнику голову на место, и заяц ткнул ему корень в рот, и мигом все опять срослось, и сердце стало биться, и жизнь к нему возвратилась. Тогда охотник очнулся от сна и ужаснулся, не видя около себя королевны; он подумал: «Верно, она ушла во время моего сна, чтобы от меня избавиться». Лев впопыхах приставил своему господину голову лицом назад; но тот в своей великой печали этого и не приметил, и только уже в полдень, когда ему захотелось поесть, он увидел, что голова у него перевернута, никак не мог понять повода к такому странному превращению и стал у зверей спрашивать, что могло с ним произойти во время сна? Тогда и рассказал ему лев, что все они от утомления около него заснули, а при своем пробуждении нашли его мертвым, с отрубленной головой; затем рассказали, как заяц принес жизненный корень, а он впопыхах приставил голову наоборот, лицом к спине, но с удовольствием готов исправить свою ошибку. Он и действительно сорвал охотнику голову, перевернул ее, а заяц заживил ему раны и укрепил голову на плечах при помощи своего корня.

Но охотник запечалился, пошел скитаться по белу свету и всюду заставлял зверей своих плясать перед зрителями. И случилось так, что он ровно год спустя опять пришел в тот самый город, где он спас королевну от дракона, и увидел, что весь город обвешан красной материей. И спросил он у хозяина гостиницы: «Что все это значит? Ровно год тому назад ваш город был весь увешан черным… Почему же теперь он увешан красной материей?» – «Год тому назад, – отвечал хозяин гостиницы, – нашу королевну пришлось отдать на съедение дракону; но дворецкий нашего короля с тем чудовищем сразился и убил его, и завтра должно происходить их венчание. Вот почему тогда город был весь увешан черным, а ныне украшен ярко-красной материей».

На другой день, когда уже надлежало праздновать свадьбу королевны, охотник в обеденное время сказал хозяину гостиницы: «А как полагаешь, господин хозяин, ведь я сегодня хочу здесь у тебя поесть хлеба с королевского стола?» – «Ну, – сказал хозяин, – я, пожалуй, не прочь побиться об заклад на сто червонцев, что этого никогда не будет». Охотник принял заклад и выложил на стол кошелек со ста червонцами. Потом позвал зайца и сказал: «Ступай, мой милый скакун, и принеси мне того хлеба, который ест сам король». Заяц был между зверьми младший и не смел никому передать своего поручения, а должен был сам его исполнить. «Э-э, – подумал он, – пожалуй, если я пойду так-то один по улицам, мясницкие собаки побегут за мною следом». Как он думал, так и случилось: собаки пустились за ним бежать по улицам и не на шутку добирались до его красивой шкурки. А он – как пошел писать и укрылся в будке часового, так что тот и не заметил, как это произошло. Подбежали к будке и собаки: очень хотелось им зайца из нее вытащить; но солдат, что был на часах, видно, шутить не любил и так угостил их прикладом, что они с визгом и ревом бросились врассыпную. Чуть только заметил заяц, что путь ему открыт, помчался он в королевский замок и прямехонько к королевне, сел под стулом у ней да лапкой-то ее чуть-чуть за ножку. А она и говорит: «Пошла прочь!» – думала, что это ее собачонка. А заяц-то ее опять за ножку лапкой; и она опять-таки: «Да пошла же прочь!» – все еще думала, что собачка. Но заяц опять свое – и третий раз ее за ножку лапкой; тут только заглянула она под стул и узнала зайца по своему ожерелью. Вот и взяла она его себе на руки, отнесла в свою комнату и сказала: «Милый зайчик! Чего ты желаешь?» Тот отвечал: «Господин мой, тот самый, что убил дракона, прибыл сюда и через меня просит, чтобы ты прислала ему того хлеба, который сам король ест».

Королевна очень обрадовалась и приказала позвать к себе булочника, а булочнику велела принести того хлеба, который сам король изволит кушать. Зайчик и сказал при этом: «Но уж прикажи булочнику, чтобы он мне и снес этот хлеб до дому, а то мясницкие собаки опять за мной погонятся». Булочник снес ему хлеб до дверей комнаты самого хозяина; а там уж заяц поднялся на задние лапы, а в передние взял хлеб и поднес его своему господину. «Видишь ли, господин хозяин, – сказал охотник, – сто червонцев теперь мои». Хозяин был очень удивлен этим, а охотник опять-таки сказал: «Ну вот, господин хозяин, хлеб с королевского стола у меня теперь есть; но мне захотелось отведать королевского жаркого». Хозяин проворчал: «Ну это еще посмотрим». Однако биться об заклад не захотел. Позвал охотник лисицу и сказал: «Лисонька! Ступай и принеси мне жаркого, которое сам король кушает». Лисица недаром слывет пронырой – пошла по углам да закоулкам, так что ее ни одна собака не увидала, пробралась к королевне, села под ее стулом, да лапкой ее за ножку. Та взглянула под стул и узнала лисицу по своему ожерелью: «Милая лисонька, – сказала королевна, – чего ты от меня желаешь?» Та отвечала: «Господин мой, тот самый, что убил дракона, прибыл сюда и прислал через меня просить того жаркого, что сам король ест». Позвала королевна повара, заказала ему изготовить жаркое, как его королю на стол подают, и отнести вслед за лисою до самых дверей гостиницы. Там уж лисица приняла блюдо из рук повара, сначала обмахнула хвостом мух, которые обсели жаркое, и затем поднесла его своему господину. «Вот видишь ли, господин хозяин, – сказал охотник, – хлеб и жаркое королевские у меня теперь есть; но я хочу еще к этому и блюдо зелени, как его сам король кушает». Позвал он волка, сказал: «Милый волчок, ступай и принеси мне блюдо зелени, как его сам король изволит кушать». Волк пошел прямехонько к замку, потому что ему некого было бояться, и когда он пришел в комнату королевны, то дернул ее легонько сзади за платье, так что она оглянулась. Королевна и его узнала по своему ожерелью, и повела к себе, и сказала: «Милый волчок, чего ты от меня желаешь?» – «Мой господин, – отвечал волк, – тот самый, который дракона убил, прибыл сюда и через меня желает получить блюдо зелени в том виде, как его сам король кушает». Приказала королевна повару приготовить блюдо зелени, как его сам король изволит кушать, и отнести вслед за волком до самых дверей гостиницы; там принял волк блюдо от повара и отнес его своему господину. «Вот видишь ли, господин хозяин, – сказал охотник, – теперь у меня и хлеб, и мясо, и зелень с королевского стола; ну а я желаю еще отведать и королевского пирожного». Позвал он медведя и сказал ему: «Мишенька, ты до сладкого и сам охотник! Ступай-ка да принеси мне пирожного, как его сам король изволит кушать». Поскакал медведь к замку, и всякий встречный уступал ему дорогу; когда же он дошел до замковой стражи, та взяла было ружья наперевес и не хотела его впускать в замок. Но он на задние лапы поднялся, а передними направо и налево стал наделять всех такими оплеушинами, что вся стража рассыпалась, а он прямехонько прошел к королевне, стал позади ее да и заворчал легонько. Та оглянулась, узнала и медведя по ожерелью, позвала его в свою комнату и сказала: «Милый Мишенька, чего ты от меня желаешь?» – «Господин мой, – отвечал медведь, – тот самый, который убил дракона, прибыл сюда и просит через меня переслать ему пирожного, того самого, которое король кушает». Королевна позвала кондитера и приказала ему испечь пирожное по вкусу короля и снести его вслед за медведем до самых дверей гостиницы. Там медведь сначала слизнул с блюда те сахарные катышки, которые с пирожного скатились, а затем, став на задние лапы, взял у кондитера блюдо и снес его своему господину. «Видишь ли, господин хозяин, – сказал охотник, – вот у меня теперь и хлеб, и мясо, и зелень, и пирожное с королевского стола; но мне еще хочется попить того винца, которое сам король пьет». Позвал он своего льва и сказал ему: «Милый лев! Ты, я знаю, не прочь выпить, так ступай же и принеси мне вина, какое сам король изволит кушать». Пошел лев по улицам, и все встречные люди бежали от него опрометью; когда же он пришел к замку и замковая стража хотела ему загородить дорогу, то он только разок рявкнул – и все разбежались. Постучал он своим хвостом в дверь королевского замка, и сама королевна ему отворила; она не испугалась льва только потому, что узнала золотой замочек от своего ожерелья на шее льва, позвала его в свою комнату и сказала: «Милый лев, чего ты от меня желаешь?» – «Господин мой, – отвечал лев, – тот самый, что убил дракона, прибыл сюда. Он просит прислать ему через меня того вина, которое сам король пьет». Королевна приказала позвать кравчего, и тот должен был принести льву вина, которое сам король пьет. «Нет, я лучше сам с ним пойду, – сказал лев, – и присмотрю, чтобы он мне дал настоящего». И пошел с кравчим в погреб, и, когда они туда сошли, кравчий хотел было нацедить ему вина, которое пили королевские слуги; но лев сказал: «Постой! Я сначала вино-то отведаю!» – нацедил себе полмеры и хлопнул ее разом. «Нет, – сказал он, – это не то вино». Кравчий посмотрел на него исподлобья и хотел нацедить из другой бочки, из которой угощали вином королевского дворецкого. «Стой! – сказал лев. – Я вино сначала сам отведаю», – нацедил полмеры и выпил одним духом. «Это получше, – сказал он, – но это все еще не то вино». Тут кравчий озлился и проворчал: «Этакая глупая животина, а туда же, вина разбирает!» Но лев дал ему такого подзатыльника, что он грохнулся наземь, и когда поднялся на ноги, тогда уж, не говоря ни слова, провел льва в совсем отдельный погребок, где стояло королевское вино, исключительно предназначенное для короля лично. Лев сначала нацедил себе полмеры этого вина, отведал его и тогда уже сказал: «Да, это может быть и настоящее». Затем он приказал кравчему нацедить этого вина шесть бутылок. Вот поднялись они из погреба, когда лев вышел на свежий воздух, то покачивался из стороны в сторону и был немного навеселе; кравчий должен был снести ему вино до самых дверей гостиницы, и только там лев взял у него корзину с бутылками из рук и передал ее своему господину. «Вот видишь ли, господин хозяин, – сказал охотник, – у меня тут и хлеб, и мясо, и зелень, и пирожное, и вино – все с королевского стола; вот я теперь и сяду за стол с моими зверьми». – И сел за стол и стал есть и пить и веселиться, видя, что королевна его не забыла и что он ей мил по-прежнему. Покончив свой пир, охотник сказал: «Господин хозяин, вот я теперь поел и попил, как сам король изволит пить и есть, ну а теперь пойду к королевскому двору и возьму королевну за себя замуж». – «Да как же это может случиться? – сказал хозяин. – Ведь у нее уже есть жених и сегодня назначен день ее сговора?» Тут охотник вытащил из кармана тот платочек, который королевна дала ему на драконовой горе (в нем и были завернуты семь языков чудовища), и сказал: «Мне поможет в этом деле то, что я держу в руке». Посмотрел хозяин на платочек и сказал: «Ну уж чему другому, а этому я не поверю! Бьюсь об заклад своим двором и домом!» На это в ответ охотник вынул кошелек с тысячью червонцами, положил его на стол и сказал: «Вот что я ставлю со своей стороны!»

Тем временем король, сев за свой королевский стол, сказал дочери-королевне: «Что было нужно всем этим диким зверям, которые к тебе приходили сегодня и взад и вперед расхаживали по моему королевскому замку?» Королевна отвечала: «Этого я сказать не смею; лучше вы сами пошлите за господином этих зверей и прикажите позвать его сюда». Король послал одного из слуг своих в гостиницу и приказал позвать чужеземца во дворец. Слуга пришел как раз в то самое время, как хозяин с охотником побились об заклад. Охотник и сказал хозяину: «Видишь ли, что король сам засылает за мною слугу и приглашает меня; но я так спроста не пойду». И сказал слуге: «Попроси короля, чтобы он прислал мне свое королевское платье, карету, запряженную шестериком лошадей, и при ней слуг, которые бы меня сопровождали». Услышав такой ответ, король сказал дочери: «Что мне следует делать?» Она отвечала: «Прикажите его привезти, как он того желает, – лучше будет».

Вот и послал король свое королевское платье, карету с шестериком лошадей и слугами к охотнику. Когда тот все это увидел, то сказал хозяину: «Видишь ли, вот теперь и повезут меня, как я сам того пожелал». – И надел королевское платье, взял платочек с языками дракона и поехал к королю. Видит король, что он подъезжает к замку, и говорит дочери: «Как мне его принять?» А она ему в ответ: «Выйдите ему сами навстречу: так лучше будет». Вот и вышел король ему навстречу и взвел его наверх, и все звери последовали за охотником. Король указал ему на место рядом с собою и своей дочерью; а дворецкий сидел на другом конце стола, как жених, и не узнавал охотника. Во время стола вынесли семь голов дракона напоказ, и король сказал: «Эти семь голов обрубил дракону мой дворецкий, а потому я и отдаю за него сегодня дочь замуж». Тогда охотник поднялся с места, открыл все семь пастей дракона, заглянул в них и сказал: «А куда же девались семь языков дракона?» Тут дворецкий перепугался, побледнел и не знал, что ему ответить; наконец он проговорил с перепугу: «Да у драконов языков-то вовсе не бывает». – «Хорошо было бы, если бы их вовсе не было у лжецов, – сказал охотник, – а языки дракона должны служить доказательством победы». Развернул платочек, показал все семь языков, каждый из них вложил в ту пасть, из которой они были вырезаны, и каждый пришелся как раз в меру. Затем он показал платочек королевне и спросил ее, кому она тот платочек дала; а королевна отвечала: «Тому, кто убил дракона». Тут подозвал он к себе и все свое зверье, с каждого из них снял части ожерелья королевны, а у льва снял с шеи золотой замочек, показал королевне и спросил: кому принадлежит ожерелье? Королевна отвечала: «Ожерелье и замочек принадлежали мне, и я все это поделила между зверьми, которые тебе помогли справиться с драконом». Только тогда уже охотник сказал: «Когда я, утомленный битвою с драконом, прилег отдохнуть и заснул, пришел дворецкий и отрубил мне голову; затем он унес с горы королевну и заставил ее признать себя победителем дракона; а что он солгал, тому доказательством служат языки дракона, платочек и ожерелье». Тут же он рассказал, как звери исцелили его при помощи дивного целебного корня, как он целый год скитался с ними по белу свету и наконец опять сюда пришел и узнал об обмане дворецкого из рассказа хозяина гостиницы. «Точно ли правда, что этот человек убил дракона?» – спросил король у своей дочери. «Точно правда, – отвечала дочь, – теперь я могу обнаружить позорное деяние дворецкого, так как оно выяснилось помимо меня, а ранее не могла, потому он вынудил у меня обещание никому не открывать этой тайны. Потому-то я и выговорила себе условие – сыграть свадьбу не ранее как спустя год и день». Тут король приказал позвать своих двенадцать советников, которые должны были произнести приговор над дворецким, и те приговорили злодея к жестокой казни: привязать его к четырем волам и гнать их в разные стороны, пока они не разорвут его на части; а за охотника он выдал свою дочь замуж и все свое королевство поручил ему в управление. Свадьба была сыграна превеселая, и молодой король призвал на свадьбу своего отца и своего воспитателя и наградил их большими богатствами. Не забыл он и хозяина гостиницы, приказал его призвать и сказал ему: «Видишь ли, господин хозяин, я на королевне-то женился, и потому твой дом и двор теперь мне принадлежат». – «Да, так и по всей справедливости следует», – сказал хозяин. Но молодой король ответил: «На милости образца нет: твой двор и дом пусть при тебе и остаются, да к ним в придачу дарю еще тебе и тысячу червонцев».

Ну вот и зажил молодой король со своей королевой припеваючи. Он часто выезжал на охоту, потому что очень охоту любил, и его верные звери должны были за ним следовать. Поблизости же к городу находился лес, о котором ходили недобрые слухи; рассказывали в народе, что кто в него случайно зайдет, тому нелегко из него выбраться. Но молодому королю очень хотелось в нем поохотиться, и он до тех пор приставал к своему тестю-королю, пока тот ему это разрешил.

Вот и выехал он на охоту с большою свитою, и когда подъехал к лесу, то увидел в лесу как снег белую лань и сказал своим людям: «Постойте здесь, пока я вернусь к вам, – я хочу на эту красотку поохотиться». Сказав это, он въехал в лес, и только его звери последовали за ним. Свита юного короля простояла и прождала его до вечера, но он не появлялся из леса; тогда свита вернулась домой и рассказала молодой королеве, что ее супруг погнался в волшебном лесу за белой ланью и не вернулся оттуда. И та очень стала тревожиться о своем супруге.

А он ехал да ехал по следу за белою ланью и никак не мог ее нагнать; когда ему казалось, что он приблизился к ней как раз на выстрел, она вдруг быстро от него ускользала и наконец совсем сгинула вдали. Тут только он заметил, что далеко заехал в лес: он взялся за охотничий рог, стал трубить – но никто не отозвался на его призыв, потому что его свита не могла его услышать. Ночь тем временем уже наступила, и он увидел, что ему не вернуться домой в тот день, а потому он сошел с коня, развел огонь под деревом и собрался под ним переночевать. Сел он у огня, и звери его полегли кругом – и вдруг ему почудился человеческий голос. Стал он кругом озираться – и ничего не видал. Но вот снова услышал он как будто вздохи чьи-то у себя над головою, глянул вверх и увидел на дереве старушоночку, которая все потихоньку стонала и повторяла: «У-у-у! Как мне холодно!» Он и скажи ей: «Сойди, тетка, вниз и обогрейся, коли тебе холодно». Но та отвечала: «Нет, твои звери меня кусать станут». – «Ничего они тебе не сделают, тетка; сходи смело». А старушонка-то была ведьма и сказала: «Я тебе скину прутик с дерева, ударь их тем прутиком по спине; тогда они мне никакого худа не сделают». И точно, скинула ему прутик, и как только он своих зверей тем прутиком ударил, так они тотчас присмирели и превратились в камни. Обезопасив себя таким образом от зверей, ведьма живо спрыгнула с дерева и его коснулась прутом и превратила в камень. И стала она смеяться, и стащила молодого короля и его зверей в глубокий ров, где уже много лежало подобных же камней.

Когда же юный король совсем не вернулся домой, страх и тревога молодой королевы стали все более и более возрастать и возрастать. А тут как раз случилось, что другой-то брат, который при разлуке направился на восток, пришел в то же королевство. Он все искал себе службы и никакой не находил, и пришлось ему скитаться по белу свету и показывать людям, как его звери пляшут. Вот и вздумалось ему, что надо бы взглянуть на ножик, который они с братом при расставанье вонзили в дерево: ему захотелось узнать, как живется его брату. Когда он пришел к дереву, то увидел, что нож с братниной стороны наполовину заржавел, а наполовину еще блестит. Он перепугался и подумал: «Верно, моего брата постигло большое несчастье; но, может быть, я еще могу спасти его: ведь одна половинка ножа еще блестит». Он тотчас направился со своими зверьми на запад, и когда пришел к городским воротам, городская стража выступила к нему навстречу и спросила: не прикажет ли он оповестить свою супругу о своем прибытии: «Молодая королева, мол, уже дня два в большой тревоге по поводу его отсутствия и опасается того, что он погиб в волшебном лесу». Стража-то приняла его за своего молодого короля – до такой степени он был на него похож, и за ним точно так же шли дикие звери, как и за братом его. Юноша понял, что речь идет о его брате, и подумал: «Лучше всего будет мне выдать себя за брата – тогда легче мне будет и спасти его». Поэтому он дозволил страже проводить себя до замка и был там принят с великою радостью. Юная королева приняла его за своего супруга и спросила, почему он так долго находился в отсутствии. «Я заблудился в лесу, – отвечал он, – и никак не мог из того леса выбраться».

Так и жил он в замке еще дня два и тем временем разузнал все, что касалось заколдованного леса, и наконец сказал: «Я еще раз должен туда съездить поохотиться». Как ни старались король и молодая королева отговорить его от этого намерения, он настоял на своем и выехал на охоту с большою свитою. Когда он прибыл в лес, с ним случилось все точно так же, как и с его братом: он точно так же увидел белоснежную лань и сказал своим людям: «Останьтесь здесь и подождите, пока я вернусь». Въехал в лес, и звери его за ним же побежали. Точно так же не мог он нагнать этой лани и забрался так далеко в лес, что должен был в нем заночевать. И когда он развел огонь – точно так же услышал, как кто-то над ним стонал: «У-у-у, как мне холодно!» Глянул наверх – и та же самая ведьма сидела на дереве среди ветвей. «Коли тебе холодно, так сходи сюда, тетка, да и грейся!» – «Нет, – отвечала она, – твои звери искусают меня». – «Они тебя не тронут». – «А вот я тебе отсюда скину прутик, – сказала ведьма, – ты их тем прутиком хлестни, так тогда они и точно меня не тронут». Но охотник не доверился старухе и сказал: «Зверей своих я твоим прутиком хлестать не стану; сходи сюда сама, не то я тебя стащу с дерева». Тогда уж она ему крикнула: «Мало ли ты чего захочешь! Да и что ты мне можешь сделать?» – «А вот что: не сойдешь доброй волей, так я тебя выстрелом собью с дерева». – «Стреляй, пожалуй, я твоих пуль-то не боюсь вовсе!» Он прицелился в нее и выстрелил, но ведьма была заговорена против всяких свинцовых пуль; она громко и раскатисто рассмеялась и сказала: «Небось не попадешь в меня!» Но он был малый не промах: оборвал три серебряные пуговицы с своей одежды, зарядил ими ружье, а против серебряной пули она заговорена не была, и чуть только выстрелил, ведьма с визгом грохнулась с дерева. Тогда он наступил на нее ногою и сказал: «Старая ведьма, если ты тотчас же не скажешь мне, куда ты подевала моего брата, то я тебя сейчас в охапку и – в огонь!» Ведьма перепугалась, стала просить пощады и сказала: «Он вместе со своими зверьми лежит окаменелый во рву». Тогда он вынудил ее за собою следовать, грозил ей и сказал: «Старая чертовка, ты теперь должна вновь оживить и моего брата, и всех тех, кто с ним вместе брошены тобою в этот ров! Не то тебе одна дорога – в огонь!» Она взяла какой-то прутик в руки, прикоснулась им к камням – и ожил его брат со своими зверьми и многие другие: купцы, ремесленники, пастухи; все поднялись изо рва, поблагодарили охотника за свое освобождение и разбрелись в разные стороны. А братья-близнецы, свидевшись после долгой разлуки, целовались и обнимались и от души радовались. Затем схватили они ведьму, связали и бросили в огонь, и когда она сгорела, тогда и лес сам собою поредел и просветлел, так что можно было сквозь него видеть издали замок королевский.

Вот и пошли оба брата вместе домой и на пути рассказывали друг другу все, что с ними случилось. Когда же младший сказал, что он теперь вместо старого короля владеет всею страною, то старший заметил ему: «Я в этом убедился тогда, как пришел в ваш город и меня там за тебя приняли; мне оказывали всякие королевские почести, а молодая королева приняла меня за своего супруга и заставила сидеть с собою за столом». Как услыхал об этом старший брат, так и вскипел ревностью и, в гневе выхватив меч, отсек им голову брату. Когда же тот пал на землю мертвый и он увидал его кровь, лившуюся обильною струею, тогда его обуяло раскаяние: «Брат мой меня от ведьмы спас, – воскликнул он с громкими рыданиями, – а я отплатил ему тем, что убил его!» Но тут подошел к нему заяц и предложил ему сбегать за корнем жизни; побежал и принес корень еще вовремя: мертвый ожил, и даже следов его раны не осталось.

Затем они пошли далее, и младший сказал: «Ты на меня похож как две капли воды, на тебе такое же королевское платье, как на мне, и такие же звери идут вслед за тобой, как и за мной; вот мы и войдем в противоположные ворота города и прибудем к старому королю с двух разных сторон». На том они и расстались; и вот к старому королю одновременно пришли две стражи от двоих противоположных ворот города, и каждая из них возвестила, что молодой король со своими зверьми прибыл с охоты. Король сказал: «Быть не может! Ведь эти ворота отстоят друг от друга на час пути!» Между тем оба брата с двух разных сторон вступили во двор королевского замка, и оба поднялись наверх одновременно. Тут король, обратясь к дочери, сказал: «Скажи ты мне, который из них твой супруг? Они оба на одно лицо – и я различить их не берусь!» Она заметалась в страхе, потому что и сама не могла отличить одного брата от другого; но вспомнила наконец об ожерелье, которое она поделила между зверьми, стала искать его и нашла на одном из львов свой золотой замочек… Тогда она радостно воскликнула: «Кому этот лев служит, тот и есть мой настоящий супруг!» Молодой король на это рассмеялся: «Точно, этот и есть настоящий!» – сказал он, и они все вместе сели за стол, стали есть, пить и веселиться.

В одной деревне все мужики были богатые-пребогатые, и только один из них был бедняк; того они так и прозвали мужичонкой. Не было у него ни коровенки, ни деньжонок на покупку ее; а между тем и он, и его жена уж так-то, так-то желали бы коровку иметь! Однажды муж и сказал жене: «Слышь-ка, что мне в голову-то пришло! Ведь крёстный-то наш – краснодеревщик: пусть бы он нам теленочка из дерева смастерил да темной красочкой его подкрасил, чтобы он на всех остальных телят похож был, – авось он у нас со временем подрастет и принесет нам коровку». Жене эта мысль мужа понравилась, и крёстный точно смастерил и вырезал теленочка из дерева, и покрасил его как следует, и даже голову ему приладил так, что она могла опускаться, будто теленок травку щиплет.

Когда на другое утро коров погнали в поле, мужичонка зазвал к себе пастуха в дом и говорит ему: «Вот видишь, и у меня есть теленочек, только он мал еще и приходится его на руках носить». Пастух сказал: «Ну ладно!» – взял теленка на руки, вынес его на пастбище и поставил его в траву. Теленочек все и стоял на траве, наклонив голову, как будто ел траву, и пастух сказал о нем: «Этот скорехонько сам побежит – ведь вон как траву уписывает!» Вечерком, собираясь снова гнать стадо домой, пастух сказал теленку: «Коли можешь целый день на ногах выстоять да наедаться досыта, так можешь и бегать сам – и я вовсе не собираюсь тебя на руках домой тащить!» А мужичонка тем временем стоял перед домом и поджидал своего теленочка; как увидел, что пастух через деревню гонит стадо и теленочка его не видать, он сейчас навел о нем справки. Пастух отвечал: «Да все еще стоит на пастбище и ест – не хотел от травы отстать и идти со мною». Но мужичонка сказал: «Вот еще что выдумал! Изволь-ка мне сейчас же мою скотинку пригнать!» Пошли они вместе обратно на пастбище, но, видно, кто-нибудь украл теленка – нигде его не было. «Видно, забежал куда-нибудь!» – говорил в оправдание себе пастух. «Ну нет, брат, меня не проведешь!» – сказал мужичонка и потащил пастуха к сельскому судье, который присудил, что пастух за свою беспечность должен отдать мужичонке корову взамен утерянного теленка.

Вот наконец у мужичонки и у его жены явилась давно желанная корова. Они от души ей порадовались, да беда-то в том, что не было у них корма и нечем было корову кормить… Ну и пришлось ее заколоть. Мясо посолили, а мужичонка пошел в город шкуру с коровы продавать, чтобы на вырученные от продажи деньги заказать крёстному еще одного теленка. По пути зашел он на мельницу и видит: сидит ворон с поломанными крыльями… Он над вороном сжалился, поднял его с земли и завернул в коровью кожу. Но так как погода вдруг изменилась, поднялся бурный вихрь и пошел дождь, то он и не мог идти далее, вернулся на мельницу и просил приютить его от непогоды. А мельничиха-то одна была дома и сказала мужичонке: «Вон ложись, пожалуй, на соломе». И на ужин дала ему только хлеба с сыром. Мужичонка поел и улегся на соломе, а шкуру коровью положил около себя. Мельничиха и подумала: «Ну он, верно, утомился и уж заснул!» А между тем пришел к ней ее старый приятель, местный полицейский пристав, которого мельник терпеть не мог. Мельничиха приняла его ласково и говорит ему: «Мужа моего, который тебя не любит, дома нет, так мы с тобой сегодня угостимся на славу!» Мужичонка как услышал «угостимся», так и стал досадовать на мельничиху, которая заставила его довольствоваться на ужин только хлебом с сыром. И видит – мельничиха нанесла на стол всякой всячины: и жаркое, и салат, и пирожное, и вино!

Чуть только они уселись за стол и собирались кушать, кто-то постучал с надворья. «Ай, батюшки! Да это никак муж!» Живо запрятала она жаркое в печку, вино – в изголовье постели, салат – на кровать, пирожное – под кровать, а пристава – в шкаф в сенях. Потом отворила мужу дверь, да и говорит: «Ну слава богу, что ты вернулся! Вот погодка-то, словно светопреставленье!» А мельник увидал мужичонку на соломе и спросил: «А этот молодец откуда?» – «Ах, этот молодец пришел сюда в дождь и бурю и просил приюта; вот я и дала ему хлеба с сыром да положила его на солому». – «Ну что же, – сказал муж, – я против этого ничего не имею… Но давай же мне поскорее что-нибудь поесть!» – «Да нет у меня ничего, кроме хлеба и сыра», – сказала жена. «Я буду всем доволен: давай хоть хлеба с сыром!» – а потом кликнул мужичонку и добавил: «Ступай сюда, поешь еще со мною». Мужичонка не заставил себе этого дважды повторять, встал и стал с ним есть. Тут только мельник заметил коровью кожу, что лежала на полу, в которую завернут был ворон, и спросил: «А что это у тебя такое?» – «Там у меня предсказатель сидит!» – сказал мужичонка. «А не может ли он и мне что-нибудь предсказать?» – спросил мельник. «Почему бы нет? Только предупреждаю: он предсказывает только четыре раза подряд, а пятый про себя оставляет». Мельник полюбопытствовал посмотреть, как это происходит, и сказал мужичонке: «Ну-ну, пусть попророчит что-нибудь». Тогда мужичонка подавил пальцем ворона в затылок, так что тот закаркал: «Крр! Крр!» – «Это он что сказал?» – спросил мельник. «А во-первых-то, он сказал, что у тебя вино запрятано в изголовье». – «Ах, шут его подери!» – воскликнул мельник, пошел к постели и точно нашел вино под изголовьем. «А ну-ка еще», – подзадоривал мельник. Мужичонка опять заставил ворона покаркать и сказал: «Во-вторых, он сказал, что в печи твоей есть жаркое». – «Ах, шут его подери!» – воскликнул мельник, пошел к печке и нашел жаркое. Мужичонка и еще заставил ворона предсказывать и сказал: «В-третьих, он сказал, что у тебя салат стоит на кровати». – «Ах, шут его побери!» – воскликнул мельник, пошел и точно нашел салат. Наконец мужичонка еще раз подавил ворона в голову так, что тот закаркал, и сказал: «В-четвертых, он сказал, что у тебя пирожное стоит под кроватью». – «Ах, шут его подери!» – воскликнул мельник, пошел – и отыскал пирожное.

Тут уж мельник сел с мужичонкой за стол, а мельничиха, насмерть перепуганная предсказаниями ворона, улеглась в постель и все ключи припрятала. Мельнику очень бы хотелось услышать и пятое предсказание ворона; но мужичонка сказал: «Уж мы сначала все это съедим спокойно – потому пятое предсказание у него всегда бывает недоброе». Когда они все съели, между ними затеялся торг: сколько даст мельник за пятое предсказание ворона? – и торговались они долго, пока не сошлись на трехстах талерах. Тогда уж мужичонка еще раз подавил затылок ворону, да так, что тот громко-прегромко закаркал… Мельник и спросил: «А что он сказал?» Мужичонка отвечал: «Он сказал, что в сенях, в твоем шкафу, засел сам дьявол!» – «Ну надо дьявола оттуда выгнать!» – сказал мельник и распахнул дверь в надворье настежь. Пришлось мельничихе выдать ключ от шкафа, а мужичонка его и отпер. Тогда почтенный пристав горошком выкатился оттуда, да как припустит!.. А мельник уверял: «Сам я его, нечистого, собственными глазами видал – сам он и был там!» А мужичонка на другое утро ранешенько выбрался из дома со своими тремястами талеров – да и был таков!

У себя мужичонка зажил припеваючи – выстроил себе хорошенький домик, и мужики о нем говорили: «Мужичонка наш, видно, там побывал, где золото с неба на землю снегом сыплется и деньги гребут лопатами». Однако же мужичонку потребовали к судье, который спросил его, откуда у него взялось богатство?.. Мужичонка отвечал: «Да я свою коровью кожу в городе за триста талеров продал». Как услыхали об этом мужики, так захотелось и им такими же барышами воспользоваться; все побежали домой, перекололи своих коров и содрали с них кожи долой, чтобы продать их в городе с такою большою пользою. Судья еще выговорил себе, чтобы его служанка шла вперед всех в город. Когда она пришла в город к купцу-кожевнику, тот дал ей за кожу не более трех талеров; а когда пришли все остальные, то он им стал давать еще менее и сказал: «А что я с этими всеми кожами буду делать?!»

Вот и разгневались мужики на мужичонку за то, что он их так ловко провел; захотели отомстить ему и пожаловались судье на то, что мужичонка их обманул. Ни в чем не повинного мужичонку приговорили к смерти и порешили скатить в воду, засадив его в дырявую бочку. Вывели его за деревню и сдали на руки полицейскому приставу, который должен был позаботиться об исполнении приговора. Когда мужичонка остался наедине с приставом и взглянул ему в лицо, то узнал того приятеля, который у госпожи мельничихи в гостях был. «Ну, – сказал он приставу, – я вас из шкафа выручил – так уж вы, как хотите, освободите меня из этой проклятой бочки». А тут как раз пастух гнал стадо мимо, а он о том пастухе знал, что ему уж давно хотелось бы попасть в судьи; вот он и закричал изо всех сил: «Нет! Ни за что этого не сделаю, если бы даже весь свет того желал – нет, не сделаю!» Пастух, услышав это, подошел и спросил: «Что ты задумал? Чего ты ни за что не хочешь сделать?» Мужичонка и сказал ему: «Да вот хотят меня назначить судьею, если я сяду в эту бочку!.. Да нет, не сяду!» Тут пастух сказал: «Если только это и требуется, чтобы быть судьею, так я бы сейчас сел в бочку!» – «Да если забирает тебя охота сесть в бочку, так и садись: будешь судьею!» Пастух, предовольный, тотчас уселся в бочку, а мужичонка и крышку у него над головою забил; а затем подошел к стаду на место пастуха, да и погнал его преспокойно. А пристав отправился к мужикам и сказал им, что покончил свое дело. Тут они пришли и покатили бочку к воде. Бочка уж покатилась, а пастух и крикнул из нее: «Я весьма охотно приму на себя должность судьи!» Мужики подумали, что это им мужичонка кричит, и стали говорить между собою: «Еще бы ты не принял! Да только ты сначала там внизу-то осмотрись». И скатили бочку в воду.

Затем направились они домой, и когда пришли в деревню, то первый им попался навстречу – кто же? Мужичонка! Гонит себе преспокойно стадо баранов и смотрит весело и довольным… Мужики изумились и стали говорить: «Мужичонка, да откуда же ты взялся? Неужто из воды вылез?» – «Ну конечно! – отвечал мужичонка. – Сначала-то я погрузился глубоко-глубоко, на самое дно, там вышиб крышку у бочки и вылез из нее – и вижу: кругом-то все луга, зеленые-презеленые, а на них баранов премножество – вот я оттуда и прихватил себе это стадо». – «А там небось и еще осталось их много?» – заговорили мужики. «О да! Гораздо больше, чем вам нужно». Тогда мужики и уговорились между собою, что все они тоже добудут себе оттуда же баранов – каждый по стаду; а судья-то кричит: «И я вперед всех!» Пошли они гурьбою к воде, а день-то был ясный, и по голубому небу похаживали те облачка, что зовутся «барашками»; они и в воде отражались, и мужики так и завопили: «Вот они! Барашки-то! По дну под водою так и бродят!» Старшина даже вперед протискался и говорит: «Я первый брошусь, чтобы там осмотреться на досуге». Да в воду – бух, только вода забулькала… А мужикам и покажись, что он им сказал: «За мной, ребята!» – и вся гурьба ринулась вслед за ним в воду… Так вся деревня и вымерла; а мужичонка всем им наследовал и зажил богато-пребогато.

Два королевича однажды вышли на поиски приключений и повели такую дикую, распущенную жизнь, что домой не приходили. Младший, которого все называли глупеньким, пустился в путь, чтобы разыскать своих братьев. Когда же он их отыскал, они стали над ним смеяться, что он, мол, со своей простотой задумал пробить себе по белу свету путь, а они-то оба, хоть и умнее его, не могли своего пути сыскать. Вот и пошли они втроем далее и пришли к большому муравейнику. Двое старших хотели его раскопать и посмотреть, как бы маленькие мурашики в нем закопошились, унося свои яички; но глупенький сказал: «Оставьте муравьев в покое, я не позволю их тревожить». Потом пошли они далее и пришли к озеру, по которому плавало много-много уток. Двое старших братьев хотели парочку их поймать и сжарить, но глупенький и этого не дозволил, сказав: «Оставьте уток в покое, не допущу я, чтобы вы их убивали». Наконец пришли они к пчелиному улью в дупле дерева, и в нем было столько меду, что он даже по стволу дерева вниз стекал. Старшие хотели было разложить огонь под деревом и всех пчел закурить дымом, чтобы вынуть мед из дупла; но глупенький и от этого их удержал, сказав: «Оставьте пчел в покое, я не дозволю их подкурить огнем». Наконец пришли они путем-дорогою к замку, где в конюшне стояли только каменные кони, и нигде не видать было ни единой живой души; они перешли через все залы и затем, на самом конце замка, пришли к двери, на которой висели три замка. Среди той двери была, однако же, скважина, сквозь которую можно было видеть, что в той запертой комнате происходит. И они увидели серенького человечка, который сидел за столом. Они окликнули его раз и другой; но он не слышал; наконец они окликнули его в третий раз, и он поднялся из-за стола, отомкнул все три замка и вышел к ним. Но он не говорил ни слова, а молча привел их к столу, изобильно заставленному кушаньями; а когда они наелись и напились, он отвел каждого из них в особую опочивальню. На другое утро серый человечек пришел сначала к старшему брату, кивнул ему головой и подвел его к каменному столу, на котором были начертаны три задачи, разрешением которых можно было избавить замок от тяготевших на нем чар. Первая заключалась в том, что в лесу, подо мхом, рассыпаны были жемчужины королевны числом тысяча; их надо было все разыскать, и если к солнечному закату хоть одна из них будет не разыскана, то искавший должен был за это поплатиться тем, что сам обращался в камень. Пошел старший и разыскивал жемчуг целый день, а когда день подходил к концу, он и всего-то разыскал с сотню жемчужин; и с ним случилось то, что было написано на мраморной доске стола: он обратился в камень. На следующее утро второй брат принялся за то же дело; но и ему повезло не больше, чем его брату, – он разыскал всего двести жемчужин и также превращен был в камень. Наконец очередь дошла и до глупенького; и тот стал рыться во мху; но это было так трудно и шло так медленно… Вот он и присел на камень, и заплакал… Тем временем пришел к нему муравьиный царек, которому он когда-то жизнь спас, привел с собою пять тысяч муравьев, и в самое короткое время они собрали все жемчужины до единой и снесли в одну кучу. Вторая задача состояла в том, чтобы со дна озера достать ключ к опочивальне королевен, того замка хозяек. Пришел глупенький к озеру и видит: плавают по озеру утки, которым он когда-то жизнь спас, – нырнули на дно его и добыли ключик из глубины. Третья задача была самою трудною из всех: предстояло из трех королевен, спавших в опочивальне, выбрать младшую и красивейшую. Но они были как две капли воды похожи друг на друга, и различить их было возможно только по тому, что на сон грядущий они поели различных лакомств: старшая съела кусок сахару, вторая – немного сиропа, а младшая ложку меда. Тогда прилетела царица пчел, правившая тем ульем, который был спасен глупеньким королевичем от жестокого замысла братьев; эта пчелка заглянула в уста всем трем королевнам и остановилась на тех устах, которые еще благоухали медом, – и таким образом королевич отличил младшую королевну от ее сестер. Когда эта третья задача была разрешена – чары рассеялись, все в замке очнулись от глубокого сна, и все окаменелые вновь получили свой прежний человеческий образ. Глупенький женился на младшей и красивейшей из королевен и стал королем над тою страною по смерти ее отца; а двоим его братьям достались две старшие сестры в жены.

Был однажды на свете король, а у него три сына. Двое из них были и умные, и смышленые, а третий был неговорлив и попроще старших, а потому и звали его простаком. Когда король-отец стал стареть, слабеть и уже подумывать о своем конце, он и сам не знал, который из его сыновей должен ему наследовать в управлении королевством. Вот и сказал он им однажды: «Поезжайте по белу свету, и тот, кто мне привезет самый лучший ковер, – пусть и будет королем после моей смерти». А чтобы не вышло спора между братьями, куда кому идти, то он их поставил перед замком, дунул и пустил три перышка по воздуху, приговаривая: «Как перышко полетит, так и вам путь за ним лежит». Одно перо понесло на запад, другое на восток, а третье полетело прямо, улетело недалеко и вскоре упало на землю. Вот и пошли братья – один направо, другой налево – и еще стали смеяться над простаком, который должен был остановиться около своего пера, упавшего на землю.

Сел он около перышка и запечалился. И вдруг видит, что около перышка в земле дверь оказалась. Он дверь приподнял – видит: под нею идет лестница в глубь земли; он и сошел по этой лестнице. Подошел к другой двери, постучался и слышит, что за дверью кто-то отзывается:

Дверь отворилась, и королевич увидал большую, толстую жабу, сидевшую в подземелье среди множества мелких жаб. Толстая жаба спросила его, чего он желает. Он отвечал: «Нужен был бы мне самый красивый и самый дорогой ковер». Тут жаба подозвала одну из молодых, маленьких жабок и сказала ей:

Молоденькая, маленькая жабинка принесла сундучок, а толстая жаба открыла его и вынула из него простаку-королевичу такой чудный ковер, какого никто не мог бы соткать на земле. Королевич поблагодарил ее и опять поднялся из подземелья на землю.

Оба старших брата, однако же, почитали своего младшего брата таким глупым, что подумали: «Ничего-то он не найдет и не принесет… Чего же мы-то станем трудиться попусту?» Подумали да и взяли у первой попавшейся бабы ее груботканые платки и снесли к королю. К тому же времени вернулся и простак в замок и принес свой чудный ковер; как увидал король тот ковер, подивился ему и сказал: «Коли нам держаться нашего уговора, так королевство следует передать младшему». Но двое старших не давали отцу покоя и говорили: «Может ли быть королем этот простак, у которого ни на что житейское не хватает разума?» – и просили отца, чтобы он положил новый уговор. Тогда сказал король: «Тот из вас королевство наследует, кто мне принесет лучшее кольцо!» – и поставил их перед замком и выпустил на воздух три перышка, за которыми они должны были направиться вслед.

Двое старших опять пошли на восток и на запад, а перо простака королевича полетело перед ним прямо и опять упало рядом с дверью в подземелье. И опять сошел он туда и сказал толстой жабе, что ему надо бы разыскать самое лучшее, самое дорогое кольцо. Та тотчас приказала принести себе свой сундучок и оттуда вынула кольцо – и то кольцо блистало драгоценными каменьями и было так прекрасно, что ни один мастер на земле не мог бы смастерить такого кольца. Оба старшие брата смеялись между тем над братом-простаком, который взялся разыскать золотое кольцо, и нимало не приложили труда на поиски кольца, а просто-напросто взяли обод со старого колеса, выбили из него гвозди и принесли его к королю. Когда же простак показал отцу свое кольцо, отец опять повторил: «Ему следует быть моим наследником!» Однако же двое старших не переставали приставать к отцу до тех пор, пока он не согласился на третий уговор и не высказал, что тот ему наследует, кто привезет себе в замок невесту всех красивее. Еще раз пустил он три перышка по воздуху, и они полетели точно так же, как и в прежние разы.

Вот и пришел простак-королевич прямехонько к толстой жабе и сказал ей, что он должен привезти домой красавицу себе в жены. «Эге, что задумал! – сказала жаба. – Красавицу! Да ведь она не всегда под рукою найдется… А впрочем, я тебе поищу». И дала ему выдолбленную желтую репу, запряженную шестериком мышей. Простак запечалился и спросил ее: «Куда мне это добро?» Жаба отвечала: «А вот возьми да посади туда одну из моих маленьких жабок». Тогда он наудачу выхватил одну из маленьких жаб и посадил ее в желтую повозочку из репы; и чуть только посадил, как жабинка превратилась в девицу-красавицу, повозочка – в коляску, а шестерик мышей – в шестерик лошадей. Простак-королевич поцеловал девицу, ударил по лошадям и привез невесту к королю-отцу. За ним пришли и его братья; те красавиц искать и не потрудились, а просто подхватили первых встречных баб и привели их во дворец. Как увидел их король, так и решил: «Младший сын должен мне наследовать!» Но двое старших тотчас завопили: «Можем ли мы допустить, чтобы простак был королем!» И потребовали, чтобы тому было отдано предпочтение, чья жена лучше прыгнет через кольцо, повешенное среди залы. Они про себя думали, что их-то бабы легко это выполнят, потому что они сильны, а эта слабосильная девица-красавица наверно убьется, как прыгнет. Король и на эту просьбу согласился. Тогда две бабы прыгнули через кольцо, но так тяжело и неловко, что попадали наземь и перешибли себе свои грубые руки и ноги. Вслед за ними девица-красавица прыгнула легко и ловко, как серна, и никто уже не стал ей перечить. Так благодаря ей младший королевич получил венец королевский и правил страною долгие годы мудро и справедливо.

Жил да был на свете человек, у которого было три сына, и самый младший из них звался дурнем, и все его презирали и осмеивали и при каждом удобном случае обижали. Случилось однажды, что старший должен был идти в лес, дрова рубить, и мать дала ему про запас славную драчёну и бутылку вина, чтобы он не голодал и жажды не знал. Когда он пришел в лес, повстречался ему старый седенький человечек, пожелал ему доброго утра и сказал: «Я голоден, и жажда меня мучит – дай мне отведать кусочек твоей драчёны и выпить глоток твоего вина». Умный сын отвечал: «Коли я дам тебе отведать своей драчёны да отхлебнуть своего вина, так мне и самому ничего не останется! Проваливай!» – И, не обращая на человечка внимания, пошел себе далее. Когда же он стал обтесывать одно дерево, то вскоре ударил как-то топором мимо да попал по своей же руке так неловко, что должен был уйти домой и перевязать свою руку. Так отплатил ему маленький седенький человечек за его скупость.

Затем пошел второй сын в лес, и мать, точно так же как старшему, дала и этому про запас драчёну и бутылку вина. И ему также повстречался старенький, седенький человечек и стал у него просить кусочка драчёны и глотка вина. Но и второй сын отвечал ему весьма разумно: «То, что я тебе отдам, у меня убудет – проваливай!» – И, не оглядываясь на человечка, пошел своей дорогой. И он был также за это наказан: едва успел он сделать удар-другой по дереву, как рубанул себя по ноге, да так, что его должны были снести домой на руках.

Тогда сказал дурень: «Батюшка, дозволь мне разочек в лес сходить, дров порубить». – «Что ты в этом смыслишь? Вот братья твои и поумнее тебя, да какого себе ущерба наделали! Не ходи!» Дурень, однако же, просил да просил до тех пор, пока отец сказал: «Да ну, ступай! Авось тебя твоя беда уму-разуму научит!» А мать про запас только и дала ему что лепешку, на воде в золе выпеченную, да бутылку прокисшего пива. Пришел он в лес, и ему тоже повстречался старенький, седенький человечек и сказал: «Мне и есть и пить хочется, дай мне кусочек твоей лепешки и глоточек твоего питья». Дурень и ответил ему: «Да у меня только и есть, что лепешка, на воде замешенная, а в бутылке прокисшее пиво; коли это тебе любо, так сядем да поедим вместе». Вот они уселись, и каково же было удивление дурня, когда он полез за пазуху за своею лепешкою, а вынул отличную драчёну, откупорил бутылку – а в бутылке вместо прокисшего пива оказалось доброе винцо! Попили они, поели, и сказал человечек дурню: «Сердце у тебя доброе, и ты со мною охотно поделился всем, что у тебя было; за то и я хочу тебя наделить счастьем. Вот стоит старое дерево; сруби его и в корневище найдешь находку». Затем человечек распрощался с дурнем.

Пошел дурень к дереву, подрубил его и, когда оно упало, увидел в корневище дерева золотого гуся. Поднял он гуся, захватил с собой и зашел по пути в гостиницу, где думал переночевать. У хозяина той гостиницы было три дочери; как увидели они золотого гуся, так и захотелось им посмотреть поближе, что это за диковинная птица, и добыть себе хоть одно из ее золотых перышек. Старшая подумала: «Уж я улучу такую минутку, когда мне можно будет выхватить у него перышко». И при первом случае, когда дурень куда-то отлучился, она и ухватила гуся за крыло… Но увы! И пальцы, и вся рука так и остались у него на крыле, словно припаянные! Вскоре после того подошла и другая; она тоже только о том и думала, как бы ей добыть себе золотое перышко, но едва только она коснулась своей сестры, как прильнула к ней, так что и оторваться не могла. Наконец подошла и третья с тем же намерением; и хоть сестры кричали ей, чтобы она не подходила и не прикасалась, но она их не послушалась. Она подумала: «Коли они там, при гусе, так отчего же и ей там тоже не быть?» И подбежала, и чуть только коснулась своих сестер, как и прильнула к ним. Так должны были они всю ночь провести вместе с гусем.

На другое утро дурень подхватил гуся под мышку и пошел своею дорогою, нимало не тревожась о том, что вслед за гусем шли и три девушки, которые к гусю прильнули. Среди поля, на дороге, повстречался им пастор, и когда увидел это странное шествие, то сказал: «Да постыдитесь же, дрянные девчонки! Как вам не совестно бежать следом за этим молодым парнем? Разве так-то водится?» При этом он схватил младшую за руку и хотел отдернуть; но едва он коснулся ее, как и прильнул к ее руке и сам был вынужден бежать за тремя девушками. Немного спустя повстречался им причетник и не без удивления увидел господина пастора, который плелся следом за девушками. Он тотчас крикнул: «Э, господин пастор, куда это вы так поспешно изволите шествовать? Не забудьте, что нам с вами еще придется крестить сегодня». И он тоже подбежал к пастору и ухватил было его за рукав, но так и прильнул к рукаву… Когда они все пятеро плелись таким образом вслед за гусем, повстречались им еще два мужика, которые возвращались с поля с заступами на плече. Пастор подозвал их и просил как-нибудь освободить его и причетника из этой связки. Но едва только те коснулись причетника, как и они пристали к связке, и таким образом их уже побежало семеро за дурнем и его гусем.

Так пришли они путем-дорогою в город, где правил король, у которого дочь была такая задумчивая, что ее никто ничем рассмешить не мог. Вот и выдал король указ, по которому тот, кому удалось бы рассмешить ее, должен был и жениться на ней. Дурень, прослышав о таком указе, тотчас пошел со своим гусем и всей его свитой к королевской дочке, и, когда та увидела этих семерых человек, которые бежали за гусем, она разразилась громким смехом и долго от смеха не могла уняться. Тогда дурень потребовал, чтобы она была за него выдана замуж, но будущий зять королю не понравился, и тот стал придумывать разные увертки, а наконец сказал, что отдаст за него дочь только тогда, когда он приведет ему такого опивалу, который бы мог один целый погреб выпить. Дурень вспомнил о седеньком человечке, который, конечно, мог ему в этой беде оказать помощь, пошел в тот же лес и на том месте, где он срубил дерево, увидел того же самого человечка, и сидел он там очень грустный. Дурень спросил его, что у него за горе на сердце? Тот отвечал: «Меня томит такая жажда, что я ее ничем утолить не могу; холодной воды у меня желудок не переносит; а вот бочку вина я выпил; но что значит эта капля, коли выплеснешь ее на раскаленный камень?» – «Ну так я могу тебе в горе пособить, – сказал дурень, – пойдем со мною, и я утолю твою жажду». Он привел его в королевский погреб, и тот набросился на большие бочки вина и пил-пил, так что у него и пятки от питья раздуло и, прежде чем миновали сутки, успел уже осушить весь погреб. Дурень вторично потребовал у короля своей невесты, но король рассердился на то, что такой дрянной парнишка, которого каждый называл дурнем, смеет думать о женитьбе на его дочери; поэтому король постановил новые условия: прежде чем жениться на королевне, дурень должен был ему добыть такого объедалу, который бы мог один съесть целую гору хлеба. Дурень, недолго думая, прямо направился в лес, там увидел он на том же месте человека, который подтягивал себе что есть мочи живот ремнем и корчил весьма печальную рожу, приговаривая: «Вот сейчас съел я полнехоньку печь ситного хлеба, но что может значить этот пустяк, когда такой голод мучит! Желудок у меня пустехонек, и вот я должен стягивать себе живот ремнем как можно туже, чтобы не околеть с голоду». Дурень-то и обрадовался, услышав эти речи. «Пойдем со мною, – сказал он, – я тебя накормлю досыта». Он повел его ко двору короля, который велел свезти всю муку со своего королевства и приказал испечь из той муки огромную хлебную гору; но лесной человек как пристал к той горе, принялся есть, и горы в один день как не бывало! Тогда дурень в третий раз стал требовать у короля своей невесты, а король еще раз старался увильнуть и потребовал, чтобы дурень добыл такой корабль, который и на воде, и на земле может одинаково двигаться. «Как только ты ко мне на том корабле приплывешь, – сказал король, – так тотчас и выдам за тебя мою дочь замуж». Дурень прямехонько прошел в лес, увидел сидящего там седенького человечка, с которым он поделился своею лепешкою, и тот сказал ему: «Я за тебя и пил, и ел, я же дам тебе и такой корабль, какой тебе нужен; все это я делаю потому, что ты был ко мне жалостлив и сострадателен». Тут и дал он ему такой корабль, который и по земле, и по воде мог одинаково ходить, и, когда король тот корабль увидел, он уж не мог ему долее отказывать в руке своей дочери. Свадьба была сыграна торжественно, а по смерти короля дурень наследовал все его королевство и долгое время жил со своею супругою в довольстве и в согласии.

Давно, очень давно был на свете король, а у того короля жена с золотистыми волосами, и была она так прекрасна, что подобную ей красавицу на всей земле не сыскать было. Случилось ей как-то заболеть, и когда она почувствовала, что скоро умрет, то позвала короля к своей постели и сказала ему: «Если ты по моей смерти вновь пожелаешь жениться – не бери за себя замуж женщины, которая бы не была так же прекрасна, как я, и чтобы волосы были у ней такие же золотистые, как у меня. Ты это мне должен обещать!» Когда король ей дал это обещание, она закрыла глаза и умерла.

Король долгое время был неутешен и даже не думал о второй женитьбе. Наконец его советники стали ему говорить, что негоже королю быть неженатому и что ему следует жениться, чтобы у его подданных была и королева. Вот и разосланы были во все страны послы искать королю невесту, которая бы как раз подходила по красоте к покойной королеве. Но подобной красавицы не могли разыскать во всем свете; а которых и находили, так у них не было таких золотистых волос, как у покойной королевы. Так и вернулись послы домой, не исполнив данного им мудреного поручения.

А у короля-вдовца была падчерица, которая была так же прекрасна, как ее покойная мать, и волосы у дочери были такие же золотистые, как у той. Когда она подросла, король посмотрел на нее однажды, увидел, что она как две капли воды похожа на его покойную супругу, и вдруг воспылал к ней горячею любовью. И сказал он своим советникам: «Я думаю жениться на моей падчерице, потому что она как две капли воды похожа на свою мать, а другой невесты, которая так же походила бы на покойную жену, я во всем свете сыскать не могу». Советники, услыхав это, перепугались и сказали королю: «Бог воспретил отцу жениться на дочери; из греха ничего не может произойти доброго, и все твое царство из-за твоего преступления погибнуть может». Падчерица еще более советников перепугалась решения, принятого отцом; но она еще надеялась отклонить его от дурного намеренья. Тогда сказала она ему: «Прежде чем исполню ваше желание, я должна получить в дар три платья: одно – золотое, как солнце, другое – серебряное, как месяц, и одно – такое же блестящее, как звезды; затем мне нужен плащ, сшитый из тысячи кусков различных мехов, так чтобы от каждого зверя в вашем королевстве было в том плаще вставлено по лоскутку его шкуры». Так говорила она и сама про себя думала: «Этого сделать никак нельзя, и этой невозможной задачей мне, может быть, удастся отклонить отчима от его дурных намерений». Но король не отступал от своего замысла и заказал всяким искусницам в своем королевстве, чтобы они соткали для королевны три платья: одно – золотое, как солнце, другое – серебряное, как месяц, и третье – блестящее, как звезды; а егерям своим приказал переловить всех зверей в своем королевстве, и у каждого взять по лоскутку из его шкуры; из этих лоскутков всяких шкурок был сшит пестрый плащ. Когда же все по приказу короля было изготовлено, он принес этот плащ и эти платья к своей падчерице, разостлал их перед нею и сказал: «На завтра назначаю я свадьбу».

Убедившись в том, что нет никакой надежды на возможность отклонить отчима от его намерения, падчерица решилась наконец бежать из отцовского дома. Ночью, когда все спали, она поднялась с постели, и изо всех своих драгоценностей взяла только три вещи: золотое колечко, золотую самопрялочку и золотое мотовильце; три платья свои – золотое, как солнце, серебристое, как месяц, и блестящее, как звезды, – она уложила в ореховую скорлупу, пестрый плащ из разных мехов на себя накинула, а лицо и руки свои вымазала сажей. Затем помолилась и ушла из дома; и шла целую ночь, и наконец пришла в большой лес. Утомившись от долгого пути, она залезла в дупло большого дерева и заснула.

Вот уж и солнце взошло, а она все еще спала, и спала даже тогда, когда солнце поднялось уже высоко. А тут как раз и приключилось, что тот соседний король, которому этот лес принадлежал, выехал в него на охоту. Собаки его, подбежав к дереву, в котором спала королевна, обнюхали его и стали кругом того дерева бегать и лаять. Король и сказал своим егерям, чтобы они посмотрели, что за зверь укрывается в том дереве. Егеря по приказу королевскому заглянули в дерево и, вернувшись, доложили королю: «В дупле дерева лежит диковинный зверь, какого нам еще никогда видеть не приходилось; шкура его состоит из тысячи разных шкурок, а сам-то он лежит и спит». – «Посмотрите, нельзя ли будет этого зверя живьем поймать, и если можно, то привяжите его на повозку». Но чуть только королевские егеря прикоснулись к королевне, она проснулась в испуге и крикнула им: «Я бедная, отцом и матерью покинутая сиротка, сжальтесь вы надо мной и возьмите меня с собою». А они и сказали ей: «Пестрая шкурка! Ты и точно на кухне можешь пригодиться, пойдем с нами, пожалуй, будешь там в кухне хоть золу выгребать». Посадили ее на повозку и поехали домой, в королевский замок. Там они указали ей на темную каморку под лестницей и сказали: «Ну пушной зверек, здесь и жить, и спать можешь». И стали ее посылать на кухню, заставили носить дрова и воду, разводить огонь, щипать перья с битой птицы, овощи выбирать, золу выгребать и всякие черные работы справлять.

Так и жила долгое время «пестрая шкурка» в великой нужде при дворе соседнего короля. Ах, королевна, королевна, то ли еще с тобою будет?.. Случилось однажды, что в замке праздновался какой-то праздник; вот королевна и обратилась к главному повару и сказала ему: «Дозвольте мне ненадолго подняться наверх да посмотреть, как там праздновать будут? Я в сенях за дверью постою». – «Ступай, пожалуй, – отвечал повар, – но чтобы через полчаса ты здесь снова была и всю бы золу из печи выгребла». Вот и взяла она свою масляную лампочку, побежала в свою каморку, скинула пестрый свой плащ, обмыла сажу с рук и с лица, так что ее красота вновь явилась во всем своем блеске. Затем вскрыла она свой орешек и вынула оттуда платье, блиставшее как солнце. Надевши то платье, она поднялась наверх, где праздновали праздник, и все при встрече уступали ей дорогу, так как никто ее не узнал и все полагали, что идет какая-нибудь королевна. Сам король вышел ей навстречу, подал руку и стал с нею плясать, а сам про себя думал: «Такой красавицы никогда еще мне не случалось видеть!» Окончилась пляска, она поклонилась, и король стал ее искать – ее и след простыл, и никто не знал, куда она подевалась. Король призвал к допросу даже сторожей, стоявших перед замком, но те отвечали, что не видали никого, кто бы из замка вышел. А она побежала в свою каморку, живо скинула с себя свое платье, опять вымазала лицо и руки сажею, накинула свой пестрый меховой плащ и опять обратилась в «пеструю шкурку». Когда она пришла в кухню и хотела приняться выгребать золу, старший повар сказал ей: «Золу оставь до завтра, а вот вари суп для короля, а я тоже сбегаю, погляжу на праздник; только смотри, чтобы ни волоска в суп не попало, а то я тебя больше и кормить не стану». Пошел повар наверх, а «пестрая шкурка» сварила суп для короля, да еще хлебный, сварила как умела, и когда суп был готов, она сбегала в свою каморку, достала свое золотое колечко и опустила его в ту миску, в которую налит был суп. Между тем наверху танцы окончились, король приказал принести себе суп, стал его есть, и суп показался ему таким вкусным, какого он еще никогда не едал. Доев суп до конца, он увидел на дне супницы золотое колечко и никак не мог понять, как оно туда попало. Вот и велел позвать к себе повара. Повар перепугался, услышав этот приказ, и сказал «пестрой шкурке»: «Верно, ты как-нибудь волос в суп обронила? Если это так, то тебе не избежать побоев». Когда он к королю явился, тот спросил его: «Кто суп варил?» – «Я его варил», – отвечал повар. «Это неправда, – сказал король, – суп был совсем иначе сварен, и притом гораздо вкуснее прежнего». Тогда повар сказал: «Должен признаться, что не я тот суп варил, а «пестрая шкурка». – «Пойди и позови ее ко мне», – сказал король.

Когда «пестрая шкурка» пришла, король спросил ее: «Кто ты?» – «Я горемыка, у которой нет ни отца, ни матери». – «Зачем ты у меня в замке?» – «Затем, чтобы каждый мог мною помыкать и надо мною издеваться». – «А откуда у тебя то золотое кольцо, которое я нашел на дне супницы?» – продолжал допрашивать король. «Ни о каком кольце я ничего не знаю», – отвечала она. Так король ничего и не мог от нее разузнать и отправил ее обратно в кухню.

Несколько времени спустя в королевском замке был опять праздник, и «пестрая шкурка», как и в тот раз, отпросилась у повара сходить наверх – посмотреть на танцующих. Он отвечал ей: «Ступай, но через полчаса будь здесь и свари королю тот хлебный суп, который ему так нравится». Тогда она побежала в свою каморочку, поскорее умылась, вскрыла ореховую скорлупочку и, вынув из нее платье, серебристое, как месяц, нарядилась в него. Потом пошла наверх ни дать ни взять королевною; и король вышел ей навстречу и обрадовался тому, что вновь ее увидел, и так как танцы только что начинались, то он и стал танцевать с нею. Когда же танцы окончились, она снова исчезла так быстро, что король и заметить не мог, куда она девалась. Она же прибежала в свою каморку, и опять обратилась в «пеструю шкурку», и пришла в кухню – суп варить. Когда повар отлучился наверх, она принесла из своей каморки золотую самопрялочку и положила ее на дно миски, в которую суп был налит. Затем суп был подан королю на стол, и тот его стал есть, и показался он ему таким же вкусным, как и прошлый раз; съевши весь суп, король приказал позвать повара, и тот ему опять-таки должен был признаться, что варил суп не он, а «пестрая шкурка». Призвали и ее к королю, но она по-прежнему отвечала, что здесь только всем на посмех и обиду и что она ничего не знает о золотой самопрялочке.

Когда же король в третий раз устроил праздник в своем замке – все происходило и на этом празднике как на двух предшествовавших. Только повар сказал ей: «Ты, «пестрая шкурка», верно, колдунья, и суп твой потому именно королю и нравится больше, чем мой, что ты всегда что-нибудь в суп подкладываешь». Однако же по просьбе ее он ее отпустил на определенное время наверх. Вот она и нарядилась в платье, блиставшее как звезды, и в нем вошла в залу. Король снова пригласил ее танцевать с собою, и ему показалось, что она еще никогда не бывала так хороша, как в тот день. И между тем как она танцевала с ним, он неприметно надел ей колечко на пальчик и приказал, чтобы танец длился подолее. По окончании его он попытался было удержать ее за руки, но она вырвалась и так быстро юркнула в толпу, что мигом скрылась у него из глаз. Она бегом прибежала в свою каморку, но так как она долее получаса оставалась наверху, то она уж не успела снять свое чудное платье, а только поверх него накинула свой пестрый плащ; впопыхах не успела она себе достаточно зачернить лицо сажей, и на руке ее один из пальцев остался белым. Затем она побежала в кухню, сварила суп королю и в отсутствие повара положила в него золотое мотовильце. Король, как увидел мотовильце, так сейчас же приказал кликнуть к себе «пеструю шкурку», и ему тотчас бросился в глаза незачерненный пальчик и его колечко. Тут схватил он ее за руку и держал накрепко, и когда она хотела вырваться и убежать – пестрый меховой плащ распахнулся немного, и из-под него блеснул ее наряд, сиявший как звезды. Король ухватился за плащ и сорвал его. При этом ее золотистые волосы рассыпались по плечам, и она явилась пред ним во всей красе своей и уже не могла от него укрыться. И когда она смыла с лица своего сажу и копоть, то стала такою красавицей, что и во всем свете другой такой же не сыскать. Король тут и сказал ей: «Ты моя дорогая невеста, и мы никогда более с тобою не расстанемся». Отпраздновали они свадьбу и жили в довольстве до самой своей смерти.

Не очень давно жила в одном саду с капустным огородом мать с дочкой; повадился в этот сад бегать зайчик и в зимнее время всю капусту в нем погрыз. И сказала мать дочке: «Поди в огород да прогони зайчика». Дочка и сказала зайчику: «Брысь, брысь, зайчик! Ты так всю нашу капусту съешь!» А зайчик отвечал ей: «Поди сюда, девушка, садись на мой заячий хвостик, и поедем вместе в мой заячий домик». А девушка не хочет. На другое утро опять приходит зайчик в огород и ест капусту; вот и говорит мать дочке: «Поди в огород да прогони зайчика». Дочка и сказала зайчику: «Брысь, брысь, зайчик! Ты так всю нашу капусту съешь!» А зайчик ей: «Поди сюда, девушка, садись на мой заячий хвостик, и поедем вместе в мой заячий домик». А девушка не хочет. На третий день опять приходит зайчик в огород есть капусту. Говорит мать дочке: «Ступай в огород и прогони зайчика». Дочка сказала зайчику: «Брысь, брысь, зайчик! Ты так всю нашу капусту съешь». А зайчик ей: «Поди сюда, девушка, садись на мой заячий хвостик, поедем вместе в мой заячий домик». Тут девушка взяла да и села на заячий хвостик, и зайчик унес ее далеко-далеко в свой заячий домик и сказал: «Ну-ка вари серую капусту и чечевицу, я пойду звать гостей на нашу свадьбу». Вот и созвал всех гостей. А небось хочешь знать, что это были за гости? Могу тебе сказать, как сам от других слыхал: то были все зайцы, а пастором у них была ворона, а причетником лисица, и свадьбу должны они были венчать под открытым небом, под сводом радуги. А девушке-то вдруг и взгрустнулось, что зайчик ее одну-одинешеньку в домике оставил. Вот он приходит и говорит: «Отвори-ка, отвори, гости съехались на свадьбу развеселые». Невеста не отвечает и слезы льет. Ушел зайчик, и обратно пришел, и говорит: «Отвори-ка, отвори, гости-то голодны». Невеста опять ни слова и все плачет. Зайчик ушел, и обратно пришел, и говорит: «Отвори-ка, отвори, гости ждут!» Невеста опять ни слова, и зайчик опять ушел; невеста же сделала чучело из соломы, нарядила его в свою одежду, дала чучелу ложку в руки, посадила его к котлу с чечевицей, а сама и ушла к своей матери. Зайчик пришел еще раз и сказал: «Отвори, отвори скорее», – и наконец сам в дверь вломился, да как даст чучелу по голове, так что с него и чепчик свалился. Тут только увидел зайчик, что это не его невеста, и пошел прочь и запечалился.

Однажды жил на свете королевич, у которого была невеста, а он ту невесту очень любил. Когда он как-то сидел у невесты и был доволен и весел, пришла к нему весть, что отец его болен и перед кончиною желает его повидать. Тогда сказал он своей милой: «Мне надо уехать и тебя на время покинуть, так вот возьми на память обо мне колечко. Как буду я королем, так опять к тебе приеду и тебя с собою увезу». И уехал, и когда прибыл к отцу, то застал его на смертном одре при последнем издыхании. Тот и сказал ему: «Милый сын, я хотел еще раз повидать тебя перед смертью; обещай ты мне, что изберешь невесту по моему желанию». И указал ему на одну королевну, которую назначал ему в супруги. Сын был так озадачен, что и опомниться не успел, и прямо сказал: «Дорогой батюшка, ваша воля будет исполнена». И после этого король закрыл глаза и умер.

Когда прошло время печали после кончины короля, королевич должен был выполнить данное ему обещание и послал сватов к той королевне, на которую указал ему отец перед кончиной, и сватовство его было принято ее родителями. Об этом услышала первая невеста королевича и так стала сокрушаться о его неверности, что почти извелась от тоски. Вот и спросил у нее отец: «Дитятко милое, что ты так печалишься? Ведь стоит только тебе захотеть чего-нибудь, и все будет исполнено по твоему желанию». Королевна призадумалась и сказала: «Милый батюшка, мне нужны одиннадцать девушек, вполне схожих со мною и лицом, и ростом, и всею внешностью». Король сказал: «Если это возможно, твое желание должно быть исполнено». И приказал во всем царстве так долго разыскивать, что наконец-таки подыскали одиннадцать девушек, вполне схожих с королевною и лицом, и ростом, и всею внешностью.

Когда они приведены были к королевне, та приказала сшить двенадцать охотничьих одежд, совершенно одинаковых, и нарядила в те одежды одиннадцать девушек и сама надела на себя двенадцатую, такую же точно. Затем она простилась с отцом, поехала из родительского дома и направилась вместе со своею свитою ко двору бывшего жениха, которого она так крепко любила. Она спросила у него, не нужны ли ему охотники и не может ли он их всех разом принять в свою службу? Король поглядел на нее и не узнал; но так как все это были такие красивые, бравые ребята, то король согласился всех их принять на службу, и, таким образом, все двенадцать девушек поступили к королю в егеря.

Но у короля был в доме лев, и предиковинный: ему было известно все скрытое и тайное. Вот он однажды вечером и говорит королю: «Ты небось думаешь, что к тебе поступили на службу двенадцать егерей?» – «Ну да! Конечно, двенадцать егерей!» – отвечал король. – «Ну так я тебе скажу, что ты ошибаешься, – сказал лев, – это у тебя не двенадцать егерей, а двенадцать девушек». – «Быть не может! Как ты мне это докажешь?» – «О! Очень просто! – сказал лев. – Вот вели-ка у себя в передней рассыпать по полу горох, так и сам сейчас увидишь, правду ли я говорю. Ведь мужчины-то ступают на ногу твердо и когда пойдут по гороху, ни одна горошинка не двинется; а девицы-то ступают нежненько, словно скользят, либо перепархивают, вот горох-то у них под ногами и раскатывается». Понравился королю совет, и велел он у себя в передней горох рассыпать.

Но у короля был слуга, который дружил с охотниками, и как только узнал, что им предстояло выдержать испытание, пошел к ним, пересказал им все, что против них затеяно, и добавил: «Лев хочет доказать королю, что вы – девушки». Поблагодарила его королевна и потом сказала своим товаркам: «Сделайте над собою усилие и ступайте на горох покрепче». Когда же на другое утро король позвал к себе своих двенадцать егерей, то они так твердо прошли по гороху, и поступь у них была такая веская и уверенная, что ни одна горошинка с места не двинулась и не покатилась. Когда они удалились, король сказал льву: «Ты меня обманул: поступь у них молодецкая». – «Потому что они знали о затеянном нами испытании и сделали над собою некоторое усилие. А вот ты вели поставить в передней двенадцать самопрялок, так и увидишь, что они тотчас к ним подойдут и обрадуются им – не то что мужчины». Понравился королю совет, и велел он поставить самопрялки в прихожей.

Но слуга, который к егерям относился честно, пошел к ним и открыл затею короля. Тогда королевна, оставшись наедине со своими одиннадцатью товарками, сказала: «Смотрите поостерегитесь и, проходя мимо самопрялок, даже не оглянитесь на них». И вот когда на другое утро король приказал позвать к себе своих двенадцать егерей, то они, проходя через прихожую, даже и взглядом самопрялки не удостоили. Король и сказал льву: «Вот видишь ли, ты опять мне солгал; мои егеря – мужчины! Они на самопрялки и разу не глянули». – «Они знали, что самопрялки поставлены им для испытания, – сказал лев, – а потому нарочно не глянули!» Но с той поры король потерял ко льву всякое доверие.

Двенадцать егерей постоянно сопровождали короля на охоту, и он чем дальше, тем больше к ним привязывался. Вот однажды, во время охоты, пришла к королю весть о том, что невеста его уже в дороге. Когда первая невеста это услышала, ей так это было больно, что у ней сердце надорвалось от горя, и она без чувств пала наземь. Король подумал, что с его любимым егерем приключился какой-нибудь недуг, и он, желая помочь ему, подбежал и поспешил снять с его руки перчатку. Тут он заметил кольцо, которое когда-то дал своей первой невесте на память, и, глянув ей в лицо, тотчас узнал ее! Он так был растроган, что поцеловал ее и сказал: «Ты – моя, а я – твой, и никто в мире нас разлучить не может». А к другой невесте послал гонца и просил через него, чтоб она вернулась в свое царство, потому что у него уже есть супруга: «А кто старый ключ разыщет, тому уж не нужен новый». Затем была отпразднована свадьба; и при этом случае лев опять вошел к королю в милость, потому что все же оказалась его правда.

Задумал отец своего сына в ученье отдать к мастеру и пошел в церковь и стал усердно молиться Богу, желая знать, что ему будет угодно; а причетник и скажи ему: «Отдай сына воровскому делу обучаться». Вот и пошел отец к сыну и сказал, что ему надо воровству учиться – что такова воля Божия. Взял с собою сына и стал искать человека, который бы мог научить его воровству. Долго шли они и пришли наконец в большой лес, а в том лесу видят маленькую избушечку, а в избушечке старую старушечку; и сказал ей отец: «Не знаешь ли ты человека, который бы мог научить моего сына воровству?» – «Этому ремеслу может он и здесь выучиться, – сказала старушка, – сын у меня в этом деле мастер». Тогда отец заговорил и с сыном старушки и спросил его, хорошо ли он воровское дело знает? Воровской мастер отвечал ему: «Я берусь учить твоего сына моему делу с тем уговором, что если ты через год придешь и сына своего узнаешь, то я с тебя и денег за ученье не возьму; а не узнаешь, то заплатишь мне двести талеров».

Отец ушел домой, а сын стал обучаться колдовству и воровству. Когда минул год, пошел к мастеру отец и запечалился: не знает, как ему сына узнать? В то время как он так шел да печалился, попался ему навстречу маленький человечек и сказал: «Чего, дядя, так запечалился? О чем грустишь?» Отец и рассказал ему о своем горе и добавил: «Вот я и боюсь, что сына-то не узнаю!.. А как не узнаю – откуда я тогда денег возьму?» И сказал ему встречный человечек: «Возьми с собой корзиночку с хлебом да стань под трубою – увидишь в избушке клеточку, а из клеточки вылетит птичка – это и есть твой сын».

Вот и захватил с собою отец корзиночку с черным хлебом и стал перед клеткой; вылетела из нее птичка и глянула на него. «Сын мой, ты ли это?» – сказал отец. Сын-то и обрадовался, вновь увидевшись с отцом своим, а учитель его сказал: «Это сам дьявол тебе помог! А то где бы тебе узнать своего сына?» – «Батюшка, уйдем отсюда!» – сказал сын.

Пошли домой отец с сыном; идут по пути, а навстречу им повозка; вот и говорит сын отцу: «Я обернусь большой борзою собакой, тогда вы можете взять за меня большие деньги». И точно, высунулся барин из повозки и спрашивает: «Эй, дядя, не продашь ли мне собаку?» – «Отчего не продать?» – сказал отец. «А за сколько?» – «За тридцать талеров». – «Дороговато; ну да и пес-то хорош – так и быть, уж я куплю его». Взял собаку к себе в повозку и поехал; немного проехал он – как выскочит собака из повозки сквозь стекольчатое окошечко – и след ее простыл! И сын опять при отце оказался.

Пошли они опять вместе домой. На другой день в соседней деревне был базар; вот и сказал сын отцу: «Обернусь я теперь чудным конем, а вы ступайте продавайте меня; но только, продавши меня, вы должны с меня снять узду, а то мне нельзя будет опять обернуться человеком». Пошел отец с конем на базар; пришел туда же и воровской мастер и купил коня за сто талеров, и отец, позабывшись, не снял с него узды. Повел мастер коня домой, привел и поставил в стойло. Пришла в стойло служанка, и говорит ей конь: «Сними с меня узду, сними с меня узду!» Остановилась служанка и удивляется: «Да ты говорить умеешь?» Подошла к коню и сняла с него узду, а конь обернулся воробьем – и порх из дверей. И воровской-то мастер тоже воробьем обернулся и полетел за ним вслед. Нагнал он своего ученика и увидел, что тот его превзошел в искусстве оборотничества, и, чтобы не уронить себя перед ним, он бросился в воду и обернулся рыбой. Юноша тоже обернулся рыбой, и вышло на поверку, что мастер опять от своего ученика отстал. Тогда обернулся мастер петухом, а ученик его – лисицей, и лисица петуху отгрызла голову. Так воровской мастер и умер и лежит там еще до сегодня.

Был некогда старый замок среди большого дремучего леса, и в том замке жила старуха одна-одинешенька, и была она стародавняя волшебница. Днем оборачивалась она кошкою либо совою, а под вечер опять принимала обычный человеческий образ. Она умела приманивать всякую дичь и всяких птиц, затем их убивала, варила и жарила себе. Если кто-нибудь подходил к ее замку на сто шагов, то должен был остановиться и как бы замирал на месте, пока она не снимала с него своего запрета; если же на это расстояние к ее замку приближалась невинная девушка, то она обращала ее в птицу, затем сажала птицу в клетку и уносила клетку в одну из комнат замка. В ее замке было, по крайней мере, семь тысяч таких клеток с такими диковинными птицами.

Была в то же время и молодая девушка, по прозванию Иоринда: она была красивее всех других девушек, своих сверстниц. Она и еще один прекрасный юноша, по прозванию Иорингель, взаимно дали друг другу обещание соединиться узами брака. Они переживали веселое предбрачное время и находили величайшее удовольствие в том, чтобы быть неразлучно вместе. И вот, для того чтобы иметь возможность вместе наговориться по душе, они пошли однажды в лес. «Берегись, Иоринда, – сказал Иорингель, – не подходи слишком близко к замку волшебницы». Вечер был чудный; солнце светило ярко в промежутки между стволами деревьев, проникая лучами своими в зеленую гущу леса; горлинки жалобно ворковали в старых ветвистых деревьях.

Они сели в пространстве, освещенном лучами солнца, и вдруг поддались грустному настроению: Иоринда стала плакать, Иорингель тоже стал жаловаться. Оба были так растроганы, так взволнованы, как будто жили накануне смерти, когда же они опомнились и оглянулись вокруг себя, то увидели, что они в лесу заблудились и не могли уже найти дорогу к дому. Солнце до половины уже скрылось за гору. Глянул Иорингель между кустов и увидел ветхую стену замка близехонько от себя – он ужаснулся и онемел от испуга. А Иоринда запела:

Иорингель глянул на Иоринду – и увидел, что та превратилась в соловья, который напевал: «Тии-вить, тии-вить». Ночная сова с огненно-красными глазами три раза облетела кругом ее и прокричала: «У-иу, у-иу, у-иу». Иорингель не мог двинуться: он стоял там, словно окаменелый, не мог ни говорить, ни плакать, ни рукою, ни ногою двинуть. Вот, наконец, и солнце закатилось; сова порхнула в какой-то куст, и тотчас же из него явилась горбатая старуха, желтая и худая: глаза у нее были красные, большие, а нос крючком опускался к самому подбородку. Она проворчала что-то, поймала соловейку и унесла к себе. Иорингель ничего не мог сказать, не мог и с места сойти – и соловья как не бывало. Наконец старуха снова вернулась и сказала глухим голосом: «Пташечка-то в клеточке, и ты теперь свободен – в час добрый!» И Иорингель почувствовал себя свободным. Он пал на колени перед старухой и умолял ее вернуть ему его дорогую Иоринду; но та отвечала, что он никогда более ее не увидит, и пошла прочь. Он кричал, плакал, жаловался, но все было напрасно. «О! Что же я теперь буду делать?» – сокрушаясь, думал он; пошел в ближайшую деревню и долго пас там овец. Часто бродил он кругом замка, хотя и не решаясь к нему подойти близко. Наконец он однажды увидел во сне, что случилось ему найти цветок, красный, как кровь, а в середине того цветка увидел он большую превосходную жемчужину. Цветок он будто бы сорвал, пошел с ним к замку, и все, чего он касался цветком, тотчас избавлялось от силы чар. Ему снилось даже, что и свою Иоринду он освободил посредством этого же цветка. Поутру, проснувшись, он пошел бродить по горам, по долам и всюду искать подобный цветок. Девять дней сряду искал он его и наконец ранним утром нашел кроваво-красный цветок. Внутри него держалась большая капля росы, словно крупная жемчужина. И он понес этот цветок к замку и шел с ним день и ночь. Вот подошел он и на сто шагов к замку, и, не чувствуя на себе влияния чар, подошел к самым воротам. Обрадованный, он коснулся ворот цветком, и ворота распахнулись сами собою. Он пошел прямо через двор, прислушиваясь, где именно слышно было пение и щебетанье птиц, – и наконец услышал. Он пошел и отворил ту залу, в которой сама волшебница кормила своих птичек в семи тысячах клеток. Когда она увидела Иорингеля, она страшно обозлилась, стала осыпать его бранью, стала плевать в него ядом и желчью, но не осмеливалась подойти к нему на два шага. Не обращая на нее ни малейшего внимания, он шел кругом залы, осматривая клетки с птицами; но оказалось, что там были целые сотни соловьев, и он сам не знал, как ему различить между ними Иоринду. Приглядываясь к птицам, он заметил, что старуха потихоньку сняла одну из клеток и направилась с нею к дверям. Мигом подскочил он к ней, коснулся клетки цветком, коснулся и самой старухи, на время отняв у нее таким образом всю силу ее чар, – и Иоринда, явившись перед ним, бросилась к нему на шею, прекрасная, как и прежде. Тогда он обратил и всех остальных птичек в девушек и направился со своей Иориндой домой, и они еще долго жили вместе в согласии и счастии.

У одного отца было трое сыновей. Однажды он позвал их к себе и роздал им подарки: первому подарил петуха, второму – косу, третьему – кошку. «Я уж стар, – сказал он, – смерть у меня за плечами; а потому я и хотел позаботиться о вас еще при жизни. Денег у меня нет; то, чем я вас теперь наделил, по-видимому, не имеет большой цены, но дело-то все в том, чтобы суметь эти вещи разумно применить: стоит вам только отыскать такую страну, в которой бы эти предметы были вовсе неизвестны, и тогда ваше счастье вполне обеспечено».

По смерти отца старший пошел бродить по белу свету со своим петухом; но, куда ни приходил, петух везде уже был давно всем известен: подходя к городу, он еще издали видел петуха в виде флюгера, по воле ветров вращавшегося на остроконечных шпилях башен; в деревнях петухов тоже было много, и все они кукарекали, и никого удивить петухом было невозможно. По-видимому, казалось, что мудрено будет ему составить себе счастье этим петухом. Но вот наконец однажды случилось ему попасть на какой-то остров, на котором жители никогда петуха не видывали, а потому не умели и время свое делить как следует. Они, конечно, умели различить утро от вечера, но зато уж ночью, если кому случалось проснуться, никто не умел определенно сказать, который час. «Смотрите, – сказал смышленый малый, указывая этим чудакам на своего петуха, – смотрите, какое это прекрасное животное! На голове у него венец, красный, словно рубиновый! На ногах – шпоры, как у рыцаря! Каждую ночь он трижды взывает к вам в определенное время – и когда прокричит в последний раз, то вы уж знаете, что восход солнца близок. Если же он часто кричит среди бела дня, то этим как бы предупреждает вас о предстоящей перемене погоды». Все это очень понравилось жителям острова, и они целую ночь не спали, чтобы с величайшим удовольствием прослушать, как петух станет петь свою песню в два, четыре и шесть часов. Прослушав диковинную птицу, они спросили у ее владельца, не продаст ли он им новинку и сколько именно за нее желает получить. «Да ни много ни мало: столько золота, сколько осел может снести», – отвечал он. «Ну это цена совсем пустяшная за такую дорогую птицу!» – воскликнули сообща все жители острова и весьма охотно уплатили ему требуемую сумму.

Когда он с таким богатством вернулся домой, братья не могли надивиться его удаче, и второй брат сказал: «Дай-ка и я пойду с моею косою поискать счастья. Авось и я ее так же выгодно с рук сумею сбыть?» Сначала – непохоже было дело на удачу, потому что всюду встречал он на своем пути мужиков с такими же косами на плече, как и у него самого; однако же под конец его странствований и ему посчастливилось с его косою на одном острове, где жители понятия о косе не имели. Там, когда поспевали хлеба на поле, жители вывозили в поле пушки и пушечными выстрелами срезали хлеба́ до корня. Но это было и трудно, и неудобно: один стрелял поверх хлеба, другой попадал не в стебли, а в самые колосья и широко их разметывал кругом; при этом много зерна пропадало, да и шум был невыносимый. А наш молодчик со своей косой как пристал к полю, так втихомолку и очень скоро скосил его чистехонько, и все жители острова надивиться не могли его проворству. Они готовы были дать ему за это драгоценное орудие все, чего бы он ни потребовал, и дали за косу коня, навьючив на него столько золота, сколько тот снести мог.

Тут уж и третий захотел пристроить свою кошку к надлежащему месту. И с ним то же случилось, что и с его братьями: пока он бродил по материку, кошка его никому не была нужна. Везде кошек было столько, что новорожденных котят почти всюду топили в воде. Наконец задумал он переплыть на корабле на какой-то остров, и, на его счастье, оказалось, что на том острове никто никогда еще кошки не видывал, а мышей развелось там такое великое множество, что они во всех домах, и при хозяевах, и без хозяев, бегали и по скамьям, и по столам. Все жители острова жаловались на это бедствие, и сам король не мог от мышей уберечься в своем замке: мыши пищали у него и скреблись во всех углах и уничтожали все, что только им на зуб попадалось. Вот кошка и принялась за свою охоту и скорехонько очистила в замке две залы от мышей. Само собою разумеется, что все подданные стали просить короля приобрести такое драгоценное животное для блага государства. Король охотно дал за кошку то, что ее хозяин за этого зверя потребовал, а именно – мула, навьюченного золотом, и третий брат вернулся домой с наибольшим богатством.

После его отъезда с острова кошка в замке королевском стала всласть уничтожать мышей и столько их перекусала, что уж и сосчитать их было невозможно. Наконец она уж притомилась от этой работы, и стала ее жажда мучить – приостановилась она, подняла голову вверх и давай мяукать. Король и все его люди, как услыхали этот необычный для них звук, перепугались и всей гурьбой пустились бежать из замка. Затем собрались они все на совет и стали раздумывать, как им следует поступить; напоследок было решено – послать к кошке герольда и потребовать от нее, чтобы она покинула замок, а в противном случае она к тому будет вынуждена силою. Советники сказали королю: «Уж лучше пусть мы от мышей будем терпеть – к этому злу мы привычны, нежели подвергать жизнь свою опасности от такого чудовища». Один из придворных пажей должен был отправиться в замок и спросить у кошки: «Желает ли она добровольно оставить замок или нет?» Кошка, которую тем временем жажда стала еще больше мучить, на вопрос пажа могла ответить только: «Мау! Мау!» Пажу послышалось, что она говорит: «Не уйду, не уйду!» – и такой ответ передал он королю. «В таком случае, – сказали королевские советники, – она должна будет уступить силе!» Подвезли к замку пушки – и давай палить. Когда выстрелы стали достигать того зала, где сидела кошка, она преблагополучно выпрыгнула из окна; но осаждающие до тех пор палили, пока от всего замка камня на камне не осталось.

Давно, очень давно, жил на свете такой человек, который разумел разные искусства; служил он и в военной службе и выказал себя на войне мужественным; когда же война окончилась, он был выпущен в отставку и получил на дорогу три гроша порционных денег. «Ну, – сказал он, – не очень-то мне это по нутру! Вот если я сумею подобрать настоящих молодцов, так королю, пожалуй, придется выдать мне на руки сокровища всей своей земли». Пошел он в лес и видит там человека, который вырвал шесть деревьев с корнем, словно соломинки. Он и спросил его: «Хочешь ли ты поступить ко мне на службу и всюду за мною следовать?» – «Ладно, – отвечал тот, – но только я сначала снесу моей матушке вязаночку дров!» – взял одно из деревьев, обогнул его кругом остальных шести, взвалил всю вязанку на плечи и понес. Потом вернулся и пошел со своим новым господином, который сказал: «Мы вдвоем, конечно, через весь свет путь найдем!» Прошли они немного и повстречались с охотником, который, стоя на коленях, приложился к ружью и целился. Бывший вояка и спросил его: «Охотник, ты кого же подстрелить собираешься?» А тот отвечал: «Да вот в двух милях отсюда, на ветке дуба, сидит муха – так я хочу ей левый глаз прострелить». – «Ого! Ну так ступай за мной, – сказал ему вояка, – мы втроем через весь свет путь найдем!» Охотник согласился и пошел за ними следом, и они втроем пришли к семи ветряным мельницам, которые живо работали крыльями, хотя ветра никакого не было и ни один листок не шевелился на дереве. «Понять не могу, отчего вертятся мельницы, – в воздухе никакого дуновения не заметно», – сказал вояка и пошел со своими слугами далее; когда же они прошли мили две, то увидели, что сидит на дереве человек и, прикрыв одну ноздрю, дует из другой. «Эй ты, что ты там на дереве делаешь?» – спросил вояка. И тот отвечал: «А вот в двух милях отсюда стоят рядом семь ветряных мельниц, я отсюда дую, они и вертятся». – «Ого! Ступай и ты со мной! – сказал вояка. – Ведь мы-то вчетвером через весь свет путь найдем!» Слез парень с дерева и пошел за ним вслед, а немного спустя увидели они и еще молодчика, который стоял на одной ноге, а другую отстегнул и около себя поставил. «Это ты ловко придумал для отдохновения!» – сказал ему вояка. «Да ведь я – скороход, – отвечал молодчик, – и вот для того, чтобы не слишком скоро бегать, я и отстегнул себе другую ногу, а то ведь как я на двух-то ногах бегу, то за мной и птица не угонится». – «Ого! Ну так ступай же и ты с нами! Ведь мы-то впятером через весь свет путь найдем». Пошел и этот за ними следом, и несколько времени спустя повстречались они еще с одним молодчиком, у которого шапчонка на голове еле-еле держалась, совсем на ухо свисла. Вот и сказал ему вояка: «Щеголевато, ухарски шапчонка у тебя надета, приятель! Ты бы уж ее совсем на ухо повесил – совсем бы дураком тогда смотрел!» – «Не смею надеть иначе, – отвечал молодчик. – Надень я ее прямо, такой по всей земле мороз наступит, что птицы станут на лету мерзнуть и на землю падать». – «О, ступай же и ты с нами, – сказал вояка, – ведь мы-то вшестером через весь свет пройдем».

Вот и пришли шестеро в город, в котором от короля объявлено было во всеобщее сведение, что тот, кто вызовется бегать взапуски с его дочерью и одержит над нею верх в этом состязании, получит в награду ее руку; если же она одержит над ним верх, то смельчак поплатится головою. Вояка вызвался вступить в состязание с королевною, но добавил: «Я не сам побегу, а за себя слугу своего пошлю». – «Тогда и он тоже должен будет рисковать своей жизнью, – сказал король, – в случае неудачи и ты, и он – вы оба поплатитесь головами». Когда они заключили и скрепили этот договор, вояка пристегнул бегуну другую ногу и сказал ему: «Смотри, беги проворнее и помоги нам одержать победу». А было условлено, что победителем будут считать того, кто раньше принесет воды из отдаленного источника. И бегун, и королевна получили по кружке и одновременно пустились бежать; но королевна успела еще отбежать немного, а бегун уж у всех зрителей из глаз скрылся – словно вихрь промчался. В самое короткое время он достиг источника, зачерпнул полную кружку воды и побежал назад. На самой середине обратного пути на бегуна вдруг напала усталость; он поставил около себя кружку, прилег на дороге и заснул. А под голову себе вместо подушки он подложил конский череп, валявшийся тут же, подумав: «На жестком изголовье немного наспишь». Между тем королевна, которая тоже бегала настолько хорошо, насколько может бегать обыкновенный человек, прибежала к источнику и поспешила оттуда обратно с полною кружкою воды; когда же она увидела, что бегун лежит и спит на дороге, она этому очень обрадовалась и сказала: «Мой противник теперь у меня в руках». Выплеснула воду из его кружки и помчалась дальше. Победа осталась бы на ее стороне, но, на счастье вояки, зоркий охотник, стоявший на башне замка, увидел все, что произошло. «Ну нет, – сказал он, – королевне нас победить не придется!» – зарядил ружье, да так ловко выстрелил, что выбил конский череп из-под головы бегуна, не причинив ему самому никакого вреда. Проснулся бегун, вскочил на ноги, увидел, что кружка его опорожнена, а королевна уже далеко его опередила. Но он не оробел нисколько, опять сбегал с кружкою к ручью, опять зачерпнул воды и все-таки на десять минут раньше королевны прибежал к замку. «Вот теперь, – сказал он, – я только что ноги расправил, а до этого мой бег и бегом называть не стоило».

Но король был очень оскорблен, а его дочь еще более тем, что какой-то простой отставной солдат мог теперь заявить на нее свои права; вот они и стали между собою совещаться, как бы им избавиться от него и всех его сотоварищей. «Я нашел к тому средство, – сказал наконец король королевне, – ты можешь не тревожиться! Ни один из них не уйдет домой живой!» Затем обратился к шестерым и сказал им: «Ну вы теперь должны повеселиться, поесть и попить на радостях!» – и свел их в такую комнату замка, у которой и пол, и двери были железные, а все окна снабжены толстыми железными решетками. В этой комнате накрыт был стол, заставленный дорогими кушаньями. «Пожалуйте сюда, – сказал король, – и позабавьтесь в свое удовольствие». И, как только они туда вошли, он приказал все двери запереть и задвижками задвинуть. Затем позвал повара и велел ему развести под тою комнатою огонь и до тех пор его поддерживать, пока железный пол не раскалится докрасна. Повар исполнил приказ короля, и шестерым, сидевшим за столом, стало вскоре в комнате тепленько, а затем уж и жарко – и они думали, что согрелись так от еды; когда же жар все возрастал и возрастал в комнате и они захотели из нее выйти, то увидели, что и окна, и двери заперты наглухо… Тут только они поняли, что у короля недоброе на уме и он просто-напросто задумал их удушить жаром. «Ну это ему не удастся, – сказал тот, что был в шляпёнке, – я такого сюда мороза напущу, с которым огню не поладить». Поправил свою шапчонку на голове, и вдруг наступил такой холод, что жару сразу как не бывало, и даже все кушанья стали замерзать на блюдах. По истечении двух часов король предположил, что все они уже задохнулись от жары, приказал отворить дверь в ту комнату и сам задумал на них посмотреть. Но когда дверь отворилась, все шестеро подошли к нему, живехоньки и здоровехоньки, и сказали, что им было бы приятно из этой комнаты выйти погреться, потому что тут холод был смертный: «Даже кушанья, мол, к блюдам примерзали…» Тогда король в бешенстве направился вниз, к повару, обругал его и стал спрашивать, почему тот осмелился не исполнить его приказания? Повар ответил: «Помилуйте, извольте сами посмотреть, каков тут жар!» И король действительно убедился в том, что громадное пламя пылало под полом железной комнаты, и тут только понял, что он ничем не может повредить шестерым.

Стал он снова думать, как бы ему избавиться от этих докучных гостей; позвал к себе вояку и спросил: «Не хочешь ли ты уступить мне твои права на мою дочь за золото – тогда бери его сколько душе угодно». – «Отчего же! Я готов! – отвечал вояка. – Дайте мне за это право взять столько золота, сколько мой слуга снести может, тогда я откажусь от руки вашей дочери». Король был этим очень обрадован, а вояка сказал: «Коли так, то я вернусь через две недели и увезу золото с собою». Затем он созвал всех портных изо всего королевства и засадил их за работу: в течение двух недель они должны были шить ему мешок для королевского золота. Когда же мешок был готов, то силач – тот самый, который с корнем мог вырывать деревья, – должен был взять мешок на плечи и идти к королю за золотом. Король увидал силача и изумился: «Что это за коренастый детина, – сказал он, – что тащит на плече этот громаднейший тюк полотна!» Король даже струхнул, подумав, сколько этот детина сволочет золота! Потом он приказал принести целую бочку золота, которую едва могли тащить на себе шестнадцать очень сильных людей, а наш силач ухватил ее одной ручищей, сунул ее преспокойно в мешок и спросил: «Зачем же вы сразу-то не притащите побольше – ведь эта бочка в моем мешке чуть донышко прикрыла». Тогда король приказал мало-помалу перетаскать к мешку всю свою сокровищницу; силач всю ее принял, убрал в мешок и заполнил его все же только до половины. «Тащите сюда еще! – кричал силач. – Ведь этими пустяками мешка не наполнишь!» Собрали еще со всего королевства семь тысяч повозок золота, и их все запихал силач в мешок вместе с упряжками волов. «Где мне тут разбираться, – говорил он, – возьму все, что под руку попадется, лишь бы мешок заполнить!» Когда все это было в мешок вложено, а все еще оставалось в нем много места, силач сказал: «Пора заканчивать! Можно, пожалуй, завязать мешок даже и не совсем полный». Сказав это, он взвалил мешок себе на спину и пошел путем-дорогою со своими товарищами.

Когда король увидел, что один человек уносит на спине богатства всего королевства, то разгневался и приказал своей коннице сесть на коней, гнаться за этими шестерыми нахалами и отнять у силача его мешок. Два полка конницы очень скоро нагнали уходивших и крикнули им: «Вы – наши пленники! Бросайте на землю мешок – не то всех вас изрубим!» – «Что это вы рассказываете? – спросил тот, что мельницы ворочал дыханьем. – Мы – ваши пленники? Нет, уж не вам ли скорее придется всем поплясать на воздухе!» И, придавив пальцем одну ноздрю, стал дуть в другую навстречу обоим полкам с такою силою, что расстроил их ряды и разметал их прахом во все стороны. Один из фельдфебелей стал молить о пощаде, упомянул о своих девяти ранах и просил избавить его от незаслуженного позора. Тогда молодчик приостановился на мгновение, так что фельдфебель, вместе с другими взлетевший на воздух, мог благополучно опуститься на землю, и услышал такой приказ от своего странного противника: «Ступай-ка, скажи королю, чтобы он еще побольше посылал за нами конницы в погоню: и с ними будет то же, что с вами было». Король, услышав такие угрозы, сказал: «Ну их! Пускай убираются… В них во всех есть что-то недоброе». А наши шестеро молодцов вернулись домой со своими богатствами, поделили их между собою и жили припеваючи до самой смерти.

Лисица рассказывала однажды волку о том, как человек силен и что ни один зверь не может ему противостоять и разве только хитростью может спасти от него свою шкуру. «Ну повидай я хоть разочек человека, – сказал волк, – я все же на него бросился бы». – «В этом я берусь тебе помочь, – сказала лисица, – приди только ко мне завтра пораньше, так я тебе покажу человека». Волк явился ранешенько, и лисица повела его на дорогу, по которой ежедневно проходил охотник. Сначала по дороге прошел старый отставной солдат. «Это человек, что ли?» – спросил волк. «Нет, – отвечала лисица, – этот прежде был человеком». Затем прошел маленький мальчик в школу. «Это, что ли, человек?» – «Нет, этот еще будет человеком». Наконец, вот идет по дороге охотник, с двустволкой за спиной и с охотничьим ножом у пояса. «Вон видишь ли, – сказала лисица волку, – идет по дороге человек, на которого ты можешь напасть, если хочешь, ну а я поспешу удалиться к себе в пещеру». Волк бросился прямо к человеку; а охотник, увидав его, сказал: «Жаль, что у меня ружье не пулей заряжено». Приложился и выпустил весь заряд дроби волку в морду. Волк скорчил морду, но не дал устрашить себя и смело продолжал наступать на человека; тогда охотник угостил его и вторым зарядом дроби. Волк кое-как совладал с болью и напал-таки на человека; тогда тот выхватил свой охотничий нож и нанес им два-три удара, так что волк, истекая кровью, с ревом пустился бежать к логовищу лисицы. «Ну братец-волк, – спросила лисица, – расскажи, как ты управился с человеком?» – «Ах, – сказал ей волк в ответ, – я никак не мог себе представить, чтобы человек был так силен! Сначала взял он палку с плеча, дунул в нее, и прямо мне в лицо полетело что-то такое, что ужасно меня защекотало; еще дунул – и я почувствовал, что около самого моего носа как бы молния блеснула и градом в меня ударило… А когда уж я совсем-то близко к нему подошел, тогда он вытащил у себя из бока блестящее ребро и с ним так смело на меня набросился, что я не знаю, как и ноги унес». – «Видишь ли, – сказала лисица, – какой ты хвастун! Берешься за дело, которое тебе и выполнять-то не под силу!»

Волк держал при себе лисицу, и лисица вынуждена была исполнять все, чего волк пожелает, потому что она была слабее волка… Понятно, что лиса была не прочь избавиться от своего повелителя. Случилось им как-то однажды идти вместе по лесу, и волк сказал: «Ну-ка ты, рыжеволосая, добудь мне чего-нибудь поесть, а не то я тебя саму съем». – «Я тут поблизости знаю один крестьянский двор, – сказала лиса, – и на том дворе есть два молоденьких ягненка… Коли желаешь, мы одного оттуда добудем». Волку это было на руку; они пошли к этому двору, лиса ягненка утащила, принесла волку и убралась восвояси. Съел волк ягненка, однако же им не удовольствовался, захотел отведать и другого и пошел его добывать. Но своровал он его не совсем ловко: мать ягненка увидела, как он его потащил, стала страшно вопить и блеять, так что мужики набежали, нашли волка и так его поколотили, что он, прихрамывая и завывая, прибежал к лисице. «Славно ты меня провела! – сказал он. – Я только было собрался утащить другого ягненка, а мужики-то меня изловили и ловко по бокам погладили!» Лисица сказала на это: «Вольно же тебе быть таким ненасытным обжорой».

На другой день они снова вместе пошли в поле. Жадный волк опять сказал: «Ну-ка ты, рыжеволосая, добудь мне чего-нибудь поесть, не то я тебя саму съем». – «Знаю я тут крестьянскую усадьбу, – отвечала лисица, – там сегодня вечером хозяйка собирается блины печь, мы можем их себе добыть». Пошли они туда вместе, и лисица все юлила кругом дома, и подсматривала, и разнюхивала, пока не выискала, где именно стояло блюдо с блинами; она стянула с блюда шесть блинов и принесла их волку. «Вот на тебе, ешь!» – и пошла своей дорогой. Волк, конечно, мигом проглотил шесть блинов и сказал: «Как разъешься их – они еще вкуснее кажутся!» – а затем пошел сам блины разыскивать, разом стащил все блюдо со стола, и разбилось то блюдо вдребезги. Разбитое блюдо загремело, хозяйка выбежала на шум и когда увидела волка, то кликнула людей, которые быстро сбежались и побили его, сколько в шкуру влезло! Хромая на обе ноги, волк с громким воем бросился в лес к лисице. «Вот ты до чего меня довела! – воскликнул он. – Мужики меня изловили и как излупили меня!» Лисица же отвечала только: «Вольно же тебе быть таким ненасытным обжорой!»

На третий день, в то время когда они бродили вместе по лесу и волк еле-еле ноги мог переставлять, он все же сказал: «Рыжеволосая, добудь мне чего-нибудь поесть, не то я тебя саму съем». Лисица отвечала: «Знаю я одного человека, который только что заколол скотину, и соленое мясо лежит у него в погребе, в бочке, – вот его и унесем». – «Но я хочу идти туда с тобой вместе, – сказал волк, – чтобы ты могла прийти ко мне на выручку в случае, если бы я не сумел оттуда улизнуть». – «Пойдем, пожалуй», – отвечала ему лиса и указала те пути и лазейки, которыми они наконец-таки пробрались в погреб. Мяса было там вдоволь, и волк тотчас на него накинулся. «Ну пока я от мяса отстану, – думал он, – это еще не скоро будет». Покушала и лиса досыта, и все кругом себя осматривалась, и часто подбегала к той двери, через которую они в погреб пролезли: все примеривалась, не настолько ли уж она разъелась, что, пожалуй, и не пролезть в дыру?.. «Лисичка, – сказал ей волк, – скажи, пожалуйста, зачем ты это взад да вперед бегаешь и то выходишь из погреба, то опять в него возвращаешься?» – «Должна же я посматривать: нейдет ли кто? – отвечала хитрая лиса. – Да и ты-то смотри, не наедайся чересчур плотно». – «Ну уж нет! – сказал волк. – Не уйду отсюда, пока всей бочки не опорожню». А между тем и хозяин солонины, заслышав прыжки лисицы в погребе, сам туда сошел. Лисица чуть его завидела, разом очутилась у дыры и через нее ускользнула. И волк захотел было за нею следовать, но он уже успел наесться так плотно, что не мог через дыру пролезть и застрял в ней. Тут уж хозяин вернулся с цепом и забил его до смерти. А лиса добралась до леса и была очень довольна тем, что избавилась от ненасытного обжоры.

Волчица родила волчонка и приказала позвать лисицу в кумушки. «Она ведь нам сродни, – сказала волчица, – и разумна-то, и изворотлива; может, и сынка моего научит уму-разуму и наставит его, как жить на белом свете». Лиса и явилась на крестины с великою охотою и сказала: «Милейшая госпожа кума, благодарю вас за честь, оказанную мне, и со своей стороны обещаю вам, что, избрав меня кумой, вы не раз будете иметь случай этому порадоваться». Во время празднества лисица всласть всего покушала, повеселилась, а затем и сказала: «Милейшая госпожа кума, наша прямая обязанность – заботиться о нашем дитятке, а потому и надо его питать хорошею пищею, чтобы оно скорее в силу вошло и окрепло. Я же знаю одну овчарню, из которой нам нетрудно будет добыть лакомый кусочек». Понравилась волчице эта песенка, и она отправилась вместе с кумушкой к двору того крестьянина, где находилась овчарня. Лиса и показала волчице овчарню издали и сказала: «Туда вы можете пробраться незаметно, а я тем временем с другой стороны подойду – авось удастся нам подцепить курочку». А сама-то не пошла к овчарне – присела на опушке леса, вытянула ножки и стала отдыхать. Пролезла волчица в овчарню и как раз наткнулась на собаку, которая стала лаять, и на лай ее сбежались мужики, накрыли волчицу и задали ей надлежащую трепку. Она от них наконец-таки вырвалась и кое-как убралась в лес и видит – лежит лисица на опушке и жалобно так говорит: «Ах, милая госпожа кума, куда как плохо мне пришлось! Мужики на меня напали и сильно меня побили! Коли вы не хотите меня здесь покинуть на погибель, так уж понесите вы меня на себе». Волчица и сама-то еле ноги волочила, но все же очень была озабочена бедою лисицы: взвалила ее на спину и донесла ее здоровешеньку до ее дома. Как только лисица поравнялась с домом, так и крикнула волчице: «Счастливо оставаться, милая кумушка, не прогневайтесь на угощенье!» – расхохоталась громко и была такова.

Однажды кот повстречал лису в лесу и подумал: «Она смышлена и опытна в житейских делах». А потому и обратился к лисе весьма приветливо: «Здравствуйте, госпожа лиса! Как поживаете? Как можете? Как перебиваетесь при нынешней дороговизне?» А лисица, преисполненная высокомерия, окинула кота взглядом с головы до ног и долго соображала, отвечать ли ей. Наконец она проговорила: «Ах ты, жалкая тварь! Шут ты полосатый, мышеловник голодный! Что ты это задумал? Осмеливаешься спрашивать меня, каково мне живется? Да ты чему обучался! Какое у тебя есть уменье?» – «Только одно и есть у меня уменье, – скромно отвечал кот, – вот когда собаки за мною погонятся, так я умею на дерево взобраться и от них убраться». – «И только? – сказала лисица. – Ну а я мастерица на все руки, да сверх того у меня еще всех хитростей и уловок непочатый мешок. Ты просто жалок мне! Пойдем, я научу тебя, как следует от собак уходить». А им навстречу шел охотник с четырьмя собаками. Кот проворно взобрался на дерево и засел в самой его верхушке, укрывшись в ветвях и листве. «Мешок-то развяжи, госпожа лиса, – крикнул кот лисице сверху, – мешок-то развяжи!» Но собаки уж изловили лисицу и держали ее крепко. «Э-э, госпожа лиса! – крикнул опять кот. – Где же все твое уменье и хитрости? Кабы ты умела так лазать по деревьям, как я, так небось не поплатилась бы шкурою».

В некотором царстве жила королева, у которой, по воле Божией, не родились дети. Вот и ходила она каждый день в сад и молила Вседержителя о том, чтобы Он даровал ей сынка или доченьку. И сошел к ней наконец ангел с неба, и сказал: «Твое желание будет исполнено, родится у тебя сын-счастливец, и все, чего бы он ни пожелал на свете, все то будет ему дано». Королева пошла к королю, рассказала ему о своем видении и, когда миновало положенное время, она и точно родила сына, к великой радости отца.

Королева со своим ребенком ходила каждое утро в парк при королевском замке, где были разведены всякие звери, и там мылась у светлого, прозрачного источника. Когда ребенок уже немного подрос, случилось однажды, что он лежал у матери на коленях; а мать-то и уснула у источника. Тогда пришел старик-повар, который, зная о том, что сын у королевы родился счастливчиком, похитил его, а сам зарезал петуха да кровью его и обрызгал передник и платье королевы. Ребенка снес он в укромное место и поручил его мамке на кормление, а сам побежал к королю и нажаловался на королеву, будто бы она отдала свое дитя диким зверям на растерзание. И когда король увидел кровь на переднике королевы, то поверил словам повара и пришел в такую ярость, что приказал построить башню с глубоким подвалом, куда ни солнце, ни месяц заглянуть не могли; туда велел он посадить свою жену и замуровать наглухо, чтобы она там оставалась семь лет сряду без еды и питья и погибла бы без покаяния. Но Бог ниспослал двух ангелов с неба, которые в виде двух белых голубков дважды в день должны были к королеве прилетать и ей приносить питье и пищу в течение всех семи лет.

А старик-повар подумал про себя: «Если сын королевы такой счастливчик, что все его желания будут исполняться, то, если я здесь останусь, он, пожалуй, пожелает мне всякого зла». Вот и ушел он из замка, и пришел к мальчику, который тем временем успел подрасти настолько, что и говорить уже умел, и сказал ему: «Пожелай себе красивого замка с садом и со всеми принадлежностями». И едва только мальчик успел произнести это желание, как уже все, чего он пожелал, явилось перед ним. Несколько времени спустя повар сказал мальчику: «Нехорошо, что ты тут один; пожелай себе девочку-красоточку в подруги». Королевич пожелал, и она тотчас же явилась перед ним и была так прекрасна, как бы никакой живописец ее и написать не сумел. И стал королевич с нею играть, и полюбили они друг друга от всего сердца, а старик-повар зажил с ними вместе и, словно знатный господин, стал охотою тешиться. Но повару пришло в голову, что, пожалуй, королевич когда-нибудь задумает вернуться к отцу, и тогда он очутится в большой беде. Вот он вошел, отвел девочку в сторонку и сказал ей, чтобы она нынешнею же ночью, когда мальчик заснет, заколола его и принесла бы язык и сердце его в доказательство того, что дело сделано. «А если этого не сделаешь, – сказал старик-злодей, – то сама поплатишься жизнью». Затем он ушел и когда вернулся на другой день, то увидел, что его приказ не исполнен, а девочка сказала ему: «За что стану я проливать кровь ни в чем не повинного младенца, который еще никому никакого зла не сделал?» Тогда повар опять пригрозил ей: «Не сделаешь по-моему, так поплатишься своею собственною жизнью». Когда он ушел, девочка приказала привести небольшую лань, заколоть ее, взять от нее сердце и язык, положила на тарелку и, издали увидев, что старик идет, шепнула королевичу: «Ложись в постель да прикройся одеялом».

Тогда злодей вошел и спросил: «Где сердце и язык мальчика?» Девочка подала ему тарелку, а королевич вдруг сбросил с себя одеяло и сказал: «Ах ты, старый греховодник! За что хочешь ты меня убить? Так вот же я теперь сам произнесу над тобой свой суд! Хочу, чтобы ты обратился в большого черного пса, с золотою цепью на шее, и пожирал бы только одни раскаленные уголья, так что у тебя пар клубами будет из горла валить!» И чуть произнес эти слова, как уж старик обернулся черною собакою, с золотою цепочкою на шее, и повара притащили ему горящие уголья из кухни, и он стал их пожирать, так что у него пар клубом из горла валил. После того королевич оставался в этом своем замке недолго и вспомнил о своей матери, и захотелось ему узнать, жива ли она? Вот он и сказал девочке: «Я хочу вернуться к себе на родину и, если ты хочешь со мною идти, я берусь прокармливать тебя дорогою». – «Ах нет, – отвечала она, – туда путь далек, да и что стану я делать на чужой стороне, где меня никто не знает». Так как она за ним следовать не хотела, а ему не хотелось с ней расстаться, – он пожелал, чтобы она обратилась в красивенькую гвоздичку, и пришпилил ее к своей одежде.

Вот и пустился он в путь, и собака должна была за ним же бежать по пути на родину. Пришел он к башне, в которой посажена была его мать, и так как башня была очень высока, то он пожелал себе лестницы, которой бы хватило до самого верха. Поднялся он по той лестнице на верх башни, глянул вниз и крикнул: «Дорогая матушка, госпожа королева, живы ли вы или уж нет вас в живых?» Мать отвечала: «Я только что поела и еще сыта!» Она думала, что прилетели к ней ангелы. «Я тот милый сын ваш, которого дикие звери будто бы похитили у вас из рук; но это все неправда – я жив и здоров и скоро вас отсюда освобожу». Затем он спустился с башни, пошел к своему королю-отцу и приказал доложить о себе, что вот, мол, егерь-иноземец пришел к нему на службу наниматься. Король отвечал, что он охотно примет его на службу, если он егерь опытный и может доставлять дичь к его столу; а надо заметить, что в той местности и во всей той стране до самой границы никогда дичь не водилась. Егерь обещал королю, что будет доставлять столько дичи, сколько может к его королевскому столу потребоваться. Затем позвал он с собою всех королевских охотников в лес, и, когда они туда явились, он поставил их полукругом, сам стал посредине, и тотчас же по его желанию откуда ни взялись в круге до двухсот штук всякой дичи, по которой охотники должны были стрелять. Добычею от этой охоты нагрузили целых шестьдесят подвод и отправили ее к королю, который наконец увидел у себя дичь за столом, после того как уже много лет кряду за столом королевским дичи вовсе не бывало. Король этому очень обрадовался, приказал, чтобы на другой день весь двор к нему на обед собрался, и задал всем знатный пир. Когда все собрались, король сказал егерю: «Ты такой искусник, что в награду за твое уменье должен занять место рядом со мною». – «Ваше величество, господин король, – отвечал молодой егерь, – недостоин я по своему уменью такой великой чести!» Но король настоял на своем и посадил-таки его около себя. Заняв место около короля, юноша подумал о своей милой матери и пожелал, чтобы хоть один из королевских слуг заговорил о ней и спросил бы у короля, каково-то ей живется в башне и жива ли еще она или уже умерла с голоду? Чуть только он этого пожелал, как уже дворецкий королевский заговорил: «Ваше королевское величество, мы все здесь живем в радости, а каково-то живется госпоже королеве в башне, – жива ли она или уже изволила скончаться?» Но король отвечал: «Она предала моего милого сына диким зверям на растерзание, а потому я о ней и слышать не желаю». Тогда юноша поднялся с места и сказал: «Всемилостивейший государь-отец, она еще жива, и я – ее сын; не хищные звери меня похитили, а злодей повар; он, в то время как она заснула, взял меня с ее колен, а ее фартук запачкал кровью петуха». Тут подвел он собаку с золотою цепочкою на шее и сказал: «Вот он, злодей!» – и приказал принести горящие уголья, которые черный пес при всех должен был пожирать, так что пар клубом валил у него из глотки… Затем он спросил короля, желает ли тот увидеть злодея в его прежнем виде, и, чуть только пожелал этого, повар тотчас явился перед королем в белом фартуке и с ножом на боку. Разгневался король, увидав его, и приказал его бросить в самую мрачную темницу. Тогда юноша сказал, обращаясь к королю: «Государь-батюшка, а не желаете ли вы видеть девушку, которая меня воспитала среди нежных забот, а потом даже и жизнь мне спасла, хотя она и сама за это могла поплатиться жизнью?» – «Охотно желал бы повидать ее», – сказал король. «А вот я сейчас покажу вам ее, батюшка, в виде прекрасного цветка!» – сказал сын. И взял гвоздичку и поставил ее на королевский стол, и показалась она королю такою прекрасною, какой он еще никогда прежде не видывал. «Ну а теперь, – сказал сын, – я покажу вам ее и в настоящем виде». – И пожелал, чтобы гвоздичка вновь обратилась в красную девицу; и стала она перед королем такой красавицей, что никакому живописцу не написать бы ее было краше.

А король тем временем послал двух придворных слуг и двух служанок королевы в башню: они должны были оттуда королеву вывести и привести к королевскому столу. Когда же ее привели к столу, она уже ничего не могла кушать и сказала: «Бог милосердный, который поддержал жизнь мою во время заточения в башне, вскоре пошлет мне избавление от земного существования». После того она действительно прожила только три дня и скончалась блаженною кончиною; во время ее погребения два белых голубка, которые приносили ей пищу в башню и были ангелами небесными, последовали за гробом ее и сели на ее могилку.

Старый король приказал злодея повара разорвать на части; но печаль все же грызла его сердце, и он вскоре умер с горя. Королевич же на красной девице женился, и живы ли они теперь, нет ли – бог их ведает.

Жила-была кухарка по имени Гретель; она носила башмаки с красными каблуками, и когда выходила в них со двора, то вертелась во все стороны и была очень довольна собою, думая про себя: «А ведь все же я недурна». И когда приходила домой, то под веселую руку выпивала глоток вина, а как вино возбуждает аппетит, то она отведывала лучшее из того, что она варила, и отведывала до тех пор, пока не насытится, да еще приговаривала: «Как кухарке не знать, что она готовит!»

Случилось, что однажды ее хозяин сказал ей: «Гретель, сегодня вечером придет ко мне гость; так ты изготовь мне пару курочек, да повкуснее!» – «Изготовлю, сударь, будьте покойны», – отвечала Гретель. Вот заколола она кур, выпотрошила, общипала, вздела их на вертел и, когда завечерело, принесла их к очагу, чтобы зажарить. Курицы на огне стали уж зарумяниваться и поджариваться, а гость все еще не приходил. Тогда Гретель закричала хозяину: «Коли гость не придет, так я должна кур снять с огня; но, право, жалко будет, если их не теперь есть станут, когда они всего сочнее». Хозяин отвечал ей: «Ну так я же сам сбегаю за гостем». Но чуть только он отвернулся, Гретель тотчас сняла вертел с огня вместе с курами и подумала: «Чего мне так долго тут стоять у очага, и потеть, и жажду терпеть! Кто еще их знает, когда они придут? Тем временем не сбегать ли мне в погреб да не хватить ли глоточек винца?» Сбежала, кружку к бочке подставила, сказала: «Ну-ка, Гретель, благословясь! – и глотнула порядком. – Рюмочка рюмочку за собою ведет, – сказала она, – да притом и нехорошо сразу-то обрывать!» И еще хлебнула вина не жалеючи. Затем вернулась в кухню, опять вертел на огонь поставила, кур маслом вымазала и весело стала вертеть вертел над огнем. Жаркое отлично пахло, и Гретель подумала: «Пожалуй, еще чего-нибудь не хватает там – попробовать все же не мешает!» – пощупала кур и пальцы облизала… – «Э-э! Да как же вкусны! Просто грешно их теперь же не съесть!» Подбежала к окошку посмотреть, не идет ли ее хозяин со своим гостем, но никого не было еще видно; подошла опять к курам да и подумала: «Одно крылышко как будто уже и подгорать стало – лучше я его съем!» Отрезала крылышко, съела его – и очень оно ей понравилось; как только она с ним справилась, так сейчас же ей и пришло в голову: «Надо уж и другое крылышко отрезать, а то хозяин тотчас заметит, что чего-то недостает». Съевши оба крыла, она опять подошла к окошку посмотреть, не идет ли хозяин, и опять его не увидела. «Кто их знает, – подумала она, – пожалуй, еще и совсем не придут либо зашли куда-нибудь… Э, Гретель, да чего тебе тревожиться! Одну уж начала – сходи-ка еще да хлебни разок и доедай всю курицу! Как всю-то съешь, так и успокоишься!.. Зачем пропадать Божьему дару?» Вот и сбегала она еще разок в погреб и порядком там винца хлебнула и превесело изволила докушать одну курочку. Когда и после этого хозяин не вернулся домой, Гретель стала и на другую курицу посматривать и сказала: «Где одна поместилась, там и другой найдется место! Ведь обе они – пара! Коли ту съела, так и этой оставлять нечего! Да и если я еще немного выпью – это, пожалуй, тоже не повредит!» И точно: еще раз заглянула в погреб, еще весьма усердно выпила винца и затем отправила вторую курицу туда же, где уже находилась первая.

В то время как она этой второй курочкой лакомилась, вернулся хозяин домой и крикнул ей: «Поскорее, Гретель! Гость мой идет сейчас за мною следом!» – «Слушаю, сударь, – отвечала Гретель, – все сейчас будет готово». Хозяин заглянул, накрыт ли стол, взял большой нож, которым сбирался разрезать кур, и на ходу еще стал точить его. Тем временем и гость подошел и вежливенько, тихонько постучался у входной двери. Гретель подбежала к двери посмотреть, кто стучит, и, когда увидела, что стучит гость, она тотчас приложила палец к губам и сказала: «Тсс! Тише! И постарайтесь поскорее отсюда убраться, потому если вас здесь мой хозяин захватит – быть вам в беде! Хоть он вас и звал на ужин, но у него иное на уме: он собирается отрезать вам оба уха. Не угодно ли послушать, как он нож-то точит!» Гость прислушался и стремглав бросился с лестницы… А Гретель, не будь глупа, побежала к хозяину и давай кричать: «Хорошего вы гостя пригласили – нечего сказать!» – «Да что же такое, Гретель? Что хочешь ты сказать?» – «Да как же? Ведь я вам только что хотела кур-то подать на стол, а он у меня их выхватил, да и был таков!» – «Экая досада! – сказал хозяин, которому стало жаль славных кур. – Ну что бы ему хоть одну-то мне оставить, чтобы было чем мне поужинать». И он стал кричать вслед гостю, чтобы тот вернулся, но гость прикинулся, что он глух на ухо. Тогда хозяин сам пустился за гостем бежать вдогонку, все еще держа нож в руке, и кричал ему вслед: «Одну только! Только одну!» – он хотел этим дать ему понять, чтобы он оставил ему одну из куриц, а не захватывал бы с собою обеих. А гостю-то послышалось, что он кричит: «Одно только, только одно!» – он подумал, что дело идет об одном его ухе, и мчался со всех ног, чтобы донести до дому оба уха в целости.

Жил некогда на свете дряхлый-предряхлый старичок; зрение у него ослабело, и слух тоже, и ноги ступали нетвердо. Сидя за столом, он едва мог держать ложку в руках, расплескивал суп по скатерти, да случалось иногда, что суп у него и изо рта капал на стол. Его сыну и невестке было противно смотреть на старика, и потому-то старый дед должен был наконец переселиться из-за стола в особый уголок за печкой, где ему стали давать кушанье в небольшой глиняной мисочке, да и то не вдоволь; тогда он с грустью стал из своего уголка поглядывать на стол, и глаза его бывали влажны от слез. Случилось однажды, что его слабые, дрожащие руки не смогли удержать и глиняной мисочки – она упала на пол и разбилась. Молодая невестка стала его бранить, а он не отвечал ей ни слова и все только вздыхал. Взамен глиняной мисочки они купили старику деревянную чашку за пару грошей. Вот и сидели они так-то, и видят, что маленький четырехлетний сын их, сидя на полу, сколачивает как-то четыре дощечки. «Ты что это там делаешь?» – спросил его отец. «Я сколачиваю корытце, – отвечал ребенок, – и из того корытца стану кормить батюшку с матушкой, когда вырасту». Тогда муж и жена поглядели друг на друга, расплакались, тотчас же опять пересадили старого деда к себе за стол и уж постоянно обедали с ним вместе, не говоря ему ни слова даже и тогда, когда он что-нибудь проливал на скатерть.

Сестрица с братцем играли у колодца – играли, играли, да и свалились в него. А на дне его жила русалка и сказала им: «Вот вы ко мне теперь попались и должны у меня хорошенько поработать». И увела их с собою. Девочке дала она прясть спутанный, плохой лен, да сверх того приказала ей носить воду в бездонную бочку, а мальчику велела рубить дерево тупым топором; пища же их состояла из одних клёцек, крепких как камень. Деткам все это наконец так надоело, что они, выждав воскресенье, когда русалка отлучилась в церковь, бежали из ее дома. И вот когда служба в церкви отошла, русалка увидела, что птички улетели, и погналась вслед за ними большими прыжками. Но дети увидали ее еще издали, и девочка бросила позади себя щетку; из той щетки выросла целая щетинистая гора с тысячами тысяч игл, и русалка лишь с великим трудом стала перебираться через ту гору; но наконец-таки перебралась. Когда дети это увидели, мальчик бросил позади себя гребешок, и из того гребешка выросла гребнистая гора с тысячами тысяч острых зубцов; однако же русалка сумела и через ту гору перебраться. Тогда уж девочка бросила на дорогу свое зеркальце, и из того зеркальца образовалась зеркальная гора, такая гладкая, что уж русалка через нее никак не могла перелезть. «Дай-ка я домой схожу за своим топором, – подумала она, – да гору ту пополам рассеку». Но пока она домой ходила да гору зеркальную рассекала, дети успели далеко от нее убежать, и русалке опять пришлось одной сидеть в своем колодце.

Некогда направились курочка с петушком на орешниковую гору и заключили друг с другом такое условие: кто первый добудет ореховое ядрышко, тот должен его с товарищем поделить. Вот и отыскала курочка большой-пребольшой орех, никому ничего о том не сказала и задумала тот орех съесть одна-одинешенька. А ядрышко-то было настолько велико, что курочка его проглотить не могла; оно застряло у нее в горле, и курочка перепугалась, что она тем ядрышком подавится. И закричала курочка: «Петушок, сделай милость, сбегай поскорее да принеси мне воды – не то я задохнусь». Побежал петушок что есть мочи к колодцу и сказал: «Дай ты мне водицы, курочка лежит на ореховой горе, заглотила большое ядрышко и того и гляди задохнется». Отвечал ему колодец: «Беги сначала к невесте и выпроси себе красного шелка». Побежал петушок к невесте, говорит: «Невеста, дай ты мне красного шёлка; я тот шелк снесу колодцу, колодец даст мне водицы, водицу отнесу я курочке – а курочка лежит на орешниковой горе, заглотила слишком большое ореховое ядрышко и, чего доброго, задохнется». Невеста ему отвечает: «Сначала сбегай да принеси мне мой веночек, что повесила я на ивовой веточке». Побежал петушок к иве, снял веночек с ветки и принес его к невесте, а невеста дала ему за это красного шелку; шелк отнес он к колодцу, а тот дал ему за это водицы. Принес петушок водицу курочке, а курочка тем временем задохлась и лежала мертвая, без движения. Тут уж петушок так разгоревался, что стал громко кричать, и сбежались к нему все звери, стали курочку оплакивать. Шесть мышек состроили повозочку, в которой бы можно было свезти курочку до могилы; когда же повозочка была готова, они сами в нее и впряглись, а петушок той повозочкой правил. На пути встретили они лисицу. «Куда это ты, петушок?» – сказала она. – «Да вот сбираюсь хоронить свою курочку». – «Нельзя ли и мне с вами вместе ехать?»

Так и присела лисица сзади, а за нею – и волк, и медведь, и олень, и лев, и все лесные звери. Так добрались они до ручья. «Как-то мы тут переправимся?» – спросил петушок. А на берегу ручья лежала соломинка и говорит: «Вот я поперек ручья протянусь, так вы можете по мне переехать». Но чуть только шесть мышек вступили на этот мостик, соломинка переломилась и в воду свалилась, и все мышки в воде потонули. Тогда опять пришла беда, и всех из беды захотела выручить головешка: «Я, мол, достаточно велика, я через ручей перекинусь, а вы через меня и переезжайте». Но на беду головешка как-то неловко коснулась воды, зашипела, потухла – и дух из нее вон!.. Увидел все это камень, сжалился, захотел петушку помочь и перевалился через воду. Пришлось петушку на себе тащить повозочку через камень, и когда он ее перетащил и вместе с мертвой курочкой очутился уж на другом берегу – вздумалось ему и тех перетащить, что сзади повозки сидели… Но их оказалось слишком много: повозка с ними откатилась назад, и все вместе рухнули в воду и потонули. Остался петушок опять один-одинешенек на берегу с мертвою курочкою, выкопал ей могилку, опустил ее туда, а поверх могилки насыпал холмик и на тот холмик присел и горевал по курочке до тех пор, пока и сам умер… Так все они и покончили с жизнью.

Велась некогда большая война, и когда окончилась, многие солдаты получили отставку. И Брат Весельчак тоже получил отставку вместе с другими, а при отставке – небольшой казенный хлебец да четыре денежки на выход. Побрел Брат Весельчак путем-дорогою, и повстречался ему добрый волшебник в образе нищего. Волшебник попросил у него милостыни. Тот отвечал ему: «Э-эх, миляга, что мне и дать-то тебе? Был я в солдатах и выпущен вчистую, и всего-то у меня за душою – казенный хлебец да четыре денежки… А как и те выйдут, придется и мне так же точно просить милостыню, как ты просишь… Однако же дам что могу». Затем он разделили хлебец на четыре части и одну из них дал волшебнику, добавив к хлебу и денежку. Поблагодарил его волшебник, пошел далее и в образе другого нищего сел на пути солдата; когда тот поравнялся с ним, волшебник опять попросил у него милостыни. Брат Весельчак опять повторил ту же речь и опять подал ему четверть хлебца и денежку. Поблагодарил его волшебник, пошел далее и в третий раз, в образе третьего нищего, сел при дороге и опять обратился к Весельчаку с тою же просьбою. Весельчак и в третий раз дал ему третью четверть хлебца и третью денежку. Добрый волшебник его поблагодарил, а добряк пошел далее, и осталось у него в запасе всего четверть хлебца да одна денежка. С этим запасом зашел он в гостиницу, съел свой кусок хлеба, а на денежку спросил себе пива. Затем пошел дальше путем-дорогою, а навстречу ему вышел опять добрый волшебник в образе отставного же солдата и заговорил с ним: «Здорово, товарищ! А что, не найдется ли у тебя куска хлеба в запасе да хоть денежки на выпивку?» – «Где мне это взять? – отвечал Весельчак. – Выпущен я вчистую и за службу получил только казенный хлебец да четыре денежки! На пути своем повстречал я троих нищих и каждому дал по четверти хлебца да по денежке. Последнюю же четверть я сам съел, зайдя в гостиницу, да на последнюю денежку выпил. Теперь, брат, у меня пусто, и если у тебя тоже ничего нет, то мы вместе можем отправиться просить милостыню». – «Нет, – сказал волшебник, – это пока еще не нужно: я кое-что смыслю в лечении болезней и сумею этим делом заработать сколько мне нужно». – «Ну а я в этом ничего не смыслю, – сказал Весельчак, – значит, мне и придется одному идти нищенствовать». – «Э-э, пойдем со мною! – сказал добрый волшебник. – Коли я что-нибудь заработаю, так поделюсь с тобою». – «Что ж? Мне это на руку!» – сказал Весельчак. Так и продолжали они путь вместе.

Вот и пришли они к одному крестьянскому дому и услышали в нем вой и плач; вошли туда и видят, что хозяин дома лежит при смерти, и смерть у него за плечами, а жена его по нему воет и в голос плачет. «Полно выть и плакать, – сказал добрый волшебник, – я вылечу вашего мужа». – И с этими словами вынул из кармана какую-то мазь и исцелил больного мгновенно, так что он мог встать и совсем выздоровел. Муж и жена очень этому обрадовались и спросили: «Чем можем мы вас наградить? Что можем вам дать?» Однако же волшебник не захотел ничего брать, и чем более они его упрашивали, тем более он отказывался. А Весельчак-то и подтолкни волшебника в бок и говорит: «Бери же что-нибудь, ведь нам же нужно». Наконец хозяйка принесла ягненочка и сказала волшебнику, что он должен его взять; но тот все отказывался. А Весельчак-то опять его в бок: «Да бери же, дурень, ведь нам нужно!» Тогда добрый волшебник сказал наконец: «Ну ладно! Ягненочка я возьму, но не понесу сам; хочешь брать, так сам и неси». – «Отчего же не понести!» – отвечал Весельчак и вскинул ягненка на плечо. Вот и пришли они в лес; ягненок порядком оттянул плечо Весельчаку, который притом же был и голоден, а потому сказал волшебнику: «Глянь-ка, местечко здесь неплохое, здесь могли бы мы ягненочка сварить и съесть». – «Пожалуй, – отвечал волшебник, – но только я варить не мастер; вари, коли хочешь, вот тебе и котел; а я тем временем похожу, пока ягненок сварится. Но только ты не принимайся за еду прежде моего возвращения; я уж приду вовремя». – «Ступай, ступай! – сказал Весельчак. – Я готовить умею и уж справлюсь с делом». Добрый волшебник ушел, а Весельчак зарезал ягненка, положил мясо его в котел и стал варить. Вот ягненок-то уж и сварился, а волшебника все нет; тогда Весельчак вынул ягненка из котла, взрезал его и нашел внутри его сердце. «Это, верно, самый лакомый кусочек в нем», – сказал он и сначала только отведал его немного, а затем и все целиком съел. Наконец и волшебник вернулся и сказал: «Ты хоть всего ягненка можешь съесть, а мне дай только одно сердце». Весельчак взял и нож и вилку в руки и давай преусердно искать среди кусков ягнятины и сделал вид, что не может никак отыскать сердце; наконец процедил сквозь зубы: «Да его тут вовсе и нет». – «Что же это значит?» – спросил волшебник. «Право, не знаю, – сказал Весельчак, – а впрочем, что же мы оба за дураки! Ищем сердце ягненка, а ни одному из нас и в голову не приходит, что у ягненка сердца нет!» – «Ну это что-то новое! У каждого животного есть сердце; почему бы могло не быть его у ягненка?» – «Нет-нет, взаправду, брат! Ты только сообрази – так сейчас поймешь, что у него в самом деле сердца не имеется!» – «Ну пусть будет так! – сказал добрый волшебник. – Коли сердца нет, так мне и ягненок не нужен; можешь его есть один». – «Чего не съем, то захвачу с собою в ранец на дорогу», – сказал Весельчак, съел пол-ягненка и сунул остальное в свой ранец.

Пошли они далее, и по воле доброго волшебника широкая река перерезала им дорогу – а им надо было через нее непременно перейти. Вот волшебник и сказал: «Ступай ты вперед». – «Нет, – отвечал Весельчак, – лучше ты вперед ступай». А сам подумал: «Если окажется глубоко, так я лучше на берегу останусь». Пошел волшебник в воду, и вода достигала ему только по колено. Задумал и Весельчак переходить, а вода-то прибыла и была ему по горло. И стал он кричать: «Брат, помоги!» А волшебник сказал: «Признайся мне, что ты съел сердце ягненка?» – «Нет, – отвечал тот, – не ел я его». А вода-то все прибывала и достигла уж до самых уст солдата. «Помоги мне, брат», – крикнул он волшебнику. – «А признаешься ли ты мне, что съел сердце ягненка?» – «Нет, – отвечал солдат, – не ел я его». Не хотелось доброму волшебнику, чтобы Весельчак потонул, он спустил воду и помог ему через нее перебраться.

Пошли они далее и пришли в такое царство, где королевна была при смерти. Услышали об этом наши путники, и солдат сказал волшебнику: «А что, брат, ведь это для нас пожива! Если мы ее вылечим, так, пожалуй, на весь век обеспечимся!» И показалось ему, что волшебник недостаточно проворно ворочается; он и давай его спешить: «Да ну же, голубчик, поворачивайся! А то, пожалуй, еще опоздаем!» А волшебник нарочно замедлял и замедлял шаг, как ни торопил его товарищ, пока наконец они не узнали, что королевна скончалась. «Вот тебе и на! – сказал с досадою солдат. – А все оттого, что ты так плелся нога за ногу!» – «Помолчи лучше, – отвечал ему волшебник, – я ведь не только больных лечить умею, я и мертвых могу вновь призывать к жизни». – «Да, вот если ты это умеешь делать, так оно мне на руку; только уж ты меньше половины королевства за оживление не бери!» Затем они направились к королевскому замку, где все были погружены в великую печаль; там и сказал королю добрый волшебник, что он берется оживить королевну. Повели его к умершей королевне, и он сказал: «Принесите мне полнешенек котел воды». И, когда котел был принесен, он приказал всем выйти из комнаты, оставив при себе только одного Весельчака. Затем он изрезал на куски все тело усопшей, побросал куски в котел, развел под ним огонь и стал их варить. И когда все мясо от костей отстало, он добыл из котла тонкие белые косточки, положил их на стол и составил в обычный, естественный порядок. Затем он стал перед столом и трижды произнес: «Усопшая, восстань!» И при третьем возглашении этих слов королевна поднялась живая, здоровая и прекрасная, как и прежде. Король, конечно, несказанно обрадовался и сказал доброму волшебнику: «Требуй от меня награды, и, если бы даже ты пожелал половину моего королевства, я охотно отдал бы тебе». Но волшебник отвечал: «Я не желаю никакой награды». «Экий дурень!» – подумал про себя солдат, толкнул товарища в бок и шепнул ему: «Да полно же тебе дурить! Коли тебе ничего не нужно, так я-то не прочь бы получить хоть что-нибудь». Добрый волшебник ничего не пожелал; однако же король заметил, что его товарищ не так бескорыстен, и приказал своему казначею набить ранец солдата червонцами.

Пошли они далее, и когда дошли до леса, волшебник сказал Весельчаку: «Ну теперь давай делить золото». – «Хорошо, – отвечал тот, – давай делить». Разделил волшебник золото – и разделил на три части. «Что это он опять затеял? – подумал солдат. – Нас всего двое, а он на три доли делит». Разделив золото, волшебник сказал: «Я разделил на три доли очень верно – одна доля мне, одна тебе, а одна тому, кто сердце ягненка съел». – «О, да это я же его и съел, – поспешил ответить Весельчак и поскорее прибрал золото к рукам. – Я съел, уж ты поверь мне!» – «Может ли это быть? – продолжал волшебник. – Ведь ты же сам утверждал, что у ягненка вовсе сердца нет?» – «Э, братец мой, виданое ли это дело? И у ягненка сердце есть, как у всякого животного… Почему бы у него сердцу не быть?» – «Ну ладно же, – сказал добрый волшебник, – возьми себе все золото, но я уж не хочу долее быть твоим спутником – я пойду один своею дорогою». – «Как знаешь, голубчик, – сказал солдат, – на том и прощай».

И пошел добрый волшебник другою дорогою, а Весельчак про себя подумал: «Оно и лучше, что он от меня отстал; а то он какой-то мудреный – чудодей, что ли?» Кстати же, и денег у него теперь было довольно; но он не умел с ними обращаться, разбрасывал их, раздаривал и по прошествии некоторого времени опять остался без копейки. Вот и пришел он в одну страну, где, по слухам, королевна только что скончалась. «Вот что! – подумал он. – Ведь тут отличное дело может выгореть! Я ее оживлю и уж, конечно, заставлю себе за это заплатить надлежащим образом». Пошел к королю и предложил ему оживить усопшую. А до короля уже дошли такие слухи, что вот ходит по белу свету какой-то отставной солдат и оживляет усопших; он и подумал, что Весельчак и есть тот самый солдат. Однако же так как он не имел к нему доверия, то сначала посоветовался со своими советниками, и те сказали ему: «Отчего же не попробовать, ведь дочь-то твоя все равно уж скончалась». Весельчак велел воды в котле принести, потом всех выслал из комнаты, разрезал тело усопшей на части, покидал их в котел, развел под ним огонь – все точно так же, как это волшебник делал. Стала вода в котле закипать и мясо от костей отставать; тогда выбрал он из котла кости и разложил их на столе; однако он не знал, в каком порядке их следует сопоставить, и все сложил шиворот-навыворот. Потом стал перед столом и сказал: «Усопшая, восстань!» – и трижды повторил, а кости и не двигались. Он и еще трижды повторил те же слова – и тоже тщетно. «Да ну же, вставай, поднимайся, сударыня, – крикнул он наконец, – не то худо будет!» Чуть только он это произнес, как добрый волшебник, по-прежнему в образе отставного солдата, явился к нему, проникнув в комнату через окно, и сказал: «Ах ты, безбожный человек! Как осмеливаешься ты приниматься за это дело, не разумея даже того, что усопшая не может восстать из мертвых, когда ты так перепутал все ее кости?» – «Голубчик, да я сделал как умел!» – взмолился солдат. «На этот раз еще я тебя выручу из беды, но предупреждаю тебя, что если ты осмелишься еще раз что-нибудь подобное предпринять, то тебя постигнет великое несчастье… Сверх того, не смей от короля ни требовать, ни принимать никакой, даже и самой ничтожной, награды». Затем добрый волшебник сложил кости королевны в настоящий порядок, произнес трижды: «Усопшая, восстань!» – и королевна поднялась здоровая и прекрасная, как и прежде. А добрый волшебник как пришел, так и удалился через окно; и Весельчак, довольный-предовольный тем, что все так хорошо у него с рук сошло, горевал только о том, что ему не приходилось получить никакой награды. «Желал бы я знать, что у него такое в голове сидит? – подумал солдат. – Ведь то, что он одной рукой дает, то другой отнимает – в этом просто смысла нет!» Стал король Весельчаку предлагать, что он пожелает, но тот ничего не смел взять открыто, однако же разными намеками и хитростью довел до того, что король приказал наполнить ему ранец золотом; с тем он и ушел. Когда он вышел из замка, у ворот стоял добрый волшебник и сказал ему: «Видишь ли, каков ты человек? Ведь я же тебе запретил брать что бы то ни было, а у тебя вон ранец полнехонек золота!» – «Да что же я буду делать, – возразил солдат, – когда мне его туда насильно напихали». – «Ну так я же говорю тебе, чтобы ты второй раз не смел ничего подобного делать, а не то тебе худо будет». – «Э, брат! Не тревожься; теперь у меня золота вдоволь; стану ли я еще возиться с обмыванием косточек». – «Да, как же! – сказал волшебник. – Думаешь, надолго тебе золота хватит? Ну а чтобы ты опять не задумал выступить на запретную дорогу, я наделю твой ранец таким свойством, что, чего бы ты ни пожелал, все у тебя тотчас в нем очутится. Прощай, больше уже мы с тобой не увидимся». – «С Богом!» – сказал солдат, а сам подумал: «Я и рад, что ты уходишь, чудак ты этакий!.. Я за тобой вслед не пойду!» В ту пору он и не подумал о чудесной силе, которая дана его ранцу.

Пошел Весельчак по белу свету со своим золотом и разметал, разбросал его, как и в первый раз. Наконец остался он при четырех грошах, и случилось ему в ту пору идти мимо гостиницы; он и подумал: «Надо от денег отделаться». – И приказал себе дать на три гроша вина и на один грош хлеба. Когда он, сидя там, допивал свое вино, он вдруг почуял запах жареного гуся. Стал Весельчак посматривать и поглядывать и увидел, что в печной трубе у хозяина поставлено два гуся. Тут только вспомнил он о чудесном свойстве своего ранца и решился испытать его на этих гусях. И вот, выходя из дома и переступая порог, он сказал: «Желаю, чтобы жареные гуси из трубы очутились в моем ранце». Как только он это сказал, вскрыл ранец, заглянул в него – там они и есть! «Вот это ладно! – сказал он. – Теперь могу жить без забот!» – вышел на лужок и вытащил из ранца жаркое. Ел он, ел в свое удовольствие и видит – подходят к нему два какие-то подмастерья и смотрят на второго, непочатого гуся жадными, завистливыми глазами. Весельчак и подумал: «Мне одного довольно», – подозвал обоих ребят и отдал им второго гуся, сказав: «Ешьте на здоровье!» Те его поблагодарили, понесли гуся в гостиницу, приказали подать себе полбутылки вина и хлеба, вытащили дареного гуся и принялись за него. Хозяйка пригляделась к ним да и говорит мужу: «Эти двое едят гуся; загляни-ка ты в трубу, не из наших ли гусей этот гусь?» Заглянул хозяин в трубу и видит – пусто. «Ах вы, воровская челядь, вы задумали задаром гусем полакомиться! Сейчас платите, не то я попотчую вас березовой кашей!» – «Какие же мы воры! – взмолились подмастерья. – Нам этого гуся подарил там на лугу отставной солдат». – «Что вы мне зубы заговариваете! Солдат здесь точно был, но честным гостем в двери ушел, и я за ним следил, а вы-то настоящие воры и есть, и вы должны мне за гуся заплатить». Но так как заплатить они не могли, то он взялся за палку и выгнал их из гостиницы.

Между тем Весельчак шел да шел своей дорогой и пришел к местечку, где около богатого замка стояла дрянная гостиница. Стал он проситься в гостиницу ночевать, но хозяин отказал, сказав: «Нет для тебя места; гостиница полнешенька знатных гостей». – «Дивлюсь я этому, – сказал Весельчак, – останавливаются у вас, а не в этом прекрасном замке». – «Да, чего-нибудь да стоит в нем ночь проспать, – сказал хозяин, – кто там ночевать пытался, тот жив оттуда не возвращался». – «Коли другие пытались, – сказал Весельчак, – так отчего же и мне не попытаться?» – «Пустое, брось, – сказал хозяин, – ведь за это шкурой поплатишься». – «Ну не сейчас же шкурой; дайте мне только ключи от замка да хорошенько поесть и выпить». Дал ему хозяин ключи, дал и поесть, и выпить, и затем Весельчак ушел в замок, плотно поужинал и, когда стало его клонить ко сну, растянулся там на полу, потому что кровати не оказалось. Вскоре он и заснул, но среди ночи пробужден был страшным шумом и когда протер глаза, то увидел в своей комнате девять отвратительных бесов, которые плясали около него хороводом. «Ну что ж? – сказал Весельчак. – Пляшите, пожалуй, сколько хотите, но только чтобы ни один не смел ко мне близко подойти». Но бесы напирали на него все ближе и ближе и почти касались его лица ногами в своей бешеной пляске. «Смирно вы, черти!» – крикнул солдат; но они все по-прежнему лезли к нему. Тут Весельчак рассердился, крикнул: «Я вас живо уйму!» – отломил ножку от стула да и давай их колотить. Однако же девятерых бесов на одного солдата было слишком много, и в то время, когда он бросался на передних, задние таскали его за волосы и трепали безжалостно. «Постойте, чертовы дети! Я с вами справлюсь! – крикнул солдат. – Полезайте все девятеро ко мне в ранец!» – И мигом все очутились в ранце, который он затянул на все пряжки и швырнул в угол. Тогда все вдруг затихло, и Весельчак улегся по-прежнему и проспал до бела дня. Тут пришел хозяин гостиницы с владельцем замка и захотели взглянуть, что с ним сталось. Когда они увидели его живым и здоровым, они удивились и спросили: «Разве вам духи здешние никакого вреда не причинили?» – «Пытались было, – отвечал солдат, – но я их всех забил в свой ранец. Вы можете преспокойно вновь поселиться в вашем замке – ни один не придет более вас тревожить». Владелец замка поблагодарил его, щедро одарил и оставлял его у себя на службе, обещая обеспечить на всю жизнь. «Нет, – сказал солдат, – я привык бродить по белу свету и пойду далее». И точно ушел, пришел в кузницу и, положив ранец на наковальню, попросил кузнеца и его помощников приударить по ранцу молотами. Те принялись бить по ранцу своими огромными молотами, да с такою силою, что бесы подняли жалобный вой. Когда он после этого ранец вскрыл, то оказалось, что из девяти бесов восемь уже околели, а девятый, которому удалось забиться в складку ранца и остаться в живых, выскользнул из ранца и тотчас улизнул в преисподнюю.

И после этого еще много лет сряду скитался Весельчак по белу свету, и кто бы знал, тот бы много о нем рассказал.

Однажды жил да был такой человек, который то и дело все играл да играл, за что люди и прозвали его Ганс-Игрок, а так как он не переставал играть и другого дела не делал, то и проиграл он свой дом и все свое остальное имущество. Тут напоследок, когда все, кому он был должен, собирались уже отобрать у него его дом, пришли к нему два странника и попросились ночевать. Ганс сказал им: «По мне, пожалуй, оставайтесь; но только я не могу вам дать ни постели, ни еды». На это старший из странников сказал ему, чтобы он только дал им переночевать, а уж еду они себе сами купят. И дал ему младший из них три гроша, чтобы он сходил к булочнику и купил им хлеба. Взял деньги Ганс-Игрок, пошел, и, когда стал проходить мимо того дома, где остальные игроки собирались для игры, те увидели его и стали кричать ему: «Ганс, зайди сюда!» – «Ну да, – сказал он, – небось хотите у меня и эти три гроша выиграть?» Но те его задержали. Он вошел в тот дом и проиграл эти три гроша. А странники все поджидали его, и так как он долго не приходил, то пошли ему навстречу. Ганс, издали увидев их, прикинулся, будто он обронил деньги в яму, и все кругом нее шарил и искал их; но те уже знали, что он их проиграл. Тогда дали они ему еще три гроша, и на этот раз он уже не дал себя соблазнить и принес им хлеба. Затем они спросили Ганса, нет ли у него вина; но тот отвечал, что все бочки пусты. «Ступай в погреб, – сказал один из них, – я знаю, что там осталось лучшее вино». Ганс долго не хотел этому верить, но наконец сказал: «Я пойду, пожалуй; хотя ведь я знаю, что вина там нет». Но чуть только он вынул пробку из бочки, как полилось из нее отличное вино. Принес он вино из погреба и подал своим постояльцам. Переночевав в доме Ганса, на следующий день, рано утром, странники поблагодарили хозяина и сказали ему, что он может загадать три желания и они их исполнят. Ганс попросил дать ему карту, с которой бы он никогда не проигрывал; игральную кость, с которой бы он мог постоянно выигрывать, и дерево, на котором бы росли всякие плоды, и притом такое, что если бы кто-нибудь на него залез, то не мог бы слезть без его приказания. Странники сказали ему: «Хорошо, пусть будет по-твоему». И затем удалились.

Тут только и начал Ганс-Игрок вести настоящую игру и вскоре полсвета успел обыграть.

Случилось однажды, что Смерть пришла к нему, а он как раз сидел за игорным столом; Смерть и сказала ему: «Ганс, выйди-ка сюда на минутку». А Ганс отвечал: «Погоди маленько, пока игру закончу; вон полезай на то дерево да нарви там всяких плодов, чтобы было нам с тобою чем в дороге позабавиться». Полезла Смерть на дерево, а когда захотела слезть с него, то и не могла, и Ганс-Игрок держал ее на дереве целых семь лет, и в течение этого времени ни один человек на белом свете не умер.

Случилось, что проходили мимо того дерева те же странники, увидели на нем Смерть, и когда узнали, в чем дело, то пошли вместе к Игроку и приказали ему спустить Смерть с дерева. Тот пошел, сказал ей: «Сойди», – и она тотчас сошла и задушила Ганса.

Ганс прослужил семь лет у своего господина и стал говорить ему: «Срок моей службы, сударь, миновал уже, и я бы очень охотно вернулся теперь к моей матери; а потому пожалуйте мне мое жалованье». Хозяин его отвечал: «Ты служил мне верно и честно; по твоей службе должна быть тебе и награда». И дал ему кусок золота величиною в его голову. Ганс вытащил платочек из кармана, завернул в него слиток золота, положил его на плечо и пустился домой. Шел он своей дорогой, плелся нога за ногу и увидел всадника, который бодро и весело проскакал мимо него на славной лошади. «Ах, – сказал Ганс вслух, – что за славная штука эта верховая езда! Сидишь, словно на стуле, ни на какой камень не спотыкаешься, обуви не изнашиваешь и едешь себе вперед да вперед, сам того не замечая». Всадник, услышав это, сдержал коня и крикнул: «Эй, Ганс, так зачем же ты пешком-то идешь?» – «Приходится идти пешком, коли нужно домой снести вот этот слиток; оно, положим, и золото, однако вот голову приходится набок держать, да и плечо тоже оттянуло». – «А знаешь ли что? – сказал всадник. – Давай меняться: я тебе отдам своего коня, а ты мне свой слиток». – «С удовольствием, – сказал Ганс, – но только предупреждаю, что придется тебе с ним тащиться». Всадник спешился, взял у Ганса слиток золота и помог ему взобраться на седло; потом дал ему поводья в руки и добавил: «Если хочешь, чтобы конь бежал быстро, стоит только тебе языком прищелкнуть да крикнуть: «Гоп-гоп».

Ганс был радешенек, как уселся на лошадь, и поехал себе легко и свободно. Немного спустя показалось ему, что ему следует ехать быстрее, и он стал языком прищелкивать и покрикивать «Гоп-гоп»! Конь пошел крупной рысью, и, прежде чем Ганс успел оглянуться, он очутился во рву, который отделял дорогу от полей. И лошадь тоже перескочила бы через ров, если бы не удержал ее встречный крестьянин, который шел по дороге и гнал перед собою корову. Ганс кое-как выкарабкался и поднялся на ноги; но он был очень раздосадован и сказал мужику: «Какая глупая штука эта верховая езда! Особенно когда вот на этакую клячу попадешь, которая и трясет, и с себя сбрасывает – того и гляди еще шею себе переломишь! Никогда я теперь больше на нее не сяду! То ли дело ваша корова – идешь себе за нею вольготно, да сверх того, еще каждый день от нее молоко, и масло, и сыр. Чего бы я не дал за такую корову!» – «Ну уж если вам моя корова так приглянулась, так я охотно поменяю ее на вашего коня». Ганс был радешенек этой мене; а крестьянин поскорее вскочил на коня и поспешил уехать. Вот Ганс преспокойно погнал перед собою корову и все обдумывал свой удачный оборот: «Как это славно! Стоит только куском хлеба запастись (в нем у меня не будет недостатка!), а сыр да масло у меня во всякое время готовы! А захотелось пить – подоил корову да и напился сколько душе угодно!» Подойдя на дороге к гостинице, Ганс приостановился, на радостях съел все, что у него захвачено было в дорогу на обед и на ужин, и на последнюю пару грошей приказал подать себе полстакана пива. Затем погнал он свою корову далее, по дороге к деревне, где жила его мать. Жар был томительный, потому что солнце уже близилось к полудню, а Гансу оставался еще, по крайней мере, час пути. Наконец жара его до такой степени одолела, что у него и язык к нёбу липнуть стал. «Этой беде помочь нетрудно, – подумал Ганс, – вот теперь-то и подоить корову и полакомиться от нее молочком!» Привязал он корову к сухому дереву, подставил свою кожаную шапку вместо подойника, но, как ни бился, молока не мог добыть ни капли. А так как он доил корову неискусно, то она стала у него биться и нанесла ему задней ногой такой удар в голову, что он покатился на землю и некоторое время даже в себя прийти не мог. По счастью, по той же дороге шел в то время мясник, который вез перед собою на тележке поросенка. «В чем тут дело?» – крикнул он Гансу и помог ему подняться. Ганс и рассказал ему все, что случилось. Мясник подал ему свою фляжку и сказал: «На-ка выпей да подкрепись! Корова эта, конечно, никакого молока не даст – она уж стара и годится разве только для тяги либо на убой». – «Э-э! – проговорил Ганс, ероша на голове волосы. – Кто бы это мог подумать! Оно, конечно, хорошо, если можно такую скотину дома заколоть – говядина славная! Но я коровьего мяса не люблю: не сочно, вишь, оно! Вот если бы мне такую свиночку – это другое дело, да притом еще и колбаски!» – «Слышь-ка, Ганс, – сказал мясник, – уж так, для тебя, я, пожалуй, с тобою на корову свинкой поменяюсь». – «Благослови тебя Бог за твое расположение ко мне!» – сказал Ганс, передавая ему корову, и когда мясник отвязал свинку с тележки и привязал на веревку, то Ганс взял конец той веревки в руку.

Пошел Ганс дальше и стал думать, как все устраивается по его желанию, и даже если встречается какая неприятность, то сейчас же и улаживается. Вскоре нагнал его на дороге еще один парень, который нес под мышкой чудесного белого гуся. Стали они между собою беседовать, и Ганс стал ему рассказывать о своем счастье и о том, как удачно он выменивал одну вещь на другую. Парень тоже рассказал ему, что несет гуся на угощенье при крестинах. «Изволь-ка приподнять его, – продолжал он, подхватывая гуся под крылья, – какова тяжесть! Недаром мы его целых восемь недель откармливали! Кто этакого гуся жареного станет есть, тот только знай с обеих сторон жир вытирай!» – «Да, – сказал Ганс, взвешивая гуся на одной руке, – гусь увесистый; ну да и моя-то свинка тоже за себя постоит!» Между тем парень стал тревожно озираться во все стороны и даже покачивать головой. «Слушай-ка, – сказал он наконец, – насчет твоей свинки дело как будто неладно. В той деревне, через которую я сейчас шел, у старшины вот только что украдена была из хлева свинья. Боюсь я, не та ли это, что у тебя теперь на веревке. Он выслал и людей на поиски, и дело бы могло плохо кончиться, если бы они тебя застали здесь со свиньей, – пожалуй, не миновать бы тебе темного чулана…» Добряк Ганс струхнул. «Ах, батюшки, – засуетился он, – пособите вы мне из этой беды выпутаться!.. Возьмите мою свинку и дайте мне своего гуся в обмен». – «Делать нечего! Попытаемся, хоть оно и небезопасно, – отвечал Гансу парень, – а все же не желаю быть виною того, что на вас беда обрушится». Он взял веревку в руки и погнал свинью в сторону, проселком, а простодушный Ганс, избавившись от своих опасений, преспокойно пошел своей дорогой с гусем под мышкой. «Коли все-то хорошенько сообразить, так я, пожалуй, и в барышах от обмена, – размышлял Ганс, – во-первых, жаркое из гуся отличное; затем, жиру-то сколько из него вытопится – месяца три сряду на нем лепешки печь станем; а наконец и чудесный белый пух, которым велю набить свою подушку; да еще как на ней спать-то мягко будет! То-то матушка моя обрадуется!»

Когда он проходил через последнюю деревню на своем пути, он наткнулся на точильщика, который, сидя на своей тележке, вертел свое колесо, припевая:

Ганс приостановился и посмотрел на его работу, а потом вступил с ним и в разговор: «Видно, хорошо тебе живется, что ты за своею работою так весел?» – спросил Ганс. «Да, – отвечал точильщик, – мое ремесло, можно сказать, золотое! Коли ты точильщик настоящий, так ведь деньги-то у тебя в кармане не переводятся. А где это ты такого славного гуся купил?» – «Я не купил его, а выменял на свою свинку». – «А свинку?» – «Ту я получил в обмен на корову». – «А корову?» – «Той я поменялся на коня». – «А коня?» – «Коня я выменял на слиток золота величиною в мою голову». – «А золото же откуда у тебя взялось?» – «То я получил в награду за семь лет службы». – «Надо сказать правду: умел ты свои делишки обделать! – сказал точильщик. – Для твоего полного счастья недостает только одного: чтобы деньги у тебя постоянно в кармане водились». – «А как же мог бы я этого добиться?» – спросил Ганс. «Очень просто: ступай, вот так же, как я, в точильщики; для этого ведь только и нужно, что обзавестись точильным камнем; а другой – простой – найти нетрудно. Вот у меня, кстати, есть один запасной, правда, немного поврежденный; да зато же я за него недорого и возьму – ну вот сменяю его на твоего гуся. Хочешь или нет?» – «Само собой разумеется, – отвечал Ганс, – и я почту себя счастливейшим из смертных! Коли у меня деньги в кармане переводиться не будут, так тогда о чем же мне и заботиться?» И он тотчас же протянул ему своего гуся, а от него взял точильный камень. «Ну а вот тебе еще и другой, славный камень в придачу, – сказал точильщик, подавая Гансу простой увесистый булыжник, который около него валялся на земле, – на этом можно будет и старые гвозди отбивать. Возьми уж, кстати, и его с собой!»

Ганс взвалил себе булыжник на плечо и, совершенно довольный, направился домой; глаза его так и сияли от радости. «Видно, я в сорочке родился! – думал он про себя. – Чего бы я ни пожелал, все мне так легко удается! Вот каков я счастливец!» Между тем он начинал чувствовать сильное утомление, потому что спозаранок все был на ногах, притом и голод его томил, и нечем было утолить его, потому что он разом съел весь свой запас на радостях, когда выменял корову. Наконец уж он еле ноги волочил и почти каждую минуту должен был останавливаться для отдыха; да и камни ему невыносимо давили плечи. Ему даже приходило не на шутку в голову, что было бы недурно именно теперь от них избавиться. Чуть не ползком добрался он до колодца в поле и задумал около него отдохнуть и водицы холодненькой испить; а камни, чтобы их не повредить, он осторожно сложил рядком, на самый край колодца. Затем уж сам присел и только хотел нагнуться к воде, как зацепил по неосторожности оба камня, и они бухнули в воду. Когда Ганс увидел, что они скрылись в глубине, он радостно вскочил со своего места, бросился на колени и со слезами на глазах благодарил Бога за то, что он оказал ему такую милость и избавил его от тяжелых камней таким чудесным образом и притом так, что он сам не мог себя ни в чем упрекнуть. «Да, – воскликнул он, – такого счастливца, как я, не найдется другого во всей вселенной!» С легким сердцем и вполне свободный от всякой тяжести он поспешил вперед и достиг наконец дома своей матери.

Молодой крестьянин, Ганс по имени, жил в одной деревне; его двоюродному брату очень хотелось высватать ему богатую невесту. Вот он и посадил Ганса за печку, и печь натопил пожарче. Потом принес ему горшок молока, порядочный запас белого хлеба, а в руки дал новенький, блестящий грошик и сказал: «Кроши хлеб в молоко, да тут и посиживай и с места не сходи, пока я не вернусь!» – «Пожалуй, – отвечал Ганс, – все это я могу сделать». Тут сват надел старые, заплатанные штаны, пошел в другую деревню к богатому мужику и спросил у его дочери, не желает ли она выйти замуж за его двоюродного брата Ганса? Скупой отец ее спросил: «А как насчет его имущества? Найдется ли у него что перекусить?» – «Дружище, – отвечал сват, – да братец-то мой в тепле сидит, грошик свой в кулаке держит и горшка из рук не выпускает. Да и добра-то у него – что у меня заплат на платье!» – и ударил себя по заплатанным штанам. – «Коли не поленитесь со мной сходить да взглянуть, так сами увидите, что все так и есть, как я говорю». Старый скряга-отец не захотел упустить хорошего случая и сказал: «Ну коли все так и есть, так я ничего не имею против этой свадьбы».

Свадьбу отпраздновали в назначенный день, и, когда молодой новобрачной вздумалось с Гансом выйти в поле и осмотреть земли своего молодого мужа, тот тотчас снял с себя нарядное платье и надел заплатанный холщовый полукафтан, сказав: «Пожалуй, платье-то еще запачкаю». Вот и пошли они вместе в поле, и где им на пути попадались виноградники или огороженные поля и луга, там Ганс указывал на них пальцем и потом похлопывал рукою по какой-нибудь заплатке на своей одежде, по маленькой или по большой, приговаривая: «Изволишь ли видеть, голубушка, и эта заплата моя, и та – моя же». А новобрачная-то думала, что он не о заплатах говорит, а о тех землях и угодьях, на которые он ей указывал!..

«А была ли ты на той свадьбе?» – «Была, само собою разумеется; да еще в каком уборе! На голове-то был у меня снег нахлобучен, а как солнышко взошло, снег-то и растаял; платье-то на мне было из паутины, да шла я через колючий кустарник – все платье в клочья изорвалось; черевички были на мне стеклянные, да наткнулась я на камень – они только звякнули и вдребезги разбились».

У одного бедняка и его жены не было за душою ничего, кроме маленькой хижины, а питались они от рыбной ловли: что добудут, то и съедят. Случилось, однако же, что однажды, когда муж сидел у воды и сеть свою закидывал, он выловил рыбу совсем золотую. И в то время, как он в изумлении ту рыбу рассматривал, стала рыба говорить и сказала: «Слушай-ка, рыбак, если ты меня опять пустишь в воду, то я твою крошечную хижину обращу в богатейший замок». Рыбак отвечал ей: «А что мне в твоем замке, когда у меня есть нечего». – «И о том я позабочусь, – продолжала рыба, – в замке будет такой шкаф: как его отворишь, так и увидишь там блюда поставлены с лучшими кушаньями – и ешь сколько хочешь!» – «Ну коли так, – сказал рыбак, – так я могу тебе сделать в твое удовольствие». – «Только помни, – сказала рыба, – один уговор: никому на свете не сказывай, кто бы он ни был, откуда взялось твое счастье. Скажешь хоть единое слово – тогда все пропало».

Бросил рыбак диковинную рыбу в воду и пошел домой… И что же? На том месте, на котором была его хижина, теперь стоял большой замок. Поглазел он на этот замок, вошел в него и увидел, что жена его, разодетая в красивое платье, сидит в богатой горнице. Лицо у нее было очень довольное, и она сказала: «Муженек! Откуда все это взялось? Все это очень мне нравится». – «Так-то так, – сказал муж, – и мне тоже нравится, но и голод меня тоже порядком мучит, и ты давай-ка мне что-нибудь поесть». – «Да нет у меня ничего, – отвечала жена, – притом же в новом доме я и разыскать ничего не могу». – «И искать нечего, – сказал муж, – вон стоит большой шкаф, его и отопри». Чуть только она отперла шкаф – видит, стоят там и красуются и мясо, и овощи, и пирожные, и вина. Тут жена не выдержала, вскрикнула от радости: «Вот уж точно все, чего душа пожелает!» – и они тотчас сели за стол и стали пить и есть. Когда же насытились, жена спросила: «Однако, муженек, откуда все это богатство?» – «Не спрашивай меня об этом, – отвечал ей муж, – сказать этого я не смею, и если кому-нибудь открою, то наше счастье сразу минет». – «Ладно, – сказала жена, – коли я не должна этого знать, так и знать не желаю». Но сказала она это не от души, и ни днем ни ночью не давала ему покоя, и мучила, и раздражала его своими вопросами до тех пор, пока он не потерял терпения и не высказал ей, что все к ним пришло от диковинной золотой рыбы, пойманной им и за этот выкуп отпущенной на волю. И как только он это высказал, исчез прекрасный замок со своим шкафом, и очутились муж и жена опять в своей старой рыбачьей хижине.

Муж опять должен был начать сначала – приняться за свое ремесло и рыбачить. На счастье его, золотая рыба опять попалась ему в сети. «Слышь-ка, – сказала ему рыба, – если ты меня еще раз отпустишь, то я тебе еще раз верну тот же замок с тем же шкафом, полным всякой снеди; но берегись – ни за что никому не выдавай своей тайны, не то опять все потеряешь». – «Да уж поостерегусь», – отвечал рыбак и опять спустил рыбу в воду. А дома опять все было так же богато и прекрасно, и жена была в великой радости от наступившего счастья; но любопытство по-прежнему не давало ей покоя, и денька два спустя она опять начала расспрашивать, откуда все взялось и как он этого добился. Муж молчал и держался некоторое время, но потом она так его доняла, что он наконец взбесился и выдал ей тайну. В тот же миг исчез замок, и они снова очутились в старой хижине. «Вот на же тебе! – сказал ей муж. – Теперь мы опять можем зубы на полку сложить». – «Ах, – отвечала жена, – я уж лучше откажусь от богатства, коли мне не дозволено будет узнать, откуда оно взялось… Этак я и не успокоюсь».

Муж опять пошел рыбачить – и несколько времени спустя опять вытащил ту же золотую рыбу и в третий раз. «Слышь-ка, – сказала ему рыба, – вижу я, что мне суждено постоянно попадаться в твои руки; возьми же ты меня к себе домой и разрежь меня на шесть частей; две дай съесть твоей жене, две – твоей лошади, а две схорони в землю, тогда увидишь, какое тебе из этого произойдет благополучие». Муж захватил с собою рыбу домой и выполнил все по ее приказу. Вот и случилось, что из двух частей рыбы, зарытых в землю, выросли две золотые лилии; лошадь, съев другие две части, принесла пару золотых жеребят, а жена рыбака родила двоих детей-близнецов, тоже золотых.

Стали дети подрастать, становиться большими и хорошеть; с ними вместе росли и лилии, и жеребята. И сказали дети отцу: «Батюшка, мы хотим сесть на наших золотых коней и поехать странствовать по белу свету». – «Не знаю, как я это перенесу, когда вы от меня уедете и вестей от вас не будет», – отвечал им отец. Дети отвечали: «Эти две золотые лилии останутся здесь, и по ним вы всегда будете знать, как нам живется на белом свете: будут они свежи, значит, и мы живы; если они поблекнут, значит, мы нездоровы, а если опадут, то значит, что уж нас нет в живых». Они поехали странствовать и прибыли в гостиницу; в той гостинице было много всякого люда в сборе, и когда все они увидели золотых близнецов, то стали смеяться и издеваться над ними. Один из близнецов, услышав эти насмешки, застыдился, повернул коня и вернулся к отцу, отказавшись от намерения странствовать по свету. Другой же поехал далее и достиг большого леса. И когда уж он собирался в тот лес въезжать, люди стали поговаривать: «Не следовало бы вам через тот лес проезжать, потому что он полнехонек разбойников, от которых вам несдобровать, и даже может случиться, когда они заметят, что и вы сами золотые, и конь у вас золотой же, то они вас убьют!» Но он не дал устрашить себя и сказал: «Я должен и обязан через тот лес проехать». При этом взял он несколько медвежьих шкур и прикрыл ими себя и своего коня так, что золота было совсем не видать; затем смело пустился в лес. Проехав немного, заслышал он шорох в кустарниках и различил голоса, которые между собой переговаривались. С одной стороны слышалось: «Вот он едет!» – а с другой: «Ну его! Это какой-то медвежатник, и гол, и беден что церковная крыса – стоит ли его трогать!» Так и проехал молодчик через лес вполне благополучно.

Однажды приехал он в деревню и увидел там девушку, такую красавицу, что она показалась ему лучше всех на свете. Возгоревшись такою сильною любовью, он пошел к ней и сказал: «Я полюбил тебя от всего сердца – хочешь ли ты быть моей женой?» Он и девушке понравился настолько, что та согласилась и сказала: «Да, я согласна быть твоею женою и буду тебе верна до гроба». Вот и назначили они день своей свадьбы, и в самое то время, когда пир был в разгаре, прибыл домой отец невесты, и когда увидел, что дочь его празднует свадьбу, то очень удивился и сказал: «А где же жених?» Она показала ему на жениха, который все еще был окутан своими медвежьими шкурами. «Никогда не допущу, чтобы простой медвежатник женился на моей дочери!» – сказал отец и собирался его убить. Но невеста стала просить отца и сказала: «Он мне муж, и я его сердечно люблю». – И так наконец укротила гнев отца. Однако же он все еще не мог успокоиться, так что и на следующее утро, ранешенько поднявшись, он захотел видеть мужа своей дочери и своими глазами убедиться в том, что он простой бедняк и проходимец. Заглянув в спальню дочери, он увидел на постели красивого молодого человека, с ног до головы золотого, а все его медвежьи шкуры на полу, около кровати. Тогда он потихоньку удалился и подумал: «Как это хорошо, что я сумел совладать со своим гневом, иначе я бы совершил большое преступление».

А молодчику тем временем снилось, что он выезжает на охоту и охотится за превосходным оленем, и когда он поутру проснулся, то сказал своей новобрачной: «Я хочу ехать на охоту». Та за него побоялась и просила его не ездить и говорила: «С тобой легко может приключиться какое-нибудь несчастье», но он отвечал ей: «Я должен и обязан ехать». Он поднялся с постели и выехал в лес, и вскоре перед ним явился чудный олень, ни дать ни взять как во сне ему снилось. Он в него прицелился и собирался стрелять, но олень пустился бежать. Он погнался за ним сломя голову и гнался целый день, не чувствуя утомления; а вечером олень скрылся у него из глаз. И когда молодчик огляделся кругом, то увидел перед собой маленькую избушку, а в избушке – ведьму. Он постучался в дверь, и вышла к нему старушоночка с вопросом: «Чего ты тут бродишь так поздно в дремучем лесу?» Он спросил ее: «А не видела ли ты оленя?» – «Да, видела, – отвечала ведьма, – я того оленя знаю». В это время выбежала из избушки собачонка и стала громко лаять на молодчика. «Замолчишь ли ты, злая жаба, – крикнул он на нее, – замолчи, не то пристрелю тебя!» – «Как, мою собачку – пристрелишь?» – гневно крикнула ведьма и обернула молодчика в камень придорожный. И тщетно ждала новобрачная его возвращения и думала: «Верно, случилось с ним то, чего я так опасалась и что так тяготило мое сердце предчувствиями».

А между тем брат молодчика, оставшийся дома, глянул как-то на золотые лилии и увидел, что одна из них вдруг опала. «Боже мой! – сказал он. – С братом случилось большое несчастье – я должен ехать на его поиски, и, может быть, мне еще удастся его спасти!» – «Останься дома, – сказал отец, – ведь если я еще и тебя потеряю, что я тогда стану делать?» Но тот стоял на своем: «Я должен и обязан ехать». Сел на своего золотого коня и поехал и прибыл в тот лес, в котором его брат камнем лежал. Старая ведьма вышла к нему из своей избушки, окликнула его и тоже хотела околдовать, но он не приблизился к ней, а крикнул ей издали: «Я пристрелю тебя сейчас же, если ты не оживишь моего брата!» Ведьма очень неохотно ткнула пальцем в камень, и камень тотчас обернулся по-прежнему добрым молодцем. Оба брата, снова свидевшись, обрадовались друг другу, целовались и миловались и поехали из леса вместе, один домой, к отцу своему, другой – к своей новобрачной. И сказал отец молодчику: «Я и до твоего приезда уже знал о том, что ты спас своего брата, потому что золотая лилия опять поднялась и расцвела». И так они стали жить и поживать в довольстве и в добре до самой своей смерти.

Пришла однажды лисица на лужок, где паслось стадо славных, жирных гусей; посмеялась лиса и сказала: «Прихожу я, словно званая, и сидите вы все так славно, рядочком, – так я одного за другим могу и перебрать по очереди». Гуси загоготали от страха, повскакали с мест своих и начали стонать и жалобно молить о том, чтобы лиса их помиловала. Но лиса ничего и слушать не хотела и говорила: «Нет вам помилованья – все вы должны умереть!» Наконец один гусь собрался с духом и сказал лисице: «Уж если точно суждено нам, бедным гусям, расстаться с нашей молодой жизнью, то уж окажи нам единственную милость и дозволь нам только прочесть одну молитву, дабы мы не умерли во грехе: а прочитав молитву, мы уж сами станем в ряд, чтобы тебе легче было выбирать из нас того, который пожирнее». – «Ладно, – сказала лисица, – просьба ваша вполне основательна и притом свидетельствует о вашем благочестии: помолитесь, а я до тех пор подожду». Вот и начал первый гусь длинную-предлинную молитву, и все повторял: «Га-га-га! Га-га-га!» – и так как той молитве и конца не было, то второй гусь не стал ожидать, пока до него дойдет очередь, и сам завел ту же песню: «Га-га-га!» Третий и четвертый последовали их примеру, и скоро все разом стали гоготать, и когда их молитва окончится, тогда и сказка продолжится, – да только в том и беда, что они и теперь все еще гогочут!

Давным-давно это было, в то время, когда еще сам Господь на земле среди людей странствовал. Случилось, что однажды вечером почувствовал Господь усталость, и ночь застала Его на дороге, прежде чем Он успел дойти до гостиницы. И вот увидел Он перед собой при дороге два дома, один против другого; один – большой и красивый, а другой – маленький и бедный; большой принадлежал богачу, а маленький – бедняку. Вот и подумал Господь: «Богатому мое посещение не в тягость будет – у него и переночую». Богач, услышав стук в свою дверь, отворил окошко и спросил незнакомца, что ему нужно? Господь отвечал: «Прошу о ночлеге». Оглядел богач странника от головы до пяток, и так как платье на Господе было плохое и по внешности не походил Он на человека, имеющего много денег в кармане, то он отрицательно покачал головой и сказал: «Не могу тебя впустить в свой дом, все помещения моего дома переполнены кореньями и семенами, и если бы я должен был принимать у себя каждого, кто постучит у моей двери, то мне самому пришлось бы взять нищенский посох в руки. Поищи себе приюта в другом месте». Захлопнул окно и оставил Господа на дороге, у дверей своих. Тогда Господь отвернулся от него и перешел через дорогу к маленькому дому. Чуть только Он постучался, как бедняк распахнул свою дверь и просил войти в его дом. «Останьтесь у меня переночевать, – сказал он, – на дворе уже темно, и сегодня вам нельзя идти далее». Это Господу понравилось, и Он вошел в дом бедняка. Жена бедняка протянула ему руку, приветствовала его, просила быть как дома и поделить с ними то немногое, что у них было и что они предлагали ему от искреннего сердца. Затем она поставила картофель вариться на огонь и, между тем как он варился, стала доить свою козу, чтобы можно было гостя и молоком угостить. Когда стол был накрыт, Господь сел за их трапезу и вкусил от их пищи, и эта плохая пища пришлась Ему по вкусу, потому что Он видел кругом себя довольные лица. Когда был окончен ужин и наступило время ложиться спать, жена отозвала мужа в сторону и сказала: «Муженек, ты нынче ночью сделаешь себе постель на полу, а бедного странника положишь спать на нашу постель, чтобы он мог отдохнуть от целого дня ходьбы». – «Изволь, – отвечал муж, – я это предложу ему», – пошел к Господу и предложил Ему лечь в их постель и отдохнуть надлежащим образом. Господь не хотел отнимать постель у стариков; но они от Него не отставали с просьбами до тех пор, пока Он не согласился и не лег в их постель; а себе они устроили постель на полу. На следующее утро они уже до света поднялись и приготовили гостю завтрак, как могли и умели. Когда же солнце заронило свой луч в хижинку стариков через оконце и Господь поднялся от сна, Он еще раз поел с ними и затем собрался в путь. Уже стоя на пороге, обернулся Он к своим хозяевам и сказал: «Так как вы выказали себя богобоязненными и сострадательными, то Я разрешаю вам высказать три желания – и все три исполню». Тогда старик сказал: «Чего же нам желать более, как не вечного блаженства, и чтобы мы оба в течение всей нашей жизни были здоровы и постоянно имели наш хлеб насущный; а третьего желания я и придумать не могу». Господь сказал: «Разве ты не желал бы себе нового дома?» – «Отчего не пожелать? – сказал старик. – Если бы я мог еще и это получить – я был бы очень доволен». Тогда Господь исполнил все их желания, обратил старенький дом их в новый, еще раз благословил их и пошел дальше.

Уже совсем рассвело, когда богач поднялся с постели. Сел он к окну и увидел против своего дома новый чистенький кирпичный дом на том месте, где прежде стояла старая хижина. Удивился богач, призвал свою жену и сказал: «Скажи, пожалуйста, что это значит? Еще вчера вечером тут стояла старая, жалкая хижина, а теперь на ее месте чудесный новый дом. Сбегай туда да разузнай, как это случилось?» Жена богача пошла и обо всем расспросила бедняка, тот рассказал ей, как вчера вечером пришел к нему странник, попросился ночевать, а сегодня утром при прощанье даровал им вечное блаженство, постоянное здоровье в этой жизни, постоянный насущный хлеб и, сверх того, взамен старой хижины дал им новый прекрасный дом. Жена богача поспешила обратно к мужу и рассказала ему, как все случилось. Муж и сказал жене: «Вот уж точно, бить бы меня следовало! Ну кто же это мог знать? Ведь незнакомец-то прежде здесь был и у нас переночевать хотел, а я ему в ночлеге отказал!» – «Поспеши, – сказала жена богача, – садись на лошадь; авось еще нагонишь этого странника, – пожалуй, он и тебе тоже дарует исполнение трех желаний!»

Богач последовал доброму совету, погнался вслед за странником и успел нагнать Господа. Он заговорил с Господом ласково и приветливо и просил Его не сетовать на то, что Он не тотчас его впустил в дом: ключ, мол, от входной двери затерялся куда-то, а тем временем Господь и ушел… При этом он просил Господа на обратном пути непременно завернуть в его дом. «Хорошо, – сказал Господь, – если буду возвращаться, то зайду». Тогда богач спросил его, дозволено ли будет и ему также высказать три желания, как и его соседу? Господь отвечал, что будет дозволено и ему, но что это будет нехорошо для него самого и лучше было бы ему ничего не желать. Богач сказал, что уж он выищет, чего себе пожелать на счастье, если только будет уверен в том, что его желание исполнится. «Поезжай домой, – сказал ему Господь, – и три желания твои будут исполнены».

Добился богач своего, поехал домой и стал придумывать, чего бы ему пожелать. В то время как он был занят своими размышлениями и распустил поводья коня, тот стал горячиться и настолько мешать течению мыслей богача, что он ничего сообразить не мог. Он потрепал коня по шее и сказал: «Ну-ну, потише, серко!» – а конь все свое да свое. Тогда богач рассердился на него и в досаде крикнул: «А чтобы тебе шею сломать!» Едва произнес он эти слова, как упал с коня на землю и увидел, что конь лежит на земле мертвый и недвижимый… Так исполнилось первое его желание! Но так как он от природы был жаден, то не хотел покинуть седла вместе с конем, срезал его, взвалил себе на спину и должен был с ним тащиться пешком. «Ну да у меня ведь еще два желания в запасе!» – подумал он и утешился этим. Медленно плелся он по песку, а в полдень солнце горячо жгло его своими лучами и на душе у него было неладно, притом седло давило ему спину и все в голову не приходило, чего бы ему пожелать следовало. «Вперед знаю, – думал он, – что если бы я даже пожелал себе все царства и сокровища мира, так все же мне потом еще и еще что-нибудь пришло бы в голову – нет, уж коли желать, так уж так, чтобы потом больше ничего желать не осталось». Иногда казалось ему, что вот-вот уж придумал он себе желание, а там опять начинало казаться, что это желание слишком ничтожно. Вдруг пришло ему в голову, что жене его теперь хорошо было сидеть дома в прохладной комнате, и самому туда же захотелось… Раздосадованный этими мыслями, он и сам не заметил, как пожелал: «Желал бы я, чтобы она там, у себя дома, на этом седле сидела да сойти с него не могла – чем мне его на своем хребте тащить». Чуть только произнес он эти слова, седло исчезло с его спины, и он убедился в том, что и второе его желание было выполнено. Тут-то и бросило его в жар, и он чуть не бегом домой побежал, чтобы поскорее очутиться одному в своей комнате и, усевшись на место, подумать хорошенько о чем-нибудь великом для своего последнего желания. Но чуть только пришел он к дому и отворил дверь, как увидел, что его жена сидит среди комнаты на седле и никак с него сойти не может – а потому кричит и плачет. Он и сказал ей: «Посиди еще маленечко да повремени – я пожелаю тебе все богатства и сокровища мира». – «Безмозглая башка! – крикнула ему жена и сказала: – Куда мне все сокровища, когда я вот с седла сойти не могу! Ты пожелал мне, чтобы я на нем очутилась, – пожелай же теперь, чтобы я с него сойти могла». Волей-неволей пришлось ему пожелать, чтобы она сошла с седла; и так было исполнено и третье его желание. И вот все три желания его привели только к досаде, утомлению, брани и к потере лошади; а бедняки между тем жили в довольстве смирненько и тихонько до самой их блаженной кончины.

Жил-был на свете человек, которому предстояло большое путешествие, и вот при прощании он спросил своих трех дочек, что им привезти в гостинец? Тогда старшая пожелала себе жемчуга, вторая – брильянтов, а третья сказала: «Батюшка, привези мне певуна и прыгуна львиного жаворонка». Отец сказал: «Хорошо, если достану – привезу тебе». Поцеловал всех трех дочек и уехал. Когда он уже находился на обратном пути домой, то жемчуг и брильянты для двух старших дочек он вез с собой, а певуна и прыгуна львиного жаворонка для младшей дочери он тщетно искал везде, и это было ему тем более досадно, что эта дочь была его любимицей. Дорога его шла лесом, и среди того леса стоял прекрасный замок; а около замка росло дерево, и на самой его верхушке пел и попрыгивал львиный жаворонок. «Вот очень кстати ты мне на глаза попался», – сказал он совершенно довольный и крикнул слуге своему, чтобы тот на дерево лез и поймал птичку. Но едва он подошел к дереву, как из-под него выскочил лев, встряхнулся и рявкнул так, что листья с деревьев посыпались. «Растерзаю того, кто дерзнет украсть у меня моего певуна и прыгуна-жавороночка!» – крикнул лев грозно. Тогда отец сказал: «Я не знал и не ведал, что птица тебе принадлежит, я готов загладить свою вину и заплатить тебе тяжкий выкуп и прошу только пощадить мою жизнь». Лев отвечал на это: «Тебя ничто спасти не может, разве только если ты обещаешь мне отдать то, что по возвращении домой первое попадет тебе навстречу; если ты мне это пообещаешь, то я дарю тебе жизнь и сверх того даю моего жавороночка твоей дочери». Отец не решался на это согласиться и сказал: «Мне навстречу легко может выйти моя младшая дочь, которая больше всех дочерей меня любит и всегда выбегает ко мне, когда я возвращаюсь домой из поездок». Но слуга перепугался за своего господина и сказал: «Почему же непременно первой должна вам выйти навстречу ваша дочь, а не кошка или не собака?» Таким образом отец дал себя уговорить, захватил с собою певуна и прыгуна-жаворонка и обещал отдать льву в полную собственность то, что первое попадется ему навстречу при возвращении домой.

Когда он прибыл домой и вошел в дом – первой вышла ему навстречу его младшая, любимая дочь; она выбежала к нему, целовала и обнимала его и, когда увидела, что он ей привез певуна и прыгуна-жавороночка, то была вне себя от радости. Но отец не в силах был радоваться, а, напротив того, заплакал и сказал: «Дорогое дитя мое, эту маленькую птичку я купил дорогою ценой – я за нее должен был обещать, что выдам тебя дикому льву на растерзание». И, рассказав ей все, как было, молил ее не ходить ко льву, что бы там ни случилось. Но дочь утешала его и сказала: «Дорогой батюшка! Ваше обещание должно быть выполнено; я пойду ко льву и постараюсь смягчить его и надеюсь вновь возвратиться к вам невредимою». На другое утро она попросила, чтобы ей была указана дорога к тому замку, простилась с отцом и спокойно вступила в лес. А тот лев был заколдованный королевич и днем имел образ льва, и все его люди также были львами; ночью же все они принимали свой человеческий образ. Красная девица была принята львом весьма радушно и отведена в замок. К наступлению ночи он обернулся красавцем и торжественно отпраздновал свадьбу с красною девицею. Они жили друг с другом в полном довольстве и согласии; спали днем и бодрствовали ночью. Однажды пришел лев к своей жене и сказал ей: «Завтра большой праздник в доме твоего отца – твоя старшая сестра выходит замуж, и если ты желаешь на том празднике быть, то мои львы отвезут тебя туда». Та отвечала, что охотно повидалась бы с отцом, поехала в родительский дом, и львы ее сопровождали. Все обрадовались ее приезду, а уж думали, что лев давно растерзал ее и нет ее в живых. Она же рассказала, какой у нее чудесный муж и как ей хорошо живется, и, проведя с ними все время, пока длились свадебные празднества, уехала обратно в лес к мужу-льву. Когда выходила замуж ее вторая сестра и она была опять приглашена на свадьбу, она сказала льву: «На этот раз я не поеду одна, ты тоже должен ехать со мною». Но лев отвечал, что эта поездка грозит ему большою опасностью: если его там, в доме ее отца, коснется луч зажженной свечи, то он обратится в голубя и в течение семи лет должен будет летать вместе с голубями. «Да ну, пойдем со мной! – сказала она. – Уж я тебя буду оберегать и охраню от всякого света». Так и отправились они в дорогу все вместе, и даже маленького ребенка своего захватили с собой. Она велела там отвести особую залу и так прочно ее защитить от света, чтобы никакой луч не мог туда проникнуть от свадебных свечей, когда они будут зажжены в доме; там и должен был лев постоянно находиться. Но дверь в эту залу была сделана из сырого дерева, которое дало маленькую трещину, почти незаметную для человеческого глаза. Свадьба была сыграна с большим блеском; когда же свадебный поезд по возвращении из церкви прошел мимо залы льва со множеством зажженных свечей и факелов, луч света с волосинку упал на заколдованного королевича, и едва только коснулся его, как уже он обернулся голубем… Когда жена пришла к своему мужу-льву, она нашла вместо него белого голубка! Голубок сказал ей: «Семь лет должен я в образе голубя летать по белу свету; но на каждых семи шагах я буду ронять по капле крови и по белому перышку, которые тебе будут указывать мой путь; и если ты по этому следу пойдешь, ты можешь меня от чар избавить».

И вот голубок вылетел, а она пошла за ним следом, и на каждых семи шагах падало на глазах ее на землю по капельке крови и по белому перышку – и указывали ей путь. Так шла она все далее и далее по божьему свету, шла кругом, не оглядываясь, и все семь лет почти уже минули; и она уже начинала радоваться и думала, что они скоро будут избавлены от злых чар, а между тем до этого еще оставалось им много вытерпеть! Однажды, в то время как она шла по своему обычному пути, капли крови и перышки вдруг перестали падать сверху, и, когда она глянула вверх, голубок исчез у нее с глаз. Ей пришло в голову, что люди не могут ей помочь в ее беде; и потому пришла она к солнцу и сказала ему: «Ты все щели освещаешь и по всему белу свету гуляешь, – не видало ли ты, как летел белый голубок?» – «Нет, – отвечало солнце, – никакого белого голубка я не видало; но вот могу тебе подарить шкатулочку, которую ты открой тогда лишь, когда будешь находиться на краю гибели». Поблагодарила она солнце и пошла далее, и шла до самого вечера, и, когда взошел месяц, она спросила его: «Ты светишь всю-то ноченьку, на леса на темные, на луга на пойменные, – не видал ли ты, как летел белый голубок?» – «Нет, – сказал месяц, – не видал я никакого голубка; но вот дарю тебе яичко – и то яичко разбей лишь тогда, когда на краю гибели будешь». Поблагодарила она месяц, пошла далее и шла, пока не стал на нее дуть ночной ветер. Тогда она и ему сказала: «Ты всюду дуешь, по деревьям, по кусточкам, по ветвям, по листочкам, – не видал ли ты, как летел белый голубок?» – «Нет, – отвечал ей ночной ветер, – не видал я белого голубка; а вот постой, я спрошу у других трех ветров – может быть, те его видели?» Восточный и западный ветры ничего не видели; а южный ветер сказал: «Я видел белого голубка; он полетел к Красному морю и там опять обернулся львом, потому что уж отбыл семь лет голубем; и бьется там этот лев с драконом, а тот дракон не кто иной, как заколдованная королевна». Тогда сказал ей ночной ветер: «Вот что я тебе посоветую: ступай к Красному морю; там на правом берегу растут высокие прутья; отсчитай из них одиннадцатый, срежь его и ударь им дракона – тогда лев с ним справится, и как лев, так и дракон вновь получат свой человеческий образ. Затем оглянись кругом себя и увидишь птицу грифа, что сидит у Красного моря; бросайся вместе с милым твоим к ней на спину – она и донесет вас домой через море. И вот тот орешек, что у тебя есть, как будешь среди моря, оброни ты его – и он тотчас взойдет, и вырастет из воды большое ореховое дерево, на котором птице-грифу можно будет отдохнуть, а коли она не отдохнет среди моря, то не хватит у нее сил вас через море перенести. Не забудь же орех-то обронить – не то птица-гриф самих вас обронит в море».

Пошла она к Красному морю и все нашла в том самом виде, как ей говорил ночной ветер. Сосчитала она прутья на берегу, и одиннадцатый из них срезала; ударила прутом дракона, и лев одолел его – и тотчас же оба обратились в свой человеческий образ. Но как только королевна, которая была обращена в дракона, освободилась от чар, она ухватила юношу за руку, вскочила с ним вместе на спину птице-грифу и скрылась с ним вместе. Тогда бедная странница осталась опять одна-одинешенька, всеми покинутая, и опустилась наземь, и стала плакать. Наконец она ободрилась и сказала: «Я пойду искать своего милого и стану искать его всюду, где ветер воет и где петух поет, пока не сыщу». И пошла, и шла долго ли, коротко ли, пока не дошла до того замка, где ее муж жил с королевной. Там услышала она, что в замке скоро готовится их свадьба, и, призвав Бога на помощь, открыла ящичек, полученный ею в подарок от солнца: в том ящичке лежало платье, блиставшее так же ярко, как солнце. Она вынула это платье, надела его и пошла в замок, и все гости, собравшиеся на праздник, и сама невеста смотрели на нее с изумлением; и платье так понравилось невесте, что она сама захотела надеть его на свадьбу и спросила: «Не продается ли оно?» – «Платье не продажное, а заветное, – отвечала покинутая, – отдам его не за злато, не за серебро, а за свое добро». Невеста спросила, что хочет она сказать этим. А та отвечала ей: «Пусти меня одну ночь переночевать в той комнате, где твой жених почивает». Невеста не соглашалась сначала, а и платье ей получить хотелось, и вот она согласилась, наконец, но приказала слуге своего жениха, чтобы тот дал ему сонного питья на ночь. С наступлением ночи, когда юноша уже уснул, законная жена его была введена в его опочивальню. И вот стала она у его изголовья и стала говорить: «Семь лет кряду я за тобою шла, у солнца и месяца и у всех четырех ветров побывала, везде о тебе разузнавала, в борьбе с драконом тебе помогала – неужели же ты меня совсем забыть хочешь?» Королевич же спал так крепко, что речи ее не слышал, – и чудилось ему только, будто ветер шумит среди елей… Как наступило утро, так вывели опять жену из опочивальни, и она должна была отдать жестокой невесте свое золотое платье. Когда и это не помогло, запечалилась несчастная жена, вышла из замка на лужок, села там и стала плакать. И когда она там сидела, то вспомнила о яйце, которое ей месяц подарил; она его разбила, и из того яйца вышла золотая наседка с двенадцатью золотыми цыплятами, которые вокруг нее бегали, и клевали корм, и опять подлезали матке под крыло, и все это так было красиво, что милее ничего во всем белом свете не было. Вот и поднялась она, и погнала их по лужку перед собою, и гоняла до тех пор, пока невеста не увидела из окошка; и приглянулись ей маленькие цыпочки настолько, что она тотчас сошла на лужок и спросила: «Не продаются ли они?» – «Продам их не за злато, не за серебро, – отвечала покинутая жена, – а за свое добро; дозволь мне еще одну ночь проспать в той комнате, где твой жених почивает». Невеста согласилась и хотела обмануть ее, как и в прошлый раз. Когда же королевич пришел в свою опочивальню, то спросил у слуги, что значат эти бормотание и шум, которые он слышал прошлою ночью? Слуга и рассказал ему, что он вынужден был дать ему сонного питья, потому что в его комнате тайно провела ночь какая-то несчастная; что и нынче ночью ему приказано было дать королевичу сонного питья. «Выплесни питье около моей кровати», – сказал ему королевич. И вот с наступлением ночи опять была введена в его опочивальню законная жена и когда стала рассказывать ему о своих горях и напастях, тогда он тотчас по голосу узнал свою милую супругу, бросился к ней и воскликнул: «Только теперь я тобою избавлен от чар, а то до сих пор бродил словно во сне, потому что эта чужая королевна меня околдовала и от тебя меня отвести старалась, но Бог меня вовремя образумил». И вот они тайно ушли из замка ночью, опасаясь отца королевны, злого волшебника, и сели на птицу-грифа, которая понесла их за Красное море; и когда они были на самой середине моря, обронила она свой заветный орех. Тотчас выросло из него большое ореховое дерево, на котором птица-гриф отдохнуть могла, а затем принесла их домой, где они нашли своего ребенка уже выросшим и похорошевшим. И жили они там до своей смерти в довольстве и счастии.

Давно уж это было: жила-была на свете старая королева, у которой муж уже умер, и от мужа осталась одна дочка-красавица. Когда та выросла, то была помолвлена с одним королевичем на чужбине. Настало время вступать им в супружество; королевна должна была отправиться в иноземное государство, и ее мать-королева дала ей в приданое очень много ценной утвари и украшений, серебра и золота, кубков и всякой казны – одним словом, все, что принадлежало к ее приданому, потому что она очень любила свою дочку. Сверх всего этого старая королева придала своей дочери и такую служанку в провожатые, которая должна была с нею вместе ехать и передать ее в руки жениха; каждой из них, и невесте, и служанке, королева дала по коню, и конь королевны звался Фалада и мог говорить. Когда настал час разлуки, мать-королева пошла в свою опочивальню, взяла ножичек и порезала им пальцы, так что кровь из них закапала, на пальцы наложила она тряпочку, накапала на нее три капли крови, отдала дочке и сказала: «Милое дитятко, прибереги эти капли моей крови: они тебе в дороге пригодятся».

Так и распрощались они со слезами, тряпочку королевна спрятала к себе за пазуху, села на коня и пустилась в путь к своему жениху. После часового переезда королевне очень захотелось пить, и она сказала своей служанке: «Сойди с коня и зачерпни мне воды из ручья в тот кубок, который ты для меня захватила, мне очень пить хочется». – «Коли вам пить хочется, – отвечала служанка, – так вы можете сами сойти с коня, наклониться к воде и пить, а я вам служанкой не намерена быть». Королевну так мучила жажда, что она сошла с коня, наклонилась к ручью и стала пить, и не смела золотым кубком воды зачерпнуть. Невольно вырвалось у нее восклицание: «Ах, боже мой!» – а три капельки крови отвечали ей: «Кабы знала это твоя матушка, у нее сердце в груди разорвалось бы!» Но королевна только запечалилась, не сказала ни слова и снова села на коня. Так проехали они еще много верст; а день был жаркий, солнце палило, и вскоре жажда стала снова мучить королевну. Проезжая мимо реки, она еще раз позвала свою служанку и сказала: «Сойди с коня и дай мне напиться из моего золотого кубка», – она уже на нее сердиться и не думала. Но служанка отвечала ей еще горделивее: «Коли хотите пить, ступайте и пейте, а я вашей служанкой быть не намерена». Тогда сошла королевна с коня от великой жажды, приникла к текучей воде, заплакала и сказала: «Ах, боже мой!» – а три капельки крови ей опять отвечали: «Кабы знала то твоя матушка, у нее сердце в груди разорвалось бы!» И между тем как она жадно пила и к воде наклонялась, выпала у нее из-за пазухи в воду тряпочка с тремя капельками крови, и понесло ее водою по течению, и она того в волнении своем не приметила… А служанка-то это видела и радовалась тому, что она теперь получила власть над королевной: лишившись трех капелек материной крови, та становилась совсем слабою и беспомощною. Когда она, вернувшись от реки, хотела опять сесть на своего коня, который звался Фалада, служанка сказала ей: «На Фаладе следует мне ехать, а тебе на моей кляче». И королевна должна была на это согласиться. Затем служанка приказала ей очень грубо, чтобы она сняла с себя королевское платье и надела ее, простое, и сверх того, под открытым небом должна была поклясться, что она никому при королевском дворе ни слова не скажет о том, что они платьями обменялись; а если бы она не дала этой клятвы, то служанка грозилась ее на месте убить. Но Фалада все это видел и все примечал.

И вот служанка села верхом на Фаладу, а настоящая невеста на ее плохого коня, и так поехали они далее, до самых ворот королевского замка. Там очень обрадовались их прибытию, королевич выбежал им навстречу, помог служанке слезть с коня и вообразил себе, что она-то и предназначена ему в супруги: он повел ее вверх по лестнице в замок, а настоящая-то королевна должна была внизу дожидаться. Старый король тем временем смотрел из окошка во двор и заметил, какая она была тонкая, нежная и красивая; тотчас пошел к невесте и спросил ее: что за особа с ней приехала и там во дворе осталась и кто она такова? «Я ее с собой на дороге прихватила, чтобы не одной мне ехать; дайте ей какую-нибудь работу, чтобы она не оставалась без дела». Но у старого короля не было для нее работы, и он сказал только: «Есть у меня маленький мальчишечка, что гусей пасет, вот пусть тому помогает». Мальчик тот назывался Конрадиком – ему-то и должна была настоящая невеста помочь гусей пасти.

Вскоре после того ложная невеста стала говорить молодому королю: «Милый мой супруг, прошу вас сделать мне одолжение». – «С удовольствием», – отвечал он. «Так вот прикажите позвать живодера и отрубить голову тому коню, на котором я сюда ехала, потому что он мне досадил по пути сюда». Так говорила она нарочно, а собственно-то говоря, опасалась того, что эта лошадь могла бы рассказать, как она обращалась в дороге с королевной. Дошел и до настоящей королевны слух о том, что верный Фалада должен умереть, и вот она тайно обещала живодеру дать червонец, если тот ей окажет маленькую услугу. В королевском городе были большие мрачные ворота, через которые она вечером и утром должна была прогонять гусей; вот под этими воротами она и просила живодера прибить голову Фалады ей на память. Так и пообещал ей живодеров помощник, отрубил верному коню голову и прибил ее гвоздем под мрачными воротами.

Рано утром, когда она с Конрадиком прогоняла гусей под воротами, она сказала мимоходом:

А голова ей отвечала:

Так и прошли они далее за город, и пригнали гусей на пастбище. Придя на лужок, присела она на травку, распустила свою косу – а коса у нее блестела, как золото, – и Конрадик это увидел, и очень ему понравился блеск ее волос, и он захотел парочку их у королевны из косы вырвать. Тогда она проговорила:

И налетел вдруг такой сильный ветер, что сдул с Конрадика его колпачок, погнал его вдаль, и мальчик вынужден был за тем колпачком бежать. Пока он вернулся, королевна расчесала и прибрала свои волосы, и мальчику не досталось ни одного ее волоска. Тогда мальчик рассердился на нее и не стал с нею говорить; и так пасли они гусей до самого вечера, а затем отправились домой.

На другое утро, проходя под мрачными воротами, королевна сказала:

А Фалада отвечал ей:

А придя на пастбище, села она опять на лужок и опять стала расчесывать свои волосы, и Конрадик стал опять за ней бегать и хотел ее ухватить за волосы; но она проговорила:

И налетел ветер и сорвал с головы у мальчика его колпачок, и пришлось ему долго за ним бегать, а когда он вернулся, она уж давно прибрала свои волосы, и он ни одного волоска от нее добыть не мог; и опять они пасли своих гусей до вечера.

Под вечер, однако же, когда они гусей домой пригнали, Конрадик пошел к старому королю и сказал: «С этой девушкой я не хочу больше гусей пасти». – «А почему так?» – спросил король. «Да она мне целый день досаждает». Старый король стал расспрашивать его, чем она ему досаждает. На это Конрадик сказал: «Утром, когда мы с гусями проходим под мрачными воротами, а там лошадиная голова на стене повешена – и она той голове говорит:

А голова ей отвечает:

У одного крестьянина был сын, ростом с мизинчик, и нисколько не рос, и много лет сряду ни на волосок не вырос. Задумал однажды крестьянин в поле выехать пахать, а малютка-сын и говорит ему: «Батюшка, я хочу с тобою в поле». – «В поле? – сказал отец. – Нет, уж лучше дома оставайся; ты там ни на что не пригоден: того и гляди еще потеряешься». Тут начал малютка плакать, и, чтобы унять его плач, отец сунул его в карман и захватил с собой. Выехав в поле, отец опять вынул его из кармана и посадил в свежевзрытую борозду. В это время из-за горы вышел громадный великан. «Видишь ли ты там этого верзилу? – сказал отец и, желая на всякий случай пристращать ребенка, добавил: – Вот он придет да и возьмет тебя». А великан лишь переступил два шага – уж и очутился рядом с бороздою. Осторожно поднял он малютку двумя пальцами, внимательно его осмотрел и, ни слова не сказав, унес его с собою. Отец был при этом, но от страха не мог произнести ни звука; он счел своего сына погибшим и навек для него утраченным.

Великан снес малютку домой и стал кормить его; и вот малютка стал расти и крепнуть, как все великаны. По истечении двух лет великан пошел со своим воспитанником в лес, желая испытать его силу, и сказал ему: «Вытащи-ка себе из земли дубинку». Мальчик оказался уже настолько крепким, что вырвал молодое деревце из земли с корнями. Но великан подумал, что это надо лучше делать, вернул его опять домой и еще два года держал его у себя. При вторичном испытании его силы возросли уже настолько, что он мог вытащить из земли старое дерево. И это показалось великану еще недостаточным; он кормил его еще два года и, когда потом пришел с ним в лес и сказал: «Ну-ка вырви теперь себе порядочную дубину», тот шутя вырвал толстейший дуб из земли, так что треск кругом пошел. «Ну теперь довольно с тебя, – сказал великан, – теперь ты выучился!» – И повел его обратно на то поле, с которого его унес. Отец юноши стоял на том поле за плугом; молодой великан подошел к нему и сказал: «Видишь ли, отец, каким твой сын молодцом стал?» Крестьянин перепугался и стал отнекиваться: «Нет, ты мне не сын, не надо мне тебя – ступай себе». – «Ну, конечно же, я твой сын; пусти меня поработать – ведь я могу пахать так же, как ты, и даже, пожалуй, еще лучше тебя». – «Да нет же, нет, ты мне не сын, и пахать ты тоже не можешь – пойди ты от меня». А между тем из опасения этого великана он покинул плуг, отошел от него и присел в сторонке. Тогда юноша принялся за плуг и надавил на него одною рукою; но напор был так силен, что плуг глубоко ушел в землю. Крестьянин не мог на это смотреть хладнокровно и крикнул ему: «Коли хочешь пахать, не напирай так сильно, не то испортишь все дело». Юноша же отпряг лошадей, сам впрягся в плуг и сказал: «Ступай себе домой, батюшка, да прикажи матушке приготовить какой-нибудь еды побольше, а я тем временем вспашу все поле». Пошел отец домой и заказал жене приготовить сыну поесть; а юноша вспахал на себе все поле в две десятины величиною, а затем точно так же впрягся в две бороны зараз и взборонил все поле. Окончив эту работу, он пошел в лес, вырвал два дуба с корнями, положил их на плечи да привесил на них спереди и сзади по бороне и по лошади и понес все это, словно охапку соломы, к родительскому дому. Когда он пришел во двор, мать не узнала его и спросила: «Кто этот страшный, громадный человек?» Муж сказал ей: «Да это сын наш». – «Нет, уж никак же не сын – такого большого у нас не было; наш был маленький». И давай кричать сыну: «Ступай прочь, нам тебя не надобно». Юноша на это ничего не сказал, поставил лошадей в стойло, задал им овса и сена, все как следует. Все справивши, вошел он в комнату, присел на скамейку и сказал: «Матушка, мне бы теперь поесть хотелось – скоро ли будет у тебя готово?» Она сказала: «Сейчас!» – и внесла два большущих блюда, полнешеньки, – ими она с мужем дней восемь подряд были бы сытехоньки! А юноша очистил их один, да еще спросил у матери, нет ли у нее еще чего-нибудь в запасе? «Нет, – отвечала мать, – тут все, что у нас есть». – «Да это меня только разлакомило: мне этого мало». Не решилась мать ему противоречить, поставила на огонь полнешенек котел свинины, и, когда свинина сварилась, мать внесла котел в комнату. «Наконец-то перепадает мне и еще пара крошечек!» – сказал юноша и весь котел опорожнил один; но и этого оказалось недостаточно для утоления его голода. Вот и сказал он: «Батюшка, вижу я, что тебе меня не прокормить; сделай ты мне железный посошок настолько крепкий, чтобы я его о колено переломить не мог, – так я и пойду по белу свету счастья искать». Отец был этому очень рад, запряг пару коней в повозку и привез от кузнеца железную палицу такой длины и толщины, какую могли свезти его кони. Юноша упер в палицу колено и – ррраз! сломал ее, как прутышек, надвое и отбросил в сторону. Впряг отец две пары коней в повозку и привез на них палицу еще длиннее и толще первой. Сын и эту переломил о колено, отбросил и сказал: «Батюшка, эта мне не годится; запрягай коней побольше, привези мне палицу потолще». Впряг отец четыре пары коней в повозку и привез такую большую и толстую палицу, какую четыре пары лошадей на себе свезти могли. Взял ее сын в руки, тотчас отломил от нее сверху кусок и сказал: «Вижу, батюшка, что ты не можешь мне добыть такого посоха, какой мне нужен, а потому и не хочу долее у тебя оставаться в доме».

Пошел он путем-дорогою и стал всюду выдавать себя за кузнеца. Вот пришел он в деревню, где жил один кузнец; он был большой скряга, никому ничего не любил давать и все старался захватить в свои руки. К нему-то и пришел наш молодец в кузницу и спросил, не нужен ли ему подмастерье? «Нужен», – сказал кузнец и, взглянув на него, подумал: «Здоровый детина – хорошим молотобойцем будет, не даром будет хлеб есть!» Потом спросил: «Сколько же ты хочешь получать жалованья?» – «Никакого мне жалованья не нужно, – отвечал он, – а только каждые две недели, когда другие подмастерья будут получать расчет, я тебе буду давать два тумака – и ты их должен выдержать». Скряга был этим очень доволен и думал, что он таким образом сохранит немало денег. На другое утро пришлому кузнецу надо было впервые ковать; но когда хозяин вытащил из печки раскаленный брус железа, то молодец наш так ударил молотом, что и железо разлетелось вдребезги, и наковальня ушла в землю так глубоко, что ее никак оттуда вытащить не могли. Тут скряга обозлился и сказал: «Э-э, брат, ты мне не гож! Ты бьешь слишком грубо! Говори скорее, сколько тебе за этот один удар следует?» Молодец отвечал ему: «А вот что: дам я тебе самый легонький пинок, и больше ничего!» И дал легонько пинка ногою, так что скряга от того пинка через четыре стога сена перелетел. Затем он выискал себе в кузнице самый толстый железный брус, взял его в руки, как трость, и пошел далее по пути, по дороге.

Пройдя сколько-то, наш молодец пришел к фольварку и спросил у управляющего, не нужен ли ему старший рабочий. «Да, – отвечал управляющий, – мне старший рабочий может пригодиться, а ты выглядишь здоровенным детиной, так сколько же ты хочешь в год жалованья?» Молодец опять то же и этому отвечал, что не требует никакой платы, а только желает дать ему три тумака, и он те тумаки должен выдержать. Управляющий был очень доволен таким условием, потому что и он тоже был скряга. На следующее утро рабочие должны были ехать в лес за дровами, и все уже встали, а наш молодец еще лежал на кровати. Тут и крикнул ему один из рабочих: «Вставай скорее, пора в лес ехать, и тебе надо ехать с нами». – «Ах, ступайте вы! – отвечал он им грубо и насмешливо. – Я все же раньше всех вас поспею». Тогда рабочие пошли к управляющему и сказали, что старший их еще не встал и не хочет с ними в лес ехать. Управляющий послал их еще раз его будить и приказать ему, чтобы он впрягал лошадей. Но тот отвечал то же, что и прежде: «Ступайте вперед! Я все же прежде всех вас поспею». Затем он пролежал еще два часа в постели; наконец поднялся с перины, но сначала принес с чердака два мешка гороха, сварил себе кашу и преспокойно ее съел и только тогда уж запряг коней и поехал в лес. Невдалеке от леса дорога шла оврагом; он по этому оврагу проехал, а затем завалил дорогу деревьями и хворостом так, что никакой конь не мог по ней пробраться. Прибыв к лесу, он увидел, что остальные рабочие выезжают из леса с нагруженными возами и направляются домой; он и сказал им: «Поезжайте, поезжайте! Все же раньше меня не будете дома». Сам он далеко в лес не поехал, а вырвал с корнями два самых больших дерева, бросил их на телегу и повернул назад. Когда он подъехал к завалу, остальные рабочие все еще стояли там со своими возами и не могли пробраться. «Вот видите ли, – сказал он, – кабы вы со мной остались, то вы бы вместе со мною могли и домой вернуться да еще лишний час поспать». Так как и его лошади не могли через завал пробраться, то он их отпряг, положил и их на воз, сам взял дышло в руку и разом перетащил воз через завал, словно воз перьями был нагружен. Перетащив свой воз, он обернулся и сказал другим рабочим: «Вот видите ли, я скорее вас пробрался!» – и поехал далее, между тем как другие должны были стоять на месте. Приехав во двор фольварка, он взял одно из деревьев в руку, показал его управляющему и сказал: «Тут в одном дереве добрая сажень дров». Управляющий поглядел на это и сказал своей жене: «Хорош этот детина! Хоть и дольше других спит, а все же раньше всех домой возвращается».

Так служил он у управляющего целый год в рабочих; когда дошло дело до уплаты жалованья другим рабочим, то и наш молодец тоже сказал, что ему хотелось бы получить условленное вознаграждение. Управляющий же испугался не на шутку тех тумаков, которые ему предстояло получить, и стал его усердно просить, чтобы он ему те тумаки подарил, соглашаясь ему уступить свое место управляющего, а сам – поступить к нему в рабочие. «Нет, – сказал тот, – не хочу я быть управляющим; я – старший рабочий и хочу рабочим остаться, да желаю, чтобы и условие со мною соблюдено было в точности». Управляющий откупался от него, чем пожелает, но все было напрасно, и молодец на все отвечал отказом. Тогда управляющий растерялся и просил дать ему двухнедельный срок на размышление. Молодец и на это согласился. Вот собрал управляющий всех своих дельцов, чтобы они обдумали, как тут быть, и чтобы дали ему добрый совет. Дельцы долго раздумывали, наконец решили, что от этого детины всем грозит опасность и что ему человека убить то же, что муху задавить. Они посоветовали, чтобы управляющий велел ему очистить колодец, а когда он туда влезет, они бросят в колодец жернов – тогда уж он верно живой оттуда не вылезет. Понравился этот совет управляющему, и наш молодец согласился в колодец лезть. Когда он опустился на дно колодца, они скатили в колодец самый большой из жерновов, находившихся вблизи, и думали, что уж, наверно, у молодца голова окажется размозженной; но тот крикнул: «Отгоните куриц прочь от колодца, а то они роются там наверху, в песке, – все глаза мне залепили». Управляющий и прикинулся, будто кур от колодца отгоняет, а молодец, покончив работу, вылез оттуда с жерновом на шее и сказал: «Посмотрите-ка, не правда ли, славное у меня ожерелье?» Тут опять-таки захотел он получить свое вознаграждение; но управляющий опять стал просить о двухнедельной отсрочке. Снова собрались к нему дельцы и посоветовали, чтобы он отправил молодца на заколдованную мельницу: пусть, мол, там ночью зерно смелет – оттуда-то еще ни один человек жив поутру не возвращался. Предложение понравилось управляющему; он позвал молодца в тот же вечер и велел ему свезти на мельницу восемь четвертей ржи да в ночь и смолоть их – так, мол, нужно. Пошел молодец в амбар, засунул две четверти в правый карман да две же – в левый, а четыре четверти в перекидном мешке взвалил себе на грудь и на плечи и с этим грузом потащился на заколдованную мельницу. Мельник сказал ему, что днем он может молоть, а ночью мельница заколдована, и все, кто туда входили, были утром найдены мертвыми. Молодец отвечал ему: «Ну уж я как-нибудь улажу; ступайте отсюда да ложитесь спать». Затем он пошел на мельницу, засыпал зерно и стал его молоть. Часов около одиннадцати вечера он вошел в комнату мельника и присел на лавку. Вдруг открылись двери настежь и в комнату вкатился большущий стол, а на том столе сами собою поставились вина и всякие вкусные блюда, и никого кругом не было видно, кто бы те блюда на стол подавал. А потом и стулья сами собою придвинулись к столу, хотя людей и не было, и только уж после разглядел он там чьи-то руки, которые распоряжались ножами и вилками и раскладывали кушанья по тарелкам, хоть никого за столом и не сидело. Молодец был голоден, увидел кушанья, тоже уселся за стол, принялся за еду и наелся всласть. Когда он насытился, да и другие тоже очистили блюда свои, он явственно услышал, как кто-то задул все свечи; в комнате стало темно, и вдруг он ощутил на щеке своей нечто вроде оплеухи. «Ну если еще что-нибудь подобное повторится, – крикнул он, – тогда ведь и я в долгу не останусь!» Получив вторую оплеуху, он и сам стал раздавать их направо и налево. И так продолжалось всю ночь; он ничего не спускал своим невидимым противникам и щедро воздавал им за то, что от них получал. На рассвете все прекратилось разом. Когда мельник поднялся с постели, то пошел взглянуть на молодца и очень удивился тому, что молодец еще жив. А тот и говорит: «Я досыта наелся, много оплеух получил, да немало и сам их роздал». Мельник был очень обрадован этим, сказал, что теперь, верно, мельница от всякого колдовства освободится, и охотно предлагал ему большую денежную награду. Но тот отвечал: «Денег мне не надо, у меня всего вдоволь». Потом взвалил муку на спину, отправился домой и сказал управляющему, что вот он все исполнил по его приказу, а теперь желал бы получить условленную плату. Когда управляющий это услышал, тогда-то его настоящий страх обуял: он не мог успокоиться, стал ходить взад и вперед по комнате, и пот крупными каплями катился у него со лба. Чтобы немножко освежиться, он открыл окно, но, прежде чем успел остеречься, наш молодец дал ему такого пинка, что он через окно вылетел на воздух, взвился вверх и из глаз совсем скрылся. Тогда молодец обратился к жене управляющего и сказал: «Коли он не вернется, так следующий тумак за тобою останется». Та воскликнула: «Нет-нет, я этого не выдержу». И тоже открыла было другое окно, потому что и у нее тоже холодный пот проступал от страха на лбу. Тогда он и ей дал пинка, и она тоже от того пинка через окошко вверх взлетела, и еще выше своего мужа, потому что была легче его. Муж-то кричит ей на лету: «Спускайся ко мне», – а она ему: «Нет, ты поднимайся ко мне, я к тебе не могу спуститься». Так они и носились по воздуху, и ни один к другому приблизиться не мог, да, пожалуй, и теперь все еще носятся… А наш молодец взял свою железную палицу и пошел себе далее.

Богатый-пребогатый жил некогда король на свете, и было у него три дочери, которые каждый день гуляли в саду королевского замка, и король, отец их, большой любитель всяких плодовых деревьев, сказал им: «Того, кто осмелится сорвать хоть одно яблочко с яблонь, он силою чар упрячет на сто саженей под землю». Как пришла осень, закраснелись на одном дереве яблоки, словно кровь. Королевны ходили каждый день под то дерево и смотрели, не стряхнет ли хоть ветром с него яблочко, так как им отродясь не случалось ни одного яблочка скушать, а между тем на дереве яблок было такое множество, что оно ломилось под их тяжестью, и ветви его висели до самой земли. Вот и захотелось младшей королевне отведать хоть одно яблочко, и она сказала своим сестрам: «Наш батюшка слишком нас любит, чтобы и над нами исполнить свое заклятие; я думаю, что обещанное им наказание может относиться только к чужим людям». И при этих словах сорвала большое яблоко, подбежала к сестрам и сказала: «Отведайте-ка, милые сестрички, я в жизни своей еще не едала ничего вкуснее». Тогда и две другие сестрицы откусили от того же яблока по кусочку – и тотчас все три провалились в землю так глубоко, что и петушиного кукареканья не стало им слышно.

Когда наступило время обеда и король собирался сесть за стол, дочек его нигде нельзя было отыскать; сам он их искал и по замку, и по саду, однако же найти никак не мог. Он был так этим опечален, что велел объявить по всей стране: кто отыщет его дочек, тот берет себе любую из них в жены. Вот и взялись за поиски множество молодых людей, тем более что их все любили – они были и ласковы со всеми, и лицом очень красивы. Между прочими вышли на поиски и три охотника и, проездив дней восемь, приехали к большому замку; в том замке были красивые покои, и в одном из них был накрыт стол, а на нем поставлено много всяких блюд, которые были еще настолько горячи, что от них пар клубом валил, хотя во всем замке и не видно, и не слышно было ни души человеческой. Вот прождали они полдня, не смея приняться за эти кушанья, а кушанья все не остывали – пар от них так и валил. Наконец голод взял свое – они сели за стол и поели, а потом порешили между собою, что останутся на житье в замке и по жребию один будет дома, а двое других на поисках королевен. Бросили жребий – и выпал жребий старшему оставаться дома…

На другой день двое младших братьев пошли на поиски, а старший остался дома. В самый полдень пришел к нему маленький-премаленький человечек и попросил у него кусочек хлеба; старший взял хлеб, отрезал ему большой ломоть, и в то время, когда он подавал ломоть человечку, тот уронил его и просил юношу ему тот ломоть поднять. Юноша хотел ему оказать и эту услугу, но, когда стал нагибаться, человечек вдруг схватил палку, ухватил юношу за волосы и осыпал его ударами. На другой день остался дома второй брат, и с тем случилось то же самое. Когда другие два брата вернулись вечером в замок, старший и спросил второго: «Ну что? Как поживаешь?» – «Ох, хуже и быть нельзя». Тут и стали они друг другу жаловаться на то, что с ними случилось; а младшему они о том ничего не сказали, потому что они его терпеть не могли и называли глупым Гансом. На третий день остался дома младший, и к нему тоже пришел тот же маленький человечек и попросил у него кусок хлеба; младший ему подал, а тот уронил кусок и просил поднять. Тогда юноша сказал маленькому человечку: «Что-о! Ты не можешь сам поднять того куска? Если ты для своего насущного хлеба нагнуться не можешь, так тебя им и кормить не стоит». Человечек озлился, услышав это, и настаивал, что юноша должен поднять ему кусок хлеба; а юноша схватил его за шиворот и порядком поколотил. Тогда человечек стал кричать: «Не бей, не бей и отпусти меня, тогда я тебе открою, где находятся королевны». Услышав это, юноша не стал его бить, а человечек рассказал ему, что он живет под землею, что их там много, и просил его за собою следовать, обещая показать ему, где находятся королевны. И привел он его к глубокому колодцу, в котором, однако же, вовсе не было воды. Тут же сказал ему человечек: «Знаю я, что твои братья злое против тебя умышляют, а потому советую тебе: если хочешь освобождать королевен, то ступай на это дело один. Оба твои брата тоже охотно хотели бы королевен добыть из-под земли, но они не захотят подвергать себя опасности; а ты возьми большую корзину, садись в нее со своим охотничьим ножом и колокольчиком и вели опустить себя в колодец; внизу увидишь три комнаты – в каждой из них сидит по королевне, и каждую королевну сторожит многоглавый дракон… Этим-то драконам ты и должен обрубить все головы». Сказав все это, земляной человечек исчез. Вечером вернулись старшие братья и спросили младшего, как он поживает? Он отвечал: «Пока ничего!» – и вполне искренне рассказал им, как приходил к нему человечек и все, что между ними произошло, а затем передал им и то, что человечек указал ему, где следует искать королевен. Братья на это прогневались и позеленели от злости. На другое утро пошли они к колодцу и бросили жребий – кому первому садиться в корзину; и выпал жребий старшему. Он сказал: «Если я позвоню в колокольчик, то вы должны меня поскорее наверх втащить». И чуть только они его немного опустили в колодец, он уже зазвонил, чтобы его опять подняли наверх; тогда на его место сел второй, но и тот поступил точно так же; когда же пришел черед младшего, он дал себя опустить на самое дно колодца. Выйдя из корзины, он взял свой охотничий нож, подошел к первой двери и стал прислушиваться – и явственно расслышал, как дракон храпел за дверью. Тихонько отворив дверь, он увидел в комнате одну из королевен, а около нее девятиглавого дракона, который положил ей головы на колени. Взял он свой нож, да и отсек все девять голов дракона. Королевна вскочила, бросилась его обнимать и целовать, а потом сняла с себя ожерелье из чистого золота и надела ему на шею. Затем пошел он за второй королевной, которую стерег семиглавый дракон, и ту избавил от него; наконец, за третьей, младшей, которую стерег четырехглавый дракон, – и того обезглавил. И все они очень радовались своему избавлению, и обнимали, и целовали его без конца. Вот и стал он звонить так громко, что наверху его услыхали. Посадил всех трех королевен одну за другою в корзину и велел их поднимать вверх. Когда же до него самого дошла очередь, тогда пришли ему на память слова человечка о том, что его братья на него зло умышляют. Вот он и взял большой камень, положил его на место себя в корзину, и, когда корзина поднялась до половины высоты, коварные братья обрезали веревку, и рухнула корзина с камнем на дно колодца. Вообразив себе, что младший брат их убился до смерти, старшие братья подхватили королевен и бежали с ними от колодца домой, взяв с них клятву, что они перед отцом назовут их обоих своими избавителями. Затем, придя к королю, они потребовали себе королевен в жены. А между тем младший брат ходил, опечаленный, по трем подземным комнатам и думал, что ему тут и помереть придется; и вдруг бросилась ему в глаза флейта, висевшая на стене. «Зачем ты тут висишь, – подумал он, – здесь ведь никому не до веселья!» Посмотрел он и на головы драконов и проговорил про себя: «И вы тоже мне помочь не можете!» И опять стал ходить взад и вперед по комнатам, так что и земляной пол весь гладко вылощил. Потом, немного развеяв свои мрачные думы, снял он флейту со стены и заиграл на ней – и вдруг набралось в комнату множество маленьких земляных человечков, и чем больше он играл, тем больше их набиралось… И наигрывал он на флейте до тех пор, пока их не набралась полнешенька комната. И все спрашивали его, чего он желает; а он и сказал им, что желает подняться на землю, на божий свет. Тогда они тотчас же его подхватили и вынесли колодцем на землю. Очутившись на земле, он тотчас пошел в королевский замок, где только что собирались играть свадьбу одной из королевен, и прошел прямо в ту комнату, где сидел король со своими тремя дочерьми. Когда королевны его увидали, то попадали в обморок. Король был так этим разгневан, что приказал было тотчас же посадить его в тюрьму, предположив, что он сделал какое-нибудь зло его дочерям. Когда же королевны опять очнулись, то стали просить короля, чтобы он освободил юношу от заключения. Король спросил их, почему они за него просят, а они отвечали ему, что не смеют этого ему сказать; но отец сказал им: «Ну не мне скажете, так скажите печке». А сам сошел вниз, да и подслушал то, что они в трубу говорили. Тогда приказал он обоих старших братьев повесить на одной виселице, а за младшего выдал младшую дочь… Я на той свадьбе был, мед и пиво пил, да, плясавши, стеклянные башмаки о камень разбил…

У одного купца было двое детей, мальчик и девочка, оба еще маленькие, даже и ходить еще не умели. В то время случилось, что плыли по морю два его корабля с дорогим грузом, и все его достояние было на тех кораблях, и как раз тогда, когда уж он рассчитывал на большие барыши от их груза, пришла весть, что те оба корабля потонули. И вот из богача он стал бедняком, и не осталось у него ничего, кроме небольшого поля под городом. Чтобы немного развеять мрачные думы свои о постигнувшем его несчастье, вышел он на свое поле и стал ходить по нему взад и вперед… Вдруг видит около себя небольшого черного человечка, который спросил его, почему он так печален и что́ щемит его сердце? Тогда купец сказал ему: «Кабы ты мог помочь мне – я бы сказал тебе, в чем мое горе». – «Кто знает, – отвечал черный человечек, – может быть, я и сумею тебе помочь». Тут и рассказал ему купец, что все его богатство погибло на море и ничего у него не осталось, кроме этого поля. «Не тревожься, – сказал человечек, – если ты пообещаешь мне сюда же привести через двенадцать лет то, что по приходе домой первое ткнется тебе под ноги, то в деньгах у тебя не будет недостатка». Купец подумал: «Да что же это может быть, как не собака моя?» – а о своих малых детках и не подумал; согласился на предложение черного человечка, выдал ему бумагу и печатью ее скрепил, да и пошел домой.

Когда он пришел домой, тогда его маленький сынишка так ему обрадовался, что, придерживаясь скамеек, приковылял к нему и крепко ухватил его за ноги. Тут отец перепугался, сообразив, какое он дал обещание и письменное обязательство; но, впрочем, не находя еще нигде денег в своих сундуках и ящиках, он утешал себя мыслью, что черный человечек хотел только подшутить над ним. Месяц спустя пошел он как-то на чердак – поискать старого свинцу на продажу и вдруг увидел там большую груду денег. Дела его опять поправились, он стал делать закупки, повел свои торговые дела еще шире прежнего, а на Бога и рукой махнул. А между тем мальчик подрастал и выказывал себя умным и способным. И чем более приближался к концу двенадцатилетний срок, тем озабоченнее становился купец и даже скрыть не мог опасений, выражавшихся на лице его. Вот и спросил его однажды сын, чем он так озабочен; сначала отец не хотел говорить ему, но сын продолжал у него допытываться до тех пор, пока тот не высказал ему, что пообещал его отдать, сам не сознавая, что он обещает, какому-то черному человечку и получил за это груду денег. «Обещание свое, – сказал отец, – я скрепил бумагою и печатью и вот теперь, по истечении двенадцати лет, должен тебя выдать ему». Сын отвечал отцу: «Батюшка, уж вы не беспокойтесь, все устроится к лучшему – черный не может иметь надо мной никакой власти».

Сын испросил себе благословение у священника, и, когда пришел час его выдачи, он вместе с отцом вышел в поле, очертил круг и стал внутрь его с отцом. Черный человечек явился и спросил отца: «Ну привел ли ты с собою то, что мне обещал?» Тот молчал, а сын спросил: «Чего тебе здесь надо?» – «Не с тобою я говорю, – сказал черный человечек, – с твоим отцом». Но сын продолжал: «Ты моего отца обманул и соблазнил – выдай мне его бумагу!» – «Нет, – отвечал черный, – я своего права не уступлю». Так они еще долго между собою переговаривались, наконец сговорились на том, что сын, который отныне принадлежал уже не отцу, а исконному врагу человеческого рода, должен сесть в судёнко, спущенное на текучую воду; отец же обязан ногою оттолкнуть его от берега и предоставить течению воды. Таким образом сын простился с отцом своим, сел в судёнко, и отец оттолкнул его от берега. Судёнко тотчас перевернулось вверх дном, отец подумал, что сын его погиб, и, возвратясь домой, долго горевал о нем.

А судёнко-то не потонуло: преспокойно поплыло вверх дном по течению, и плыло долго, пока наконец не врезалось в какой-то неведомый берег. Тут сын купца вышел на берег, увидел перед собою прекрасный замок и пошел к нему. Когда же он в замок вступил, то убедился, что он заколдован; прошел он через все комнаты замка, и все были пусты; только придя в последнюю комнату, он нашел там змею, лежавшую на полу и извивавшуюся кольцами. Эта змея была очарованная девица, которая очень обрадовалась юноше и сказала: «Ты ли это пришел ко мне, мой избавитель? Тебя ожидаю я уже целых двенадцать лет! Все здешнее царство заколдовано, и ты должен его избавить от чар». – «А как же могу я это сделать?» – спросил юноша. «Сегодня ночью придут двенадцать закованных в цепи черных людей и будут тебя спрашивать, что ты здесь делаешь, а ты молчи и не отвечай и предоставь им делать с тобою все, что им вздумается; станут они тебя мучить, бить и колоть – и ты не мешай им, только не говори; в полночь все исчезнет. Во вторую ночь придут двенадцать других, а в третью ночь даже и двадцать четыре, которые тебе и голову отрубят; но в полночь их власть минует, и если ты все это вытерпишь и ни словечка не вымолвишь, то я буду от чар избавлена. Тогда я приду к тебе и принесу в склянке воду жизни, опрысну тебя ею, и ты опять станешь живой и здоровый, как прежде». На это юноша сказал: «Охотно готов тебя от чар избавить». Все случилось так, как она сказала: черные люди не могли у него ни слова вымучить, и на третью ночь змея обернулась красавицей королевной, которая пришла к нему с водой жизни и вновь его оживила. Тут бросилась она ему на шею и стала его целовать, и весь замок наполнился радостью и весельем. А затем была отпразднована их свадьба, и юноша стал королем с золотой горы.

Так жили они в полном довольстве, и королева родила красивого мальчика. Минуло двенадцать лет, и вдруг вспомнился королю его отец, и встосковалось по отцу его сердце, и пожелал он его навестить. Королева не хотела мужа отпускать и говорила: «Уж я знаю, что эта поездка принесет мне несчастье!» – но он до тех пор упрашивал ее, пока она не согласилась. При прощанье дала она ему волшебное кольцо и сказала: «Возьми это кольцо; стоит только надеть его на палец – и ты тотчас очутишься там, где пожелаешь; но только ты должен мне обещать, что ты не воспользуешься им, чтобы меня насильно вызвать к отцу твоему». Он ей это обещал, надел кольцо на палец и пожелал очутиться перед тем городом, где жил его отец. В одно мгновение он там и очутился и хотел войти в город; но, когда пришел к городским воротам, стража не захотела его впускать, потому что одежда была на нем какая-то странная, хоть и богатая, и красивая. Тогда он пошел на соседнюю гору, где пастух пас овец, обменялся с ним одеждой и, надев старое пастушье платье, беспрепятственно проник в город. Когда он пришел к своему отцу, то объявил ему, что он его сын; но тот этому не хотел верить и сказал, что у него, точно, был сын, но уже давным-давно умер. «Но так как я вижу, – добавил отец, – что ты бедняк-пастух, то я могу тебя накормить». Тогда мнимый пастух сказал своим родителям: «Истинно говорю вам, что я ваш сын, да и неужели же вы не знаете никакого знака на моем теле, по которому вы могли бы меня узнать?» – «Да, – сказала мать, – у нашего сына была крупная родинка под правой мышкой». Он засучил рукав рубашки, они увидели у него под правой мышкой родинку и уже не сомневались более в том, что он их сын. Затем рассказал он им, что он – король с золотой горы и что женат на королевне и сын у них есть, семилетний мальчик. Отец сказал на это: «Ну этому уж я никак не поверю: хорош король – одет в рваную пастушью одежду!» Тогда сын рассердился и, позабыв свое обещание, повернул кольцо вокруг пальца и пожелал, чтобы его жена и сын немедленно к нему явились. В то же мгновение они и явились перед ним, но королева плакала и жаловалась на то, что он свое слово нарушил и сделал ее несчастливою. Он сказал ей, что поступил необдуманно, но без всякого злого намерения, и стал ее уговаривать; она сделала вид, что готова ему уступить, но между тем на уме у нее было недоброе.

Он повел ее за город, на отцовское поле, показал ей то место на берегу, где отец оттолкнул его судёнко, и сказал: «Я утомился, присядь здесь, я положу голову к тебе на колени и усну маленько». Положил голову к ней на колени, и она стала у него перебирать пальцами в волосах, пока он не уснул. Когда же он уснул, она сначала сняла у него кольцо с пальца, потом высвободила ногу из-под его головы и оставила там только туфлю; затем взяла своего ребенка на руки и пожелала тотчас же снова очутиться в своем королевстве. Когда он проснулся, то увидел себя покинутым на берегу: ни жены, ни ребенка при нем не было, исчезло вместе с ними и кольцо с пальца – и только одна туфля еще напоминала о его жене. «В родительский дом я не пойду, – подумал он, – там еще, пожалуй, сочтут меня за колдуна; уж лучше я прямо отсюда пущусь в дорогу и буду идти до тех пор, пока не приду в свое королевство». Вот и пошел он, и пришел наконец к горе, перед которой увидел троих великанов: они спорили, не зная, как им поделить между собой отцовское наследство. Увидев, что он идет мимо, великаны его подозвали и сказали: «У вас, маленьких людей, ума в голове много». И просили его поделить их наследство. А наследство состояло, во-первых, из заветного меча, который стоило только взять в руки и сказать: «Все головы долой, кроме моей!» – и все головы летели с плеч; во-вторых, из плаща – кто тот плащ надевал, становился невидим; в-третьих, из пары сапог – если кто их надевал, то стоило ему только пожелать где-нибудь очутиться, и он тотчас был там. Вот король и сказал великанам: «Дайте-ка мне все три вещи, чтобы я мог их попробовать – годны ли они в дело?» Вот и дали они ему плащ, и чуть только он его надел, как стал невидим и обратился в муху. Затем он опять принял свой прежний вид и сказал: «Плащ хорош; теперь дайте мне меч испробовать». Великаны отвечали: «Нет! Меча не дадим. Ведь стоит тебе только сказать: «Все головы долой, кроме моей!» – так и полетят наши головы, и у тебя одного голова на плечах уцелеет». Однако же потом дали ему и меч, но с тем условием, чтобы он испытал его силу над стволом дерева. Так он и сделал, и меч рассек дерево, как соломинку. Затем хотел он испробовать и сапоги; но великаны опять заговорили: «Нет, их не выпустим из рук!.. Ведь если бы ты их надел да пожелал очутиться на вершине горы, то нам пришлось бы здесь остаться с пустыми руками». – «Нет, – сказал король, – этого я не сделаю». Дали они ему наконец и сапоги. Когда все три вещи очутились у него в руках, то он тотчас подумал о своей жене и ребенке и сказал про себя: «Ах, если бы я мог быть теперь у себя, на золотой горе». И тотчас исчез он из глаз великанов, и таким образом было поделено их наследство. Подойдя к своему замку, король услышал радостные клики, звуки скрипок и флейт, и встречные люди сообщили ему, что его супруга празднует свою свадьбу с другим. Тогда король разгневался и сказал: «А, коварная! Она меня обманула и покинула в то время, как я заснул!» Тут он надел свой плащ и вступил в замок невидимкой. Когда он вошел в зал, то увидел большой стол, заставленный дорогими кушаньями; за столом сидело много гостей, которые ели и пили, смеялись и шутили. А его супруга, разряженная, сидела среди гостей на королевском троне, увенчанная короною. Он стал позади нее, никому не видимый. Когда ей клали на тарелку кусок мяса, он то мясо брал у нее и съедал; а когда ей подносили стакан вина, он брал этот стакан и выпивал вино… Сколько ей ни давали, у нее все же ничего не было, и ее стаканы и тарелки исчезали мгновенно. Это ее поразило и пристыдило; она встала из-за стола, ушла в свою комнату и стала плакать, а он последовал за нею. Вот и стала она говорить; «Бес ли вновь овладел мною или мой избавитель никогда не приходил сюда?» Тогда он ударил ее и сказал: «Как не приходил? Он здесь, обманщица! Этого ли я от тебя заслужил?» – и он, скинув плащ, явился перед нею, пошел в залу и крикнул: «Свадьбы никакой не будет! Настоящий король вернулся домой!» Короли, князья и советники королевские, собравшиеся за свадебным столом, стали издеваться над ним и осмеивать его; но он не стал с ними тратить слов и сказал только: «Уйдете вы отсюда или нет?» Тогда они хотели его схватить и подступили было к нему; но он выхватил свой меч и сказал: «Все головы долой, кроме моей!» Все головы разом слетели с плеч – и он остался один владетелем и королем золотой горы.

Жила-была на свете королева, и была у нее маленькая дочка: еще на руках носили. Случилось однажды, что дитя расшалилось, и что ни говорила ей мать – она не унималась. Это раздосадовало мать, и так как много воронов вокруг замка летало, то она открыла окно и сказала: «Хоть бы ты в ворону обратилась да улетела, так мне бы, по крайней мере, покой был!» Едва только она произнесла эти слова, как ее дочка обратилась в ворону и прямо с рук ее вылетела в окно. Полетела она в дремучий лес и долго там оставалась, а родители ее ничего о ней не знали. Зашел однажды в тот лес прохожий добрый молодец, услышал, что ворона его кличет, и пошел на голос; когда он подошел поближе, ворона сказала ему: «Я по рождению королевна, и меня заколдовали; но ты можешь меня от чар избавить». – «Что же я должен сделать для этого?» – «А вот ступай глубже в лес и увидишь избушку, а в ней – старушку, которая будет тебе предлагать и еду, и питье; но ты ничего не принимай! Если что-нибудь съешь или выпьешь, то на тебя нападет сон и ты меня уже не сможешь избавить. В саду, позади избушки, большая куча хворосту, на ней должен ты стоять и меня ожидать. Три дня сряду я буду туда приезжать в два часа пополудни, в повозке, которая сначала будет запряжена четырьмя белыми жеребцами, потом четырьмя рыжими и, наконец, четырьмя черными; но если ты во время моих приездов будешь спать, а не бодрствовать, то я не буду избавлена от чар». Добрый молодец обещал все исполнить по ее желанию; но ворона все же сказала: «Ах, уж я знаю, что ты не избавишь меня от чар – ты что-нибудь примешь от этой старухи». Тогда добрый молодец еще раз обещал ей и действительно не хотел прикасаться ни к чему – ни из еды, ни из питья. Когда же он вступил в избушку, старуха подошла к нему и сказала: «Ах ты, бедненький, какой ты изморенный, приди-ка да подкрепись, поешь и попей!» – «Нет, – сказал добрый молодец, – я ничего не хочу ни есть, ни пить». Но она от него не отставала и сказала: «Ну уж если есть не хочешь, так хлебни разок из стаканчика – один раз не в счет!» Вот он и дал себя уговорить и попил. В два часа пополудни вышел он в сад и хотел выждать приезда вороны. В то время как он там стоял, он вдруг почувствовал такое утомление, что не мог себя преодолеть и прилег немного отдохнуть, а спать ни в каком случае не хотел. Но едва он протянулся, как глаза у него сомкнулись сами собою, и он заснул, да так крепко, что ничто на свете не могло его пробудить. Ровно в два часа приехала ворона на четверке белых коней, но она была уже глубоко опечалена и говорила: «Я вперед знаю, что он спит». И когда она пришла в сад, то действительно увидела его спящим. Она вышла из повозки, подошла к нему, стала его звать и трясти за плечо, но он не проснулся. На другой день, около полудня, старуха пришла снова и принесла ему еду и питье, но он ничего не хотел принимать. Однако же она не дала ему покоя и уговаривала его до тех пор, пока он не приложился к стакану. Около двух часов пошел он в сад, на то же место, собираясь ожидать вороны, и вдруг опять почувствовал такое большое утомление, что на ногах удержаться не мог; он не мог совладать с собою, должен был прилечь и погрузился в непробудный сон. Когда приехала ворона на своей четверке рыжих коней, она была уже глубоко опечалена и сказала: «Я вперед знаю, что он спит». Подошла к нему, будила его, но разбудить его было невозможно. На другой день старуха стала его спрашивать, почему он ничего не ест и не пьет, или он хочет уморить себя голодом? Он отвечал: «Я не хочу и не могу ничего ни есть, ни пить». Однако она поставила перед ним блюдо с кушаньем и стакан вина, и когда он почуял запах всего этого, то не мог противостоять желанию и отхлебнул большой глоток из стакана. Когда пришло время, вышел он в сад на то же место и стал ожидать королевны, но усталость сказалась еще сильнее, нежели в предшествующие дни; он лег и так крепко заснул, словно окаменел. В два часа приехала ворона на четверке вороных коней и в черной повозке. Она была в полном сокрушении и говорила: «Я уже вперед знаю, что он спит и не может меня освободить от чар». Подошла она к нему и точно видит, что он крепко спит. Она его трясла за плечо и звала, но пробудить была не в силах. Тогда она положила около него хлеб, кусок говядины и бутылку вина, и он мог от всего этого брать сколько угодно, а ни хлеб, ни мясо, ни вино в бутылке не убывали. Затем сняла она золотое колечко с пальца и надела на палец ему – и на том колечке было вырезано ее имя. Сверх всего этого она положила тут же письмо, и в нем объяснила свойства данных ему даров, а также и добавила: «Вижу я, что ты меня здесь не можешь освободить от чар, а потому приходи в золотой Штромбергский замок – знаю, наверное, что это вполне от тебя зависит». Дав ему все это, она вернулась в свою повозку и поехала в золотой Штромбергский замок.

Когда добрый молодец проснулся да убедился в том, что он долго и глубоко спал, то опечалился и сказал: «Ну, видно, она уж и точно проехала, и я ее не мог избавить». Тут заметил он те предметы, которые она около него положила, и прочел письмо, в котором излагалось, как все произошло. Тогда он тотчас собрался в путь и пошел, намереваясь пробраться в золотой замок Штромберг; но не знал, где тот замок находится. И долго-долго бродил он по белу свету, пока не пришел в дремучий лес, и шел тем лесом две недели сряду и все не мог из него выйти. Случилось однажды вечером, что он, почувствовав большое утомление, прилег в том лесу под куст и заснул. На другой день пошел он далее, и вечером, когда опять собирался прилечь под кустом, услышал такой вой и жалобные крики, что сон у него вылетел сразу из головы. И когда наступило время, в которое обыкновенно зажигают в домах свечи, он вдруг увидел как будто свечечку, мерцавшую в темноте, тотчас поднялся и пошел на огонек. Таким образом, подошел он к дому, который казался невелик только потому, что перед входом в него стоял великан. Вот и подумал он про себя: «Если прямо в дом войти, да заметит это великан, то легко можно за это и жизнью поплатиться». Однако все же решился и вступил в дом. Увидев его, великан сказал: «Вот и хорошо, что ты пришел, потому что я давно уже не ел, а теперь тобою и поужинаю». – «Оставь эти мысли, – сказал молодец, – даром съесть себя я не дам; и коли ты есть хочешь, так у меня найдется чем тебя накормить». – «Если ты правду говоришь, – сказал великан, – так можешь быть насчет себя спокоен; ведь я хотел тебя съесть только потому, что нет у меня ничего другого в запасе». Вот сели они за стол, и молодец вынул свой запас хлеба, вина и мяса, который никогда не истощался. «Недурно!» – заметил великан и наелся вволю. Затем молодец спросил у него, не знает ли он, где лежит золотой замок Штромберг? «А вот посмотрю на своей ландкарте: на ней все города, деревни и поселки обозначены». Притащил ландкарту, стал искать на ней замок и не нашел. «Это пустяки! – сказал он. – Вверху у меня есть ландкарты побольше этой, на них поищем». Но и там искали напрасно. Добрый молодец собирался идти дальше, но великан попросил его еще два денька обождать, пока вернется его брат, отправившийся на поиски съестного. Вернулся и брат домой, и его они спросили насчет золотого Штромбергского замка, и тот отвечал: «А вот поем досыта, так поищу на карте». После еды пошел с ними в свою комнату, искали все вместе на его ландкарте – и не могли сыскать; вытащил он затем и другие старые карты, и на них они продолжали искать, пока не нашли замка; но оказалось, что до него еще остается много тысяч верст пути. «Как же я туда дойду?» – спросил молодец. А великан сказал ему: «У меня есть два часа времени, так я тебя снесу туда, поближе к замку, а затем опять должен домой поспешить, кормить ребенка нашего». Он снес молодца на такое расстояние, что тому осталось всего сто часов пути до замка, и сказал: «Остальной путь можешь и сам пройти». И повернул домой; а добрый молодец пошел вперед и шел день и ночь, пока не дошел до золотого замка Штромберга. Но этот замок стоял на стеклянной горе, и заколдованная королевна то ездила кругом замка в своей повозке, то въезжала в замок. Увидев ее, молодец обрадовался и хотел к ней по горе наверх взобраться, но при каждой попытке влезть на гору соскальзывал вниз с ее стеклянных скатов. Увидев, что не может к ней взобраться, он запечалился и сказал про себя: «Я останусь под горою и здесь буду ее ожидать». Построил себе хижинку и жил в ней целый год, и каждый день видел, как королевна ездила кругом замка, а сам никак не мог к ней добраться.

И вот однажды увидал он из своей хижины троих разбойников, которые дрались между собой. Он и закричал им: «Бог в помощь!» Они было приостановились при этом возгласе, но, никого не видя, стали опять драться, и дрались жестоко. Он и вторично крикнул: «Бог вам в помощь!» Опять они приостановились, огляделись кругом и, никого не видя, продолжали драться. Тогда он в третий раз крикнул: «Бог вам в помощь!» – и подумал: «Надо посмотреть, что они задумали делать?». Вышел к ним и спросил, из-за чего они дерутся. Один из них и сказал ему, что нашел такую палицу, что о какую дверь ни ударь, всякая разлетится вдребезги; другой сказал, что нашел плащ-невидимку; третий сказал, что поймал такую лошадь, на которой можно было всюду проехать, хоть на стеклянную гору взобраться. Вот и не знали они, как им быть: всем ли сообща владеть этими тремя диковинками или разойтись и каждому владеть своею? Тогда молодец сказал им: «Эти три вещи я могу у вас выменять; хотя денег у меня и нет, но есть вещи, которые дороже денег стоят! Но я предварительно должен испробовать все ваши диковинки, чтобы знать, правду ли вы мне о них сказали». Разбойники посадили его на лошадь, дали ему и плащ и палицу, и когда он все это получил от них, то скрылся у них из глаз. Пользуясь плащом-невидимкой, молодец стал им наносить удар за ударом и крикнул: «Ах вы, живодеры! Вот вам по заслугам! Довольны ли вы?» Затем он въехал на стеклянную гору и, подъехав к замку, нашел его запертым наглухо; ударил палицей в ворота – и ворота рассыпались. Вступив в замок, он поднялся по лестнице вверх, в зал, и увидел свою красавицу за столом с золотым кубком вина. Но она не могла его видеть, потому что на нем был надет плащ-невидимка. Подойдя к ней, он снял с пальца данное ею кольцо и бросил его в кубок так, что оно звякнуло. Тут она воскликнула: «Это мое кольцо! Значит, тут же должен быть и мой избавитель!» Стала всюду искать по замку и не находила его; а он тем временем вышел, сел на лошадь и скинул с себя плащ-невидимку. Как вышла королевна к воротам да увидала его, так и закричала от радости. Он сошел с коня и взял королевну на руки; а она его поцеловала и сказала ему: «Теперь ты меня избавил от чар, и завтра мы станем праздновать нашу свадьбу».

Жил бедный крестьянин, у которого не было своей земли, только маленькая лачуга да единственная дочка. Однажды дочь сказала ему:

– Мы должны попросить у короля хотя бы клочок пустой земли, чтобы иметь пропитание.

Когда король узнал об их нужде, он смилостивился и даровал им земельный надел. Крестьянин и его дочь стали пахать землю и готовить ее к посеву. Когда они пахали, то в углу поля нашли ступку из чистого золота.

– Его величество милостиво обошелся с нами и подарил нам эту землю, – сказал крестьянин дочери. – Теперь мы должны отдать ему это сокровище.

Дочь не согласилась с ним.

– Если у нас есть ступка, но нет пестика, то нужно поискать его, а пока не найдем, ты молчи об этом, – сказала она.

Но отец не послушался ее и отнес ступку королю. Он сказал, что нашел ступку, когда пахал поле, и теперь хочет предложить ее в дар за оказанную милость. Король взял ступку и спросил крестьянина, не нашел ли тот чего-нибудь еще.

– Нет, – ответил крестьянин.

– Тогда ты должен достать мне пестик к этой ступке, – велел король.

Напрасно крестьянин уверял, что у него нет пестика; никто его и слушать не хотел. Король приказал посадить его в тюрьму до тех пор, пока он не вспомнит, где лежит пестик. Тюремщики ежедневно приносили ему хлеб и воду и слышали, как он жалуется и повторяет: «Если бы я только послушал свою дочь! Если бы я только послушал свою дочь!» Тогда они пошли к королю и доложили, что заключенный не ест и не пьет, а только бормочет странные слова. Король призвал его к себе и спросил, почему он все время вспоминает свою дочь и что она ему сказала.

– Она сказала, чтобы я не приносил вашему величеству ступку, прежде чем не найду пестик, – ответил бедняга.

– Как, у тебя такая умная дочь? – удивился король. – Тогда пусть она немедленно явится ко мне!

Девушка пришла во дворец, и король сказал, что если она такая умная, как о ней говорят, то должна отгадать его загадку, и если у нее получится, он возьмет ее в жены.

– Что это такое – не одетое и не голое, не идет и не едет, а все-таки двигается, но не по дороге и не за дорогой? – спросил он.

Девушка сказала, что постарается найти ответ. Она ушла и сняла с себя всю одежду, так что осталась неодетой, потом взяла большую рыболовную сеть и закуталась в нее, так что стала неголой, потом купила осла и привязала сеть к его хвосту, так что он тащил ее за собой, поэтому она не шла и не ехала. Сеть волочилась по колее, так что девушка была ни на дороге, ни за дорогой и касалась земли только большими пальцами ног. Когда король увидел ее, то объявил, что она решила загадку и выполнила все условия. Потом он выпустил ее отца из тюрьмы, а дочь его взял в жены и доверил ей все королевские владения.

Спустя несколько лет, когда король выехал на парад, случилось так, что несколько крестьян, продававших дрова, остановились перед замком со своими повозками. Некоторые повозки были запряжены волами, другие лошадями, а у одного продавца дров было две лошади с жеребенком, который убежал и лег между двумя волами перед повозкой. Двое крестьян устроили перебранку: владелец волов хотел забрать жеребенка себе, а владелец лошадей уверял, что жеребенок принадлежит ему, потому что родился от его лошади. Спорщиков привели к королю, который рассудил, что жеребенок должен остаться там, где он лежит. Так один завладел чужим имуществом, а другой ушел, горюя о своем жеребенке. Но он слышал, что королева – очень добрая женщина и сама из крестьян, поэтому пошел к ней и попросил помочь ему. Королева согласилась при условии, что он пообещает не выдавать ее. Рано утром, когда король выйдет на развод караула, крестьянин должен был встать посреди дороги, взять в руки большую рыболовную сеть и трясти ее над террасой, словно она полна рыбы. Королева научила крестьянина, как надо отвечать, если король будет задавать вопросы.

И вот на следующий день крестьянин вышел с сетью на дорогу и стал ловить рыбу на сухой земле. Когда король увидел его, то послал пажа спросить, кто такой этот простак и чем он занимается.

– Я ловлю рыбу, – ответил крестьянин.

Паж спросил, как он может рыбачить там, где нет воды.

– Если от двух волов может родиться жеребенок, то я могу рыбачить на суше, – ответил крестьянин.

Паж передал его слова королю, который приказал крестьянину подойти к нему и спросил, от кого он узнал такой ответ. Тот не хотел сознаваться и на все вопросы отвечал: «Боже упаси, я сам это придумал!» Тогда беднягу повалили на кучу соломы и стали бить и пытать до тех пор, пока он не признался, что его научила королева.

Когда король вернулся домой, он сказал жене:

– Почему ты меня обманываешь? Больше не хочу иметь с тобой никаких дел! Твое время прошло; уходи откуда пришла, в свою крестьянскую лачугу!

Впрочем, король разрешил ей взять с собой то, что она считает самым дорогим и лучшим для себя.

– Да, милый мой муж, я сделаю, как ты велишь, – сказала королева.

Тут она обняла его, поцеловала и сказала, что хочет выпить с ним прощальный кубок. Но сначала она тайком подмешала в вино крепкое сонное зелье, и когда король сделал большой глоток, она лишь отпила капельку. Вскоре он глубоко заснул. Тогда королева позвала слугу, накрыла мужа тонким льняным покрывалом, приказала положить его в карету и отвезла к себе домой. Там она уложила его в постель, где он проспал целые сутки. Когда король проснулся, то изумленно огляделся по сторонам и позвал слугу, но никто не ответил. Наконец его жена подошла к постели и сказала:

– Господин мой король, ты разрешил мне взять из замка самое дорогое и лучшее для меня, поскольку у меня нет ничего дороже или лучше тебя, то я привезла тебя сюда.

При этих словах к глазам короля подступили слезы, и он ответил:

– Дорогая жена, ты всегда будешь моею, а я буду твоим!

И он отвез ее обратно во дворец, и там они до сих пор живут в счастье и благополучии, насколько мне известно.

Давным-давно жил один крестьянин, чья жена приглянулась сельскому священнику. Ему хотелось провести целый день наедине с ней, и она совсем не возражала. Однажды священник сказал:

– Послушай, дорогая, я тут подумал и решил, как мы сможем провести вместе целый день. В ночь на среду скажи мужу, что ты заболела, и ложись в постель со стонами да причитаниями. Не вставай до воскресенья, когда я буду читать проповедь и скажу, что каждый, у кого дома есть больной ребенок, больной муж, больная жена, больной отец, больная мать, больной брат, больная сестра или другой родственник, должен совершить паломничество на Кукушкину гору в Италии. Там за один крейцер ему дадут мешок лавровых листьев, и тогда больной ребенок, муж, жена, отец, мать, брат, сестра или другой родственник тут же выздоровеют.

– Так я и поступлю, – сказала жена крестьянина.

В среду она слегла в постель со стонами и причитаниями. Муж делал для нее все, что только мог придумать, но ничего не помогало. Наступило воскресенье, и жена сказала:

– Мне так плохо, что, наверное, я скоро умру, но перед смертью я хочу послушать проповедь нашего священника.

– Ох, дитя мое, ты не можешь выйти из дому, а то тебе станет еще хуже, – ответил крестьянин. – Послушай, я сам схожу в церковь, внимательно выслушаю священника и передам тебе все, что он скажет.

– Хорошо, – согласилась его жена. – Слушай хорошенько, а потом расскажи мне все, что услышал.

Так крестьянин отправился в церковь, а священник в самом начале проповеди сказал, что каждый, у кого дома есть больной ребенок, больной муж, больная жена, больной отец, больная мать, больной брат, больная сестра или другой родственник, должен совершить паломничество на Кукушкину гору в Италии и заплатить один крейцер за мешок лавровых листьев. Тогда больной ребенок, муж, жена, отец, мать, брат, сестра или другой родственник тут же выздоровеют. Любой, кто пожелает отправиться в путь, должен заглянуть к священнику после мессы, чтобы получить один крейцер, мешок для лавровых листьев и доброе напутствие.

Крестьянин был рад-радешенек. Сразу же после мессы он пошел к священнику и попросил у него мешок и крейцер. Потом отправился домой и прямо со двора крикнул жене:

– Ура! Дорогая моя женушка, считай, что ты выздоровела. Сегодня священник сказал, что каждый, у кого дома есть больной ребенок, больной муж, больная жена, больной отец, больная мать, больной брат, больная сестра или другой родственник, должен совершить паломничество на Кукушкину гору в Италии и заплатить один крейцер за мешок лавровых листьев. Тогда больной ребенок, муж, жена, отец, мать, брат, сестра или другой родственник тут же выздоровеют. Ну вот, получил я от священника один крейцер и мешок для лавровых листьев и немедля отправляюсь в путь, чтобы ты поскорее поправилась.

Как только крестьянин ушел со двора, его жена встала с постели, а тут и священник подоспел. Но давайте пока оставим их и посмотрим, что случилось с ее мужем. Он спешил на Кукушкину гору, чтобы поскорее исцелить жену, но тут встретил свояка, который торговал яйцами и как раз возвращался с рынка, продав свой товар.

– Дай Бог тебе здоровья! – сказал свояк. – Куда это ты так торопишься?

– Беда у меня стряслась – жена тяжко заболела, а сегодня на проповеди священник сказал, что если у кого дома есть больной ребенок, больной муж, больная жена, больной отец, больная мать, больной брат, больная сестра или другой родственник, тот человек должен совершить паломничество на Кукушкину гору в Италии и заплатить один крейцер за мешок лавровых листьев. Тогда больной ребенок, муж, жена, отец, мать, брат, сестра или другой родственник тут же выздоровеют. Вот взял я у священника один крейцер и мешок для лаврового листа и теперь спешу туда.

– Послушай, – сказал свояк, – неужто ты такой простофиля, что веришь в это? Знаешь что? Священник решил провести целый день наедине с твоей женой, вот и заморочил тебе голову, чтобы ты не путался под ногами.

– Бог ты мой! – воскликнул крестьянин. – Неужто это правда?

– Вот что, – сказал свояк. – Залезай-ка в мою корзину для яиц, и я отнесу тебя домой, а там ты сам проверишь.

Крестьянин залез в большую заплечную корзину для яиц, и свояк отнес его домой. Когда они пришли туда, веселье уже началось. Жена крестьянина собрала все лучшее, что смогла найти на ферме и в саду, и наготовила вкусных блюд, а священник сидел за столом со своей скрипкой. Свояк постучался в дверь, и жена спросила его, кто там.

– Это я, свояченица! – сказал он. – Не могла бы ты приютить меня на ночь? Я не успел продать яйца на рынке; теперь приходится нести их домой, но они очень тяжелые. Я устал, а на улице уже стемнело.

– Ты пришел очень не вовремя, но ничего не поделаешь, – сказала жена крестьянина. – Можешь сесть на скамейку у печи.

Сел свояк на скамейку и поставил корзину у себя за спиной, а тем временем жена крестьянина продолжала веселиться со священником и угощать его.

– Послушай, дорогая, ты так хорошо поешь, – сказал священник. – Спой что-нибудь для меня.

– Нет, не могу, – засмущалась она. – Раньше я хорошо пела, да боюсь, теперь все позабыла.

– Ничего, ты только попробуй! – не отступался священник.

Тогда она запела:

А священник спел в ответ:

Тут свояк возвысил голос (кстати, тут нужно сказать, что крестьянина звали Гульденбрандом) и спел:

А крестьянин ответил из корзины:

Тут же выскочил из корзины, поколотил священника и выдворил его из дома.

Тысячу лет тому назад жил на свете король, большой любитель охоты. Когда он однажды спускался от своего замка со всею охотою, три девицы-красавицы пасли под горою своих коров; увидев короля, окруженного свитою, старшая из девиц-красавиц сказала двум остальным, указывая на короля: «Коли я этого не получу себе в мужья, так мне и мужа не надобно!» Той отвечала другая, с другой стороны горы, указывая на ехавшего по правую руку короля: «Коли мне этот не достанется в мужья, то мне мужа не надобно!» Тогда и младшая, указывая на того, кто ехал по левую руку короля, тоже воскликнула: «А коли мне этот в мужья не достанется, так мне и никакого не надобно!» А эти двое были королевские министры. Король же все это слышал и, вернувшись с охоты, приказал трем девицам к себе явиться и стал их спрашивать, что они вчера вечером на горе говорили. Те на это отвечать не хотели; а король прямо и спросил у старшей, желает ли она выйти за него замуж? Та согласилась; а ее двух сестер взяли за себя оба министра, так как они были все три очень красивы, особенно королева, у которой волосы были светлые, как лен.

У двух сестер, вышедших замуж за министров, не было детей, и король, когда ему нужно было уехать, призвал их к королеве, чтобы они ее ободряли, потому что она как раз в это время ожидала рождения ребенка. Вскоре она и родила мальчика, у которого во лбу была красная звезда. Тогда обе ее сестры, сговорившись между собою, решили бросить этого милого младенца в воду. В то время как они исполнили свое злое намерение, вдруг взлетела вверх птичка и запела:

Услышав это, обе злодейки испугались за свою жизнь и пустились бежать домой. Когда король вернулся из поездки, они сказали ему, что королева родила собаку. Король отвечал на это: «Что от Бога, то все на благо».

А между тем рыбак стоял у воды, в которую брошен был младенец, и вытащил младенца из воды еще живого, и так как у его жены детей не было, то они стали его воспитывать. Год спустя король опять уехал, а у королевы опять родился сынок, которого обе злодейки-сестры опять взяли от нее и тоже бросили в воду. И опять взвилась вверх птичка и запела:

Когда король возвратился, они сказали ему, что королева опять родила собаку, и король опять отвечал: «Что от Бога, то все на благо». Рыбак же и этого младенца вытащил из воды и стал воспитывать.

Еще раз уехал король, а у королевы родилась дочь, которую злодейки сестры также бросили в воду. И опять взвилась вверх птичка и запела:

Когда же король возвратился домой, они сказали ему, что королева родила кошку. Тут уж разгневался король и приказал королеву посадить в темницу на многие годы.

А между тем детки королевы подросли; старший из них стал однажды ловить рыбу с другими ребятами, и те не захотели с ним ловить, говоря ему: «Ну ты, найденыш, ступай от нас прочь». Тот был этим очень поражен и спросил у старого рыбака, правду ли они говорят? Рыбак рассказал, что вытащил его однажды из воды, когда был на рыбной ловле. Тогда королевич сказал рыбаку, что не хочет у него оставаться долее и пойдет отыскивать своего отца. Рыбак уговаривал его остаться, но тот и слышать не хотел, и рыбак должен был его отпустить. Тогда пошел королевич своей дорогой и много дней спустя пришел на берег большого водного пространства и увидел старуху, которая на берегу ловила рыбу. «Добрый день, тетушка!» – сказал он. «Спасибо на добром слове». – «Долго тебе придется ловить, тетушка, пока ты рыбинку поймаешь?» – «Долго и тебе придется искать, пока ты своего отца найдешь. Ну как ты тут через воду переправишься?» – сказала старуха. «А уж это одному Богу известно». Тогда старуха взяла его к себе на спину, да и переправила через воду, а он еще долго искал своего отца и все не мог его найти. Год спустя и второй королевич задумал покинуть дом рыбака и пойти на поиски своего брата. Пришел он к тому же берегу, и с ним то же произошло, что и с его братом. Осталась в доме рыбака только одна дочь, которая так горевала о своих братьях, что, как ни старался ее рыбак утешить, она все же хотела непременно идти на поиски братьев. Вот и она пришла к тому же берегу и сказала старухе: «Добрый день, тетушка». – «Спасибо на добром слове». – «Бог вам в помощь при вашей ловле». Услышав эти слова, старуха обошлась с ней очень ласково, перенесла ее через воду и дала в руки прутик, сказав при этом: «Ступай все по этой дороге, голубушка, и когда ты будешь проходить мимо большого черного пса, то проходи тихо и спокойно, не смеясь и не лаская его. Придешь к большому открытому замку – на пороге замка оброни прутик и тотчас проходи через весь замок на противоположную его сторону; там есть старый колодец, а над ним растет большое дерево, и на дереве том висит клетка с птицей. Клетку с птицей сними да зачерпни из колодца стаканчик воды и с этим вернись тем же самым путем. На пороге замка прихвати с собой и свой прутик, и если будешь проходить опять мимо того же пса, то ударь его прутиком по морде, но так, чтобы непременно попасть, и затем возвращайся опять ко мне». Девочка нашла на пути своем все точно так, как ей сказала старуха, а на обратном пути нашла и обоих своих братьев, которые полсвета обошли, разыскивая друг друга. Вместе с братьями пришла она к тому месту, где большой черный пес лежал при дороге, ударила его прутиком по морде, и обратился он в принца-красавца, который и пошел с ними до той воды, где на берегу жила старуха. Она там и стояла, поджидая их, и очень обрадовалась их возвращению; всех их перенесла через воду и сама вслед за ними ушла, потому что и она теперь была избавлена от чар. Братья же с сестрою опять возвратились к старому рыбаку, и все были очень довольны тем, что вновь очутились вместе; а клетку с птичкой они повесили на стену. Но второй королевич никак не мог усидеть дома; взял он тугой лук и отправился на охоту. Утомившись, он присел, вынул свою флейту и стал на ней наигрывать. Король, отец его, тоже был в это время на охоте и услышал звук флейты; пошел на этот звук и, повстречавшись с юношей, спросил его: «Кто тебе позволил здесь охотиться?» – «Никто». – «Чей же ты сын?» – «Я рыбаков сын». – «Да у рыбака и детей нет». – «Коли ты мне не веришь, так пойдем вместе со мною». Король пошел с ним, расспросил рыбака, и тот сообщил ему подробно обо всем; а птичка в клетке на стене запела:

Их мать сидит в темнице,Невинная ни в чем.Два братца и сестрицаТобой, родным отцом,Не признаны… Злодейки,Их тетки-лиходейки,Виновны тут во всем.

Тут все перепугались… А король взял с собою птичку, рыбака и троих детей своих в замок, а темницу велел отворить и вывел оттуда свою жену, которая в заточении ослабела и расхворалась. Дочка дала ей испить водицы из старого колодца, и мать-королева опять посвежела и поздоровела. Обе тетки-злодейки были сожжены; а дочь вышла замуж за принца.

Был однажды король и заболел так жестоко, что никто уже не надеялся на то, что он выживет. Трое сыновей его были этим очень опечалены; они сошлись в саду королевского замка и стали отца оплакивать. Повстречался им в саду старик и спросил, чем они так опечалены. Они отвечали ему, что отец их очень болен и, вероятно, умрет, потому что ему ничто не помогает. Тут и сказал им старик: «Знаю я еще одно средство – живую воду; коли он той воды изопьет, то будет здоров; да беда только в том, что разыскать ее трудно». Но старший королевич тотчас сказал: «Уж я сумею ее сыскать». Пошел к больному отцу и попросил у него дозволения ехать на розыски живой воды, так как только эта вода могла его исцелить. «Нет, – сказал король, – эти розыски сопряжены со слишком большими опасностями – лучше уж пусть я умру». Но тот просил до тех пор, пока отец не разрешил ему. А сам про себя королевич думал: «Коли я принесу отцу живой воды, то буду его любимцем и унаследую его престол».

Так он и отправился в дорогу; ехал долго ли, коротко ли, и видит, стоит карлик на дороге и кричит ему: «Куда так поспешаешь?» – «Глупый карапуз, – горделиво отвечал ему королевич, – какое тебе до этого дело?» И поехал себе далее. А карлик этим оскорбился и послал ему вслед недоброе желание. И вот королевич вскоре после того попал в такое горное ущелье, которое чем далее он по нему ехал, все более и более суживалось и наконец сузилось настолько, что он уже ни шагу вперед ступить не мог; не было возможности ни коня повернуть, ни из седла вылезти; и он очутился словно в тисках… Долго ждал его больной король, но он не возвращался. Тогда сказал второй сын: «Батюшка, отпустите меня на поиски живой воды», – а сам про себя думал: «Коли брат мой умер, царство мне достанется». Король и его тоже сначала не хотел отпускать, но наконец уступил его просьбам. Королевич выехал по той же дороге, по которой поехал его брат, повстречал того же карлика, который его остановил и спросил, куда он так спешит? «Ничтожный карапуз, – сказал королевич, – тебе нет нужды это знать!» – И поехал далее, не оглядываясь. Но карлик зачаровал и его, и он попал, подобно старшему, в другое ущелье, и не мог ни взад ни вперед двинуться. Так-то оно и всегда бывает с гордецами.

Когда и второй сын не возвращался, младший предложил свои услуги отцу, и король должен был наконец его отпустить на поиски живой воды. Повстречавшись с карликом, на вопрос его, куда он так спешит, королевич сдержал коня, вступил с карликом в разговор и ответил ему: «Еду за живой водой, потому что отец мой при смерти». – «А знаешь ли ты, где ее искать следует?» – «Нет», – сказал королевич. – «За то, что ты со мною обошелся как следует, а не так высокомерно, как твои коварные братья, я тебе все поясню и научу, как к живой воде добраться. Вытекает она из колодца во дворе заколдованного замка; но в тот замок ты не проникнешь, если я тебе не дам железного прута и двух небольших хлебцев. Тем прутом трижды ударь в железные ворота замка – и они распахнутся перед тобою; за воротами увидишь двух львов, лежащих у входа; они разинут на тебя свои пасти, но если ты каждому из них бросишь в пасть по хлебцу, то они присмиреют, и тогда спеши добыть себе живой воды, прежде нежели ударит двенадцать, а не то ворота замка снова захлопнутся и тебе уж нельзя будет из него выйти». Королевич поблагодарил карлика, взял от него прут и хлебцы и пустился в путь. И когда он прибыл к замку, все было в том виде, как карлик ему предсказал. Ворота широко раскрылись при третьем ударе прута, а когда он смирил львов, бросив им хлебцы, то вошел в замок и вступил в обширный, великолепный зал; в том зале сидели околдованные принцы, у которых он поснимал кольца с пальцев, захватил с собою и тот меч, и тот хлеб, которые лежали на столе. Далее пришел он в комнату, где стояла девица-красавица, которая очень ему обрадовалась и сказала, что он своим приходом избавил ее от чар и за то должен получить все ее царство в награду, а если вернется сюда же через год, то отпразднует с нею свадьбу. Она же указала ему, где находится колодец с живой водой, и сказала, что он должен поспешить и зачерпнуть из него воды прежде, нежели ударит двенадцать часов. Пошел он далее по замку и наконец пришел в комнату, где стояла прекрасная, только что постланная свежим бельем постель, и так как он был утомлен, то ему, конечно, захотелось немного отдохнуть. Вот он и прилег на постель и приуснул; когда же проснулся, часы били три четверти двенадцатого. Тут он вскочил в перепуге, побежал к колодцу, зачерпнул из него воды кубком, который был рядом поставлен, и поспешил с водою выйти из замка. В то самое время, когда он выходил из железных ворот, ударило двенадцать часов, и ворота захлопнулись с такой силою, что даже отщемили у ноги его кусок пятки.

Очень довольный тем, что он добыл живой воды, он направился в обратный путь и опять должен был проехать мимо карлика. Когда тот увидел меч и хлеб, захваченные королевичем из замка, он сказал: «Эти диковинки дорогого стоят; мечом можешь ты один целое войско побить, а этот хлеб, сколько ни ешь его, никогда не истощится». Королевич не хотел, однако же, возвратиться к отцу своему без братьев и сказал карлику ласково: «Не можешь ли ты мне указать, где мои двое братьев? Они раньше меня вышли на поиски живой воды и что-то не возвратились еще». – «Они у меня стоят в тесном заточении, между двумя горами, – отвечал карлик, – я их туда замуровал за их высокомерие». Тут королевич стал просить карлика за братьев и просил до тех пор, пока их карлик не выпустил из теснин, предупредив, однако, королевича: «Берегись твоих братьев – сердце у них недоброе». Когда его братья сошлись с ним, он им очень обрадовался и рассказал, как он разыскал живую воду, как добыл полный кубок ее и как освободил от чар девицу-красавицу, которая обещала ждать его целый год до свадьбы и должна была целое царство принести ему с собою в приданое. Затем они поехали все вместе и прибыли в такую страну, где были одновременно и война, и голод, и бедствие было так велико, что король той страны уже готовился погибнуть. Тогда королевич пришел к нему и дал ему свой хлеб, которым тот мог прокормить и насытить всю свою страну; а затем дал ему и меч свой – и тем мечом побил он рати врагов своих и мог жить в мире и спокойствии. Тогда королевич взял от него обратно и хлеб свой, и меч, и все трое братьев поехали далее. Но на пути им пришлось заехать еще в две страны, где свирепствовали голод и война, и в обеих странах королевич на время давал королям свой хлеб и меч и таким образом спас три королевства от гибели. Под конец пришлось братьям плыть по морю на корабле. Во время плавания двое старших стали говорить между собою: «Он отыскал живую воду, а не мы, и за то ему отец отдаст свое королевство, которое бы нам следовало получить, кабы он не отнял у нас наше счастье!» Жаждая отомстить ему, они уговорились его погубить. Выждав, когда он наконец крепко заснул, они вылили из его кубка живую воду в свою посудину, а ему налили в кубок горькой морской воды.

По прибытии домой младший королевич принес к отцу свой кубок, предлагая выпить его для исцеления от недуга. Но едва только отец отхлебнул горькой морской воды, как заболел пуще прежнего. Когда же он стал на это жаловаться, пришли двое старших сыновей и обвинили младшего брата в намерении отравить отца; при этом они сказали, что они принесли с собою настоящую живую воду, и подали эту воду отцу. Как только он той воды выпил, так недуг его исчез бесследно, и он вновь стал так же здоров и крепок, как в свои молодые годы. Затем оба брата пошли к младшему и стали над ним глумиться: «Вот ты и отыскал живую воду, и потрудился – а награда за твой труд нам же досталась; надо бы тебе быть поумнее да смотреть в оба: ведь мы у тебя воду-то взяли, когда ты заснул на корабле! А вот год еще пройдет, так мы у тебя и твою красавицу оттягаем! Да еще, смотри, никому слова об этом не скажи: отец тебе и так не поверит; а если ты хоть одно словечко проронишь, так и жизнью поплатишься! Пощадим тебя только в том случае, если будешь молчать…» Прогневался король на своего младшего сына, поверив наветам братьев. Собрал он весь свой двор на совет, и все приговорили тайно убить младшего королевича. В то время как он выехал однажды на охоту, ничего дурного не предполагая, его должен был сопровождать королевский егерь. Въехав в лес, королевич заметил, что егерь чем-то опечален, и спросил его: «Что с тобою, милый?» Егерь сказал: «Я этого сказать не смею, а все же должен». – «Говори все как есть – я все тебе прощу». – «Ах! – сказал егерь. – Я должен вас убить, король мне это приказал». Принц ужаснулся этих слов и сказал: «Пощади меня, милый егерь; на вот возьми себе мое платье и поменяйся со мною своим». – «С удовольствием это сделаю, – сказал егерь, – хоть и без того не мог бы тебя убить». Так и поменялись они одеждой, и егерь пошел домой, а принц – далее в глубь леса.

Прошло сколько-то времени, и вот пришли к старому королю три повозки с золотом и драгоценными камнями для его младшего сына: их прислали ему в благодарность те трое королей, которые его мечом врагов победили и его хлебом свои страны прокормили. Тут вдруг пришло старому королю в голову: «А что, если сын мой не виновен?» И он стал говорить своим людям: «О, если бы он мог быть жив! Как мне горько, что я так неразумно приказал его убить!» – «Он жив! – сказал королю егерь. – Я не мог решиться исполнить ваше приказание». – И рассказал королю, как все произошло. У короля словно камень с сердца свалился, и он повелел объявить по всем окрестным царствам, чтобы сын его к нему возвращался и что он будет милостиво принят.

Тем временем девица-красавица в заколдованном замке приказала перед замком вымостить дорогу чистым золотом, которое на солнце как жар горело, и объявила людям своим: «Кто по той дороге прямо к замку поедет, тот и есть мой настоящий жених, того и должны они впустить в замок; а кто поедет стороною, в объезд дороги, тот не жених ей, и того они впускать в замок не должны». Когда год близился уже к концу, старший из королевичей подумал, что уж пора спешить к девице-красавице и выдать себя за ее избавителя – получить и ее в супруги, и ее царство в придачу. Вот и поехал он к замку, и, подъехав к нему, увидел чудную золотую дорогу; ему пришло в голову: «Такую дорогу и топтать-то жалко». И свернул он с дороги в объезд с правой стороны. Когда же он подъехал к воротам, люди девицы-красавицы сказали ему, что он ненастоящий жених, и он должен был со срамом удалиться. Вскоре после того второй королевич пустился в дорогу и тоже, подъехав к золотой дороге, подумал: «Этакую дорогу и топтать-то жаль». И свернул с дороги в объезд налево. Когда же подъехал к воротам, люди девицы-красавицы и его от них отпровадили. Когда же год минул, задумал и младший королевич покинуть лес и ехать к своей милой, чтобы около нее забыть свое горе. С этими думами он и пустился в дорогу и все время только о своей милой думал, поспешая до нее поскорее доехать, поэтому он и на золотую дорогу внимания не обратил. Конь его прямо по этой дороге и повез, и, когда он к воротам подъехал, ворота были перед ним отворены настежь, и девица-красавица встретила его с радостью, сказав: «Ты мой избавитель и повелитель всего моего королевства». Затем и свадьба была сыграна веселая-превеселая. Когда же свадебные празднества были окончены, молодая королева рассказала мужу, что его отец всюду разослал извещения о том, что сына прощает и зовет к себе. Тут он к отцу поехал и рассказал ему, как братья его обманули и как он обо всем этом умолчал. Старый король хотел их за это наказать, но они бежали на море и отплыли на корабле – и никогда более на родину не возвращались.

Жил-был однажды мужик-бедняк по прозванию Рак; повез он на двух волах воз дров в город и продал тот воз доктору за два талера. Доктор, расплачиваясь с ним за дрова, сидел за обедом; увидал мужик, как он отлично ел и пил, и позавидовал он ему, подумав: «Хорошо, кабы я мог доктором быть». В этих мыслях он постоял-постоял да наконец и спросил: «Не могу ли и я тоже доктором быть?» – «Отчего же, – сказал доктор, – это дело немудреное». – «А что же я для этого должен сделать?» – спросил мужик. «Прежде всего купи себе азбуку – есть такие, у которых на передней странице петушок изображен, – затем обрати своих волов и повозку в деньги и на те деньги купи себе приличное платье и прочее, что к докторскому делу относится; а в-третьих, вели себе изготовить вывеску с надписью и напиши на ней: «Я доктор Всезнайка», да и вели ее прибить у себя над входными дверьми». Мужик исполнил все по указанию доктора.

Немного спустя после того, как он принялся за докторство, у одного знатного и богатого господина были украдены деньги. Вот ему и рассказали, что в такой-то деревне живет доктор Всезнайка: тому и должно быть известно, где его деньги. Богач приказал заложить свою карету, приехал в указанную деревню и спросил: «Ты ли доктор Всезнайка?» – «Я», – отвечал мужик. «Ну так ступай со мной и разыщи мне украденные у меня деньги». – «Изволь, только чтобы и Гретель, жена моя, тоже со мною поехала». Богач был этим доволен и посадил их с собой в карету. Когда они приехали к богачу в дом, стол был уже накрыт, и он был за стол приглашен. «С удовольствием, – сказал мужик, – только чтобы и Гретель со мною же села». И уселся с нею за стол. Когда вошел слуга и принес блюдо с каким-то очень вкусным кушаньем, мужик толкнул жену под бок и шепнул ей: «Это первое», – намекая этим на блюдо. А слуга-то подумал, что он сказал: «Это первый», – и этим хотел сказать: «Это первый вор», намекая на воровство, в котором он и действительно принимал участие; вот он и перепугался, и сказал своим товарищам: «Доктор-то все знает! Беда нам! Ведь он сказал, что я первый!» Другой совсем было и к столу не хотел идти, однако же должен был явиться против воли. И чуть только он вступил в столовую с блюдом, мужик опять толкнул свою жену под бок и шепнул: «Грета, ведь это второе». И этот слуга перепугался и тоже поспешил уйти. Третьему не лучше пришлось; и тому послышалось, что о нем мужик сказал: «Это третий!» Четвертый должен был подать на стол закрытое блюдо, и хозяин дома сказал доктору: «Ну-ка, покажи свое искусство и отгадай, что на блюде положено?» А на блюде были раки. Мужик глянул на блюдо, не знал, как вывернуться, и сказал про себя: «Попался, несчастный Рак!» Как услышал это богач, так и воскликнул: «Да, угадал! Он, верно, знает и то, кто мои деньги взял!»

Четвертый слуга этих слов насмерть испугался и подмигнул доктору, чтобы тот к нему вышел из-за стола. Когда он вышел, все четверо слуг ему сознались, что украли деньги у господина своего; они охотно готовы были все вернуть, да еще и ему приплатить как следует, если только он их не выдаст, потому что им будет плохо. Указали они ему, где у них деньги припрятаны. Доктор остался всем этим очень доволен, вернулся к столу и сказал: «Ну, сударь, надо теперь мне в свою книгу заглянуть, чтобы сказать, где ваши деньги припрятаны». Тем временем пятый слуга залез в печку и хотел подслушать, что еще доктор знает. А тот открыл азбуку и перелистывал ее, отыскивая изображение петушка; сразу он отыскать его не мог, да и сказал наконец: «Да знаю же я, что ты здесь, и до тебя доберусь-таки!» Слуга-то в печке подумал, что доктор это о нем говорит, да как выскочит из печки, как крикнет: «Он все знает!» И повел мужик богача к тому месту, где деньги лежали, а кто их украл, о том не сказал ему; получил от обеих сторон много денег в награду и прославился на весь околоток.

Маялся некогда на свете бедный дровосек, работая с утра до поздней ночи. Скопив себе малую толику деньжонок, он сказал сыну: «Ты мое единственное детище, и я хочу свои деньги, заработанные кровавым потом, обратить на твое обучение; если ты чему-нибудь путному научишься, то можешь пропитать меня в старости, когда мои руки и ноги служить не станут и я должен буду поневоле сидеть дома». Пошел юноша в высшее училище, стал учиться старательно, так что учителя его похваливали; в школе оставался он довольно долго. Пройдя и еще одну школу, но не во всем еще добившись полного знания, юноша затратил весь бедный достаток отца и должен был к нему вернуться. «Жаль, – сказал отец с грустью, – жаль, что ничего более не могу тебе дать и по нынешней дороговизне не могу отложить ни грошика: зарабатываю только на насущный хлеб». – «Дорогой батюшка, – сказал юноша, – не заботьтесь об этом! Коли есть на то воля Божья, то все устроится к лучшему; я как-нибудь уж сам справлюсь». Когда отец задумал ехать в лес на заготовку дров, чтобы на этом что-нибудь заработать, сын сказал ему: «И я пойду с тобою и стану тебе помогать». – «Сыночек, – сказал отец, – трудненько это тебе будет! Ведь ты к тяжелой-то работе непривычен и ее не выдержишь; да к тому же у меня всего один топор и денег нет на покупку другого». – «Ступай к соседу, – сказал сын, – призайми у него топор на время, пока я сам себе топор заработаю».

Занял отец топор у соседа, и на следующее утро пошли они на рассвете в лес вместе. Сын помогал отцу и при этом был свеж и бодр. Когда солнце стало у них над головою, отец сказал: «Вот теперь поотдохнем да пообедаем, так потом работа еще лучше пойдет». Сын взял свой кусок хлеба в руки и сказал: «Ты, батюшка, отдохни; а я-то не устал, хочу побродить по лесу и поискать птичьих гнезд». – «Ох ты, шутник! Чего тебе там по лесу бегать? Еще устанешь так, что и руки не поднять будет… Сидел бы лучше здесь со мною».

Однако же сын ушел в лес, съел свой хлеб и стал весело посматривать в чащу зеленых ветвей – не увидит ли где гнезда. Так ходил он туда и сюда, пока не наткнулся на громадный ветвистый дуб, старый-престарый и толщиною-то в пять обхватов. Остановился он под дубом, посмотрел на него и подумал: «На этом дубе, вероятно, не одна птица свое гнездо свивает?» И вдруг ему показалось, что он слышит как будто чей-то голос… Стал прислушиваться и точно услышал, как кто-то говорил глухим голосом: «Выпусти меня, выпусти меня». Стал он кругом оглядываться и ничего не мог заметить; однако ему показалось, будто голос выходил из-под земли. Тут он и крикнул: «Да где же ты?» Голос отвечал: «Я тут, около корней дуба. Выпусти, выпусти меня!» Стал юноша рыться под деревом и разыскивать около корней, пока не отыскал небольшого стеклянного сосуда, запрятанного в ямке. Поднял он склянку, посмотрел против света и увидел, что там прыгает что-то вроде лягушки. «Да выпусти же, выпусти меня», – воскликнуло снова это существо, и юноша, ничего дурного не предполагая, вытащил пробку из склянки. Тотчас же вышел из нее какой-то дух и начал расти, расти так быстро, что в несколько мгновений перед изумленным юношей предстало страшное чудовище ростом с полдуба. «А знаешь ли ты, – воскликнуло чудовище страшным голосом, – чем вознагражу я тебя за то, что ты меня оттуда выпустил?» – «А почем мне знать?» – бесстрашно отвечал юноша. «Так знай, что я тебе за это шею сломаю!» – воскликнул дух. «Так ты бы мне это раньше должен был сказать, – отвечал юноша, – тогда бы я тебя и оставил в склянке… А я перед тобой ни в чем не провинился – сошлюсь на людей»… – «На людей? А мне что до того? – грозно продолжал дух. – Заслуженное тобою ты все же должен получить. Или ты думаешь, что я в награду сидел так долго в склянке? Нет – в наказание! Я не кто иной, как могущественный Меркурий, – и кто меня отсюда выпустит, тому я должен сломить шею». – «Ну-ну, потише! – отвечал смелый юноша. – Не спеши! Еще прежде-то я должен знать, точно ли ты сидел в этой небольшой склянке и действительно ли ты тот самый дух? Коли ты опять сумеешь в нее влезть, тогда я тебе поверю, и тогда уж делай со мною что хочешь». Дух отвечал высокомерно: «Немудрено мне это доказать тебе». Опять свился в маленькое и тоненькое существо, каким был вначале, и опять влез через узкое горлышко в ту же склянку. Но едва только он там очутился, юноша быстро заткнул склянку пробкой, бросил ее под корни дуба, на старое место, и таким образом обманул духа. Он уж собирался уйти к своему отцу, но дух стал жалобно кричать: «Ох, выпусти же, выпусти меня!» – «Ну уж нет! – отвечал смельчак. – Во второй-то раз не выпущу! Кто на мою жизнь посягал, того уж я, конечно, не выпущу из рук, поймавши». – «Коли ты меня выпустишь, – крикнул дух, – я тебе столько дам, что тебе на весь твой век хватит!» – «Нет, ты меня обманешь, как и в первый раз!» – «Ты сам от своего счастья отказываешься, – сказал дух, – верь, что я ничего дурного тебе не сделаю, а, напротив, награжу тебя!» Смельчак подумал: «А дай-ка я попытаю, может быть, он слово-то и сдержит? Дурного же он мне ничего не может сделать». Откупорил он склянку, и дух снова поднялся из нее, вытянулся и вырос в великана. «Вот тебе твоя награда, – сказал он и подал юноше маленькую тряпочку, вроде пластыря, добавив: – Если ты этим краем проведешь по ране, то рана заживет; а если другим краем потрешь сталь или железо – оно обратится в серебро». – «Это надо мне сначала испробовать», – сказал юноша; подошел к дереву, рассек кору его топором и провел по этому месту одним краем тряпочки – кора плотно срослась и след разреза изгладился. «Пожалуй, что ты и правду мне сказал, – проговорил юноша, обращаясь к духу, – теперь ступай своей дорогой». Дух поблагодарил его за свое освобождение, а юноша сказал спасибо духу за подарок и направился к отцу своему.

«Где это ты носился? – спросил его отец. – Зачем забыл о работе? Я же ведь сразу тебе сказал, что ты на это дело не пригоден!» – «Небось, батюшка! Еще успею нагнать». – «Ну да! Нагнать! Это уж непорядок!» – «А вот посмотри, батюшка, как я сейчас это дерево срублю: только треск пойдет!» Тут взял он свою тряпочку, провел ею по топору и ударил им о дерево со всего размаха; но железо превратилось в серебро, и лезвие топора загнулось. «Э-э, батюшка! Посмотрите, что это за дрянной топор вы мне дали – его совсем покривило!» Отец перепугался: «Что ты наделал! Ведь я теперь должен буду уплатить за топор, а чем я платить буду? В этом только и весь прок от твоей работы!» – «Не сердись, батюшка! – отвечал сын. – За топор уж я сам заплачу!» – «Ох ты, дурень! – крикнул отец. – Из каких денег ты заплатишь? У тебя только то и есть, что я тебе дам! Набрался всяких ученых затей, а в дровосеки не годишься!»

Немного спустя сын сказал отцу: «Батюшка! Я без топора работать не могу – лучше пойдем домой, отдохнем». – «Что такое? – сказал отец. – Или ты думаешь, что я так же, как ты, опущу ручки в кармашки? Я еще работать должен, а ты проваливай домой». – «Да я, батюшка, здесь еще в лесу впервой; я отсюда и дороги домой не найду; пойдемте вместе». Так как гнев у отца прошел, то он дал себя уговорить и пошел домой вместе с сыном. Тут и сказал он сыну: «Сходи да продай за что ни на есть испорченный топор; к тому, что выручишь от продажи, я должен буду еще приработать, чтобы уплатить соседу за топор». Сын взял топор и снес его в город к золотых дел мастеру; тот попробовал серебро, положил топор на весы и сказал: «Топор стоит четыреста талеров – столько у меня и наличных денег нет». Юноша сказал: «Дайте сколько у вас есть, остальное пусть останется за вами в долгу». Мастер дал ему триста талеров, а сто остался должен. Затем пошел юноша домой и говорит отцу: «У меня есть деньги; сходите спросите у соседа, сколько ему за топор следует?» – «Я и так знаю, – сказал отец, – следует талер и шесть грошей». – «Ну так дайте ему два талера двенадцать грошей – ровно вдвое; этого довольно!» – а затем дал отцу сто талеров и добавил: «В деньгах у вас никогда не будет недостатка – живите как вам вздумается». – «Боже ты мой! – воскликнул старик. – Да как ты такого богатства добился?» Тогда сын рассказал отцу, как все произошло и как он, понадеявшись на свое счастье, подцепил такую богатую находку. И вот с остальными деньгами он вновь возвратился в ту же школу, где был, и стал продолжать ученье, а так как он своим пластырем мог лечить все раны, то со временем он стал самым знаменитым врачом во всем свете.

У одного отставного солдата нечем было жить, и не знал он, как бы ему из той беды выпутаться. Вот он как-то вышел в лес, сколько-то прошел по лесу и повстречал там самого черта в виде маленького человечка. И сказал ему человечек: «Что с тобой? Ты невесело смотришь». Отвечал ему солдат: «Еще бы! Голод мучит меня, а денег у меня нет!» Черт и сказал ему: «Если ты у меня наймешься в слуги, тогда тебе достатка на весь век хватит; и служить тебе у меня придется всего семь лет – а там опять тебе воля вольная. Но только предупреждаю тебя: все семь лет ты не должен ни мыться, ни чесаться, ни бриться, не должен стричь ни ногтей, ни волос и глаз не протирать». Солдат сказал: «Ну что же? Пусть так и будет, коли нельзя иначе». И пошел вслед за человечком, который повел его прямехонько в ад. Там черт указал ему, что он должен был делать: огонь поддерживать под котлами, где сидели грешники, чистоту соблюдать в доме, сор за дверь выносить и всюду смотреть за порядком; но если бы он хоть разок заглянул в котлы, ему бы и самому было несдобровать. «Ладно, – сказал солдат, – я все это справлю». Затем старый черт ушел опять в свои странствования, а солдат приступил к исполнению своих обязанностей – стал подкладывать огонь, подметать сор и выносить за двери – все как было ему приказано. Когда старый черт вернулся из странствований, он посмотрел, все ли исполнено по его приказу, остался, по-видимому, доволен и вторично удалился. Солдат тем временем успел оглядеться и высмотрел, что котлы стояли кругом всей преисподней, под ними разведены были большие огни, а в котлах что-то варилось и клокотало. Ему бы смерть как хотелось заглянуть в котлы, да уж черт-то ему строго-настрого запретил! Наконец он не мог выдержать: с первого котла чуть-чуть приподнял крышку и заглянул туда. И что же? Он увидел там своего прежнего унтер-офицера! «А, голубчик! – сказал солдат. – И ты здесь? Прежде я у тебя был в руках, а теперь ты у меня!» – опустил крышку, поправил огонь да еще полешко подложил. Затем пошел он и ко второму котлу и у него тоже немного приподнял крышку, заглянул – и увидел там своего прапорщика: «А, голубчик! И ты здесь! Прежде ты меня в руках держал, теперь я тебя!» – опять захлопнул крышку и еще чурбашка подкинул, чтобы жару подбавить. Захотелось ему взглянуть, кто в третьем котле сидит, – и увидел генерала: «А, голубчик, и ты здесь! Прежде я у тебя был в руках, а теперь ты у меня». Сходил за мехами да хорошенько раздул под ним огонь. Так и правил он в течение семи лет свою службу в аду – и не мылся, не чесался, не брился, ни ногтей, ни волос не стриг и глаз не промывал; и семь лет показались ему так коротки, чуть не полугодом. Когда срок службы минул, пришел к солдату черт и говорит: «Ну, Ганс, ты что делал?» – «А вот я огонь под котлами разводил, везде подметал и сор за дверь выбрасывал». – «Но ты в котлы тоже заглядывал; еще счастье твое, что ты под те котлы дров подкладывал, а не то пришлось бы тебе с жизнью проститься. Теперь твой срок службы миновал, небось домой вернуться хочешь?» – «Да, хотелось бы посмотреть, что там мой батька поделывает?» – «Ну так вот, в награду за службу поди да набей себе полон ранец сором; его и домой захвати. Да смотри, уйди туда нечесаный и немытый, с неостриженными ногтями и бородой, с длинными волосами и непромытыми глазами, и, когда тебя станут спрашивать, откуда ты идешь, ты отвечай прямо: из ада; а спросят, кто ты таков, ты должен сказать: «Чертов чумазый братец и сам себе господин». Солдат промолчал и все исполнил, что ему черт приказал, хотя и не был своею наградою доволен.

Очутившись снова на белом свете, среди леса, снял он свой ранец со спины и хотел было его вытрясти; открыл его, а там вместо сора – чистое золото. «Вот этого уж я и не думал», – сказал он, был очень доволен таким превращением и вошел в город. Перед дверьми гостиницы стоял хозяин, и, когда солдат подошел к нему, тот перепугался, потому что солдат показался ему страшнее пугала огородного. Он его к себе подозвал и спросил: «Откуда ты?» – «Из ада». – «А кто ты таков?» – «Чертов чумазый братец и сам себе господин». Хозяин не хотел было и впускать его в гостиницу; но когда солдат показал ему золото, тот побежал и сам перед ним двери распахнул. Приказал солдат отвести себе лучшую комнату, ел и пил вдоволь, но не мылся и не чесался, как ему черт приказал; так и спать лег. У хозяина же этот ранец, набитый золотом, из ума не шел и покоя ему не давал; наконец он ночью в комнату к солдату пробрался и ранец украл.

На другое утро, поднявшись с постели, Ганс захотел рассчитаться с хозяином и идти далее, а ранца около него не оказалось. Но он тотчас принял такое решение: «Без своей вины я в беду впал». И немедленно повернул с пути прямо в преисподнюю. Рассказал там черту о своей напасти и стал просить его о помощи. Черт и сказал ему: «Садись, я тебя умою, причешу, побрею, обстригу тебе ногти и волосы и глаза промою». И, когда все это было сделано, он дал ему другой ранец, полнехонек сору, и сказал: «Ступай и скажи хозяину гостиницы, чтобы он тотчас же возвратил тебе твое золото, а не то я сам к нему явлюсь и унесу его сюда – пусть здесь наместо тебя огонь под котлами разводит». Солдат вышел из ада, пришел к хозяину и сказал ему: «Ты у меня украл золото; если не отдашь его, то придется тебе идти в ад на мое место, и будешь ты смотреть таким же чудищем, как и я». Хозяин поспешил ему возвратить украденное золото, прося никому о том не сказывать; и солдат с той поры разбогател не на шутку.

Пошел он по пути к своему отцу, купил себе какой-то плохонький холщовый сюртучишко и стал всюду на пути всех музыкой забавлять: он музыке научился у черта в аду. Пришлось ему однажды играть перед стариком королем, и тому так его музыка понравилась, что он пообещал за него выдать замуж старшую дочь. Но чуть только дочь услышала, что она должна выйти замуж за такого бродягу в дрянном белом сюртучишке, она сказала отцу: «Нет, уж я лучше утоплюсь, чем за него замуж пойду». Король не стал с нею спорить: отдал за него младшую, которая вышла за солдата по любви к отцу; таким образом, чертов чумазый братец получил королевну в жены, а по смерти старого короля – и все его царство.

Жил-был некогда на свете молодой парень, которого завербовали в солдаты; он бился храбро и был всегда впереди, там, где сыпался свинцовый горох. Пока длилась война, все шло ладно; но с заключением мира он получил отставку, и капитан сказал ему, что он может идти на все четыре стороны. Родители его померли, родительского крова у него уже не было; вот и пошел он к своим братьям и стал их просить, чтобы они прокормили его до начала новой войны. Но братья его были жестокосердны и сказали: «Где нам с тобой возиться? Ты нам не нужен, – поди сам себя прокорми». У солдата за душой было одно только его ружье, – его и взял он на плечо и задумал с ним брести по свету. Вот и пришел он на большую поляну, на которой ничего не было, только деревья кругом росли; под одним из них и присел бедняк и стал о своей судьбе раздумывать. «Денег у меня нет, – думал он, – и ничему-то я не научен, кроме военного ремесла; а теперь как мир заключен, так и не нужен я никому; вперед вижу, что придется подохнуть с голода». Вдруг послышался какой-то шум, и когда он оглянулся, то увидел перед собою незнакомца в зеленой одежде, молодцеватого на вид, но с прескверными лошадиными копытами вместо ног. «Знаю я, что тебе нужно, – сказал он солдату, – денег и всякого добра у тебя будет столько, сколько у тебя хватит сил потратить; но только я вперед должен знать, что ты не трус, чтобы на тебя даром не тратить деньги». – «Солдат – да чтобы трусом был! Об этом я что-то не слыхал… А впрочем, можешь испытать меня». – «Ладно, – сказал незнакомец, – вот оглянись-ка назад». Солдат оглянулся и увидел большого медведя, который с урчаньем шел прямо на него. «Ого! – сказал солдат. – Дай-ка я тебя, приятель, так под носом пощекочу, что у тебя к урчанью охота пропадет!» – приложился и выстрелом свалил медведя недвижным на землю. «Вижу, – сказал незнакомец, – что у тебя нет недостатка в храбрости; но я должен предложить тебе еще одно обязательное условие…» – «Если только оно не помешает спасению моей души, – сказал солдат; он уж знал, с кем имеет дело, – а то я ни на что не соглашусь». – «А вот сам увидишь, – сказал незнакомец, – ты должен пообещать мне, что в ближайшие семь лет не будешь мыться, бороды и волос не будешь чесать, ногтей не станешь стричь и молитв читать не будешь. Сверх того я дам тебе такую одежду и плащ, которые ты в течение этого времени должен носить не снимая. Коли ты не умрешь в течение этих семи лет, то будешь свободен и богат на всю жизнь». Солдат подумал о той крайности, в которой он находился, вспомнил, сколько раз случалось ему идти на смерть, и он решился еще раз в жизни рискнуть и дал свое согласие черту. Тот снял с себя зеленую одежду, подал ее солдату и сказал: «Если ты это платье наденешь и сунешь руку в карман, то всегда вынешь из него полнешеньку горсть денег». Потом он содрал с медведя шкуру и сказал: «Эта шкура должна тебе служить плащом и постелью; на ней ты должен спать и ни в какую иную постель не ложиться. По этому плащу ты и должен называться медвежником. Сказав эти слова, черт исчез.

Солдат надел зеленую одежду, сунул тотчас руку в карман и нашел, что все сказанное дьяволом было совершенно верно. Затем накинул он на плечо медвежью шкуру, побрел по белу свету, был очень весел и доволен и не упускал случая повеселить себя и потратить деньги. В первый год перемена в нем была еще не очень заметна, но во второй он выглядел настоящим чудовищем. Волосы почти закрывали ему лицо, борода походила на сплошной кусок грубого войлока, на пальцах были словно когти, а на лице – такой слой грязи, что хоть траву на нем сей. Кто его видел, тот от него прочь бежал; но так как он всюду раздавал бедным деньги, прося их молиться за него и просить у Бога, чтобы он в течение семи лет не умер, так как при том он за все отлично расплачивался, то он все же еще находил себе всюду приют. Но на четвертый год пришел он в гостиницу, и хозяин ее уже не хотел его впустить и даже в хлеву не соглашался поместить его, потому что боялся лошадей своих перепугать. Однако же когда медвежник сунул руку в карман и вытащил оттуда горсть червонцев, то хозяин несколько смягчился и отвел ему комнатку в заднем флигельке; но все же взял с него слово, что он не будет никуда из комнаты выходить, чтобы не пустить дурную славу о его гостинице.

В тот день вечером, когда медвежник сидел один и от всей души желал, чтобы условные семь лет поскорее прошли, он услышал в одной из смежных комнат громкий жалобный плач. Сердце у него было сострадательное; он отворил дверь в смежную комнату и увидел там пожилого человека, который плакал навзрыд, в отчаянии беспрестанно хватаясь за голову. Медвежник подошел к нему, но тот вскочил и собрался бежать. Наконец несколько оправившись от испуга и услышав человеческий голос, он опомнился, и медвежнику ласковым обращением к нему удалось-таки вынудить его к выяснению повода его сокрушений. Его достояние мало-помалу разлетелось прахом; он и его дочери должны были терпеть крайнюю нужду во всем и наконец так обеднели, что ему нечем было заплатить хозяину за квартиру и ему грозила тюрьма. «Коли у вас нет никаких других забот, – сказал медвежник, – то денег у меня достаточно и я могу вам помочь». Он призвал хозяина, уплатил ему долг постояльца и сверх того сунул еще несчастному в карман полный кошелек золота. Когда старик был таким образом избавлен от своих тяжких забот, он уж не знал, чем выразить признательность к своему благодетелю. «Пойдем ко мне, – сказал он, – дочери у меня чудные красавицы; выбирай себе из них любую в жены. Когда они узнают, что ты для меня сделал, то ни одна из них тебе не откажет. Ты, правда, не особенно красив; ну да жена тебя сумеет привести в порядок». Медвежнику это предложение пришлось по сердцу, и он пошел за своим новым знакомцем. Когда старшая дочь его увидела, она так ужаснулась его внешности, что взвизгнула и прочь побежала; другая хотя и не побежала и оглядела его с головы до пяток, однако же сказала: «Как же могу я взять себе в мужья того, кто и облика человеческого не имеет? Да я скорее вышла бы замуж за обритого медведя, которого мы здесь однажды видели; он старался казаться человеком – на нем был и гусарский ментик, и белые перчатки. Будь он только безобразен, я бы еще как-нибудь могла с ним свыкнуться…» А младшая дочь сказала: «Милый батюшка, это, верно, хороший человек, потому что он помог вам выпутаться из нужды; и если вы ему в награду за эту услугу обещали дочь в невесты, то ваше слово должно быть твердо». Жаль, что лицо медвежника было покрыто волосами и густым слоем грязи; а то было бы видно, как его сердце радовалось, когда он услышал эти добрые слова! Он снял кольцо с пальца, разломил его пополам и отдал одну половинку ей, а другую удержал при себе. На ее половинке написал он свое имя, а на своей половинке ее имя и просил ее тщательно поберечь эту половинку. Затем он простился с ней и сказал: «Я должен еще три года странствовать по белу свету и если не вернусь по истечении их, то ты свободна – это будет значить, что я умер. Но моли же Господа о том, чтобы он сохранил мне жизнь».

Бедная невеста оделась вся в черное, и каждый раз, как ее жених приходил ей на память, слезы навертывались у нее на глаза. Со стороны сестер своих она видела только насмешки и глумление. «Смотри, – сказала старшая, – не давай ему руки, а то он, пожалуй, по руке ударит тебя лапой!» – «Берегись, – говорила вторая сестра, – медведи ведь большие сластены; так если ты ему понравишься, он, пожалуй, еще съест тебя». – «Тебе всегда придется исполнять его волю, – говорила старшая, – а не то он, пожалуй, еще ворчать станет». А вторая сестра подхватывала: «Ну зато свадьба будет веселая – медведи-то ведь хорошо пляшут!» Невеста молчала и не давала сбить себя с толку. А медвежник тем временем бродил по белу свету, из места в место, делая добро где мог и подавал бедным щедрую милостыню, прося их, чтобы они за него молились. С рассветом последнего дня условленных семи лет он снова вышел на ту же поляну и сел под одно из деревьев, которые росли кругом ее. Вскоре засвистал ветер, и черт явился перед ним хмурый и сердитый; он бросил ему старое его платье, а от него потребовал обратно свою зеленую одежду. «Нет, погоди еще! – сказал ему медвежник. – Сначала ты еще меня очистить должен». Волей-неволей пришлось черту воды принести, чтобы обмыть медвежника, пришлось расчесать ему волосы и обрезать ногти. И стал он по-прежнему бравым военным, да еще, пожалуй, красивее прежнего.

Когда черт благополучно удалился, то у медвежника полегчало на сердце. Он пошел в город, оделся в богатую бархатную одежду, сел в повозку, запряженную четверкой саврасых коней, и поехал к дому своей невесты. Никто его узнать не мог. Отец невесты счел его за знатного полковника и ввел прямо в комнату, где сидели его дочки. Он должен был сесть за столом между двумя старшими: они угощали его вином, клали ему на тарелку лучшие куски, и им казалось, что они еще никогда не видывали мужчины красивее его. Невеста же сидела против него в своем черном платье, глаз на него не поднимала и слова не проронила. Когда же он наконец спросил отца, не отдаст ли он за него одну из своих дочерей, обе старшие дочери вскочили из-за стола и побежали в свою комнату, собираясь нарядиться в лучшие платья, потому что каждая из них воображала, что именно она и есть избранница этого красавца. Приезжий гость, оставшись наедине со своею невестою, вынул половинку кольца и бросил в тот кубок, который он ей подал. Она приняла кубок, выпила его – и как же забилось ее сердце, когда она увидела на дне половинку кольца. Она вынула свою половинку кольца, которую носила на шее, на ленточке, приложила ее к этой половинке, и оказалось, что обе части как раз подходят одна к другой. Тогда он сказал ей: «Я твой нареченный жених, которого ты видела медвежником; но теперь, по милости Божией, я вновь получил свой человеческий образ и вновь очистился». Он подошел к ней, обнял ее и поцеловал. Между тем обе сестры невесты вошли в комнату в полном наряде, и, когда увидели, что приезжий красавец достался на долю их младшей сестре, да еще услышали, что он и есть тот самый медвежник, они выбежали из комнаты, исполненные злобы и ярости: одна утопилась в колодце, другая повесилась на дереве. Вечером кто-то постучался у дверей невестина дома, и когда жених отпер двери, то увидел перед собою черта в его зеленой одежде. «Видишь ли, – сказал черт, – за одну твою душу я теперь две души получил!»

Летним временем вышли однажды медведь и волк в лес на прогулку, и услышал медведь такое чудесное пение какой-то птицы, что даже спросил: «Братец волк, что это за птичка, что так хорошо поет?» – «О, это царица всех птиц, – сказал волк, – перед нею все мы должны преклоняться…» А птица-то была королёк. «Коли так, – сказал медведь, – так мне бы очень хотелось посмотреть на ее царский дворец; пойдем, сведи меня туда». – «Так-то не водится, – сказал волк, – тебе придется подождать прибытия самой царицы». Вскоре после того прилетела госпожа царица и корм держала в клюве, и супруг ее – тоже, и оба собирались питать своих птенцов. Медведь охотно бы последовал за ними, но волк удержал его за рукав и сказал: «Нет, ты должен обождать, пока царь и царица опять отлетят». Заметили они то дупло, в котором было свито гнездо королька, и пошли прочь. Но медведю не терпелось: хотелось посмотреть на царский дворец, и он немного спустя опять вернулся на то же место. А царь-то с царицею как раз в это время были в отлете; заглянул медведь в дупло и видит – лежат там пять или шесть птенцов в гнезде. «Так это-то царственный дворец! – воскликнул медведь. – Ну так жалкий же этот дворец! Да и вы, какие вы царские дети? Вы – сущая дрянь!» Как услыхали это юные птенцы корольки, так и озлились, и закричали: «Нет, мы не дрянь! Наши родители – честные люди! Медведь! Так и знай – придется тебе за эти слова отвечать!» Медведь и волк этой угрозы испугались; они поворотили оглобли и убрались в свои берлоги. А юные птенцы-корольки продолжали кричать и шуметь, и, когда их родители опять вернулись с кормом, они им сказали: «Мы не прикоснемся ни к одной мушиной ножке, хотя бы нам пришлось и помирать от голода, пока вы не подтвердите нам, что мы дети честных родителей, а не дрянь. А то приходил сюда медведь и осмелился нас так выбранить!» Тогда сказал старый королёк: «Успокойтесь, это будет доказано!» Затем он полетел со своею супругою к пещере медведя, опустился перед входом в нее и крикнул туда: «Старый ворчун медведь, зачем ты выбранил моих детей? Это тебе даром не пройдет – мы это дело кровавой войной решим!» Таким образом, объявлена была медведю война, и к ней были призваны все четвероногие: бык, осел, весь рогатый скот, олень, лось и все сколько ни есть зверей на земле. А королёк созвал всех, летающих в воздухе: не только птиц, больших и малых, но также и мух, и комаров, и пчел, и шершней.

Когда пришло время войне начинаться, королёк выслал разведчиков, чтобы узнать, кто назначен главноначальствующим в неприятельском войске. Комар был на этой стороне хитрее всех, летал по лесу, где неприятель собирал свои силы, и наконец уселся под листком на дереве, под которым дан был неприятельскому войску пароль. Вот и поднялся со своего места медведь, подозвал к себе лисицу и сказал: «Лиса, ты лукавее всех зверей! Тебе и быть генералом и предводительствовать нами». – «Хорошо, – сказала лисица, – но какой же условный знак будет нами принят?» Никто не знал. Тогда лисица проговорила: «Хвост у меня прекрасный, длинный и пушистый и очень напоминает собою пучок красных перьев; если я хвост буду держать прямо и вверх, это будет значить, что все идет ладно, и вам всем тогда наступать следует; а если я опущу хвост, то бегите что есть мочи». Все это выслушал комар, полетел обратно и обо всем в подробности доложил корольку.

Когда наступил тот день, в который предстояло дать решительную битву, сбежалось все четвероногое воинство с таким шумом, что земля от него дрожала; и королёк также прилетел по воздуху со своим войском, которое кричало, носилось и жужжало в воздухе так, что становилось страшно; и стали оба войска сходиться на битву… А королёк и выслал шершня, приказав ему ужалить лисицу в самый хвост. После первого укола жалом лисица только вздрогнула да ногой дрыгнула, однако же вынесла боль и все еще продолжала держать хвост прямо и высоко; при втором уколе жала она его на мгновение опустила; при третьем – не выдержала, взвизгнула и подвернула хвост между ног. Чуть только это звери завидели, им пришло в голову, что все уже потеряно, и все они пустились бежать – каждый к своему логовищу. Так птицы и выиграли сражение.

Тогда полетели и королёк, и его супруга к своим деткам и закричали им: «Дети, радуйтесь, и кушайте, и пейте на здоровье – победа за нами». Молодые птенчики, однако, отвечали: «И теперь еще есть не станем; пусть-ка прежде медведь придет к нашему гнезду да извинится и признает, что мы дети честных родителей». Полетел королёк к логовищу медведя и крикнул: «Старый ворчун, ступай-ка к гнезду моих птенцов, проси у них прощенья да признай их детьми честных родителей, не то я у тебя все ребра пересчитаю». И вот поплелся медведь в великом страхе к гнезду и просил извинения. Только тут уж юные птенцы королька были вполне удовлетворены, сели в кружок – ели и пили и веселились до поздней ночи.

Однажды жила-была бедная, богобоязненная девочка; жила она со своею матерью одна, и есть у них стало нечего. Тогда вышла она в лес и повстречалась там со старухою, которая уже заранее знала, в чем ее горе, и подарила ей горшочек, да такой, что ему стоило только сказать: «Горшочек, вари», – и он начинал варить чудесную, сладкую кашицу; а скажи ему: «Горшочек, полно», – и он тотчас же переставал варить. Принесла девочка свой горшочек к матери домой, и так они от своего голода и бедности были избавлены и могли кушать сладкую кашицу сколько душе угодно. Случилось однажды, что девочки не было дома, а ее мать и скажи: «Горшочек, вари». И стал он варить, и напитал ее досыта; захотела она, чтобы он не варил больше, да слово-то позабыла. А горшочек-то варит да варит: каша уж и через край вылезает, а он все варит; уж и кухня, и весь домик кашей наполнились, а затем и второй дом, и вся улица кашей залиты, словно бы горшочек задумал наварить каши на весь белый свет – и беда для всех настала, и никто не может той беде помочь. Наконец, когда уж изо всей деревни один только домик остался кашей не залит, вернулась девочка домой и только сказала: «Горшочек, полно!» – и перестал горшочек варить… А столько наварил, что, кому надо было в город из деревни ехать, тот должен был себе в каше проедать дорогу!

Достал мужик из угла свою палку и стал говорить жене своей: «Трина, надо мне далеко отсюда сходить, и только дня через три могу я опять сюда вернуться. Если этим временем заглянет к нам торговец скотом да задумает купить наших трех коров, то ты можешь их отдать ему, но не дешевле двухсот талеров – слышишь ли?» – «Ступай с Богом, – отвечала жена, – уж я это все справлю». – «Ну да, справлю! – ворчал муж. – Была ты умна в ребятах, да голову зашибла, с тех пор и ум у тебя вышибло!.. Но я тебе вперед говорю: если ты тут что-нибудь напутаешь, я тебе так спину палкой нагрею, что целый год помнить будешь!» Затем он и пустился в дорогу.

На другое утро пришел торговец скотом, и хозяйке не пришлось с ним много разговаривать. Осмотрев коров и узнав их цену, он сказал: «Эту цену дам охотно, потому они ее стоят. Сейчас их с собою и возьму». Он отвязал их от стойла и выгнал из хлева во двор. Уж он собирался и ворота отпирать, чтобы вывести их на улицу, когда хозяйка ухватила его за рукав и сказала: «Ты прежде отдай мне двести талеров, а не то я скота тебе отпустить не могу». – «Это верно! – отвечал торговец. – Да вся беда в том, что я свою мошну дома забыл. Да вы не тревожьтесь, я обеспечу вам уплату. Двух-то коров возьму с собою, а третью оставляю у вас – она будет вам служить хорошим залогом». Хозяйке это полюбилось, она отпустила торговца с коровами и подумала: «Вот Ганс-то мой как порадуется, когда увидит, что я так умно распорядилась!» Муж вернулся, как сказал, на третий же день и тотчас спросил, проданы ли коровы? «Ну, конечно, – отвечала ему жена, – и как ты сказал, за двести талеров. Пожалуй, они столько-то и не стоили, да торговец взял их, не торгуясь». – «А деньги где?» – спросил муж. «Да денег-то у меня нет, – отвечала жена, – он, видишь ли, забыл свою мошну дома и обещал их вскоре принесть; зато он оставил мне хороший залог». – «Какой залог?» – «А одну из трех коров; и он не ранее ее получит, как заплатив за остальных двух. Да я к тому же умно распорядилась – оставила из трех коров ту, которая поменьше, благо и ест она меньше всех». Муж, конечно, разгневался, взмахнул своей палкой и собирался немедленно ей дать обещанную награду; но вдруг опустил палку и сказал: «Вижу, что ты глупее всех баб во всем Божьем мире, но мне тебя жаль… Вот пойду на дорогу и три дня сряду буду ждать, не встречу ли кого-нибудь глупее тебя. Если мне посчастливится, то я тебя избавлю от наказанья; а не найду, так ты немедленно получишь то, что тебе следует».

Вышел он на большую дорогу, сел на камень и стал выжидать: что-то будет. Вот и видит: едет к нему по дороге телега и на телеге едет баба стоя, хотя ей было бы удобнее присесть на охапку соломы, положенную в телеге, или идти рядом с волами, впряженными в телегу. Мужик и подумал: «Ну эта, верно, из тех, какие мне нужны». Вскочил с места и давай бегать, как полоумный, перед самой телегой. «Чего тебе надо, куманек? – сказала ему встречная баба. – Я тебя не знаю, откуда это ты взялся?» – «Да я с неба упал, – отвечал ей хитрец, – так не можете ли вы меня опять туда же взвести?» – «Нет, куманек, дороги туда не знаю. Но если ты точно с неба упал, то, конечно, можешь сказать, как там живется моему мужу – он уж там года три… Чай видел ты его там?» – «Видеть-то видел, да ведь нельзя же, чтобы всем хорошо жилось. Он там овец пасет, и эта скотинка ему немало хлопот делает: то по горам лазает, то в глушь какую-нибудь затешется – а он всюду за ней бегай да сгоняй. Ну и обтрепался, платьишком пообносился – лохмотьями с тела сваливается. Портных там вовсе нет: святой Петр, как ты сама по сказке знаешь, никого из них туда не впускает». – «Ай, батюшки! Кто бы это мог подумать? – вскрикнула баба. – А знаешь ли, что я сделаю? Принесу сюда его праздничное платье, которое еще висит у меня дома в шкафу, – в нем он там еще и пощеголять может. А ты уж будь так добр, возьмись его доставить». – «Нет, так-то не ладно! – сказал хитрец. – Одежды никакой нельзя приносить с собою на небо – ее еще у ворот снимают». – «Ну так вот что! – спохватилась баба. – Я вчера свою чудесную пшеницу продала и порядочные деньжонки за нее выручила – вот эти деньги-то и пошлю ему. Ведь уж если ты кошель-то в карман сунешь – этого, конечно, никто не приметит». – «Ну коли нельзя иначе, – возразил мужик, – так я тебе готов такое удовольствие сделать». – «Вот только посиди здесь, – сказала она, – я съезжу домой за кошелем и скорехонько вернусь. Я ведь не сажусь на вязку соломы, а еду стоя – так волам везти легче». И погнала волов; а мужик подумал про себя: «Ну эта дура не из последних, и если она мне точно привезет деньги, то моя жена может порадоваться своему счастью, потому что я ее избавлю от побоев». И точно, немного спустя баба бегом прибежала, деньги принесла, да еще сама ему в карман деньги сунула. Не удовольствовавшись этим, она еще перед уходом горячо его поблагодарила за его обязательность.

Придя к себе домой, баба повстречала сына, вернувшегося с поля. Она ему рассказала, каких диковинок наслушалась, и добавила еще к этому: «Очень я рада тому, что нашелся мне случай послать кое-что моему бедненькому муженьку… Кто ж его знал, что он там, на небе, будет в чем-нибудь терпеть нужду». Сын слушал ее, развеся уши от удивленья, и сказал наконец: «Матушка, ведь этаких-то выходцев с неба не каждый день встретишь! Вот и хочу я сейчас того человека разыскать; пусть он мне расскажет, каково там живут и как работают». Он сел на коня и помчался что есть мочи на розыски. Разыскал мужика; тот сидел под ивой и только что сбирался считать деньги, полученные от его матери. «А не видал ли ты здесь человека, который с неба пришел?» – крикнул юноша нашему хитрецу. «Видел, он уж в обратный путь направился и вот взобрался на ту гору, с которой ему все же до неба ближе путь. Ты его еще, пожалуй, и нагонишь, если поскачешь поскорее». – «Ах, – сказал юноша, – я за день-деньской поистомился, а едучи сюда, и совсем устал; ты человека того знаешь, так садись на моего коня, поезжай да уговори его сюда вернуться». «Ого! – подумал мужик. – У этого парня, кажется, тоже царя в голове нет!» – и потому ответил: «Что же, могу сделать для вашего удовольствия». Вскочил в седло и поскакал самой крупной рысью. Парень просидел на дороге до самой ночи, но мужик не вернулся к нему. «Верно, – подумал он, – тот, что с неба пришел, очень спешил туда возвратиться и потому не захотел сюда прийти, а мужик-то этот и отдал ему моего коня для передачи отцу моему». Он пошел домой и сказал своей матери: «Я батюшке лошадь отправил, чтобы ему не все пешком за овцами-то там бегать». – «И отлично сделал, – отвечала она, – ноги у тебя молодые, так ты можешь и без лошади обойтись».

А мужик, вернувшись домой, поставил коня рядом с коровой, оставленной в залог, потом пришел к жене и сказал: «Трина, на твое счастье, я нашел двоих, которые еще проще и еще глупее тебя; на этот раз я тебя от побоев избавлю и приберегу их до другого раза». Затем он закурил свою трубку, уселся в дедовское кресло и стал говорить: «Недурное дельце я обделал! За двух тощих коров получил в обмен сытую лошадь да еще туго набитый кошель денег в придачу. Кабы с глупости, то всегда такие барыши приходилось брать, то я бы, пожалуй, ее и уважать готов». Так мужик про себя раздумывал; но тебе-то, конечно, простаки таких умников милее?

Старик-мельник жил на старой мельнице; не было у него ни жены, ни детей, и только три батрака находились у него в услужении. После того как они пробыли у него уже несколько лет, он им сказал однажды: «Я уж стар и не прочь бы на печку завалиться; а вы ступайте по белу свету, и тот из вас, который приведет мне лучшего коня, получит от меня мельницу во владение, да пусть уж меня до самой смерти и прокармливает». А третий-то батрак служил у мельника младшим рабочим, и все его считали глупым, и мельницу ему не прочили; да и сам-то он не думал, что она ему достаться может. Вот и вышли они все трое на поиски, и когда пришли к первой деревне, то двое старших сказали глупому Гансу: «Оставайся-ка ты здесь, все равно тебе ни в жизнь не добыть ни одной клячи!» Ганс, однако же, от них не отставал, и когда наступила ночь, подошли они втроем к пещере, в которой и легли спать. Те двое, что поумнее, дождались, пока Ганс заснул, а затем встали и ушли, покинув Ганса одного, и думали, что очень тонко поступили (а им еще придется за это поплатиться!)… Когда солнце взошло и Ганс проснулся, он увидел, что лежит в глубокой пещере, стал кругом оглядываться и воскликнул: «Господи, да где же это я?» Тут он поднялся, выкарабкался из пещеры, вышел в лес и подумал: «Один я здесь и покинут всеми! Как доберусь я теперь до своего коня?» Между тем как он так шел да раздумывал, попалась ему навстречу маленькая пестрая кошечка и сказала ему ласково: «Ганс, куда ты собрался?» – «Ах, отстань! Ведь ты мне ни в чем не можешь оказать помощи!» – «Я знаю, чего ты желаешь, – сказала кошечка, – ты хочешь сыскать красивого коня. Пойдем со мною и будь ты мне в течение семи лет верным слугою; так я тебе такого коня достану, какого ты в жизни в глаза не видывал!» – «Предиковинная кошка, – подумал Ганс, – но я все же хочу посмотреть, правду ли она говорит?» И вот она взяла его с собою в свой заколдованный замок, где вся прислуга у нее состояла из кошечек, и все проворно и весело бегали по лестницам вверх и вниз. Вечером, когда кошечка с Гансом за стол садились, три кошки должны были утешать их музыкою: одна играла на басу, другая на скрипке, третья в трубу трубила, преусердно раздувая щеки. Чуть они кончили обедать, стол тотчас выносился, кошечка говорила: «Ну-ка, Ганс, потанцуй со мной». – «Нет, – отвечал он, – с кошкой я никогда не танцевал и танцевать не стану». – «Ну так уложите его спать», – говорила кошечка остальным кошкам. Тогда одна светила ему свечой в его опочивальне, другая разувала его, третья снимала с него чулки, четвертая задувала свечку, когда он был раздет. Наутро они опять приходили и помогали ему выбраться из постели: одна надевала ему чулки, другая подвязывала подвязки, третья приносила обувь, четвертая умывала его и потом утирала ему лицо своим хвостиком. «Это она очень ловко и мягко умеет делать», – говорил Ганс. Но и он, в свою очередь, должен был служить кошечке и каждый день рубить дрова; на это выдавался ему и топор серебряный, и клин, и пила – тоже серебряные, и колотушка медная. И вот он колол дрова для кошечки, жил у нее в доме, сладко ел и пил, но ни с кем не виделся, кроме пестрой кошечки и ее свиты. Однажды она сказала ему: «Ступай и выкоси мне мой лужок да высуши мне траву». И дала ему косу серебряную, а брусок золотой, но приказала все ей возвратить в точности. Ганс пошел и исполнил то, что ему было приказано; выкосив луг, он принес косу, брусок и сено обратно и спросил, не может ли она теперь ему выплатить заслуженное им вознаграждение. «Нет, – сказала кошечка, – прежде ты мне должен еще одно дело сделать: вот тут и бревна на строение серебряные, и топор, и скрепы, и все необходимое тоже из серебра; построй мне из всего этого небольшой домик». Ганс домик построил и сказал, что теперь он все выполнил, а лошади обещанной все еще нет. А между тем условленные семь лет протекли словно полгода. Спросила его кошечка, не хочет ли он выбрать из ее лошадей? «Хочу», – сказал Ганс. Тогда она ему открыла домик, и, чуть только дверь отворилась, видит он – стоят там в стойле двенадцать лошадей, статных да таких красивых, что на них сердце радовалось! Потом она его накормила, напоила и сказала: «Ступай теперь домой; твоего коня я тебе не дам с собою, а вот через три дня сама приеду и коня приведу». Вот и собрался Ганс в дорогу, и она сама ему показала, как пройти на мельницу. Не дала она ему даже и нового платья, и должен он был остаться в своем старом, заштопанном полукафтане, – а он в течение семи лет стал ему всюду и короток, и узок. Когда он домой вернулся, то и другие два батрака тоже пришли на мельницу: оба привели коней с собою, да у одного-то был хром, а у другого – слеп. Спросили его батраки: «Ганс, а где же твоя-то лошадь?» – «Через три дня будет здесь». Те расхохотались и сказали: «Ну да уж коли ты-то лошадь добудешь, так уж настоящая будет!» Пошел Ганс в дом, но мельник сказал ему, чтобы он с ними не садился за стол – такая-то у него одежонка рваная и лохмотная, что пришлось бы за него стыдиться, если бы кто чужой вошел. Вот и вынесли они ему немного еды за двери, и когда вечером все спать пошли, то двое других не хотели ему и постели дать, и он наконец должен был забраться в гусиный загон и улечься на жесткой соломе. Наутро, когда он проснулся, три дня-то уж и миновали; и вдруг подъехала повозка, запряженная шестериком коней, и все они так и блестели – посмотреть любо! А при повозке был и слуга, который вел в поводу седьмую лошадь, для бедного Ганса. Из повозки же вышла красавица королевна и вошла на мельницу, и эта королевна была та самая пестрая кошечка, у которой бедный Ганс семь лет прослужил. Она спросила у мельника, где его младший батрак. Мельник отвечал ей: «Его мы и пустить на мельницу не можем – он весь в лохмотьях; ну и валяется где-то в гусином загоне». Королевна приказала сейчас его позвать. Привели его, и он вынужден был рукой придерживать свой полукафтан, чтобы прикрыть прорехи. Тут слуга королевны развязал чемодан с богатым платьем, вымыл батрака и приодел, и вышел он король королем. Затем королевна захотела посмотреть на тех лошадей, которые приведены были другими батраками: одна оказалась хромой, другая слепой. Тут приказала она своему слуге привести седьмую лошадь; как увидел ее мельник, так и сказал, что такой лошади еще у него на дворе и не бывало. «А эту лошадь я привела твоему младшему батраку», – сказала королевна. – «Ну так ему и отдаю мельницу», – сказал мельник. Но королевна подарила мельнику коня да оставила за ним и мельницу; а сама взяла своего верного Ганса, посадила с собою в повозку да с ним и уехала. Поехали они сперва к тому маленькому домику, который Ганс построил серебряным плотничьим инструментом, а домик тот обратился в большой замок, и все в том замке серебряное да золотое; там они с ним и свадьбу сыграли, и стал он богат, так богат, что на весь его век богатства хватило. Вот людям добрым и наука: пусть не говорят, будто кто неумен, так уж ни на что и не пригоден.

Гора с горой не сходится, а человек с человеком, и добрый, и злой, где-нибудь все же сойдутся. Вот так-то однажды на пути сошлись портной с башмачником. Портной был небольшого роста, красивый малый и притом всегда веселый и довольный. Он увидел издали башмачника, и так как он по его котомке узнал уже, каким ремеслом тот занимается, то он ему в насмешку и запел:

Башмачник шутить не любил: наморщил рожу, словно уксусу напился, и намеревался ухватить портного за шиворот. Но весельчак портной стал смеяться, подал ему свою фляжку и сказал: «Ведь это я шутя! Вот на-ка, отхлебни да и уйми свою желчь». Башмачник и точно здорово отхлебнул из фляги, и по лицу его стало заметно, что гроза развеялась. Он возвратил флягу портному и сказал: «Я отхлебнул из нее порядком; ну да что об этом говорить? Пилось бы, пока пить хочется! А не хочешь ли ты со мною вместе идти путем-дорогою?» – «И прекрасно, – отвечал портной, – если только ты не прочь идти со мною в большой город, где и в работе не бывает недостатка». – «Вот именно туда-то я и направлялся! – сказал башмачник. – Ведь в небольшом местечке и заработаешь немного; а в деревнях люди охотнее босиком ходят, чем в сапогах». И пошли они далее уж вместе.

Досуга-то у них обоих было довольно, а поесть-то им было почти нечего. Придя в большой город, они всюду ходили и бродили, всюду свое ремесло предлагали, и портному везло не на шутку… Он был такой свежий, да розовый, да веселый, что каждый охотно давал ему работу; а посчастливится, так еще и от хозяйской дочки то здесь, то там поцелуйчик перепадет. Когда он сходился с башмачником, то в его узле было всегда больше добра. Угрюмый башмачник скроит, бывало, сердитую рожу и сам про себя думает: «Чем человек лукавее, тем и счастья ему больше!» Однако же портной начинал хохотать, а то и запевал песенку и все полученное делил с товарищем пополам. А если шевелилась в его кармане пара грошей, то он еще и угостит, бывало, да по столу от радости стучит так, что вся посуда пляшет, – и это называлось у него: «Легко заработано, живо и спущено».

Пространствовав некоторое время, пришли они однажды к большому лесу, через который пролегала дорога к городу, где жил король. Но через лес вели две тропинки – одна в семь дней протяжения, другая всего в два. Однако ни один из них не знал, которая из тропинок короче. Оба странника наши уселись под дубом и стали совещаться, как они запасутся и на сколько дней возьмут с собой хлеба. Башмачник и сказал: «Надо на большее время рассчитывать – я возьму на всякий случай хлеба на семь дней с собою». – «Что-о? – воскликнул портной. – Чтобы я стал на своей спине тащить запас хлеба на семь дней, словно вьючная скотина, так что и шеи повернуть нельзя будет?! Нет, я на Бога понадеюсь и ни о чем не стану заботиться! Ведь деньги у меня в кармане и зимой и летом – те же, а хлеб-то в жаркое время не только засохнет, а еще и заплесневеет. И платье себе не шью с запасом… Как это может быть, чтобы мы не нашли настоящей дороги? Возьму себе запасу на два дня – и вся недолга». И вот каждый купил себе свой запас хлеба, и пустились оба в лес наудачу.

В лесу было тихо, как в церкви. Ни ветерок не веял, ни ручей не журчал, ни птички не пели, и сквозь густолиственные ветви не проникал ни один солнечный луч. Башмачник не говорил ни слова; он был подавлен тяжестью своего хлебного запаса до такой степени, что пот струями катился с его сумрачного и сердитого лица. А портной был веселешенек, подпрыгивал, насвистывал или напевал песенку и думал про себя: «И Бог на небе радуется, видя меня такого веселого». Так шло дело два дня сряду, но когда и на третий день лесу все не было конца, а портной-то уж весь свой хлеб приел, то он невольно стал падать духом, однако все еще бодрился, возлагая надежду на Бога и на свое счастье. На третий день он лег под вечер под деревом голодный и на следующее утро голодным же и поднялся. То же было и на четвертый день пути, и когда башмачник садился на поваленное дерево, чтобы съесть свою порцию хлеба, портному – увы! – приходилось только смотреть на это со стороны. Если он просил кусочек хлеба у товарища, тот только посмеивался и говорил: «Ты был постоянно такой веселый, ну так теперь попробуй, каково невеселым быть! Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!» – Одним словом, он был к нему безжалостен. Но на пятое утро бедный портной не мог уж и на ноги подняться и от истощения с трудом мог произнести слово; щеки его побелели, а глаза его покраснели. Тогда башмачник сказал ему: «Сегодня я тебе дам кусочек хлеба, но за это я тебе выколю правый глаз». Несчастный портной, которому очень жить хотелось, не мог избегнуть этой крайности; поплакал он еще раз обоими глазами и затем подставил их под острый нож бессердечного башмачника, который и выколол ему правый глаз. Тут пришло на память портному то, что говаривала ему в детстве мать, когда, бывало, он чем-нибудь полакомится в кладовой: «Ешь столько, сколько можешь, а терпи столько, сколько должно». Когда он съел свой дорого оплаченный кусок хлеба, он опять вскочил на ноги, позабыл о своем несчастии и утешал себя хоть тем, что он одним-то глазом еще может хорошо видеть. Но на шестой день пути голод сказался снова и защемил его за сердце. Он почти упал под дерево и на седьмое утро уже не мог от слабости подняться: он видел смерть у себя за плечами. Тут башмачник и сказал ему: «Я хочу из сострадания дать тебе и еще один кусок хлеба; но даром не дам, а выколю тебе еще и другой глаз за это». Тут только осознал портной все свое легкомыслие, стал просить милосердного Бога о прощении и сказал башмачнику: «Делай, что ты должен делать, а я постараюсь все вынести; но помысли о том, что Господь Бог наш не сразу произносит свой суд над человеком: придет, пожалуй, и иной час, в который ты получишь возмездие за злодеяние, не заслуженное мною. Я при удаче делился с тобою всем, что у меня было. Мое ремесло все в том, чтобы стежок на стежок сажать… Ведь если ты лишишь меня обоих глаз, то мне останется только одно – идти нищенствовать. Сжалься же надо мною хоть настолько, чтобы не покинуть меня в лесу одного, а не то мне здесь придется пропасть напрасною смертью». Но башмачник, позабывший о Боге, вынул нож, выколол портному и левый глаз. Затем он дал ему кусок хлеба, подал ему конец палки в руку и повел его вслед за собою.

Когда солнце закатилось, они вышли из лесу; перед лесом, на поляне, стояла виселица. Туда-то и привел башмачник своего слепого спутника, покинул его около виселицы и пошел своею дорогою. Измученный усталостью, болью и голодом, несчастный заснул и проспал всю ночь. Чуть утро забрезжилось, он проснулся, но не знал, где он лежит. А на виселице висели двое горемык, и у каждого на голове сидело по ворону. Вот и начал один из висельников говорить другому: «Брат мой, спишь ты или нет?» – «Нет, не сплю!» – отвечал ему другой висельник. «Так вот что я тебе скажу, – заговорил снова первый, – роса, которая нынешнею ночью падала на нас с виселицы, обладает особою способностью – она возвращает зрение каждому, кто ею омоет глаза. Кабы это знали слепцы, так многие бы снова могли получить зрение, кому даже и в голову не приходит, что это возможно». Услышав это, портной вытащил платок из кармана, омочил его росою в траве и отер им свои глазные впадины. Вскоре после того портной увидел, как солнце стало вставать из-за горы, и перед ним на равнине раскинулся большой королевский город, с его дивными воротами и сотнями башен, и загорелись, заискрились на островерхих вышках золотые кресты и золотые яблоки… Он мог различить каждый листок на деревьях, увидел снова птиц, летавших мимо, и мошек, которые толклись в воздухе. Он вынул иглу из кармана и когда убедился, что может по-прежнему вдеть нитку в ушко, – сердце его запрыгало от радости. Он упал на колени, благодарил Бога за оказанную ему милость и прочел утреннюю молитву; не забыл он помолиться и за бедных грешников, которые покачивались на виселице. Затем он вскинул свой узелок на плечо, махнул рукою на перенесенные сердечные муки и пошел далее, припевая и посвистывая.

Первое, что ему встретилось на пути, был карий жеребенок, носившийся по полю на полной свободе. Портной схватил было его за гриву, собираясь вскочить на него и проехать на нем в город. А жеребенок стал просить, чтобы он его освободил. «Я еще слишком молод, – сказал он, – и худощавый портняжка, как ты, может мне сломать спину; пусти меня побегать, покуда я окрепну. Может быть, придет и такое время, когда я тебя за это вознагражу». – «Ну что же? Побегай, – сказал портной, – вижу я, что ты до этого охотник». Он еще прихлестнул его маленько хворостинкой, и тот, от радости вскинув вверх задними ногами, помчался в открытое поле, перепрыгивая через изгороди и рвы.

Но портняга-то со вчерашнего дня ничего не ел. «Солнце-то теперь вижу, – говорил он сам себе, – а хлеба во рту ни крошки не чую. Первое, что встречу на пути – хотя бы и не очень съедобное, – не уйдет от моих рук». Как раз в это время аист преважно расхаживал по лугу. «Стой, стой! – закричал портной, хватая его за ногу. – Не знаю, годен ли ты в пищу или нет, но мой голод не позволяет мне долго разбирать – сверну тебе голову да зажарю тебя». – «Не делай этого, – сказал ему аист, – я – птица священная, никто мне зла никакого не делает, и я сам приношу людям немалую пользу. Коли ты пощадишь мне жизнь, я тебе сам когда-нибудь пригожусь». – «Ну так проваливай, куманек долговязый», – сказал портной. Аист поднялся вверх, свесив на лету свои длинные ноги, и преспокойно полетел вдаль.

«Что же это будет? – говорил сам себе портняга. – Голод мой все возрастает, а желудок становится все тощей и тощей; нет – уж теперь что мне на дороге попадется, то пиши пропало!» Вот и увидел он, как в пруду плавает пара утят. «Кстати вы пожаловали», – сказал он, подхватил одного из них и сбирался ему свернуть шею. Тут старая утка, засевшая в камышах, стала громко кричать, подлетела к портному с раскрытым клювом и слезно его молила, чтобы он сжалился над ее несчастными детками. «Подумай, – сказала она, – как бы стала сокрушаться твоя мать, если бы кто задумал тебя у нее унести да шею свернуть». – «Ну успокойся! – сказал добродушный портной. – Твои детки останутся в целости», – и опять опустил утенка в пруд.

Отвернувшись от пруда, портной очутился перед старым дуплистым деревом и увидел, что дикие пчелы то и дело влетают в дупло и вылетают из него. «Вот и награда за доброе дело готова! – воскликнул портной. – Хоть медком-то потешу себя». Но пчелиная матка вылезла из улья, пригрозила ему и сказала: «Коли ты коснешься моего роя да вздумаешь разорить мой улей, то мы вопьемся в твое тело десятью тысячами наших жал, словно раскаленными иглами. Если же оставишь нас в покое и пойдешь своей дорогой, то мы тоже тебе когда-нибудь пригодимся».

Увидел портняга, что и здесь ничего не поделаешь. «Три блюда пусты, да и на четвертом нет ничего, – с этого сыт не будешь!» – подумал он. Потащился он со своим голодным брюхом в город, и так как был в это время полдень, то в гостиницах кушанье было уже готово и он мог тотчас же сесть за стол. Насытившись, он сказал себе: «Теперь пора и за работу!» Походил он по городу, стал себе искать хозяина и вскоре приобрел хорошее положение. А так как ремесло свое он знал основательно, то ему удалось немного спустя приобрести известность, и каждый хотел непременно сшить себе платье у маленького портного. С каждым днем его положение улучшалось. «Я, кажется, все так же шью, как прежде, – сказал он, – а между тем дела мои день ото дня идут лучше и лучше». Наконец уж и сам король возвел его в звание своего придворного портного.

Но ведь вот как на свете бывает! В тот самый день, когда он был удостоен этой почести, и его бывший товарищ тоже был возведен в придворные башмачники. Когда тот увидел портного и притом заметил, что у него целы оба глаза, его вдруг стала мучить совесть. «Прежде чем он мне станет мстить, – подумал он, – я постараюсь ему вырыть яму». Ну а уж давно известно, что кто другому яму роет, нередко сам в нее вваливается. Вечерком, покончив с работой, после наступления сумерек, башмачник прокрался к королю и сказал: «Господин король, этот портной – человек высокомерный и похвастал как-то, будто он может добыть ту золотую корону, которая с давних пор из твоей казны пропала». – «Это было бы мне очень приятно», – сказал король; приказал позвать к себе на другое утро портного и велел ему или добыть эту корону, или же навсегда покинуть город. «Ого, – подумал портной, – уж очень он на меня надеется… И если король вздумал требовать от меня то, чего никто из людей сделать не может, так я и до завтра ждать не стану, – сегодня же выеду из города». Связал он свой узел, но едва только задумал выйти из ворот, сгрустнулось ему, что он должен покидать свое счастье и уходить из города, в котором дела у него шли так хорошо. Он подошел к тому пруду, где познакомился с утками, и увидел, что старая утка, которой он пощадил утенка, сидит на берегу и очищает себе перья клювом. Та его тотчас узнала и спросила, чем он так опечален. «Немудрено запечалиться – ты это и сама поймешь, как узнаешь мое горе», – отвечал утке портной, и все рассказал ей по порядку. «Ну коли только-то, – сказала утка, – так еще этому горю пособить можно. Та корона к нам в пруд попала и лежит на дне; мы ее тотчас и добыть можем. Ты только расстели свой платок на берегу». Нырнула она со своими двенадцатью утятами и несколько мгновений спустя всплыла снова: она сидела внутри самой короны, а двенадцать ее утят плыли вокруг, подложив свои клювы под корону и поддерживая ее на поверхности воды. Они подплыли к берегу и положили корону на платок. И представить себе нельзя, что это была за корона, когда ее осветило солнце и она заблистала тысячами драгоценных камней. Портной связал свой платок четырьмя концами в узелок и отнес ее к королю, который себя не помнил от радости и повесил портному золотую цепь на шею.

Когда башмачник увидел, что первая проделка ему не удалась, то он задумал и другую: явился к королю и сказал: «Господин король, портной-то теперь уж так вознесся, что хвалится, будто сумеет из воску слепить весь королевский замок со всем, что в замке находится». Король позвал портного и приказал ему вылепить из воску весь королевский замок со всем, что в нем и около него находилось, и если не вылепит или не будет хватать в его слепке хоть одного гвоздя в стене, то придется ему всю жизнь просидеть в подземелье. Портной подумал: «Ну дело-то не к лучшему идет! Это уж никому не под силу выдержать!» – вскинул узел на спину и пошел из города. Когда он подошел к дуплистому дереву, присел он у корня его и опустил голову на грудь. Пчелы полетели из улья, и матка пчелиная стала его спрашивать: «Почему это у него голова на плечах не держится? Или шея у него ослабела?» – «Эх, не знаешь ты, какое горе мне сердце давит», – отвечал портной и рассказал ей, чего от него король потребовал. Пчелы стали между собою жужжать и гудеть, и матка пчелиная сказала: «Ступай себе домой, приходи опять утром в это же время да приноси с собою большое покрывало – все ладно будет». Он и точно вернулся домой, а пчелы полетели к королевскому замку, влетели в его открытые окна, оползали все уголки его и самым тщательным образом все обозрели. Потом они полетели в улей и так быстро сделали восковой слепок замка, что он словно разом вырос и поднялся. Уже к вечеру все было готово, а когда портной пришел на другое утро, то увидел перед собою все это прекрасное здание; и вылеплено оно было гвоздок в гвоздок, черепичка в черепичку; при этом было оно тонко исполнено, бело как снег и очень приятно пахло медом. Портной осторожно завернул это дивное произведение в свое покрывало и принес его к королю, который надивиться ему не мог, поставил его в самом большом из своих покоев и подарил портному большой каменный дом в награду.

Но башмачник не унывал: и в третий раз пошел к королю; он сказал: «Господин король, портному-то шепнул кто-то, что на дворе вашего замка вода в фонтане не бьет; так он похвастал, что может фонтан тот заставить в вышину выше человеческого роста бить, да еще притом и струя его как хрусталь чиста будет». Позвал король портного к себе и говорит ему: «Если завтра же утром не станет у меня вода во дворе струею бить, то на этом же самом дворе палач сократит твое тело на целую голову». Бедняга портной и раздумывать не стал и поспешил за городские ворота; а так как теперь опасность грозила его жизни, то слезы так и катились у него по щекам. Между тем как он, грустный, шел по дороге, к нему подбежал жеребенок, которого он когда-то выпустил на волю и который успел обратиться в славного карего конька. «Настало теперь время, – сказал он, – когда и я могу тебе отплатить за твое доброе дело. Я уж знаю, что тебя печалит; садись же поскорее на меня верхом – я теперь таких двоих снести могу». Портной словно ожил от этих слов; разом вскочил на коня, а конь во весь мах помчался к городу – и прямо во двор замка. Там он с быстротою молнии три раза обежал кругом и затем пал наземь. И вдруг что-то страшно грохнуло: кусок земли с середины двора взлетел мигом вверх и перелетел через замок, и тотчас вслед за тем струя воды, вышиною в человека на коне, стала бить вверх и была чиста как хрусталь, и солнце играло на ней своими разноцветными лучами. Когда король это увидел, он вскочил от изумления, подошел к портняге и обнял его в присутствии всех.

Однако же счастье было непродолжительно. У короля дочерей было много, и притом одна красивее другой, а сына не было ни одного. И вот злой башмачник четвертый раз пошел к королю и сказал: «Господин король, портной-то все не унимается в своем высокомерии. Теперь вот хвастает, что если бы он захотел, то аист тебе сразу бы сынка за пазухой принес!» Король приказал позвать портного и сказал: «Если ты так сделаешь, что мне через девять дней будет сын принесен, то я выдам за тебя свою старшую дочь». «Велика эта награда, – подумал про себя портняга, – чего-чего из-за нее не сделал бы… Только вишни-то эти уж очень высоко висят: полезешь за ними, да подломится ветка – пожалуй, и лоб расшибешь!» Пошел он домой, сел на свой рабочий стол, поджав ноги, и стал обдумывать, что ему делать. «Нет! – воскликнул он наконец. – Так жить нельзя спокойно! Надо отсюда уехать!» Связал свой узелок и поспешил выйти из города. Как вышел на луга, так и увидел там своего приятеля аиста, который, словно ученый муж, преважно расхаживал взад и вперед, иногда приостанавливался, удостаивал лягушку своего особого внимания и наконец ее проглатывал. Аист подошел к нему и с ним поздоровался. «Вижу я, что у тебя котомка за плечами; зачем же ты это задумал покинуть город?» Портной рассказал ему, чего король от него потребовал, а он исполнить не может, – и жаловался на свою горькую участь. «Ну ты из-за этого не очень себя круши, – сказал аист, – в этой беде я тебе помогу. Давным-давно уже ношу я в этот город младенцев в пеленах – отчего же мне и принца не принести? Ступай себе домой и будь спокоен. От нынешнего дня через девять дней приходи в королевский замок – и я туда же прибуду». Пошел портняга домой и в назначенное время направился в замок. Вскоре после того прилетел и аист и постучался в окно. Портной отворил ему, и долговязый кум осторожно вошел в окошко и пошел размеренными шагами по гладкому мраморному полу; в длинном клюве его был ребенок, прелестный, как ангельчик, и протягивал ручонки к королеве. Аист положил ей ребенка на колени, и она его целовала и миловала и была вне себя от радости. Аист же перед отлетом снял с себя свою дорожную сумку и передал ее королеве. Сумка набита была свертками с цветными сахарными горошинками, и королева разделила их между своими маленькими дочками. А старшей ничего не досталось – ей дали веселого портного в мужья. «Ну, – сказал он, – теперь мне все кажется, что Бог мне на шапку послал! Видно, права была моя матушка, когда говорила: кто на Бога надеется да счастьем не обделен, тому пропадать не приходится».

Пришлось башмачнику тачать те башмаки, в которых портняга отплясывал на своей свадьбе; а затем ему приказано было навсегда покинуть город. Пошел он по дороге к лесу, и она привела его к виселице; изморенный дневным жаром, терзаемый злобою и ненавистью, он бросился на землю около виселицы. Но чуть только он закрыл глаза, собираясь заснуть, оба ворона, сидевшие на головах висельников, с зловещим карканьем слетели к нему и выклевали ему очи. Обезумевший от боли и ужаса, он устремился в лес, да там, вероятно, и сгинул, потому что с той поры никто его не видал и о нем не слыхивал.

Жил-был однажды мужик, у которого и денег, и добра было достаточно; но как ни был он богат, а все кое-чего недоставало к его полному счастью: у него от жены его детей не было. Частенько случалось, что его соседи-мужики по пути в город смеялись над ним и спрашивали его, почему у него детей нет. Это наконец озлобило его, и когда он пришел домой, то сказал жене: «Хочу иметь ребенка! Хоть ежа, да роди мне!» И точно, родила ему жена ребенка, который в верхней части тела был ежом, а в нижней мальчиком, и когда она ребенка увидала, то перепугалась и сказала мужу: «Видишь ли ты, что наделал своим недобрым желанием». – «Что будешь делать? – сказал муж. – Крестить его надо, а никого нельзя к нему в крёстные позвать». Отвечала мужу: «Мы его иначе и окрестить не можем как Гансом-ёжиком». Когда ребенка крестили, священник сказал, что его «из-за игл ни в какую порядочную постельку положить нельзя». Вот и приготовили ему постельку за печкой – подостлали немного соломки и положили на нее Ганса-ёжика. И мать тоже не могла кормить его грудью, чтобы не уколоться его иглами. Так и лежал он за печкою целых восемь лет, и отец тяготился им и все думал: «Хоть бы он умер!» Но Ганс-ёжик не умер, а все лежал да лежал за печкой. Вот и случилось, что в городе был базар и мужику надо было на тот базар ехать; он спросил у своей жены, что ей с базара привезти? «Немного мяса да пару кружков масла для домашнего обихода», – сказала жена. Спросил мужик и у работницы – та просила привезти ей пару туфель да чулки со стрелками. Наконец он сказал: «Ну а тебе, Ганс-ёжик, что должен я привезти?» – «Батюшка, – сказал он, – привези мне волынку». Вернувшись домой, мужик отдал жене, что было по ее приказу куплено, – мясо и масло, отдал работнице ее чулки и туфли, наконец полез и за печку и отдал волынку Гансу-ёжику. И как только Ганс-ёжик получил волынку, так и сказал: «Батюшка, сходи-ка ты в кузницу да вели моего петушка подковать – тогда я от вас уеду и никогда более к вам не вернусь». Отец-то обрадовался, что он от него избавится; велел ему петуха подковать, и, когда это было сделано, Ганс-ёжик сел на него верхом да прихватил с собою еще свиней и ослов, которых он сбирался пасти в лесу. В лесу же должен был петушок поднять Ганса-ёжика на высокое дерево; там и сидел он и пас ослов и свиней, пока стадо у него не разрослось; а отец ничего о нем и не знал. Сидя на дереве, Ганс-ёжик надувал свою волынку и наигрывал на ней очень хорошо. Случилось мимо того дерева королю ехать, заблудившемуся в лесу, и вдруг услышал он музыку; удивился король и послал своего слугу узнать, откуда слышна музыка. Тот осмотрелся и увидел только на дереве петушка, на котором сидел верхом еж и играл на волынке. Приказал король слуге своему спросить, зачем он там сидит – да, кстати, не знает ли он, какою дорогою следует ему вернуться в свое королевство? Тогда Ганс-ёжик слез с дерева и сказал, что сам покажет дорогу, если король письменно обяжется отдать ему то, что он первое встретит по возвращении домой на своем королевском дворе. Король и подумал: «Это немудрено сделать! Ведь Ганс-ёжик не знает грамоты, и я могу написать ему что вздумается». Вот и взял король перо и чернила, написал что-то на бумаге и передал Гансу; а тот показал ему дорогу, по которой король благополучно вернулся домой. А дочь-то его, еще издали завидев отца, так ему обрадовалась, что выбежала навстречу и поцеловала его. Тут и вспомнил он о Гансе-ёжике, и рассказал дочери все, что с ним случилось, и что он какому-то диковинному зверю должен был письменно обещать то, что ему дома прежде всего встретится; а тот зверь сидел верхом на петухе, как на коне, и чудесно играл на волынке. Рассказал король дочке, как он написал в записи, что «первое встречное Гансу-ёжику не должно достаться», – потому тот грамоте не разумеет. Королевна обрадовалась и похвалила отца, потому она все равно к тому зверю не пошла бы.

Ганс-ёжик тем временем продолжал пасти свиней и ослов, был весел, посиживая на своем дереве, и поигрывал на волынке. Вот и случилось, что другой король заблудился в том же лесу и, проезжая под деревом со своими слугами и скороходами, тоже не знал, как ему из этого большого леса выбраться. Услышал и он издалека чудесную музыку волынки и приказал своему скороходу пойти и разузнать, что это такое. Побежал скороход к дереву, на котором сидел петух, а на нем и Ганс-ёжик верхом. Скороход спросил Ганса, что он там делает. «А вот пасу моих ослов и свиней; а ты чего желаешь?» Скороход отвечал, что его господин со свитою своею заблудился и не может найти дороги в свое королевство – так не выведет ли он их на дорогу? Тогда Ганс-ёжик сошел с дерева со своим петухом и сказал старому королю, что он укажет ему дорогу, если тот отдаст ему в собственность первое, что встретится ему, по приезде домой, перед его королевским замком. Король на это согласился и утвердил договор своею подписью. После этого Ганс поехал вперед на своем петухе, показал королю дорогу, и тот благополучно добрался до дому. Когда он въезжал во двор – в замке была большая радость. И вот его единственная дочь, красавица собой, выбежала ему навстречу, бросилась на шею, и целовала его, и радовалась возвращению своего старого отца. Она стала его расспрашивать, где он так замешкался, а отец и рассказал ей, как он заблудился и как попал наконец на дорогу. «Может быть, я бы и совсем к тебе не вернулся, кабы не вывел меня на дорогу какой-то получеловек и полуёж, который где-то гнездился на дереве, сидя верхом на петухе, и отлично играл на волынке… Ну я и должен был пообещать, что отдам ему в собственность то, что по возвращении моем домой прежде всего встречу на моем королевском дворе». И он добавил, как ему было больно, что встретилась ему дочь. Но дочь сказала, что из любви к отцу охотно пойдет за этим полуежом и получеловеком, когда он за нею придет.

А между тем Ганс-ёжик пас да пас своих свиней, а от тех свиней родились новые свиньи, и размножилось их наконец столько, что они наполнили собою весь лес. Тогда уж Гансу-ёжику не захотелось более оставаться в лесу, и он приказал сказать отцу, чтобы тот очистил от скота все хлевы в деревне, потому что он собирается пригнать в деревню огромное стадо, из которого каждый – коли сколько хочешь себе на потребу. Эта весть отца его только опечалила, так как тот думал, что Ганса-ёжика давно и в живых уже нет. А Ганс сел себе преспокойно на своего петушка, погнал перед собою свое стадо свиней в деревню и приказал свиней колоть; поднялся от этой резни и от рубки мяса такой стук и шум, что за два часа пути до деревни было слышно. Затем Ганс-ёжик сказал отцу: «Батюшка, прикажите-ка кузнецу еще раз перековать моего петушка, тогда я на нем от вас уеду и уже до конца жизни домой не вернусь». Велел отец перековать петушка и был очень рад тому, что сынок его никогда более не желает возвращаться в его дом.

Ганс-ёжик поехал сначала в первое королевство, в котором король отдал такой приказ: если приедет в его страну кто-нибудь верхом на петухе да с волынкой в руках, то все должны в него стрелять, его колоть или рубить – лишь бы он каким-нибудь образом не проник в его замок. Когда Ганс-ёжик подъехал к замку на своем петухе, все бросились на него, но он дал своему петуху шпоры, перелетел через ворота замка к самому окну королевского покоя и стал кричать, что король должен ему выдать обещанное, а не то и он, и дочь его должны будут поплатиться жизнью. Тут стал король свою дочку уговаривать, чтобы она к Гансу-ёжику вышла, ради спасения его и своей собственной жизни. Вот она нарядилась вся в белое, а отец дал ей карету с шестериком лошадей и богато одетыми слугами, а также и денег и всякого добра. Она села в карету, и Ганс-ёжик со своим петушком и волынкой сел с нею рядом – распрощались с королем и поехали, и отец-король подумал, что ему уж никогда более не придется с дочерью свидеться. Но дело вышло совсем не так, как он думал: недалеко отъехав от города, Ганс-ёжик сорвал с королевны нарядное платье, наколол ей тело своими иглами до крови и сказал: «Вот вам награда за ваше коварство! Убирайся, ты мне не нужна». И прогнал ее домой – и была им она опозорена на всю жизнь.

А сам Ганс-ёжик поехал далее на своем петушке и со своей волынкой к другому королю, которого он также вывел из леса на дорогу. Тот уже отдал приказ, что если явится к его замку кто-нибудь вроде Ганса-ёжика, то стража должна была ему отдать честь оружием, свободно пропустить его, приветствовать его радостными криками и провести в королевский замок. Когда королевна увидала приезжего, то была перепугана, потому что он уж слишком показался ей странен, но она и не подумала отступить от обещания, данного отцу своему. Она приняла Ганса-ёжика очень приветливо, и он был с нею обвенчан; вместе пошли они и к королевскому столу, и сели рядом, и пили, и ели. По наступлении вечера, когда уж надо было спать ложиться, королевна очень стала бояться игл Ганса-ёжика; а он сказал ей, что бояться она не должна, потому что он ей не причинит никакого вреда. В то же время он сказал старому королю: «Прикажи поставить четырех человек на страже около дверей моей опочивальни, и пусть они тут же разведут большой огонь; войдя в опочивальню и ложась в постель, я скину с себя свою ежовую шкурку и брошу ее на пол перед кроватью; тогда те четверо пусть разом ворвутся в опочивальню, схватят шкурку и бросят ее в огонь – да присмотрят, чтобы она вся дотла сгорела». И вот, едва пробили часы одиннадцать, он ушел в свою комнату, скинул шкурку и бросил на пол около кровати; те, что были на страже за дверьми, быстро вошли в комнату, схватили шкурку и швырнули ее в огонь. Когда же шкурка сгорела дотла, Ганс-ёжик очутился в постели таким же, как и все люди, только все тело у него было как уголь черное, словно обожженное. Король прислал к нему своего врача, который стал обливать его всякими хорошими снадобьями и растирать бальзамами; и стал он совсем белый, и молодой, и красивый. Увидев это, королевна была радешенька, и на следующее утро поднялись они превеселые, и стали пить и есть, и только тут по-настоящему были повенчаны, и Ганс-ёжик получил все королевство в приданое за своей супругой.

По прошествии нескольких лет Ганс задумал съездить с женою к своему отцу и сказал ему: «Я твой сын». Но отец отвечал ему, что у него нет сына, – один только и был такой, что родился покрытый иглами, словно еж, да и тот ушел бродить по белу свету. Однако же Ганс дал отцу возможность себя узнать; и тот радовался встрече с сыном и поехал с ним вместе в его королевство.

Вот и сказке конец,А мне за нее денег ларец.

У одной матери был мальчик лет семи, такой хорошенький и милый, что никто не мог взглянуть на него, не приласкав, а для матери он был милее всего на свете. Вдруг ребенок заболел внезапно, и Господь призвал его к Себе… Мать неутешно по нему плакала день и ночь. Но вскоре после того, как ребенок был погребен, он стал ночью являться на тех местах, где он при жизни сидел и играл; если мать плакала, плакал и ребенок и с наступлением утра исчезал. Но так как мать не унималась от плача, то ребенок пришел к ней однажды ночью в саване и с венком на голове, как был в гроб положен, присел в ногах ее постели и сказал: «Матушка, да перестань же плакать, а то мне нет покоя в моем гробике, потому что мой саван не просыхает от твоих слез – а они все на него прямо падают». Мать испугалась этих слов и не стала плакать более. На следующую ночь ребенок пришел опять; он держал в руке свечечку и сказал матери: «Видишь ли, теперь мой саван скоро совсем обсохнет и мне будет спокойно спать в моей могилке». Тогда мать возложила печаль свою на милосердие Божие, стала переносить свое горе спокойно и терпеливо, и ребенок не приходил уж к ней более и спокойно спал на своем могильном ложе.

Был однажды на белом свете богач, и у того богача жил слуга, который служил ревностно и честно, вставал каждое утро раньше всех и позже всех ложился вечером, и где была тяжелая работа, другим не по силам, там он всегда первый за нее принимался. При этом он ни на что не жаловался, был всегда доволен и всегда весел. Когда окончился год его службы, господин его не дал ему никакого жалованья и подумал: «Этак-то лучше – и я на этом сохраню кое-что, и он от меня не уйдет, а останется у меня на службе». Слуга не сказал ему ни слова и на второй год исполнял ту же работу, как и в первый, и даже тогда, когда и за второй год не получил никакого жалованья, – примирился с этим и остался по-прежнему на службе. По прошествии и третьего года господин спохватился, стал рыться в кармане, однако ничего из кармана не вынул. Тогда наконец слуга заговорил: «Я, сударь, честно служил вам три года сряду, а потому будьте так добры, дайте мне то, что мне следует получить по праву; мне бы хотелось от вас уйти и повидать белый свет». А скряга и отвечал ему: «Да, милый мой слуга, ты мне служил прекрасно и должен быть за это вознагражден надлежащим образом», – опять сунул руку в карман и грош за грошом отсчитал ему три гроша… «Вот тебе за каждый год по грошу – это большая и щедрая плата, какую ты мог бы получить лишь у очень немногих господ». Добряк слуга немного толку смыслил в деньгах, спрятал свой капитал в карман и подумал: «Ну теперь у меня полнешенек карман денег – так о чем мне и тужить? Да не к чему и затруднять себя тяжелою работой!»

И пошел путем-дорогою по горам, по долам, весело припевая и припрыгивая на ходу. Вот и случилось, что в то время, когда проходил он мимо кустов, вышел к нему оттуда маленький человечек и спросил: «Куда путь держишь, веселая голова? Вижу я, что ты ничем особенно не озабочен». – «А о чем же мне и печалиться? – отвечал парень. – Карман у меня полнешенек – в нем бренчит у меня жалованье, полученное за три года службы». – «А велика ли вся твоя казна?» – спросил человечек. – «Велика ли? А целых три гроша звонкой монетой!» – «Послушай, – сказал человечек, – я бедный, нуждающийся человек, подари ты мне свои три гроша: я уж ни на какую работу не пригоден, а ты еще молод и легко можешь заработать свой хлеб». Парень был добросердечный и притом почувствовал жалость к человечку; подал ему свои три гроша и сказал: «Прими Христову милостыньку, а я без хлеба не останусь». Тогда сказал человечек: «Видя твое доброе сердце, я разрешаю тебе высказать три желания – на каждый грош по желанию! – и все они будут исполнены». – «Ага! – сказал парень. – Ты, видно, из тех, которые любят пыль в глаза пускать! Ну да если уж на то пошло, то я прежде всего желаю получить такое ружье, которое бы постоянно попадало в намеченную цель; а во-вторых, желаю получить такую скрипку, на которой чуть заиграю, так чтобы все кругом заплясало; а в-третьих, если к кому обращусь с просьбою, так чтобы мне в ней отказу не было». – «Все это я тебе даю», – сказал человечек, сунул руку в куст – и поди ж ты! – достал оттуда словно по заказу и ружье, и скрипку. Отдавая и то и другое парню, он сказал: «Если ты кого попросишь о чем, то ни один человек на свете тебе не откажет».

«Вот у меня и есть все, чего душа желает!» – сказал сам себе парень. Вскоре после того повстречался ему на пути человек с длинной козлиной бородкой; он стоял и прислушивался к пению птички, сидевшей очень высоко, на самой верхушке дерева. «Истинное чудо! – воскликнул он наконец. – У такой маленькой твари и такой голосище! Эх, кабы она была моей! Жаль, что ей никто не может на хвост соли насыпать!» – «Коли только за этим дело стало, – сказал парень, – так птицу мы оттуда сейчас спустим!» – прицелился и так ловко попал, что птица упала с дерева в терновник. «Ступай, плутишка, – сказал парень человеку, – вынимай оттуда свою птицу». – «Ну что же? Я подберу свою птицу, коли уж вы в нее попали!» – сказал тот, прилег на землю и давай продираться внутрь тернового куста. Когда он залез в самую середину кустарника, вздумалось парню подшутить – взялся он за свою скрипку и давай на ней наигрывать. Тотчас же начал и человек этот поднимать ноги вверх и подскакивать, и чем более парень пилил на своей скрипке, тем шибче тот приплясывал. Но шипы терновника изодрали его дрянное платьишко, растеребили его козлиную бороденку и перецарапали ему все тело. «Да что же это за музыка! – крикнул наконец плут. – Что за музыка! Пусть господин перестанет играть – я вовсе не хочу плясать!» Но парень не очень его слушал и думал про себя: «Ты довольно людей помучил – пусть-ка теперь тебя терновник поцарапает!» – и продолжал наигрывать, а плут все выше и выше подскакивал, и лохмотья его одежды то и дело оставались на иглах терновника. «Ай вей! – взмолился плут. – Лучше уж я дам господину что он желает – дам целый кошелек с золотом – лишь бы он играть перестал!» – «О! Если ты такой щедрый, – сказал парень, – то я, пожалуй, и прекращу мою музыку; однако должен тебя похвалить – ты под мою музыку отлично пляшешь!» – затем получил от жидка кошелек и пошел своей дорогой.

Плут остался на том же месте и все смотрел вслед парню, пока тот совсем не скрылся из глаз; а тогда и начал кричать что есть мочи: «Ах ты, музыкант грошовый! Ах ты, скрипач из пивной! Погоди уж: дай мне с тобой с глазу на глаз встретиться! Так тебя пугну, что во все лопатки бежать от меня пустишься». И кричал, и ругался сколько мог. А когда он этою бранью немного пооблегчил себе душу, то побежал в город к судье. «Господин судья – ай вей! – извольте посмотреть, как на большой дороге какой-то злодей меня ограбил и что со мной сделал! Камень и тот должен был бы надо мною сжалиться! Извольте видеть: платье все в клочья изорвано! Тело исколото и исцарапано! И весь достаточек мой вместе с кошельком у меня отнят! А в кошельке-то все червонцы, один другого лучше! Ради бога, прикажите злодея в тюрьму засадить!» Судья спросил: «Да кто же он был? Солдат, что ли, что тебя так саблей отделал?» – «Ни-ни! – сказал плут. – Шпаги обнаженной при нем не было, только ружье за спиной да скрипка под бородою; этого злодея немудрено узнать!» Выслал судья свою команду, и его посланные легко отыскали парня, который преспокойно шел своей дорогой; да у него же и кошель с золотом нашли. Призванный в суд, он сказал: «Я к этому человеку не прикасался и денег у него не брал – он сам по доброй воле мне деньги предложил, лишь бы только я перестал играть на скрипке, потому что он не мог выносить моей музыки». – «Никогда! Как можно! – закричал плут. – Все-то он лжет!» Но судья и без того парню не поверил и сказал: «Плохое ты нашел себе оправдание – не может быть, чтобы этот человек тебе по доброй воле деньги дал!» – и присудил добродушного парня за грабеж на большой дороге к повешению. Когда его повели на казнь, плут не вытерпел, закричал ему: «А, живодёр! А, собачий музыкант! Теперь небось получишь заслуженную награду!» А парень преспокойно поднялся с палачом по лестнице на виселицу и, обернувшись на последней ступеньке, сказал судье: «Позвольте мне обратиться к вам перед смертью с некоторой просьбой!» – «Ладно, – сказал судья, – дозволяю, не проси только о помиловании». – «Нет, прошу не о помиловании, – отвечал парень, – а о том, чтобы мне напоследок дозволено было еще раз сыграть на моей скрипке». Плут закричал благим матом: «Ради бога, не дозволяйте, не дозволяйте ему!» Но судья сказал: «Почему бы мне ему этого не дозволить? Пусть потешится перед смертью, а затем – и в петлю». Но он и не мог отказать ему вследствие особого дара, который был тому дан человечком… Плут же стал кричать: «Ай вей! Ай вей! Вяжите, вяжите меня покрепче!» Тогда добродушный парень снял свою скрипку с шеи, настроил ее, и чуть только первый раз провел по ней, все стали шаркать ногами и раскачиваться – и судья, и писцы его, и судейские, и даже веревка выпала из рук того, кто собирался скрутить плута. При втором ударе смычка все подняли ноги, а палач выпустил добродушного парня из рук и приготовился к пляске… При третьем ударе все припрыгнули на месте и принялись танцевать – и судья с жидком впереди всех, и выплясывали лучше всех. Вскоре и все кругом заплясало, все, что сбежалось на базарную площадь из любопытства, – старые и малые, толстяки и худощавые, даже собаки и те стали на задние лапы и начали прыгать вместе со всеми. И чем долее играл он, тем выше прыгали плясуны, так что даже головами стали друг с другом стукаться, и напоследок все подняли жалобный вопль. Наконец судья, совсем выбившись из сил, закричал парню: «Дарю тебе жизнь, только перестань играть!» Добродушный парень внял его голосу, отложил скрипку в сторону, опять повесил ее себе на шею и сошел с лестницы. Тогда подошел он к плуту, который лежал врастяжку на земле, не будучи в силах перевести дыхание, и сказал ему: «Негодяй! Теперь сознайся, откуда у тебя деньги, не то сниму скрипку и опять стану на ней играть». – «Украл я, украл деньги! – закричал плут в отчаянии. – А ты честно их заработал». Услышав это, судья приказал вести плута на виселицу и повесить как вора.

Некогда жил на свете молодой парень, и обучился он слесарному мастерству, а затем сказал отцу, что хочет пойти побродить по белу свету и попытать свои силы. «Что же? – сказал отец. – Я против этого ничего не имею». – И даже дал ему сколько-то денег на дорогу. Пошел он всюду бродить и стал искать себе работу. Немного спустя не полюбилось ему слесарное мастерство, и задумал он поступить в егеря. Вот и попался ему навстречу егерь в зеленом платье, и спросил его, откуда он и куда направляется? «Да вот был в подмастерьях у слесаря, – отвечал молодец, – а теперь не понравилось мне это мастерство, захотелось в егеря поступить; так не возьмешь ли ты меня к себе в ученики?» – «О да, охотно! – сказал тот. – Если только ты захочешь за мною следовать». Вот и пошел с ним молодец, нанялся к нему на многие годы и выучился егерскому делу. Затем ему захотелось опять-таки повидать белый свет и самостоятельно попытать свои силы, и старый егерь за все годы службы дал ему в вознаграждение только духовое ружье, но такое, что он мог из него стрелять без промаха. Пошел молодец далее и пришел в очень большой лес – шел по нему целый день, а конца лесу все не было видно. Когда завечерело, он вскарабкался на высокое дерево, чтобы обезопасить себя от диких зверей. Около полуночи ему показалось, что вдали мерцает маленький огонек, и он высмотрел его сквозь ветви деревьев и запомнил, как к нему пройти. Снял он с себя шляпу и швырнул ее с дерева по направлению к свету, чтобы по ней и направиться, как слезет с дерева. Слез с дерева, направился к шляпе, надел ее опять на голову и прямехонько пошел вперед. Чем далее он шел, тем больше становился этот свет, а когда он к нему приблизился, то увидел громадный костер и около него трех великанов, которые жарили на вертеле целого вола. Один из них и сказал: «Попробую, можно ли уже есть мясо?» – отодрал кусок мяса и хотел было его в рот сунуть, но егерь выстрелом вышиб у него кусок мяса из руки. «Ну вот еще, – сказал великан, – ветром у меня кусок из рук вырвало!» – и взял себе другой. Чуть только он хотел его положить на зубы, егерь опять у него кусок изо рта выстрелом выбил; тогда этот великан, рассердившись, дал оплеуху другому великану, сидевшему с ним рядом, и проговорил: «Зачем ты у меня кусок изо рта вырвал?» – «И не думал вырывать, – отозвался тот, – это у тебя какой-нибудь меткий стрелок выстрелом изо рта его вышиб». Великан попытался было взять и третий кусок, да и тот егерь у него из руки вышиб. Тут стали говорить великаны между собою, что, «верно, хорош должен быть этот стрелок, который чуть не изо рта кусок вышибать может…» – «Такой-то стрелок и нам бы мог быть полезен, – решили они и стали громко его кликать: «Эй ты, меткий стрелок! Выходи к нам, садись к нашему огню и наедайся досыта – мы тебе никакого зла не сделаем; а коли не выйдешь, вытащим мы тебя силою из леса – тогда ты погиб». Услышав это, молодец выступил из леса и сказал им, что он ученый егерь и уж если на что нацелит ружье, в то попадает верно и без промаха. А они ему на это сказали, что если он с ними решится пойти, то ему хорошо будет, да притом же и рассказали: «Там, за лесом, большая река, а за рекой стоит башня, и в той башне сидит красавица-королевна, которую бы им очень хотелось похитить». – «Да, – сказал парень, – эту королевну я скорехонько добуду». А великаны и добавили: «Тут еще кое-что припомнить надо – есть там собачонка маленькая, которая тотчас начинает лаять, чуть только кто-нибудь к той башне приблизится, а как она залает, все на королевском дворе и поднимется; вот почему мы туда и не можем проникнуть… Так вот, не возьмешься ли ты пристрелить ту собачку?» – «Да это для меня сущий пустяк». Затем он сел в лодку и переправился на тот берег; подплывая к берегу, он увидел собачонку, которая к берегу бежала и собиралась уже залаять; но он выхватил свое ружье и застрелил ее. Когда великаны это увидели, то обрадовались и думали, что королевна уж у них в руках; однако же егерь хотел сначала своими глазами убедиться, как в башню пройти, и сказал великанам, чтобы они обождали за воротами, пока он их кликнет. Потом сам вошел в замок, в котором царствовала полнейшая тишина и все спало мертвым сном. Когда он отпер первую комнату, то увидел на стене саблю из чистого серебра, и на той сабле была насажена золотая звезда и начертано имя самого короля; рядом с саблей лежало на столе запечатанное письмо, которое он вскрыл, и в том письме было написано: «Кто тою саблей владеет, тот всех порубить может, кто бы против него ни выступил». Тогда он взял саблю со стены, опоясался ею и пошел далее; и вот пришел в комнату, где спала королевна… Она была так прекрасна, что он приостановился и залюбовался ею, притаив дыхание. При этом он про себя подумал: «Могу ли я эту невинную девушку отдать во власть дикарей-великанов, у которых что-то недоброе на уме?» Он стал осматриваться и увидел под кроватью пару туфель: на правой стояло имя короля со звездочкой, на левой – имя королевны со звездочкой. На шее у королевны был большой платок, вытканный из шелка с золотом, и на правой стороне платка было вышито имя короля, а на левой – ее собственное, и все это золотыми буквами. Вот и взял егерь ножницы, отрезал у платка правую часть и сунул ее в свою котомку; да туда же сунул и правую туфлю королевны с именем ее отца. А девица-красавица все спала да спала, вся окутанная своею сорочкою; наш молодец и из ее сорочки ухитрился вырезать кусок и припрятал его в котомку – и все это сделал, не коснувшись даже спящей королевны. Затем он ушел и оставил ее спящей, и когда вновь пришел к воротам, то увидел, что великаны все еще стоят за воротами и ждут его, вообразив себе, что он уж прямо вынесет им королевну на руках. Он крикнул им, чтобы они входили, что девица-красавица уже в его руках; но так как он не может им отворить двери, то указал им дыру в стене, через которую они могли пролезть. Первого, сунувшегося в дыру, он ухватил за волосы, одним взмахом сабли отрубил ему голову и затем уже втащил в дыру все его тело. Подозвав к дыре второго великана, он точно так же отрубил и ему голову, а за ним и третьему и от души порадовался, что он избавил девицу-красавицу от ее врагов; на память об этом он обрезал троим великанам языки и сунул их в свою котомку. Тут и подумал он: «Пойду-ка я к отцу своему да покажу ему, что я успел сделать, а потом опять отправлюсь странствовать по белу свету; коли мне от Бога назначена счастливая доля, так она меня везде сама отыщет».

Когда же король проснулся в замке, то увидел там троих великанов мертвых. Затем направился он в опочивальню своей дочери, разбудил ее и спросил, кто убил троих великанов. Та отвечала: «Дорогой батюшка, не знаю – я спала». Когда же она поднялась с постели и хотела обуться, то заметила, что правой туфли нет, а когда взглянула на свой шейный платок – увидела, что он перерезан и не хватает у него правой части; точно так же и у сорочки не хватало кусочка. Приказал король созвать весь свой двор, всех солдат и всех людей, бывших в замке, и стал у них спрашивать, кто убил великанов и тем избавил его дочь от них? Был у него в ту пору капитан, на один глаз кривой и очень дурной человек, тот и сказал, будто он расправился с великанами. Тогда король сказал ему: «Ты это совершил, ты и должен быть моей дочери мужем». Но девица-красавица сказала отцу: «Чем за этого замуж выйти, я лучше уйду на край света белого!» Король в гневе ответил ей, что если она не хочет выйти замуж за капитана, то должна скинуть с себя королевское платье, надеть крестьянское и немедленно покинуть дворец; при этом он приказал ей идти к горшечнику и приняться за торговлю горшечным товаром. Тогда она сняла свою королевскую одежду, пошла к горшечнику и взяла у него в долг горшечного товара; при этом она ему обещала, что если распродаст товар к вечеру, то за него и уплатит. А король сказал ей, что она должна сесть со своим товаром на таком-то перекрестке улицы, да сам же заказал нескольким крестьянским телегам, чтобы они через тот самый товар переехали и разбили бы его в тысячи черепков. И точно: чуть только королевна расставила свой товар на перекрестке, наехали эти телеги и искрошили весь горшечный товар на мелкие кусочки. Стала она плакать и сказала: «Ах, боже мой, как я теперь уплачу горшечнику?» Король же хотел ее именно таким образом вынудить к тому, чтобы она вышла замуж за капитана; а она вместо этого пошла к горшечнику и спросила его, не пожелает ли он еще раз ссудить ее товаром. Он отвечал ей: «Нет, заплати сначала за тот, который ты уже взяла».

Тогда направилась она к своему отцу, кричала, и плакала, и приговаривала, что она пойдет искать своей доли по белу свету. Отец сказал ей на это: «Я тебе выстрою в лесу домик, в нем ты весь свой век живи, вари кушанья для встречного и поперечного и ни с кого не смей платы брать». Когда дом был построен, над дверью его была повешена вывеска с надписью «Сегодня даром, а завтра за деньги». Там и сидела она долгое время, и все кругом ее говорили, что вот посажена в этот домик девица-красавица, которая на всех варит кушанье даром, – так, мол, оно и на вывеске над дверью обозначено. Прослышал об этом и егерь и подумал: «Это мне на руку, ведь я же беден, и денег у меня ни гроша». Взял он с собою ружье и котомку, в которой сложено было все, прихваченное из замка на память, пошел в лес и разыскал домик с надписью «Сегодня даром, а завтра за деньги». Опоясавшись саблею, которою он отрубил головы трем великанам, егерь вошел в домик и приказал дать себе чего-нибудь поесть. При этом он налюбоваться не мог на девицу-красавицу! Она спросила его, откуда он пришел и куда направляется, и он отвечал: «Странствую по белу свету». А она еще его спросила: «Где добыл ты эту саблю, на которой начертано имя моего отца?» Он тут спросил, не королевская ли она дочь? «Да», – отвечала она. «Этою саблею, – сказал он, – я отрубил головы трем великанам». И в доказательство вытащил их языки из котомки, а затем показал ей также ее туфлю, часть платка и кусок сорочки. Она этому очень обрадовалась и признала, что он и есть ее избавитель. Затем они вместе пошли к королю и вызвали его; она повела короля в свою комнату и сказала ему, что егерь и есть ее настоящий избавитель от великанов. Увидев все доказательства, король уже не мог более сомневаться и просил егеря рассказать в подробностях, как все это произошло, обещая дочь свою выдать за него замуж, чему, конечно, красавица была очень рада. Выслушав рассказ его, они одели его иноземцем, и король приказал подать пиршество. Когда они пошли к столу, капитану пришлось сидеть по левую руку от королевны, а егерю – по правую руку; капитан так и подумал, что это какой-то чужеземец, который приехал к королю в гости.

Когда они попили и поели, король сказал, обращаясь к капитану, что он хочет ему загадку загадать: «Вот если кто-нибудь станет говорить, что он трех великанов убил, а его станут спрашивать, куда он языки их девал, и он сам, осматривая их головы, убедился бы, что языков там нет, – то как бы это могло случиться?» – «Да верно, у них совсем и не было языков», – сказал капитан. «Едва ли так, – сказал король. – У каждой твари есть язык, – и заключил вопросом: – Чего достоин тот, кто его обманет?» Капитан отвечал: «Его следует разорвать на части». – «Ты произнес твой собственный приговор!» – сказал король и приказал сначала посадить капитана в темницу, а потом – четвертовать. Королевна же была выдана замуж за егеря. Егерь вывез к себе и отца и мать, и они зажили у сына в полном довольстве; а по смерти старого короля егерь наследовал его королевство.

Выехал мужик пахать на паре волов. Приехав на поле, увидел он, что рога у его волов начали расти, расти, и, когда он вернулся домой, рога были уже настолько велики, что он не мог въехать на волах в ворота. На его счастье, случился тут мясник, которому он волов передал, и они заключили договор такого рода, что он должен был доставить мяснику меру репного семени, а тот ему за каждое семечко должен отсчитать по брабантскому талеру. Торг, как изволите видеть, не дурной! Пошел мужик в дом и притащил мяснику меру репного семени на спине; на пути однако же обронил из меры одно семечко. Мясник заплатил ему по уговору совершенно верно; кабы не обронил мужик семечка из меры, у него бы даже было еще одним брабантским талером больше! А к тому времени, когда он стал домой возвращаться, из оброненного семечка успело вырасти дерево, и притом как раз до самого неба. Вот и подумал мужик: «Коли уж выдался случай такой, отчего бы мне не посмотреть, что там ангелы на небе делают, да хоть разочек самому поглазеть на них?» И полез он вверх на небо и видит – ангелы овес молотят; смотрит он, посмотрит на это и вдруг заметил, что дерево, по которому он на небо взобрался, что-то под ним шатается; глянул вниз и видит, что кто-то его срубить собрался. «Отсюда свалиться – не сладко!» – подумал он и не знал, как себе в беде помочь, да уж взял отрубей овсяных, которые там кучами лежали, и стал из них веревку вить; прихватил он кстати с неба кирку и цеп, да и спустился по веревке вниз. Спустившись на землю, он попал в глубокую-глубокую яму, и большим счастьем для него было то, что у него захвачена была с собою кирка: он ею вырубил себе лестницу в боку ямы, вылез на землю и цеп небесный вытащил в доказательство, так что уж никто не мог его рассказу не поверить.

Жил-был на свете король, у которого родился маленький сыночек, и на нем стоял такой знак, по которому можно было видеть, что ему на шестнадцатом году предстоит погибнуть от оленя. Когда он достиг этого возраста, королевские егеря отправились с ним однажды на охоту. В лесу королевич отстал от других и вдруг увидел большого оленя, в которого задумал стрелять, но никак нагнать его не мог; и бежал тот олень до тех пор, пока не заманил королевича в самую чащу леса; там вдруг вместо оленя явился высокий громадный мужчина и сказал: «Хорошо, что я тебя сюда заманил; из-за тебя я уж шесть пар лыж на охоте износил, а все добыть тебя не мог». И взял он его с собой, переправил через широкую реку и привел в большой королевский замок, где они сели за один стол и стали есть. Когда они вместе поели, сказал королевичу этот король: «У меня три дочери; ты должен провести ночь в спальне у старшей, не смыкая глаз от девяти часов вечера до шести утра, и я стану приходить к тебе каждый раз, когда будет ударять колокол, стану тебя окликать, и если ты каждый раз не откликнешься мне, то будешь завтра утром казнен; если же каждый раз станешь мне давать ответы, то получишь дочь в жены».

Когда королевна и королевич пришли в опочивальню, там стоял каменный истукан, и королевна сказала ему: «В девять часов придет мой отец и затем во все часы, пока три не ударит; когда будет он окликать, то дай ему ответ вместо королевича». Каменный истукан на это молча кивнул головой и затем стал кивать все тише и тише, пока опять голова не стала по-прежнему неподвижна. На другое утро король сказал королевичу: «Ты оказался исправен, но старшую дочь я не могу за тебя выдать – ты должен еще у второй дочери целую ночь бодрствовать; а тогда я подумаю, можно ли тебе жениться на моей старшей дочери. Но я ежечасно буду приходить сам, и если тебя окликну, то отвечай мне; а если окликну и не ответишь, то кровь твоя должна будет пролиться». Вот и пошел королевич с королевной в ее опочивальню, а там стоял еще больший каменный истукан, которому королевна сказала: «Когда отец будет окликать, то отвечай ты». Кивнул большой каменный истукан головой молча и стал качать ею все медленнее и медленнее, пока голова опять не стала неподвижна. А королевич лег на пороге опочивальни, подложил руку под голову и заснул. На другое утро король сказал ему: «Хоть ты и хорошо справил свое дело, однако же и вторую мою дочь я не могу за тебя выдать замуж; ты должен еще одну ночь бодрствовать у моей младшей дочери в опочивальне, тогда я подумаю, можно ли за тебя вторую дочь выдать! Но не забудь, что я каждый час стану сам приходить, и если тебя окликну, то отвечай мне; а коли окликну, да не ответишь, то кровь твоя должна будет пролиться». Пошел королевич с младшей королевной в ее опочивальню и там увидел истукана еще больше и еще выше, чем в опочивальне двух первых королевен. И сказала королевна истукану: «Станет отец окликать, отвечай ты». И отвечал на это каменный истукан кивком головы, и качал ею с полчаса, пока она опять не перестала качаться. А королевич лег на порог и заснул. На другое утро король сказал ему: «Хоть ты и хорошо бодрствовал, но я все же не могу за тебя мою дочь выдать – а вот есть у меня большой лес, и если ты мне тот лес от сегодняшних часов утра до шести часов вечера весь вырубишь, так я, пожалуй, о замужестве дочери подумаю». Дал королевичу стеклянную пилу, стеклянный клин и топор. Как только он пришел в тот лес да рубнул разок топором – топор пополам; взял было клин да приударил по нему, и тот в песок рассыпался. Он был этим так поражен, что уж думал – смерть его пришла; сел да и стал плакать. Когда настал полдень, король сказал дочерям: «Одна из вас, девушки, должна ему чего-нибудь снести поесть». – «Нет, – отвечали обе старшие, – мы ему ничего не снесем; пусть та, у которой он провел последнюю ночь, и несет ему». Вот и должна была младшая снести ему поесть. Придя в лес, она его спросила: «Ну что? Как?» – «Совсем плохо», – отвечал он. Тогда она сказала ему, что он должен сначала чего-нибудь поесть; но он отвечал, что этого не может сделать, что должен умереть и есть не будет. Но она приласкала его и уговорила, чтобы он хоть отведал; он и подошел и поел. Когда он насытился, она сказала: «Приляг ко мне на колени, я поглажу тебе голову, и ты повеселеешь». Когда она стала ему голову гладить, он вдруг почувствовал усталость и заснул; а она взяла свой платочек, завязала на нем узелочек, трижды ударила узелочком в землю, приговаривая: «Арвегерс, сюда!» И явились к ее услугам много человечков из-под земли и стали спрашивать, что повелит им королевна? Тогда она сказала: «В течение трех часов лес должен быть вырублен, и все вырубленное должно быть сложено в кучи». Пошли человечки, созвали всех своих на помощь и тотчас принялись за работу, и прежде чем три часа прошли – все было сделано, и человечки опять пришли к королевне и доложили ей о том.

Тут она опять взяла свой белый платочек и сказала: «Арвегерс, домой!» И все человечки разом исчезли. Когда королевич проснулся, то очень обрадовался, а королевна сказала ему: «Когда пробьет шесть часов, тогда иди домой». Он так и сделал; и король спросил его: «Что же ты, вырубил лес?» – «Да», – сказал королевич. Когда они все сели за стол, король сказал: «Не могу еще отдать за тебя свою дочку; ты должен мне еще одну службу сослужить». Королевич спросил: «Какую службу?» – «Есть у меня большой пруд, – сказал король, – завтра должен ты туда сходить и вычистить мне его так, чтобы он был как зеркало и чтобы водились в нем всякие рыбы». На следующее утро король дал ему стеклянную лопату и сказал: «В шесть часов вечера пруд должен быть готов». Пошел королевич на пруд, ткнул лопатой в тину – и лопата сломалась; ткнул киркой в тину – и та сломалась. Видя это, он совсем растерялся… В полдень же принесла ему молодая королевна поесть и сказала: «Ну что? Как?» – «Совсем плохо! – отвечал королевич. – Видно, придется мне сложить свою голову: мне даже и приступить к работе не с чем!» – «О, – сказала она, – ступай сюда да покушай сначала чего-нибудь, тогда у тебя на душе повеселеет». – «Нет, – сказал он, – есть я ничего не могу; я слишком уж опечален». Тут она его приманила ласковым словом и заставила поесть. Потом стала у него в голове перебирать и усыпила его; когда же он заснул, взяла она платочек, завязала на нем узелочек, ударила узелочком трижды в землю и сказала: «Арвегерс, сюда!» И явились опять к ней множество земляных человечков и все стали спрашивать, чего она желает? В течение трех часов приказала она им пруд совсем вычистить, и он должен был блестеть как зеркало – хоть глядись в него! – и всякие рыбы должны были в нем водиться. Пошли человечки на пруд, созвали к себе всех своих на помощь – и поспела работа их через два часа. Потом опять пришли к королевне и сказали: «Все мы исполнили, что было приказано». Тогда взяла королевна платочек, ударила трижды в землю и сказала: «Арвегерс, домой!» И все они исчезли. Проснулся королевич – видит, что готова работа. Тогда ушла и королевна и сказала, чтобы он в назначенное время приходил домой. Как он пришел, король его спросил: «Что же? Очищен ли пруд?» – «Очищен», – отвечал королевич. «Ну хоть ты и очистил его, – сказал король, – однако же я не могу за тебя выдать мою дочь. Прежде ты мне еще одну службу сослужи». – «Да что же еще?» – «А вот на той большой горе, что вся заросла колючим терновником, ты весь терновник выруби, построй там большой замок, прекрасней которого нельзя было бы вообразить, и чтобы в том замке было все для житья необходимое». Когда на другой день королевич поднялся, король дал ему стеклянный топор и стеклянный бурав и все приказал закончить к шести часам. Чуть только он ударил топором по первому терновому кусту, как топор рассыпался вдребезги, да и бурав тоже оказался непригодным к делу. Запечалился королевич и стал поджидать свою милую – не поможет ли хоть та ему из беды выпутаться? В самый полдень она и пришла к нему, и принесла ему поесть; он пошел ей навстречу, рассказал ей все, что случилось, поел того, что она ему принесла, и дал ей погладить свою голову – а сам заснул. И опять она по-прежнему трижды ударила узелком платка в землю и проговорила: «Арвегерс, сюда!» И опять явилось столько же земляных человечков и спросили ее, чего она желает? «В течение трех часов, – сказала она, – должны вы очистить гору от всего кустарника, а на верху горы должны поставить замок, из красивых красивейший, и все необходимое для жизни должно в замке том быть налицо». Пошли они, созвали всех своих на помощь, и когда истекло назначенное им время, все было уже готово. Пришли они затем к королевне и доложили об этом, а та опять ударила платочком трижды по земле и сказала: «Арвегерс, домой!» И они тотчас исчезли. Когда королевич проснулся и все это увидел, то обрадовался, как птичка радуется среди воздушного простора. Немного спустя пошли они домой. Король и спросил у королевича: «А что же? Замок-то готов?» – «Да», – отвечал королевич. Усевшись за стол, король сказал: «Моей младшей дочери я отдать за тебя не могу, пока не просватаю двух старших». Тогда королевич и королевна были очень опечалены, и королевич решительно не знал, чем своему горю помочь.

Ночью пошел он однажды к королевне и вместе с нею бежал из королевского замка. Пробежав некоторую часть пути, королевна обернулась и увидела, что отец их нагоняет. «Ах, – сказала она, – как нам быть? Мой отец нас нагоняет и хочет нас вернуть домой; я тебя оберну терновником, а сама обернусь розой и все буду держаться среди твоих колючек». Когда отец приблизился к тому месту, то увидел терновый куст и розу среди него; он и хотел было ту розу сорвать, да терновник стал колоть его своими шипами, и он должен был вернуться домой с пустыми руками. Тут спросила его жена, почему он не привел с собою дочку. Он ответил жене, что почти нагонял ее, да вдруг потерял из глаз и вместо них увидел перед собою терновый куст и розу среди него. «Стоило тебе только розу сорвать, – сказала королева, – куст бы сам собою за нею пришел». Пошел он опять на то место, чтобы добыть розу. Между тем королевич с королевной были уже далеко, и королю опять пришлось бежать за ними следом. И вот обернулась дочка еще раз и увидела отца своего… «Как нам быть? – сказала она снова. – Я оберну тебя церковью, а сама буду в той церкви пастором: стану на кафедре и начну проповедовать». Подошел отец к тому месту и видит церковь, а на кафедре стоит пастор и проповедует. Послушал он проповедь и домой пошел. На вопрос королевы, почему он дочь с собою не привел, король отвечал: «Пришлось мне за ними далеко бежать; а как нагнал их, вижу, что стоит церковь и в ней пастор проповедует». – «Да тебе бы только стоило привести с собой пастора, – сказала королева, – а церковь-то сама бы за тобою пошла! Нет, вижу, что нельзя тебя за ними в погоню посылать, надо мне самой за ними бежать».

Когда она пробежала часть пути и уже завидела вдали беглецов, случайно обернулась королевна назад и увидела, что мать за ними гонится. «Беда нам грозит! – сказала королевна. – Матушка сама за нами гонится!.. Вот оберну я тебя прудом, а сама в том пруду стану плавать рыбою». Пришла мать на то место и видит – большой пруд, а среди него рыбка плещется и головку из воды выставляет и плавает веселешенька. И хотелось бы ей овладеть той рыбкою, да никак не поймать ее! Разозлилась она и задумала выпить весь пруд досуха, чтобы рыбку поймать; и выпила – да стало ей так дурно, что она должна была снова весь пруд изрыгнуть… Тогда она и сказала: «Вижу, что ничего не могу с вами поделать!» – и призвала их к себе. И вот обернулись они опять в свой прежний вид, и королева дала дочери три ореха, добавив: «Эти орехи тебе в нужде пригодятся». И пошли молодые люди далее своею дорогой. Пробыв в дороге часов с десяток, пришли они к деревне, невдалеке от замка королевича. Тут и сказал он своей невесте: «Обожди здесь, моя милая, я прежде один побываю в замке и оттуда явлюсь к тебе снова с повозкой и слугами, чтобы свезти тебя в замок». Когда он в замок явился, все чрезвычайно обрадовались его возвращению; а он рассказал им, что есть у него невеста, что она дожидается его в деревне и что он сейчас поедет за нею в повозке и привезет в замок. Тотчас запряжена была повозка и много слуг явились около нее. Но едва только королевич задумал в ту повозку сесть, мать поцеловала его в уста, и он от того поцелуя сразу позабыл все, что случилось с ним и что ему предстояло сделать. Мать приказала выпрячь коней из повозки, и они все снова вернулись домой. А королевна тем временем сидела в деревне да поджидала, когда за нею приедут, – и никто не являлся. Пришлось королевне наняться в работницы на мельницу, около замка, и каждый день после полудня она должна была сидеть у воды и перемывать посуду. Случилось, что королева вышла как-то из замка, пошла по берегу и, увидев эту красивую девушку, сказала: «Что это за красотка? Очень она мне нравится!» Стала она всех о ней расспрашивать, но никто ничего о той девушке не знал. Много минуло времени, а девушка все продолжала по-прежнему честно и верно служить у мельника. Между тем королева подыскала для своего сына жену откуда-то издалека. Когда приехала невеста, свадьба должна была тотчас состояться. Сбежалось множество народа на ту свадьбу смотреть; стала и молодая работница на ту свадьбу проситься у мельника. «Ступай, пожалуй!..» – сказал ей мельник. Собираясь идти на свадьбу, вскрыла королевна один из трех орехов, вынула из него превосходное платье, надела, пошла в нем в церковь и стала у самого алтаря. Вот явился и жених с невестой и стали против алтаря, но в то время, когда пастор их собирался благословлять, невеста вдруг глянула в сторону и поднялась с колен. «Не хочу я венчаться, – сказала она, – пока у меня не будет такого же превосходного платья, как у той дамы». Тогда они все должны были вновь вернуться домой и приказали спросить у нарядной дамы, не желает ли она то платье продать. «Продать не продам, а за услугу отдам», – отвечала она. Спросили ее, чего же ей надо? Она сказала, что отдаст платье, если ей дозволено будет провести ночь перед дверьми того покоя, где спал королевич. На это согласились; но одного из слуг королевича заставили дать ему сонного зелья; и вот королевна легла на пороге двери в его опочивальню и всю-то ноченьку жалобно ему выговаривала, что она лес для него вырубила, и пруд очистила, и замок диковинный выстроила, что и терновником его оборачивала, и церковью, и прудом, спасая от погони, а он позабыл ее так скоро. Королевич-то ничего не слыхал, а слуги от ее жалоб пробудились и стали прислушиваться и никак не могли понять, что бы это могло значить? На следующее утро, когда все поднялись, невеста надела платье королевны и пошла с женихом в церковь. Между тем королевна вскрыла второй орех и увидела в нем другое платье, еще наряднее первого, надела его и пошла в церковь, к самому алтарю, – и все произошло точно так же, как и накануне. И еще одну ночь пролежала на пороге двери, которая вела в опочивальню королевича, и слуге было приказано вторично отуманить его сонным зельем; а слуга, напротив того, дал ему бессонного зелья, с тем и уложил его в постель; королевна же легла по-прежнему у дверей на пороге и стала жалобно сказывать по порядку обо всем, что было ею сделано. Все это слышал королевич и был очень опечален ее жалобами, и вдруг припомнилось ему все минувшее. Он хотел было выйти к своей милой, но его мать заперла дверь на замок. На следующее утро однако же он тотчас пришел к королевне, рассказал, как все случилось, и просил на него не гневаться, что он так долго не мог о ней вспомнить. Тогда королевна вскрыла и третий орех и вынула из него наряд еще лучше двух первых, она его надела и поехала с королевичем в церковь… Дети осыпали их цветами и устилали их путь пестрыми кусками материи… В церкви они приняли благословение от пастора и весело отпраздновали свадьбу, а коварная мать и ею избранная невеста должны были удалиться. У того же, кто мне всю ту сказку сказывал, не успели после свадьбы обсохнуть уста сахарные…

Жила-была на белом свете княжна горделивая: придет, бывало, жених, за нее посватается, а она ему сейчас загадку задаст. Не разгадал – осмеет и с глаз прогонит. И объявила она во всеобщее сведение, что, кто бы к ней ни пришел, отгадай только ее загадку – и будешь ей мужем. Вот и выискались трое портных и решились на тот зов пойти; двое старших, поискуснее, были о себе высокого мнения, и им уже казалось, что они и в этом деле не дадут промаха; третий был так себе – человек небольшой и в своем ремесле далеко не мастер, однако же верил в свое счастье и удачу… Да не на что ему было больше и надеяться. Двое старших его отговаривали: «Оставался бы ты, мол, дома, где уж тебе с твоим умишком за такое дело браться?» Однако портняжка не дал сбить себя с толку, знал, что голова у него недаром на плечах держится и что он уж как-нибудь из дела сумеет выпутаться… И пустился в дорогу, ничем не смущаясь. Вот и заявились они все трое к княжне и просили задать им по загадке: они дали при этом понять, что народ они не простой, а догадливый, что под них и комар носа не подточит. Вот и сказала им княжна: «У меня на голове волосы двуцветные – каких двух цветов?» – «Ну коли только в этом вопрос, – сказал старший портной, – так волосы у тебя вперемешку, черные и белые, вот как то сукно, что мы называем темное с искрой». – «Неверно разгадал, – сказала княжна, – за вторым очередь». Второй портной отвечал: «Коли волосы у тебя не черные и белые, так уж верно русые и рыжие – вот у моего отца такой кафтан еще есть». – «Неверно разгадал, – сказала княжна, – отвечай ты, третий. По лицу твоему вижу, что ты отгадаешь». Младший портняжка смело выступил вперед и сказал: «У княжны волосы на голове золотые и серебряные – вот почему она и называет их двуцветными». Как услышала это княжна, так и побледнела и чуть в обморок не упала от испуга, потому что портняжка угадал, а она-то вообразила себе, что этого никому на свете не угадать! Немного оправившись от испуга, она сказала: «Хоть ты и отгадал мою загадку, но я не пойду за тебя замуж, пока ты вот чего еще не сделаешь: внизу, в хлеву, есть у меня медведь – с ним ты должен провести целую ночь; коли я завтра встану и тебя в живых застану – тогда выйду за тебя замуж». Этим думала она от портняги отделаться, потому что медведь еще никого не выпускал из своих лап живым. Но портняжка не дал себя запугать и весело отвечал ей: «Смелость города берет!»

Как наступил вечер, портнягу свели вниз, в стойло к медведю. Медведь хотел было тотчас на него накинуться и забрать его в свои лапы… «Постой, постой, приятель, – сказал портняжка, – я тебя сейчас сумею унять!» И преспокойно, как будто ничем не смущаясь, вытащил он из кармана грецкие орехи, стал их разгрызать и лакомиться ядрышками их. Увидел это медведь и тоже захотел орехов пощелкать. Портняжка опустил руку в карман и подал ему полнешеньку горсть, но только не орехов, а голышей. Медведь сунул один из них в рот, да ничего не мог поделать, как ни старался его разгрызть. «Что я за дурак такой, – подумал медведь, – ни одного ореха разгрызть не могу». И сказал портняжке: «А ну-ка разгрызи их». – «Вот видишь, каков ты есть! – подтрунил над ним портняга. – Пасть-то у тебя во какая, а маленького орешка разгрызть тебе не под силу». Он принял от него камешки, проворно сунул вместо камешка настоящий орех в рот – и сразу разгрыз его. «Дай-ка я еще раз попробую! – сказал медведь. – Как со стороны-то погляжу, так кажется, что оно и вовсе не мудрено». И опять наш хитрец подсунул ему камешки, и опять медведь напрасно над ними бился и разгрызть их не мог. Чай никому и в голову не придет, чтобы он точно мог их разгрызть! После этого вытащил портняга из-под полы своего платья скрипку и давай на ней наигрывать. А медведь, чуть только услышал музыку, так уж не мог воздержаться и давай плясать, и когда поплясал немножко, так был этим очарован, что обратился к портняжке и спросил: «Скажи, пожалуйста, мудреное ли это дело – на скрипке играть?» – «Сущие пустяки, – отвечал тот, – видишь ли, левой рукой я струны перебираю, а правой пилю по ним смычком, и пошла плясать-подскакивать!» – «Так-то вот и мне хотелось бы играть на скрипке, – сказал медведь, – чтобы я мог плясать, как только придет охота! Ты как думаешь?.. Возьмешься ли меня учить?» – «С удовольствием, если только ты выкажешь к тому способность. А покажи-ка сюда свои лапы! Ух, какие огромные! Дай-ка я тебе ногти-то поукорочу». И вот принесены были тиски, медведь сдуру вложил в них свои лапы, а портняга завинтил винт покрепче и сказал: «Ну погоди – уж приду к тебе с ножницами». И, предоставив медведю рычать сколько душе угодно, сам лег в углу на связку соломы и заснул.

Княжна, заслышав с вечера рев медведя, предположила, что это он ревет от радости, что он уже расправился с портным по-свойски. Поутру встала она весьма довольная и ничем не озабоченная, а как заглянула в хлев, так и увидела, что портняжка стоит себе перед дверьми хлева здоров-здоровешенек и весел-веселешенек. Тут уж не посмела она и слова перечить, потому что должна была выполнить обещание, данное при всех; и вот король приказал подать карету, в которой она должна была отправиться вместе с портным в церковь для венчания. Когда уж они уселись в карету, двое других портных, лукавых сердцем и завистливых счастью товарища, пошли в хлев к медведю и высвободили его из тисков. Разъяренный медведь помчался что есть мочи за каретой. Княжна заслышала издали его фырканье и рычанье; она перепугалась и воскликнула: «Ах, медведь гонится за нами и хочет тебя унести». Но проворный портняжка тотчас встал на голову, выставил ноги в окошко кареты и крикнул: «Видишь ли тиски? Коли ты не уйдешь обратно, то опять в них попадешь как раз!» Как только медведь это заслышал – сейчас повернул назад и дал деру. А портняга преспокойно поехал в церковь, обвенчался с княжною и жил с ней в довольстве и добре припеваючи. Ну вот хочешь верить – так верь, а не хочешь – деньги плати.

Портняжный подмастерье бродил некогда по белу свету, питаясь ремеслом своим, и вот случилось, что он, не находя никакой работы, дошел до такой бедности, что не было у него даже и на хлеб ни гроша в кармане. Как раз в это время повстречался ему на дороге еврей, и голодному подмастерью пришло в голову, что у него должно быть много денег… Забыв о Боге, портной подступил к нему и сказал: «Отдай мне твои деньги, не то убью!» Еврей взмолился: «Пощади меня, денег у меня никаких нет – всего какие-нибудь восемь грошей!» Но портной сказал сурово: «А все же есть у тебя деньги, и ты их должен мне отдать!» – затем схватил его, стал бить и избил до полусмерти. И еврей, умирая, мог произнести только одно: «От солнца ясного ничто не скроется». Да с тем и умер. Подмастерье стал шарить у него по карманам, но нашел всего только восемь грошей, как и говорил еврей. Затем он подхватил убитого, бросил в кусты и пошел далее на поиски работы. После долгих странствований попал он наконец в большой город, поступил там на работу к мастеру, у которого дочь была красавица; он в нее влюбился, женился на ней и зажил с ней в счастии и довольстве.

Много прошло времени; двое детей успели у супругов родиться, и тесть с тещей уже умерли, а супругам пришлось вести дом самим. Однажды утром, когда портной сидел за столом у окна, жена принесла ему кофе; он вылил кофе из чашки в блюдечко, собираясь его пить, а отражение солнца упало от него на стену и забегало по ней зайчиками. Взглянув на стену, портной проговорил: «Хотелось бы ему и то дело осветить, да не может никак!» Жена и сказала ему: «Э-э, муженек, да что же бы это такое? Что ты этим сказать хочешь?» – «Этого я тебе сказать не смею», – отвечал он. Но она ответила ему: «Если ты меня любишь, то должен мне сказать». И стала ему клясться, что никому не откроет его тайны, и не давала ему покоя. Вот он и рассказал ей, как много лет тому назад, когда бродил он по белу свету оборванный и тощий, он убил еврея, и этот еврей в последнюю минуту перед смертью проговорил: «От солнца ясного ничто не скроется!» «Ну и вот, как там солнце ни старалось, как ни мелькало зайчиками по стене, а все же ничего не выяснило!» И, рассказав ей все это, он еще раз просил ее никому о том не говорить, потому что ему пришлось бы за это дело жизнью поплатиться, и она обещала. Но чуть только он опять принялся за работу, пошла она к своей куме и все ей рассказала под условием, что та никому об этом не скажет. И не прошло трех дней, как уж знал об этом деле весь город, и портной, призванный в суд, был осужден и казнен. Так и не скрылось это темное дело от ясного солнышка!

Однажды жил на белом свете солдат и был своему королю верным служакой много и много лет сряду; когда же война окончилась и солдат вследствие многих полученных им ран не мог более оставаться на службе, король сказал ему: «Ступай домой – ты мне более не нужен; и денег ты тоже более не получишь, потому что жалованье получает только тот, кто может службу нести». Вот и не знал солдат, как ему жить да быть; ушел он со службы озабоченный и шел целый день, пока не пришел вечером в лес. С наступлением темноты увидел он огонек, приблизился к нему и пришел к дому, в котором жила ведьма. «Приюти ты меня на ночлег и дай что-нибудь поесть да попить, – сказал он, – не то придется мне умереть с голода!» – «Ого! – отвечала ведьма. – Где это видано, чтобы хоть что-нибудь давали беглому солдату? Ну да уж так и быть: я над тобою сжалюсь и приму тебя, если ты исполнишь мое желание». – «А чего ты желаешь?» – спросил солдат. «Чтобы ты мне завтра вскопал мой сад». Солдат согласился и на следующий день работал что есть мочи, но до вечера не мог своей работы закончить. «Вижу, – сказала ведьма, – что ты сегодня не можешь более работать; продержу тебя еще одну ночь; а ты за это завтра наколи мне сажень дров». Солдат провозился за этим делом целый день, а вечером ведьма предложила ему остаться у нее еще одну ночь. «Завтра ты выполнишь для меня самую ничтожную работу, – сказала ведьма. – Позади моего дома есть старый колодец, в него упала моя свечка, горит там голубым огоньком и не потухает. Вот ее-то мне и достань оттуда». На другой день старуха привела его к колодцу и спустила туда в корзине. Он нашел в колодце свечку с голубым огнем и подал ведьме знак, чтобы она его опять встянула наверх. Она и потянула его наверх, но, когда уж он приближался к краю колодца, ведьма протянула руку и хотела отнять у него свечку. Солдат заметил, что у ней недоброе на уме, и сказал: «Нет, свечи я тебе не отдам прежде, чем почувствую у себя землю под ногами». Тогда ведьма пришла в ярость, спустила его обратно в колодец и ушла прочь.

Бедняга солдат без всякого ущерба упал на сыроватое дно колодца, и свеча в его руке продолжала гореть… Да что в том толку? Он отлично понимал, что придется ему умереть в колодце. Посидел он немного пригорюнившись, затем случайно сунул руку в карман и нашел в нем свою трубочку, до половины набитую табаком. «Ну вот, курну еще разок напоследок!» – подумал он, вытащил трубку из кармана, зажег ее синей свечой и стал курить. Когда табачный дым разнесся по низу колодца, перед солдатом вдруг явился маленький черненький человечек и спросил его: «Господин, что прикажешь мне?» – «Что я тебе стану приказывать?» – возразил ему солдат в изумлении. «Я все должен выполнить, что ты прикажешь», – отвечал человечек. «Ну так прежде всего выведи меня из колодца». Человечек взял его за руку и повел подземным ходом, не забыв и синюю свечку прихватить с собой. При этом он показал ему сокровища, собранные и снесенные туда ведьмой, и солдат набрал себе в запас столько золота, сколько мог снести. Выбравшись на белый свет, солдат сказал человечку: «Теперь ступай, свяжи старую ведьму и сведи ее в суд». Немного спустя ведьма со страшным криком промчалась мимо солдата на дикой кошке, и солдат не успел оглянуться, как человечек вернулся к нему и сказал: «Все исполнено, и ведьма уж качается на виселице! А теперь что прикажешь мне, господин?» – «В настоящее время ничего не прикажу, – сказал солдат, – можешь идти домой; но чуть только кликну тебя, так чтобы ты тотчас же был у меня под рукой». – «И кликать тебе не нужно, – сказал человечек, – стоит только закурить трубочку синею свечою, тогда я тотчас и явлюсь перед тобой». Сказал и исчез.

Солдат вернулся в город, в котором он был на службе. Пришел в лучшую гостиницу, заказал себе отличное платье и велел хозяину гостиницы убрать себе комнату как можно роскошнее. Когда комната была готова, солдат призвал к себе черного человечка и сказал: «Я королю служил верой и правдой, а он прогнал меня со службы и заставил голодать – за это хочу отомстить ему». – «Что прикажешь мне делать?» – спросил человечек. «Поздно вечером, когда королевна уже будет в постели, принеси ее сюда сонную, пусть она мне служит как служанка». Человечек сказал: «Для меня это нетрудно, а для тебя будет опасно – если об этом прознают, тогда тебе, пожалуй, плохо придется». Едва ударила полночь, дверь распахнулась и человечек внес королевну в комнату солдата. «Ага! Ты здесь! – крикнул солдат. – Изволь-ка сейчас же приниматься за работу! Ступай, принеси сюда половую щетку и вымети комнату!» Когда она вымела комнату, он подозвал ее к своему стулу, протянул ей ноги и сказал: «Сними с меня сапоги!» – швырнул ей свою обувь, и она вынуждена была сапоги поднять, вычистить и глянец на них навести. Она исполняла все, что он приказывал, без прекословия, молча и с полузакрытыми глазами. Как прокричали первые петухи, человечек опять отнес ее в королевский замок и уложил в постель.

На следующее утро, поднявшись с постели, королевна пошла к отцу своему и рассказала ему, что ей привиделся ночью диковинный сон: «Мне снилось, что кто-то с быстротою молнии перенес меня по всем улицам в комнату к солдату, у которого я должна была заменять служанку и исполнять всякую черную работу – пол мести и сапоги чистить… Хоть это и был только сон, а я все же так утомилась, как будто все это со мною наяву было». – «Это могло происходить с тобой и наяву, – сказал король, – и я тебе дам такой совет: набей полон карман гороху, а в кармане сделай маленькую дырочку; если ты опять будешь унесена, то горох у тебя из кармана просыплется и укажет твой след». Между тем как король все это говорил, человечек присутствовал при этом невидимкой и все слышал. Ночью, когда он опять понес спящую королевну через улицы, несколько горошинок действительно просыпалось из ее кармана, но следа никакого не указали, потому что маленький хитрец заранее разбросал много гороха по улицам. И пришлось королевне опять до первых петухов быть служанкой у солдата.

Король на другой день выслал своих людей, чтобы поискать следы; но это оказалось совершенно напрасно, потому что на всех улицах дети бедняков собирали горох и говорили: «Нынче ночью горох дождем с неба сыпался…» Король и сказал: «Надо нам что-нибудь иное придумать; сегодня ты ложись в постель в башмаках и прежде, чем ты оттуда станешь домой возвращаться, запрячь там один из своих башмаков: я уж сумею отыскать его!» Черный человечек слышал этот уговор и советовал солдату в тот вечер не требовать, чтобы он еще раз принес к нему королевну… «Против этой уловки, – сказал он, – ничего нельзя поделать; а если башмак будет у тебя найден, то тебе плохо придется!» – «Делай что я тебе приказываю!» – возразил солдат, и королевне пришлось и на третью ночь служить служанкой у солдата; но, прежде чем она была унесена домой, ей удалось один из своих башмаков припрятать под кровать солдата.

На другое утро король приказал во всем городе разыскивать башмак своей дочери; башмак найден был у солдата, и сам солдат (который по просьбам черного человечка успел уже за ворота города выбраться) был вскоре схвачен и брошен в темницу. Во время своего бегства он позабыл захватить с собой лучшее из своего достатка – и синюю свечу, и золото, – и у него в кармане оказался всего на все один червонец. В то время как он, отягощенный цепями, стоял у окна своей тюрьмы, мимо нее проходил один из его бывших товарищей. Он постучал ему в окно, а когда тот зашел в тюрьму, солдат сказал ему: «Будь так добр, принеси мне тот маленький узелок, который я забыл в гостинице, – я тебе за это дам червонец». Товарищ сбегал в гостиницу и принес ему узелок. Солдат, оставшись один в тюрьме, тотчас закурил свою трубочку и призвал черного человечка. «Будь покоен, – сказал он своему повелителю, – и ступай туда, куда они тебя поведут; не тревожься, что бы ни случилось с тобою, не забудь только захватить с собою синюю свечку».

На другой день солдата судили, и, хотя он ничего дурного не сделал, судьи все же присудили его к смертной казни. Когда его уже вывели на казнь, он стал просить короля оказать ему последнюю милость. «Какую же?» – спросил король. «Дозволь мне перед казнью выкурить еще одну трубочку». – «Пожалуй, хоть три выкури, – сказал король, – но только не думай, чтобы я тебя помиловал». Тогда солдат вытащил свою трубку, зажег ее синей свечою и чуть только пустил два колечка дыма – черный человечек явился перед ним с небольшой дубинкой в руках и сказал: «Что прикажешь мне, господин мой?» – «Побей всех этих лукавых судей и их угодников, да и королю не давай спуска за то, что он так дурно поступил со мною». И тотчас человечек с быстротою молнии начал носиться взад и вперед, туда и сюда, и кого только он касался своею дубинкою, тот уж валился на землю и пошевелиться не смел. Король перепугался, стал просить солдата о пощаде, и ради того только, чтобы тот пощадил его жизнь, отдал ему и царство свое, и дочку выдал за него замуж.

Давным-давно жил на свете упрямый мальчик, который не слушался свою мать. Поэтому Бог рассердился на него и наслал тяжкую болезнь. Ни один доктор не мог помочь ему, и вскоре он лежал на смертном одре.

Его опустили в могилу и засыпали землей, но маленькая рука вдруг высунулась из земли и потянулась вверх, сколько ее ни заталкивали обратно и ни засыпали землей, рука снова появлялась. Тогда мать подошла к могиле и хлестнула по руке розгой; как только она это сделала, рука опустилась и дитя навеки упокоилось под землей.

Странствовали по белу свету три фельдшера, уверенные в том, что они отлично изучили свое дело, и случилось им однажды зайти в гостиницу на ночлег. Хозяин гостиницы спросил их, откуда они пришли и куда направляются? «Вышли по белу свету побродить – своего умения попытать». – «А ну-ка покажите мне, велико ли ваше умение?» – сказал хозяин. И сказал ему первый фельдшер, что он может руку отрезать, а назавтра вновь ее залечить; второй сказал, что он может сердце вырвать, а назавтра опять его вложить и вылечить рану; третий – что глаза может вырезать, а завтра, рано утром, опять их исцелить. «Ну коли вы все это можете сделать, – сказал хозяин, – так вы точно недаром учились». У них и действительно была такая мазь, которою стоило только потереть – и всякая рана заживет, и баночку с этой мазью они постоянно при себе имели. И вот в доказательство своего искусства трое фельдшеров поступили так: один отрезал себе руку, другой вынул у себя сердце, а третий вырезал очи – и все это, сложив на тарелку, отдали хозяину гостиницы на хранение, до завтра; а хозяин передал все это служанке, велел поставить в шкаф и бережно в нем держать под замком. Но ветреная служанка, доставая себе что-то из шкафа на ужин, позабыла запереть дверцу шкафа на ключ – и вот откуда ни возьмись прокралась к шкафу кошка, вытащила из него сердце, очи и руку троих фельдшеров и убежала. Когда служанка поужинала и пошла устанавливать посуду в шкаф, она тотчас заметила, что там не хватало тарелки, которую хозяин отдал ей на хранение. Девушка перепугалась и сказала своему брату-солдату: «Ах я, несчастная! Что со мною завтра будет: ни сердца, ни очей, ни руки здесь нет, и не знаю, куда они девались?» – «Есть о чем горевать? – сказал солдат. – Я тебя как раз из беды выручу! На виселице повешен вор – я и отрублю у него руку… Да которая рука-то была?» – «Правая». Дала девушка солдату острый нож, и он пошел, отрезал у несчастного висельника правую руку и принес ее с собою. Затем поймал кошку, вырезал у нее глаза… Недоставало только сердца. «Да вы, кажется, нынче свинью кололи? – спросил солдат. – И свинина-то, должно быть, в погребе лежит?» – «Да», – сказала служанка. «Ну вот и отлично!» – сказал солдат, сошел в погреб и принес свиное сердце. Девушка все это сложила на тарелку, поставила в шкаф и преспокойно улеглась спать.

Поутру, когда фельдшеры поднялись, они приказали служанке принести из шкафа тарелку, на которой положены были рука, сердце и очи. Служанка принесла тарелку, и первый из фельдшеров тотчас приладил себе руку вора, помазал ее мазью, и рука приросла к его руке. Другой взял с тарелки кошачьи глаза и вставил их себе; третий закрепил у себя в груди свиное сердце. А хозяин, присутствуя при этом, дивился их искусству, утверждал, что ничего подобного не видывал, и сказал, что каждому будет он их рекомендовать и о них рассказывать. Затем они заплатили по своим счетам и пошли далее.

Но на пути тот, которому досталось свиное сердце, не шел рядом с товарищами, а подбегал к каждому уголку, всюду обнюхивая и похрюкивая по-своему. Другие хотели было его удержать за полы платья, но ничего не могли сделать – он у них вырывался и бежал туда, где навозу было побольше. Другой тоже держал себя довольно странно – все потирал себе глаза и говорил товарищу: «Дружище, что же это такое? Ведь это не мои глаза – я ничего в них не вижу… Поведи меня за руку, чтобы мне не упасть». И так они с трудом добрались под вечер до другой гостиницы. Втроем вошли они в комнату хозяина, где сидел какой-то богатый господин и считал деньги. Тот, который приставил себе воровскую руку, обошел кругом этого господина и раза два почувствовал какое-то подергиванье в руке; а затем, когда господин отвернулся в сторону, он вдруг сунул руку в кучу денег и вытащил оттуда полную пригоршню. Кто-то увидел это со стороны и сказал: «Приятель, что ты делаешь? Ведь воровать-то тебе стыдно!» – «Э-э, да что же я поделаю? – отвечал фельдшер. – Руку у меня так и подергивает, и волей-неволей я вынужден хватать…» Затем пошли они спать, и темнота кругом их была такая, что хоть глаз выколи. Вдруг тот фельдшер, у которого были кошачьи глаза, проснулся и товарищей своих разбудил. «Братцы, – сказал он им, – смотрите-ка, видите ли, как кругом нас бегают белые мышки?» Товарищи поднялись с постели, однако же ничего в темноте различить не могли. Тогда сказал он: «С нами творится что-то неладное: получили мы от хозяина не то, что ему дали… Надо нам вернуться к нему; он нас надул!» Так, на следующее утро они и отправились обратно и сказали хозяину, что они не получили от него то, что дали ему на хранение: одному досталась на долю рука вора, другому – кошачьи глаза, третьему – свиное сердце. Хозяин сказал, что во всем виновата служанка, и собирался ее позвать; но как только та троих фельдшеров издали завидела, она тотчас убежала задними воротами и не вернулась к хозяину. Тогда трое фельдшеров сказали хозяину, что он должен за их ущерб вознаградить их деньгами, а не то они к нему в дом красного петуха подпустят; тогда тот отдал им все, что имел и что мог собрать, и трое фельдшеров ушли от него с деньгами. Достатку этого им было на всю жизнь довольно, однако же они бы охотно променяли его на то, что было ими утрачено.

Однажды собрались все семеро швабов вместе: первый был Шульц, второй – Яхли, третий – Марли, четвертый – Ергли, пятый – Михаль, шестой – Ганс и седьмой – Вейтли; они все семеро задумали весь белый свет обойти, приключений поискать и великие подвиги совершить. А для того чтобы странствовать им было безопаснее, они решились идти не без оружия и заказали себе хоть и на семерых одно, но зато очень крепкое и длинное копье. За это копье они ухватились всемером, и впереди-то всех пошел самый смелый из них и самый мужественный, а таковым был Шульц! За ним уж следовали все по очереди, и Вейтли был между ними последним.

Случилось с ними однажды, в самый разгар сенокоса, что, пройдя порядочный конец пути, и не в малом расстоянии от деревни, назначенной для ночлега, уж в сумерки, близ наших швабов пролетел вечерний жук или шершень, и голос его очень грозно прогудел где-то за стогом сена. Тут храбрый Шульц так перепугался, что чуть не выронил копья из рук и холодный пот сразу прошиб его по всему телу. «Слышите? Слышите ли? – крикнул он своим товарищам. – Ах, боже мой! Да это барабан!» Яхли, который тотчас вслед за ним держался за копье и которому, бог весть почему, почуялся какой-то запах, сейчас добавил: «Да, что-нибудь неладно! Я чую запах пороха и горелого фитиля!» При этих словах Шульц пустился бежать и мигом перескочил через забор; но так как он зацепил ногами за зубья грабель, забытых там во время сенокоса, то грабли ударили его в лицо, и ударили порядком. «Ай-ай, ай-ай! – закричал Шульц. – Бери меня в плен, сдаюсь! Сдаюсь!» И остальные шестеро туда же друг за другом перепрыгнули, и все стали кричать: «Коли ты сдаешься, то и мы все тоже сдаемся!» Наконец, по неимению налицо неприятеля, которому бы угодно было их связать и забрать в плен, они пришли к тому убеждению, что испугались напрасно; а чтобы не пошли об этом слухи между людьми да не вздумал бы кто-нибудь их из-за этого осмеивать и дурачить, то было между ними порешено об этом приключении хранить молчание, пока кто-нибудь из них случайно не проболтается.

Затем они двинулись далее. Но та вторая опасность, которую пришлось им пережить, не может и сравняться с первой. Несколько дней спустя путь им лежал через пашню, на которой заяц, присев на солнышке, грелся и дремал: уши его торчали вверх, а большие, словно стеклянные глаза были неподвижны. Вот и перепугались наши швабы не на шутку при виде этого страшного и дикого зверя, – перепугались все и стали между собой совещаться о том, что менее всего опасно было бы предпринять в данном случае. Так как они собирались бежать, то можно было опасаться, что чудовище помчится вслед за ними и поглотит их всех, с кожей и с волосами. Вот и стали они говорить: «Мы должны выдержать большую и опасную битву! Чем смелее вступим в нее, тем больше можем надеяться на победу!» И разом ухватились за копье: Шульц впереди всех, а Вейтли позади. Господин Шульц хотел было попридержать копье, но Вейтли, позади всех, расхрабрился, задумал ударить врага и воскликнул:

Валяй во имя швабов всех!Надейся смело на успех!

Но Ганс подсмеялся над ним и сказал:

Да! Хорошо тебе болтать,А сам глядишь – куда б удрать?

Михаль воскликнул:

Нельзя не опасаться нам:Никак ведь это дьявол сам?

А за ним и Ергли сказал в свою очередь:

Коли не сам, так уж наверноЕму сродни – ну брат, примерно!

Догадливый Марли добавил к этому:

Ступай-ка, Вейтли, сам вперед,Так нас и страх не заберет!..

Но Вейтли его не послушал, и Яхли сказал:

Нет, нужно Шульцу первым быть:Честь эту можем уступить!..

Выслушав это, господин Шульц ободрился и произнес с великой важностью:

Так двинемся в кровавый бой!Вперед, ребята, всей гурьбой!..

И ударили все разом против дракона. Господин Шульц все крестился и Бога призывал на помощь; но так как все это не помогало и он подходил к врагу все ближе и ближе, то наконец уж он со страху стал кричать: «Ату его! Ату! Ату-ту-ту!» Заяц от этих криков наконец проснулся и поспешно бежал. Когда господин Шульц увидал, как он улепетывает, то радостно воскликнул:

Ох, Вейтли, как я заблуждался:Дракон-то зайцем оказался!

Но наши швабы не унялись и после этого: стали искать новых приключений и пришли к широкой и глубокой реке, на которой мостов было немного и во многих местах приходилось переправляться на судах. Так как швабы этого не знали, то и стали кричать человеку, работавшему по ту сторону реки, расспрашивая его, как бы за реку перебраться? Человек по дальности расстояния не расслышал вопроса и отвечал по-своему: «Как, как?» Господину Шульцу и покажись, что он говорит: «Ступай так». И он как шел впереди, так и вступил в реку. Сделав несколько шагов, он увяз ногами в илистом дне, и его покрыло волнами, а шапку его перенесло ветром на ту сторону… Села на нее лягушка и заквакала: «Квак, квак!» Остальные шестеро швабов услыхали это за рекою и сказали: «Наш товарищ, господин Шульц, нас зовет; и коли уж он через реку перебрался, так почему бы и нам не пойти за ним следом?» И все поспешно попрыгали в воду и перетонули… Хоть и храбрые были богатыри, а из-за лягушки погибли лютой смертью, и никто из них домой не вернулся.

Жили-были такие трое подмастерьев, которые условились во время своих странствований не разлучаться и всегда работать в одном городе. Случилось однажды, что пришлись они все трое своим хозяевам не по нраву – работы у них не стало, и стали они ходить ободранные и голодать. Вот один и сказал: «Что нам делать? Здесь мы не можем долее оставаться – приходится опять идти странствовать; и если в ближайшем городе не найдем работы, то я вот что вам предлагаю: мы у хозяина гостиницы запишем, куда кто идет и где о ком можно будет осведомиться, – да тогда уже и разойдемся в разные стороны…» Предложение понравилось: пошли они путем-дорогою и повстречали богато одетого господина, который их и спросил: «Кто вы такие?» – «Мы подмастерья и нуждаемся в работе: доселе мы держались кучно, вместе, но если не найдем работы, то решились разойтись». – «Это вовсе не нужно, – сказал встретившийся им мужчина, – если вы поступите так, как я вам скажу, то у вас не будет недостатка ни в деньгах, ни в работе… И того мало: в большие господа выйдете и в каретах разъезжать станете!» – «Если твое предложение не повредит ни душе нашей, ни блаженству нашему, то мы все готовы исполнить», – сказал один из подмастерьев. «Нет, – сказал незнакомец, – я вас не коснусь!» Другой подмастерье, взглянув случайно на ноги незнакомца, увидел, что одна нога у него человечья, а на другой – лошадиное копыто, и разговаривать с ним не захотел. А дьявол сказал им: «Успокойтесь, не на вас я рассчитываю, а на душу другого человека, который и без того уже принадлежит мне наполовину… Надо только, чтобы мера грехов его переполнилась!» Успокоились этим подмастерья, согласились на его предложение, и он изложил им, в чем именно состояло его желание: первый из них должен был на все обращенные к нему вопросы отвечать: «Все втроем»; второй: «За деньги», а третий: «И правильно». Все это они должны были говорить один за другим, не добавляя к этому ни одного слова, и, если бы преступили этот завет, все деньги у них обратились бы в прах; а пока они будут исполнять повеленное им – карманы их будут постоянно полны золота. Для начала он им и сразу дал столько, сколько они снести могли, и приказал им, придя в город, остановиться в такой-то гостинице. Пришли они в ту гостиницу; хозяин вышел к ним навстречу и спросил: «Не хотите ли чего поесть?» Первый отвечал: «Все втроем». – «Ну да, конечно!» – сказал хозяин. Другой добавил: «За деньги!» – «Понятное дело!» – сказал хозяин. А третий сказал: «И правильно!» – «Конечно, правильно!» – сказал хозяин, и принес им все самое лучшее, и ухаживал за ними. После еды надо было за нее расплатиться; хозяин подал счет одному из подмастерьев, и тот сказал: «Все втроем»; второй добавил: «За деньги», а третий: «И правильно!» – «Конечно, правильно! – сказал хозяин. – Все трое платите, и без денег я никому не могу ничего отпустить!» А они заплатили ему еще больше, чем он от них требовал. Остальные гости смотрели на этих троих и говорили между собой: «Должно быть, они не в своем уме?» – «Ну да, конечно! – сказал хозяин. – Сейчас видно, что они не очень умны». Так и оставались они некоторое время в гостинице, не произнося ни единого слова, кроме: «Все втроем, за деньги, и правильно». Но они отлично видели и понимали, что там происходило… Вот и случилось так, что приехал в ту гостиницу именитый купец, и были при нем большие деньги; он и сказал хозяину: «Хозяинушка, припрячь к себе мои деньги, а то, пожалуй, вот эти трое подмастерьев у меня еще украдут их». Хозяин исполнил его желание; но когда он нес его дорожный мешок в свою комнату, то заметил, что мешок был набит золотом. Затем он поместил подмастерьев внизу, а купцу отвел наверху особую комнату. Когда ударила полночь, хозяин подумал, что все они уже заснули; он пришел вместе с женою, да еще прихватили они с собою топор и убили богатого купца; а убивши, легли спать. Когда рассвело, поднялась страшная суматоха: купец лежал в постели убитый и плавал в своей крови. Сбежались все постояльцы гостиницы, а хозяин сказал: «Верно, это те трое полоумных подмастерьев его убили?» Постояльцы подтвердили его предположение и сказали: «Никто другой и не мог бы этого сделать!» Хозяин же позвал подмастерьев и сказал: «Не вы ли убили купца?» – «Все втроем», – отвечал старший. «За деньги», – сказал второй. «И правильно», – добавил третий. «Вот, извольте-ка послушать, – сказал хозяин, – сами сознаются!» Их повели в тюрьму и предали суду. Когда они увидели, что до них добираются не на шутку, им стало страшно; но к ним ночью пришел дьявол и сказал: «Еще только денек выдержите – не отворачивайтесь сами от своего счастья! С вас ни один волосок не упадет». Наутро их повели в суд. Судья спросил их: «Вы ли убийцы?» – «Все втроем». – «За что же вы убили купца?» – «За деньги». – «Злодеи! Как могли вы так безбожно поступить?» – воскликнул судья. «И правильно», – добавил третий подмастерье. «Они во всем сознались, – сказал судья, – да еще упорствуют в своем преступлении! Ведите их немедленно на казнь». Вот и повели их на место казни, и хозяин гостиницы пошел поглазеть на нее в толпе. Когда помощники палача схватили их и повели вверх на помост, где уже ожидал их палач с обнаженным мечом, вдруг видят все, что мчится на площадь карета, запряженная четверкою огненно-рыжих лисиц, и мчится так, что искры из-под колес сыплются… В то же время кто-то махнул из окна белым платком. Палач сказал: «Видно, это помилование им везут!» И из кареты кто-то тоже кричал: «Помилование! Помилование!» Из кареты же вышел дьявол в виде весьма важного господина в богатой одежде и сказал, обращаясь к подмастерьям: «Вы ни в чем не повинны! Вам стоит только высказать все, что вы видели и слышали!» Тогда старший из подмастерьев сказал: «Мы купца не убивали; убийца его стоит вон там, в толпе – и указал на хозяина гостиницы. – А в доказательство правоты моих слов – пойдите загляните в его погреб: там у него повешены тела многих других убитых им людей». Услышав это, судья отправил туда помощников палача, которые и нашли там все, как говорил подмастерье, и, когда они доложили об этом судье, тот велел взвести хозяина на помост и отрубить ему голову. Тут дьявол и шепнул трем подмастерьям: «Ну вот теперь досталась мне душа, которой я уж давно добивался; а вы свободны и на весь ваш век богаты».

Однажды жил-был королевич, которому не полюбилось житье в отеческом доме, и так как он ничего на свете не боялся, то и подумал: «Дай-ка я пойду побродить по белу свету, душеньку свою потешу, диковинок всяких повидаю». Простился он со своими родителями, пустился в путь-дорогу и ехал с утра и до вечера, и ему было решительно все равно – куда бы ни привела его дорога. Случилось ему прибыть к дому великана, и так как он был очень утомлен, то присел около дверей его и стал отдыхать. Оглядевшись кругом себя, он увидел на дворе дома игрушки великана: пару громадных шаров и кегли ростом с человека. Спустя немного вздумалось ему поставить те кегли и пускать в них шаром – и он кричал от радости, когда те кегли падали, и веселился от души. Великан услышал шум, выглянул в окошко и увидел человека, который был ничуть не больше других людей, а между тем играл его кеглями. «Червячонок! – воскликнул великан. – Как это можешь ты моими кеглями играть? Кто тебе такую силу дал?» Королевич взглянул на великана и сказал: «Ах ты, болван! Или ты думаешь, что ты один силен на свете? Да вот я – я все могу, была бы лишь охота!» Великан сошел сверху, с изумлением стал приглядываться к игре в кегли и сказал: «Человек! Коли ты точно таков, так вот пойди добудь мне яблоко с дерева жизни». – «А на что оно тебе?» – спросил королевич. «Яблоко мне не для себя нужно, – отвечал великан, – а вот есть у меня невеста, которая очень желает его получить; но сколько я ни бродил по белу свету, а дерева того все отыскать не мог». – «Ну так я же отыщу его! – сказал королевич. – И решительно не понимаю, что бы могло помешать мне то яблоко с ветки сорвать?» – «А ты думаешь, это легко? – сказал великан. – Тот сад, в котором дерево растет, окружен железной решеткой, а перед той решеткою лежат рядком дикие звери, и стерегут сад, и никого внутрь его не впускают». – «Меня-то впустят!» – самоуверенно сказал королевич. «Ну да если ты и попадешь в сад, и увидишь яблоко на дереве, добыть его все же мудрено: перед тем яблоком повешено кольцо, и через это кольцо нужно к яблоку руку протянуть, если желаешь яблоко достать и сорвать, – а это еще никому не удавалось». – «Ну а мне удастся», – сказал королевич.

Простился он с великаном, пошел по горам, по долам, по полям и лесам и дошел наконец до волшебного сада. И точно, кругом его решетки сплошным рядом лежали звери; но они склонили головы и спали. Не проснулись они даже и тогда, когда он к ним подошел, и он переступил через них, перелез через решетку и благополучно пробрался в сад. Среди того сада стояло дерево жизни, и красные яблоки его так и рделись на ветвях. Влез он по стволу вверх и, чуть только хотел протянуть руку к одному из яблок, видит, что висит перед тем яблоком кольцо… Но он, не задумавшись, без всякого усилия, просунул через то кольцо руку и сорвал яблоко с ветки… Кольцо же крепко-накрепко прильнуло к его руке, и он вдруг почувствовал во всем теле своем громадную силу. Когда он слез с яблоком с дерева, он уж не захотел перелезать через решетку, а ухватился за большие садовые ворота, встряхнул их разок – и ворота с треском распахнулись. Он вышел из сада, и лев, лежавший перед воротами, проснулся и побежал за ним следом; но уже не дикий, не яростный: он кротко последовал за ним как за своим господином.

Королевич принес великану обещанное яблоко и сказал: «Видишь ли, я достал его без всякого труда». Великан, обрадованный тем, что его желание исполнилось так быстро, поспешил к своей невесте и отдал ей яблоко, которого она так добивалась. Но его невеста была прекрасная и умная девушка, и когда она не увидела кольца на его руке, то сказала: «Не поверю я тому, чтобы ты добыл это яблоко, пока не увижу кольца на твоей руке». Великан сказал: «Мне стоит только сходить домой и принести его». А сам про себя думал, что немудрено будет у слабого человека отнять силою то, что он не захочет уступить добровольно. И вот он потребовал кольцо от королевича; но тот не отдавал. «Ну нет! Где яблоко – там и кольцо должно быть! – сказал великан. – И если ты мне не отдашь его добровольно, то должен со мною за то кольцо биться!»

Долго боролись они, но великан никак не мог справиться с королевичем, которому постоянно придавало силы его волшебное кольцо. Вот великан пустился на хитрости и говорит королевичу: «Очень уж я разогрелся от борьбы – да и ты тоже! Пойдем искупаемся в реке и прохладимся, прежде чем снова бороться станем». Королевич, не ведавший коварства, пошел с великаном к реке, вместе с одеждою снял и кольцо с руки своей – и бросился в реку. Великан же тотчас схватил кольцо и побежал с ним прочь; однако лев, заметивший покражу, тотчас пустился вслед за великаном, вырвал у него кольцо из рук и принес его своему господину. Тогда великан спрятался позади дуба, и в то время, когда королевич стал одеваться, он напал на него внезапно и выколол ему оба глаза.

Вот бедный королевич и стал слепым и беспомощным; а великан вновь подошел к нему, взял его за руку, словно хотел помочь ему в его слепоте, и свел его на край высокой скалы. Здесь он его покинул и думал: «Вот еще два шага переступит и убьется насмерть – тогда я и сниму с него кольцо». Но верный лев не покинул своего господина, крепко ухватил его за одежду и полегоньку стянул его обратно со скалы. Когда вернулся великан, чтобы ограбить насмерть убившегося королевича, он убедился, что хитрость не удалась ему. «Да неужели же нельзя ничем сгубить этого слабого человечишку!» – только проговорил он, ухватил королевича за руку и свел его по другой дороге к краю пропасти; но лев, приметив злой умысел, и на этот раз избавил королевича от опасности. Подойдя к самому краю пропасти, великан выпустил руку слепца и хотел его покинуть одного, но лев так толкнул великана, что тот сам полетел в пропасть и разбился насмерть.

Верное животное после этого снова сумело оттянуть своего господина от пропасти и привело его к дереву, у которого протекал чистый, прозрачный ручеек. Королевич присел у ручья, а лев прилег на бережок и стал лапой обрызгивать из ручья его лицо водой. Едва только две капли той воды оросили его глазные впадины, он опять уже стал немного видеть и вдруг увидел птичку, которая пролетела рядом с ним и ткнулась в ствол дерева; затем она опустилась к воде и окунулась в нее разок-другой – и уже взвилась легко и, не задевая за деревья, пролетела между ними, как будто вода вернула ей зрение. В этом королевич увидел уж прямо перст Божий – наклонился к воде ручья и стал в нем обмывать свои очи и окунать в воду лицо. И когда поднялся от воды, то его глаза оказались опять настолько светлыми и чистыми, как никогда и прежде не бывали.

Возблагодарил Бога королевич за великую милость и пошел со своим львом бродить по белу свету. И вот случилось ему прийти к заколдованному замку. В воротах замка стояла девушка, стройная и красивая собою, но совсем черная. Она с ним заговорила и сказала: «О, если бы ты мог освободить меня от злых чар, тяготеющих надо мною!» – «А что я должен для этого сделать?» – спросил королевич. Девушка отвечала ему: «Три ночи должен ты провести в большом зале заколдованного замка, и страх не должен иметь доступа к твоему сердцу. Как бы тебя ни мучили, ты должен все выдержать, не испустив ни звука, – тогда я буду тобой избавлена от чар! Знай притом, что жизни твоей у тебя не отнимут». – «Сердце мое не знает страха, – отвечал королевич, – попытаюсь при Божьей помощи». И он весело направился в замок; а когда стемнело, сел он в большом зале и стал ожидать. До полуночи все было тихо; а в полночь поднялся в замке страшный шум и изо всех углов явились во множестве маленькие чертенята. Они прикинулись, будто его не видят, расселись посреди зала, развели на полу огонь и принялись за игру. Когда один из них проиграл, то сказал: «Неладно дело! Затесался сюда один чужанин, – он и виноват в том, что я проигрываю». – «Погоди, сейчас приду, запечный бес!» – сказал другой. А крик, и шум, и гам все возрастали – и никто бы не мог их слышать без ужаса… Но королевич сидел совершенно спокойно, и страх не брал его; но вот все чертенята разом вскочили с земли и бросились на него, и было их так много, что он не мог с ними справиться. Они рвали его, таскали по земле, щипали, кололи, били и мучили – но он не произнес ни звука. Под утро они исчезли, и он был до такой степени истомлен ими, что едва мог шевелиться; когда же рассвело, к нему взошла в зал черная девица. Она принесла ему бутылку с живой водой, обмыла его тою водою, и он тотчас почуял в себе наплыв новых сил, а все его боли смолкли разом… Она сказала ему: «Одну-то ночь ты вынес благополучно, но тебе предстоят еще две». Сказав это, она от него удалилась, и он успел заметить, что ее ноги уже побелели за эту ночь. На следующую ночь опять явились черти и снова принялись за свою игру; потом снова напали на королевича и били и мучили его еще сильнее, нежели в предшествующую ночь, так что все его тело было покрыто ранами. Но так как он все выносил молча, они наконец должны были от него отстать, а на заре явилась к нему черная девушка и исцелила его живой водой. И когда она от него уходила, он с удовольствием увидел, что она успела побелеть до кончиков пальцев на руках. Оставалось ему выдержать еще только одну ночь – но зато самую страшную! Черти явились снова гурьбою… «Ты все еще жив! – кричали они. – Тебя, значит, надо так измучить, чтобы из тебя и дух вон!» Стали они его колоть и бить, стали бросать туда и сюда, таскать за руки и за ноги, словно бы хотели разорвать его на части, однако же он все вытерпел и звука не произнес. Наконец они исчезли; но он уже лежал совсем обессиленный и не двигался: не мог он даже и век приподнять, чтобы взглянуть на девушку, которая вошла к нему и опрыскивала и обильно обливала его живою водою. И вдруг все боли в его теле как рукой сняло, и он почувствовал себя свежим и здоровым, словно очнувшимся от тягостного сна; когда же он открыл глаза, то увидел перед собою девушку – как снег белую и прекрасную как ясный день. «Вставай, – сказала она, – да взмахни трижды своим мечом над лестницей – и все чары сгинут разом». И когда он это выполнил, весь замок разом был избавлен от чар, и девушка оказалась богатою королевною. Явились к ним и слуги и заявили, что в большом зале стол уже накрыт и кушанья поданы. Затем они уселись за стол, стали пить и есть вместе, а вечером того же дня сыграли и радостно отпраздновали свою свадьбу.

Некогда жил-был молодой егерь; однажды пошел он в лес на сторожу. Сердце у него было доброе, и малый он был веселый, и в то время, когда он из лесу возвращался и насвистывал на листике, повстречалась ему старая, безобразная старушоночка, заговорила с ним и сказала: «День добрый, охотничек! Вижу я, что ты весел и доволен; а я терплю и голод, и жажду – не подашь ли ты мне милостыньку!» Егерь над нею сжалился, сунул руку в карман, подал ей что мог и хотел было идти далее. Но старушоночка его остановила и сказала: «Послушай, милый мой, за твою доброту я тебе подарочек подарю: вот ступай себе прямо своей дорогою, пройдешь немного, придешь к дереву, а на том дереве увидишь девять птиц, которые в когтях плащ держат и из-за него ссорятся. Прицелься ты в них и выстрели в самую середину их стаи: плащ у них из когтей выпадет, и одна из них, насмерть убитая, также падет с дерева. Плащ тот возьми себе, он – волшебный! Стоит только его натянуть на плечи да пожелать перенестись в какое-нибудь место – и мигом там очутишься. Из убитой же птицы вынь-ка ты сердце да проглоти его целиком, тогда каждое утро при вставании будешь находить у себя под подушкою по червонцу». Поблагодарил егерь вещунью и подумал про себя: «Хорошо бы ее устами да мед пить!» Однако ж, пройдя с сотню шагов, он услышал над собой в древесных ветвях птичьи крики и писк и невольно поднял голову вверх: и увидел он стаю птиц, которые клювами и когтями вырывали друг у друга какой-то кусок материи и при этом клевались, бились и царапались, словно бы каждая из них хотела одна владеть этим куском. «Странно, – подумал егерь, – дело-то выходит как раз так, как предсказала мне старушоночка». Взял ружье с плеча, прицелился и выстрелил как раз в середину стаи, так что перья кругом посыпались. Тотчас же вся стая взвилась вверх с громким криком, одна из птиц пала мертвая, а с ней вместе на землю упал и плащ. Тогда егерь поступил, как приказывала ему старушоночка: разрезал птицу, отыскал у нее сердце, проглотил его, а плащ захватил с собою домой.

На другое утро, проснувшись, вспомнил он слова старухи и задумал их проверить на деле. И чуть только приподнял подушку, как сверкнул у него под изголовьем червонец, – и на другое утро тоже, и на третье, и при каждом вставании. Накопил он целую кучу золота, а затем и стал думать: «Куда мне это золото, коли я буду сиднем дома сидеть? Пойду-ка я постранствую по белу свету».

Тогда распростился он со своими родителями, надел на себя охотничью суму и ружье и пошел по белу свету. Вот и случилось однажды, что проходил он дремучим лесом, и как пришел к его опушке, то увидал перед собою красивый замок среди равнины. В одном из окон замка стояла старуха и рядом с нею девушка дивной красоты, и обе смотрели из окна вниз. Старуха же была ведьма и стала говорить девушке: «Вон из лесу выходит человек, в котором скрыто большое сокровище, – его-то мы и должны отуманить, доченька! Нам это сокровище нужнее, чем ему… Он проглотил и носит в себе сердце птицы и из-за этого каждое утро находит под своим изголовьем по червонцу». Затем она рассказала ей, как все было и как ей следует обойти его, и, гневно взглянув на нее, стала грозить ей: «Если ты меня не послушаешь, так я тебя навек несчастной сделаю». Подойдя поближе, егерь увидел девушку и подумал про себя: «Побродил я по свету довольно, недурно бы мне и отдохнуть в этом прекрасном замке». Собственно же говоря, так побуждало его думать то, что он увидел в окне красавицу.

По вступлении в дом он был ласково принят и радушно угощаем. Немного спустя он до такой степени сильно влюбился в дочь ведьмы, что ни о чем, кроме нее, и думать не мог, на все смотрел ее глазами и охотно исполнял все ее желания. «Теперь надо нам добыть птичье сердце, – сказала ведьма дочке, – он и не заметит, как оно у него пропадет». Приготовили они вместе питье, сварили его, слили в кубок, и девушка должна была поднести тот кубок егерю. Она и поднесла, приговаривая: «Милый мой, выпей за мое здоровье!» Он принял кубок, выпил его, и сердце птицы выскочило из его желудка. Девушка должна была тайно унести и затем сама его проглотить, потому что так хотелось старой ведьме. С того дня он уже не находил более червонцев у себя под изголовьем – они являлись каждое утро под изголовьем девушки, и старая ведьма их там обирала; но он был так влюблен и так одурачен, что ни о чем ином не думал, как о своей возлюбленной, и не мог с ней расстаться…

После того старая ведьма стала говорить: «Птичье сердце теперь у нас, а и волшебный плащ надо бы также у него отнять». – «Зачем? – сказала дочь. – Оставим плащ у него, он и так уж потерял все свое богатство». Старая ведьма обозлилась: «Такой плащ – диковинка, которую редко и на свете сыщешь; я непременно хочу его иметь». Она дала дочке известные наставления и сказала, что, если та им не последует, ей худо будет. Девушка поступила по приказанию ведьмы и однажды, стоя у окна и устремив взор в синюю даль, прикинулась печальною. Ее милый спросил у нее: «Почему ты так печальна?» – «Ах, дорогой мой, – отвечала она, – вон там вдали видишь ли эту гранатную гору? На ней родятся лучшие из драгоценных камней. Мне так бы хотелось эти камни иметь, что как только об этом подумаю, всегда опечалюсь – ну кто их оттуда может добыть! Птицы разве? Они одни туда залететь могут! А человеку это невозможно». – «Коли только в этом печаль твоя, так ее мудрено ли рассеять!» – сказал егерь; прихватя ее с собою под свой плащ, пожелал быть тотчас на гранатной горе – и вмиг они оба очутились на ней. Там повсюду сверкали драгоценные камни, и было их так много, что сердце радовалось; они стали вместе собирать лучшие и самые дорогие из этих камней. А между тем старая ведьма ухитрилась при помощи своих чар так подействовать издали на егеря, что глаза у него вдруг стали слипаться… Он сказал девушке: «Присядем здесь и отдохнем; я так устал, что с трудом держусь на ногах». Они присели, он положил голову ей на колени и уснул. Во время его сна она отвязала у него плащ с плеч, накинула его себе на плечи, захватила с собою гранаты и драгоценные камни и пожелала очутиться дома.

Когда же егерь выспался и открыл глаза, то увидел, что милая обманула и покинула его на горе одинокого… «О! – воскликнул он. – До чего велико коварство людское!» Он сел пригорюнившись и раздумывал: что ему делать? А та гора была во владении диких и громадных великанов, которые на ней постоянно обитали, и немного времени прошло, как егерь уже завидел троих из них, к нему приближавшихся. Егерь протянулся на земле, прикинувшись, будто спит. Великаны подошли, и один из них, толкнув егеря ногой, проговорил: «Это что за червяк тут лежит и что про себя думает?» Второй сказал: «Расплющи его ногой!» А третий добавил с пренебрежением: «Стоит ли он того? Пусть живет… Здесь он все равно не останется, а если взберется выше, до самой вершины горы, его тотчас подхватит облако и унесет вдаль». Так, разговаривая между собою, они прошли мимо, а егерь, все слышавший, тотчас после их удаления поднялся на ноги и вскарабкался на вершину горы. Не просидел он там и минуты, как налетело на вершину облако, подхватило его, увлекло за собою вслед, несколько времени несло по небу, затем опустилось к земле над большим, обнесенным стенами огородом и обронило его легонько на гряды капусты и других овощей.

Оглянулся егерь кругом и сказал: «Кабы мне чего-нибудь поесть! Голод так и морит меня, но я не вижу здесь ни яблок, ни груш, ни других плодов, а везде только одни овощи». Наконец ему пришло в голову: «Разве вот что? По нужде могу я и салату поесть… Он хоть и не особенно вкусен, однако все же подкрепит меня немного». Вот и выискал он себе хорошенький кочешок, стал его есть, но едва успел проглотить два-три куска, как почувствовал себя очень странно и заметил в себе необычайную перемену. У него выросли четыре ноги, голова стала большою и толстою, уши удлинились, и он с ужасом увидел, что превратился в осла. Однако же, чувствуя по-прежнему сильный голод и находя по своей теперешней природе сочный салат очень вкусным, он продолжал его есть с жадностью. Таким образом он добрался наконец до салата другого сорта и едва только проглотил несколько кусков его, как вновь уже почувствовал перемену и вернулся в свой прежний человеческий образ.

Тут он растянулся на земле и хорошо выспался. Проснувшись на другое утро, егерь сорвал один кочан дурной и один кочан хорошей капусты и подумал: «Это мне поможет в моем деле и даст возможность наказать коварство». Тут он спрятал кочаны в дорожную сумку, перелез через стену и пошел разыскивать замок своей милой. Проходивши дня два, он разыскал его. Тогда он замазал себе лицо так, что и сама родная мать его не узнала бы, вошел в замок и просил себе приюта. «Я так устал, – сказал он, – что не могу идти далее». – «Землячок, – сказала ему ведьма, – кто вы такой и чем занимаетесь?» Он отвечал: «Я королевский посол и был послан на розыски драгоценнейшего по своим свойствам салата, какой только может произрастать на белом свете. Мне посчастливилось его отыскать, и я его несу с собою; однако же солнце палит так сильно, что это нежное растение, пожалуй, еще завянет у меня, и я сомневаюсь, чтобы я мог нести его далее»…

Услышав о диковинном салате, старуха захотела непременно его отведать и сказала: «Милый землячок, дай же ты мне этого чудесного салата попробовать». – «Почему бы и не дать? – отвечал егерь. – Я принес с собою два кочана и дам вам один». Он вскрыл свою суму и подал ей кочан дурного салата. Ведьме ничто дурное и в помыслы не пришло, и ей такая припала охота поскорее попробовать нового кушанья, что она сама побежала в кухню и приготовила его. Приготовив салат, она дождаться не могла, пока его подадут на стол, и тотчас схватила с блюда два листочка и сунула их в рот, и едва только она их проглотила, как утратила человеческий образ и в виде ослицы сбежала во двор. Вслед за ней пришла в кухню служанка, увидела готовый салат и собралась подать его на стол; но в то время как она его несла, захотелось ей по старой привычке отведать салата, и она съела парочку листочков. Волшебная сила салата тотчас проявилась и на ней, и она обратилась в ослицу и сбежала во двор к старой ведьме, а блюдо с салатом упало на пол. А егерь тем временем сидел у красавицы, и так как никто с салатом не появлялся, а красавице тоже хотелось его отведать, то она сказала: «Понять не могу, куда же этот салат подевался?» Тут егерь подумал: «Верно, салат-то уж произвел свое действие?» Сойдя вниз, он увидел, что во дворе бегают две ослицы, а салат лежит на полу. «Вот и отлично! – сказал он. – Эти две уж получили свою часть!» Он собрал остальные листочки на блюдо и принес их красавице. «Я сам принес вам это чудесное кушанье, – сказал он, – чтобы не заставлять вас ждать его». Красавица поела салату и тотчас же лишилась, как и все остальные, своего человеческого образа и побежала во двор ослицей.

Тогда егерь умылся, так что обращенные им в ослиц женщины могли его узнать, сошел во двор и сказал им: «Теперь вы должны получить достойную награду за ваше коварство!» Связал их всех веревкой и погнал перед собою и гнал, пока не пригнал на мельницу. Постучал он в оконце мельницы; мельник высунулся и спросил, чего ему нужно. «Да вот есть у меня три дрянных животины, – отвечал егерь, – которых я больше не хочу у себя держать. Если хочешь их принять на свой корм и стойло да содержать их по моему указанию, то я заплачу тебе за это, сколько ты с меня потребуешь!» – «А почему бы мне их и не взять? – сказал мельник. – Говори, как должен я их держать?» Тогда егерь сказал ему, чтобы старой ослице (а это и была сама ведьма) он давал есть только раз в день, а бил бы ее три раза в день; той, что помоложе (служанке), давал бы корму три раза в день, а бил бы ее только раз в день; а самой младшей из ослиц, то есть его красавице, трижды в день отпускал бы корм, а не бил бы ее ни разу… Никак он не мог допустить, чтобы его красавица была бита. Затем он вернулся в замок и нашел там все, что ему было нужно. Дня два спустя пришел в замок мельник и доложил егерю, что старая ослица, которую он кормил один раз, а бил трижды в день, не выдержала и издохла. «А две другие, – продолжал мельник, – хоть и живы, и получают трижды в день свой корм, но так понуро смотрят, что едва ли и они долго протянут». Тут егерь сжалился, сменил гнев на милость и приказал мельнику пригнать этих двух ослиц в замок. И когда их пригнали, он дал им поесть хорошего салата, и они снова приняли человеческий образ. Тогда красавица упала перед ним на колени и сказала: «О, милый мой, прости ты мне то зло, которое я тебе сделала; моя мать меня к тому вынудила, и все это случилось против моей воли, потому что я любила тебя от всего сердца. Твой волшебный плащ висит в одном из шкафов, а если хочешь, чтобы я вернула тебе птичье сердце, то я сейчас готова принять рвотное». Тут он отнесся к ней совсем иначе и сказал: «Оставь его при себе, ведь все равно я хочу тебя взять в супруги». И они сыграли свадьбу, и с той поры жили в полном довольстве до самой своей смерти.

Бедная служанка поехала однажды со своими господами в путь-дорогу, и проездом через большой, дремучий лес выскочили им навстречу разбойники из чащи и перебили всех, кто им попался под руку. Погибли все, кроме служанки, которая в страхе выпрыгнула из повозки и спряталась за деревом. Когда разбойники удалились за своей добычей, девушка вышла из-за дерева и с ужасом увидела, что случилось. Она стала горько плакать и приговаривать: «Что мне, бедной, делать? Не знаю я, как из этого леса выбраться, а здесь в лесу живой души нет! Видно, придется мне здесь помереть с голоду!» Стала она кругом бродить, стала дороги искать, но никакой дороги отыскать не могла. Когда завечерело, она села под дерево, поручила себя милосердию Божию и решилась там сидеть, не сходя с места, что бы там ни случилось. Вот посидела она там сколько-то времени, и вдруг слетел к ней белый голубочек, и держал он золотой ключик в клюве. Ключик положил он ей в руку и сказал: «Видишь ли ты там это большое дерево; там есть замок, который ты отомкнешь этим ключиком и найдешь там чем утолить свой голод». Пошла девушка к дереву, отперла его и нашла там молоко и белый хлеб и могла поесть досыта. Насытившись, она сказала: «Теперь время курам на насест – время и мне бы на покой! Так-то я устала и так охотно легла бы в свою постель». И вот опять слетел к ней голубок и принес другой золотой ключик в клюве и сказал: «Открой вон то дерево, там найдешь себе постельку». Девушка открыла указанное дерево и нашла прекрасную, мягкую постельку: помолилась Богу, чтобы Он ее защитил от всякого ночного страха, улеглась в постельку и заснула. Поутру голубок прилетел в третий раз, принес третий ключик и сказал: «Открой вон то дерево, там найдешь себе платья». И когда она то дерево открыла, то нашла там платья, вышитые золотом, украшенные драгоценными камнями, такие чудные, как разве только у королев бывают! Так и жила она там некоторое время, и голубок прилетал к ней каждый день и заботился о ней – и жизнь ее протекала тихо и мирно.

Однажды к ней прилетел голубок и сказал: «Исполнишь ли ты мне в угоду то, о чем я попрошу тебя?» – «С удовольствием», – отвечала девушка. Тогда голубок продолжал: «Я сведу тебя к избушечке, и там, у окна, увидишь ты старуху, которая скажет тебе: «День добрый!» Но ты – боже тебя сохрани! – ничего не отвечай ей, что бы она ни вздумала делать, а проходи справа от нее, в глубь избушки; там увидишь дверь, открой ее и войдешь в комнату, где на столе набросано много всяких колец – и богатых, и с блистающими каменьями… И все те кольца оставь, а найди среди них одно, совсем гладкое, и принеси его ко мне как можно скорее». Пошла девушка к избушке и вошла в дверь; там увидела она старуху, которая удивленно посмотрела на нее и проговорила: «Добрый день, дитя мое». Но девушка ей ничего не ответила и пошла прямо к двери в соседнюю комнату. «Куда собралась? – крикнула старуха и ухватила ее за платье, думая остановить. – Здесь мой дом, и никто не смеет сюда входить без моей воли». Но девушка молча высвободила из ее рук свое платье и вошла в следующую комнату. Там на столе грудою лежали кольца, которые ослепительно сверкали и блистали своими каменьями; стала девушка кругом стола рыться в груде колец, отыскивая между ними гладкое колечко, и никак не могла его найти. Между тем как она тут рылась, она увидела, что старуха, крадучись, выходит из комнаты и уносит в руках птичью клетку. Девушка подошла к ней, взяла у нее клетку из рук, и когда ее подняла да в нее заглянула, то увидела в ней птицу, которая держала гладкое колечко в клюве. Выхватила она кольцо у птички, весело и радостно выбежала с ним из избушки и думала, что вот-вот прилетит к ней белый голубочек за колечком… Но он не прилетал… Поджидая голубочка, прислонилась она к одному дереву – и вдруг чувствует, что дерево стало мягким и гибким и опустило свои ветви к земле. А тут вдруг ветви дерева оплелись вокруг девушки и обратились в человеческие руки, и, когда она оглянулась, дерево обернулось добрым молодцем, который ее обнимал и целовал и говорил: «Ты моя избавительница! Ты освободила меня из-под власти этой старухи, злой ведьмы, которая обратила меня в дерево, и каждый день только на два часа превращался я в беленького голубочка… Но до тех пор, пока мое кольцо хранилось у нее, я не мог вернуть себе мой человеческий образ». В то же время освободились от чар ведьмы и его слуги, и его кони, которых старая ведьма также обратила в деревья, около него стоявшие. Тут сели они на коней и поехали в его царство (тот добрый-то молодец был королевич), и поженились, и жили весь свой век счастливо.

Давно-давно жил да был человек, у которого были три сына, а всего достатка было немного: только тот дом, в котором он сам жил. Каждый из сыновей желал бы тот дом получить в наследство после его смерти, но отцу они были все одинаково милы; вот и не знал он, как ему быть, чтобы никого не обидеть. Продать бы дом да деньги между ними поделить – так продать-то ему не хотелось, потому что дом был им унаследован от прапрадедов… Наконец пришла ему в голову хорошая мысль, и он сказал своим детям: «Ступайте-ка вы в люди да испытайте себя, и каждый избери себе какое-нибудь ремесло для изучения; по возвращении вашем домой тот из вас, который выкажет себя искуснее других в своем деле, получит от меня дом в наследство». Сыновья были довольны решением отца и избрали себе ремесла по вкусу: старший задумал быть кузнецом, второй – парикмахером, а третий – фехтовальным учителем. Затем они назначили время, в которое они должны были снова сойтись в доме отца, и разошлись в разные стороны. Случилось так, что каждый из них в своем деле нашел себе отличного учителя, у которого мог надлежащим образом выучиться своему мастерству. Кузнецу поручено было ковать королевских лошадей, и он подумал: «Ну теперь, кажется, без ошибки можно сказать, что дом именно мне достанется». Парикмахеру пришлось брить только знатных господ, и он тоже подумал, что дом никому другому, кроме него, не достанется. Фехтовальщику пришлось получить не один удар, и он все же скрепя сердце думал про себя: «Нечего этих ударов пугаться, а то, пожалуй, дом-то и выскользнет у меня из рук!» Когда же наконец миновало условленное время, все они сошлись в доме отца; но они не знали, как бы им найти случай выказать перед отцом свое искусство, а потому и стали между собою совещаться. Во время их совещания видят – бежит к ним с поля заяц. «Э-э, – сказал парикмахер, – вот очень кстати явился! Точно званый!» – тотчас взял тазик и мыло, взбил пену, а когда заяц подбежал поближе, он на бегу намылил ему мордочку и на бегу же выбрил ему бородку и при этом не порезал его и ни одного волоска не повредил. «Недурно, – сказал отец, – и если только остальные двое не слишком превзойдут тебя в своем мастерстве, то дом останется за тобою». Вскоре после того видят, что мчится какой-то господин во всю прыть в своей карете. «Вот извольте-ка взглянуть, батюшка, на мое уменье!» – сказал кузнец, побежал вслед за каретой, сорвал у одной лошади на скаку все четыре подковы и подковал ее четырьмя новыми. «Ты – просто молодчина! – сказал ему отец. – Со своим делом ты справляешься так же хорошо, как твой брат… Право, я даже не знаю, кому из вас двоих я должен отдать свой дом». Тогда сказал третий сын: «Батюшка, дозвольте и мне показать свое мастерство!» Как раз в это время стал накрапывать дождь, и фехтовальщик, вынув свою шпагу, стал ею быстро вращать во все стороны над головою, так что ни одна капля на него не упала… Дождь пошел сильнее и наконец обратился в ливень, который лил как из ведра, а фехтовальщик все быстрее и быстрее вращал шпагою над головой и остался сухохонек, словно под крышей стоял. Когда отец это увидел, он изумился и сказал: «Ты превзошел своих братьев в твоем мастерстве – дом принадлежит тебе!»

Оба остальные брата, по предварительному уговору, остались вполне довольны таким решением отца, и так как они друг друга очень любили, то остались жить вместе в отцовском доме и продолжали заниматься каждый своим ремеслом; при своем знании дела и уменье они зарабатывали много денег. Так дожили они в полном довольстве до старости, и, когда один из них заболел и умер, двое других так о нем горевали, что вскоре тоже заболели и умерли. По их взаимной любви и тесной дружбе их и похоронили в одной общей могиле.

Велась некогда большая война, и король, который ее вел, содержал солдат много, а жалованья давал им мало, так что они этим жалованьем жить не могли. Вот трое из них и сговорились, и собрались бежать. Один из них и сказал другому: «Коли поймают нас, так уж повесят непременно: как же нам быть?» Другой и сказал ему: «А вон большое ржаное поле; коли мы там среди ржи спрячемся, то нас никто не сыщет; войско не посмеет в то поле заглянуть, а завтра они должны выступить в поход». Вот и залезли они в рожь, а войско-то и не двинулось далее, и залегло вокруг того поля. Высидели они два дня и две ночи во ржи, и морил их такой голод, что они с него чуть не умерли; а между тем знали, что если они изо ржи выйдут, то их ожидает верная смерть. И стали они между собою говорить: «Ну что проку в том, что мы бежали? Придется нам здесь погибнуть лютой смертью». Тем временем пролетал по воздуху огненный змей, опустился к ним и спросил их, зачем они тут укрылись? Они отвечали ему: «Мы трое – солдаты и бежали из строя, потому что нам мало платили жалованья; и вот теперь если здесь останемся, то придется нам помирать с голода, а если выйдем отсюда – придется нам болтаться на виселице». – «Если вы обещаете мне семь лет служить, – сказал змей, – то я вас пронесу через войска так, что никто вас не изловит». – «Мы выбирать не можем, а должны на все соглашаться», – отвечали они. Тогда змей ухватил их в свои когти, перенес их по воздуху через все войско и далеко-далеко оттуда опустил их на землю; а этот змей был не кто иной, как дьявол. И дал он им небольшую плеточку и сказал: «Стоит вам только похлестать и пощелкать этою плеточкою, и около вас просыплется столько денег, сколько вам понадобится: можете знатными барами жить, и лошадей держать, и в каретах ездить; а по прошествии семи лет вы будете моею полною собственностью». Затем он подал им книгу, в которой они все трое должны были расписаться. «Вам на пользу, однако же, – сказал дьявол, – я намерен задать вам еще загадку; коли ее отгадаете, то избавитесь от моей власти». Сказав это, змей улетел от них, а они пошли далее со своею плеточкой, и денег у них было в изобилии, и платье они заказали себе богатое, и пустились бродить по белу свету. Где они бывали, там жили весело и богато, ездили на собственных лошадях, ели и пили вволю, но дурного ничего не делали. Время пролетело для них быстро, и, когда семилетний срок стал подходить к концу, двое из них стали крепко побаиваться, а третий и в ус не дул, и даже еще товарищей утешал: «Ничего, мол, братцы, не бойтесь! Умишком Бог меня не обидел – я берусь загадку отгадать!» Вот вышли они на поле, сели там, и двое из них скроили очень кислые рожи. Тут подошла к ним какая-то старуха и спросила их, почему они так печальны? «Ах, что вам до этого за дело? Вы все равно не можете нам ничем помочь!» – «Как знать? – отвечала старуха. – Доверьте мне ваше горе». Тогда они рассказали ей, что они уже почти семь лет состоят на службе у черта, что черт осыпал их за это время деньгами; но они выдали ему за себя расписку и должны попасть в его лапы, если по истечении семи лет не отгадают загадку, которую тот им задаст. Старуха сказала на это: «Коли хотите, чтобы я вашему горю помогла, то один из вас должен пойти в лес и дойти до обрушенной скалы, которая очень похожа на избушку, – и пусть войдет в нее; там и найдет себе помощь». Те двое, что запечалились, подумали: «Где уж там помощь найти», – и остались на месте, а третий, веселый, тотчас собрался в путь и дошел по лесу до каменной хижины. В хижине сидела дряхлая-предряхлая старуха – чертова бабушка; она и спросила его, что ему здесь понадобилось? Он рассказал старухе все, что с ними случилось, и так как он старухе понравился, то она над ним сжалилась и обещала ему помочь. Приподняла она большой камень, которым был прикрыт вход в погреб, и сказала: «Тут спрячься; отсюда можешь слышать все, что здесь будет говориться, только смотри тихо сиди и не шевелись; как прилетит змей, я его расспрошу о загадке… Мне он, наверно, все скажет, а ты к его ответу прислушайся!» Ровно в полночь прилетел змей и потребовал себе ужина. Его бабушка накрыла на стол, подала и кушаний, и напитков вдоволь, и они стали есть и пить вместе. Затем она его спросила, как у него тот день прошел и сколько душ успел он сманить. «Не очень мне сегодня посчастливилось, – сказал черт, – ну да у меня есть в запасе трое солдат, которым от меня не уйти». – «Ну да! Трое солдат! Те за себя постоят; пожалуй, еще и вовсе тебе не достанутся». Черт отвечал на это насмешливо: «Те-то не уйдут от меня! Я им такую загадку загадаю, что они ее ни за что не отгадают!» – «А что же это за загадка?» – спросила старуха. «Сейчас скажу тебе: в великом северном море лежит дохлый морской кот – это им вместо жаркого; а ребро кита – это им вместо серебряной ложки; а старое лошадиное копыто – вместо стакана…» Когда черт улегся спать, его старая бабушка приподняла камень и выпустила солдата из погреба. «Все ли ты запомнил?» – спросила она его. «Да, – сказал он, – я достаточно слышал и сумею справиться». Затем он вынужден был тайно бежать из хижины через окно и поспешил вернуться к своим товарищам. Он рассказал им, как чертова бабушка черта перехитрила и как он подслушал его загадку. Тогда они все повеселели, взяли плетку в руки и столько нахлестали себе денег, что они всюду кругом по земле запрыгали. Когда минули все семь лет сполна, черт явился с книгой, показал им подписи их и сказал: «Я возьму вас с собой в преисподнюю; там для вас уж и пир сготовлен! И вот если вы угадаете, какое жаркое вы там получите, то я вас освобожу и из рук своих выпущу, да сверх того еще и плеточку вам оставлю». Тут первый солдат в ответ ему и сказал: «В великом северном море лежит дохлый морской кот – это, верно, и будет наше жаркое?» Черт нахмурился, крякнул: «Гм! гм! гм!» – и спросил другого солдата: «А какой же ложкой вы есть станете?» – «Ребро кита – вот что заменит нам серебряную ложку!» Черт поморщился опять, трижды крякнул и спросил у третьего солдата: «Может быть, ты знаешь, из чего вы вино пить будете?» – «Старое лошадиное копыто – вот что должно нам заменять стакан». Тут черт с громким воплем взвился и улетел – и утратил над ними всякую власть… А плетка так и осталась в руках у солдат, и они продолжали ею выхлестывать столько денег, сколько им хотелось, и жили они в полном довольстве до конца дней своих.

Однажды жили на белом свете муж с женою, и пока они были богаты, детей у них не было; когда же обеднели, тогда родился у них маленький сынок. Но они никак не могли сыскать себе крёстного, и муж решился идти в ближнее местечко и там поискать. По пути туда повстречался ему бедняк и спросил, куда он идет? Муж и сказал ему, что идет искать крёстного своему ребенку, что он беден и потому никто не желает идти к нему в кумовья. «О! – сказал бедняк. – Ты беден и я беден – так давай я у тебя крестить буду! Я настолько беден, что ничего не могу дать ребенку; а ты ступай да скажи матери, чтобы она несла ребенка в церковь». Когда муж с женою пришли в церковь, бедняк уже их там ожидал и назвал ребенка Верным Ференандом. Когда они шли из церкви, бедняк сказал: «Разойдемся по домам; я не могу вам ничего дать и вы ничего не должны давать мне». Но он дал родильнице ключ, сказав, чтобы по приходе домой она отдала его отцу на хранение, пока ребенку не минет четырнадцать лет; тогда он пусть пойдет и замок найдет, к которому тот ключ подойдет, и все, что в замке окажется, за ним и останется. Когда мальчику минуло всего семь лет – а росту-то был большого, – пошел он однажды играть с другими детьми, и стали они хвалиться, сколько кто получил от крёстного, а он не мог ничем похвалиться, вернулся домой с досадою и сказал отцу: «Да разве же я ничего не получил от крёстного?» – «О да! – сказал отец. – Ты получил ключ от замка; как пойдешь да разыщешь его, так и отопрешь тем ключом». Вот и пошел мальчик и стал смотреть и разыскивать, и ни о каком замке не было ни слуху ни духу. Семь лет спустя, когда ему минуло четырнадцать лет, пошел он еще раз на поиски – и видит: стоит замок. Когда он его отворил ключом, то ничего в нем не нашел, кроме лошади серой в яблоках. Юноша так обрадовался этой находке, что тотчас вскочил на коня и погнал к отцу. «Вот, – сказал он, – теперь и у меня есть конь; теперь и я поеду странствовать».

И точно поехал он из дому, и, как ехал по дороге, видит, что лежит на дороге перо для письма; хотел было он его поднять, но потом опять про себя подумал: «Пускай себе лежит! Куда ни приду, везде найду перо для письма, коли будет нужно». Когда он от пера отъехал, то услышал, что кто-то зовет его: «Ференанд Верный, возьми меня с собой!» Он оглянулся, никого не увидел, вернулся к перу и поднял его. Несколько времени спустя пришлось ему проезжать мимо воды, и видит он, лежит на берегу рыба и широко разевает рот, вдыхая в себя воздух; вот и сказал он: «Ну рыбинка, я помогу тебе в воду спуститься», – взял ее за хвост и швырнул в воду. Тогда высунула рыбка голову из воды и сказала: «Ты мне помог из грязи в воду попасть, так и я дам тебе флейточку. Как будешь в беде, поиграй на ней – я приду тебе на помощь, и если ты что уронишь в воду, то я тебе тотчас из воды достану». Поехал он далее, и попался ему человек навстречу, да и спросил, куда он едет. «А вот в ближайшее местечко». – «А как тебя звать?» – «Ференанд Верный». – «Ну так у нас почти одинаковые имена: меня зовут Ференанд Неверный». И направились они в ближайшее местечко, в гостиницу.

Только то и было плохо, что Ференанд Неверный, при помощи разного колдовства, знал всегда, что другой думает и что собирается делать. В гостинице, куда оба Ференанда приехали, была служанка, очень хорошенькая, и держала себя очень мило; она полюбила Ференанда Верного, потому что он был юноша красивый, и спросила его, далеко ли он собрался. «Да так, хочу поездить». Тогда она посоветовала ему остаться и сказала, что есть в их стране король, который охотно возьмет его к себе на службу, в слуги или в форейторы. Ференанд отвечал, что не хотелось бы ему так идти и самому предлагать свои услуги. А девушка отвечала ему: «О, коли так, я и сама все это за тебя сделаю». И тотчас пошла к королю и спросила его, не желает ли он взять к себе на службу красивого слугу. Король был очень рад этому предложению и велел Ференанду к себе прийти и хотел его взять к себе в слуги. Но Ференанд предпочел быть форейтором, потому что ему не хотелось расставаться со своим конем; король и взял его в форейторы. Когда Ференанд Неверный это увидел, то сказал девушке: «Не поможешь ли ты и мне поступить на место?» – «Отчего же? Помогу и тебе, – сказала девушка и сама подумала: – С этим нельзя ссориться, потому что ему доверять нельзя». И она пошла к королю и выхлопотала ему место слуги.

Когда он однажды утром одевал своего господина (короля), тот стал вздыхать и говорить жалобно: «О, если бы моя милая могла быть со мной!» А Ференанд Неверный как услышал это, так и сказал королю: «Да ведь у вас есть форейтор; вот его и пошлите туда, за вашей милой, чтобы он ее привез; а если не привезет, так и снесите ему голову с плеч». Приказал король позвать к себе Ференанда Верного и сказал ему, что у него там-то и там-то есть милая и что он должен ее к нему привезти, а не привезет – голову ему долой.

Ференанд Верный пошел в стойло к своему коню и стал на судьбу жаловаться. «Ох, что я за несчастный!» Тут и сказал кто-то позади его: «Ференанд Верный, чего ты плачешь?» Он оглянулся, никого не увидел и продолжал жаловаться: «Ох, мой милый Савраско, видно, приходится мне с тобою расставаться, приходится умирать!» И опять кто-то его окликнул: «Ференанд Верный, чего ты плачешь?» Тут только он заметил, что это его Савраско говорит, и спросил его: «Так это ты, Саврасушко? И неужели ты говорить можешь? – И добавил: – Я вот должен туда-то и туда-то ехать и привезти королю невесту, так не знаешь ли, как мне за это взяться?» Отвечал ему Савраско: «Ступай ты к королю и скажи, что если он даст тебе то, чего ты попросишь, то ты ему привезешь невесту; коли даст полный корабль мяса да полный корабль хлеба, то это дело должно удаться. Там за морем живут громадные великаны, и если ты им не привезешь мяса, то они тебя самого растерзают; а еще водятся там большие птицы, которые выклюют тебе глаза, если ты им не припасешь хлеба». Вот и приказал король всем мясникам бить скот и всем пекарям печь хлебы, чтобы наполнить корабли. Когда они были наполнены, Савраско сказал Ференанду Верному: «Ну теперь садись на меня и бери меня с собою на корабль, и если придут великаны, то скажи:

А как птицы прилетят, им опять-таки скажешь:

Тогда они тебе ничего не сделают и еще помогать станут, когда придешь к тому замку, в котором та принцесса лежит в глубоком сне; ты, смотри, не разбуди ее, а вот захвати с собою двоих великанов, да и вели им отнести ее на кровати на корабль». И все именно так случилось, как Савраско сказал. И великанам, и птицам Ференанд Верный отдал то, что привез для них: и великаны были довольны, и снесли принцессу на кровати на корабль. И когда она прибыла к королю, то сказала, что не может остаться, если не будут ей доставлены ее писанья, которые она забыла в замке. Тогда был позван Ференанд Верный по наущению Ференанда Неверного, и король велел ему принести те писания из замка, а не принесет, то будет казнен. Вот и пошел он снова в конюшню и начал жаловаться, говоря: «О, милый мой Савраско, опять меня посылают – как мне быть?» Тогда сказал Савраско, что по-прежнему корабль придется нагрузить полным грузом. И поехал Ференанд снова, как и прошлый раз, и великанов, и птиц насытил мясом и хлебом и тем смирил их. Когда они подошли к замку, Савраско сказал ему, что он должен туда войти и пройти в самую спальню принцессы – там на столе и лежат ее писания. Пошел Ференанд Верный и добыл те писания. Когда они поплыли обратно на корабле, Ференанд уронил свое перо в воду, и Савраско сказал ему: «Ну в этом я тебе не могу помочь». Тогда Ференанд вспомнил о своей флейте, начал на ней играть, и вот всплыла рыба, держа перо во рту, и подала его Ференанду. Затем он отвез бумаги в замок, где и была сыграна свадьба.

Однако же королева не могла любить короля, потому что он ей не нравился, а Ференанд Верный ей понравился и полюбился. Когда однажды собрались к королю все его придворные, то королева сказала им, что она умеет фокусы показывать. «Вот, – говорит, – снесу человеку голову и опять ее к месту приставлю – не желает ли кто испытать?» Однако же никто не решался испытать на себе этот фокус, и опять пришлось вызваться Ференанду Верному по наущению Ференанда Неверного. И точно, снесла ему королева голову, и опять на место приставила, и залечила, и только остался у него на шее знак вроде красной ниточки. Тут и сказал ей король: «Скажи, моя милая, где ты этому искусству научилась?» – «Да, – сказала она, – я в этом искусна; не хочешь ли ты мое искусство на себе испытать?» – «Отчего же не испытать?» – сказал он. И снесла она ему голову, а на место ее не приставила, будто бы потому, что она ее приставить не сумела или сама голова на плечах у него не держалась. Так и похоронили короля, а королева вышла за Ференанда Верного.

А Ференанд все продолжал ездить на своем Савраске, и когда однажды он на нем ехал, тот сказал ему, чтобы он поехал на другое поле и трижды объехал кругом его. Когда тот это выполнил, Савраско стал на задние ноги и оборотился королевичем.

Давно-давно, когда еще колдовство удавалось, один королевич был заколдован ведьмою и засажен ею среди леса в большую железную печь. Много лет сряду провел он там, и никто не мог его избавить. Однажды зашла в лес королевна: она заблудилась в лесу и никак не могла выйти на дорогу, которая вела в царство ее отца… Девять дней бродила она по лесу и наконец опустилась перед железной печкой. Тогда раздался голос из печки и спросил ее: «Откуда ты пришла и куда идешь?» – «Я потеряла дорогу в царство моего отца и не могу домой попасть». Тогда опять раздался голос из печки: «Я твоему горю пособлю немедля, если ты мне дашь подписку, что исполнишь мое желание. Я королевич, постарше тебя, королевны, и хочу на тебе жениться». Королевна испугалась и подумала: «Боже ты мой, да что же я с железной печкой делать стану?» Однако так как ей очень хотелось вернуться к отцу, она подписала, что исполнит его желание. А он сказал ей: «Ты должна вернуться, принести с собою ножик и проскоблить дыру в железе». Затем он дал ей провожатого, который шел с нею рядом и ничего не говорил; однако же в два часа доставил ее домой. Все с замке обрадовались ее возвращению, а старый король бросился дочери на шею и расцеловал ее. Но она была очень опечалена и сказала: «Милый батюшка! Кабы ты знал, что со мною случилось. Не бывать бы мне дома, не выйти бы мне из дремучего леса, кабы не пришла я в лесу к железной печи; той и должна я была дать подписку, что вернусь к ней, ее от чего-то избавлю и за нее же замуж выйду». Тут старый король так перепугался, что чуть в обморок не упал: дочь-то у него была единственная! Вот и сговорились отец с дочерью, что вместо королевны следует взять мельникову дочку, красавицу; вывели ее в лес, дали ей ножик в руки и велели ей скоблить железную печь. Вот и скоблила она двадцать четыре часа подряд и ничего проскоблить не могла. Когда стало рассветать, из печки раздался голос: «Мне сдается, что на дворе светает». А красавица отвечала: «И мне тоже кажется, что я слышу, как работает батюшкина мельница». – «А! Так ты мельникова дочка? Ступай же сейчас обратно и прикажи, чтобы королевна сюда пришла». Пошла красавица к королю и сказала, что тот, кто в печке сидит, не хочет, чтобы она скребла печку, и требует к себе королевну. Король опять перепугался, а дочь его стала плакать. Была у них еще на примете дочка свинопаса, еще красивее мельниковой дочки; они той пообещали денег, лишь бы она пошла к железной печке вместо королевны. Пошла она туда и еще там двадцать четыре часа печь скоблила; однако же ничего поделать не могла. Как стало рассветать, из печки опять раздалось: «Мне сдается, что на дворе светает». Красавица отвечала: «И мне тоже кажется, потому что мне послышалось, как батюшка на рожке играет». – «Так, значит, ты пастухова дочка? Сейчас убирайся и прикажи сюда прийти королевне и скажи ей, что я исполню обещание; а если она не придет, все в ее царстве распадется и разрушится и камня на камне в нем не останется». Услышав это, королевна стала плакать: видит, что приходится ей сдержать свое обещание. Простилась она со своим отцом, захватила с собой ножик и вышла в лес к железной печке. Придя туда, она начала скоблить железо, и железо ее скобленью поддавалось, и двух часов не прошло, как уж ей удалось проскоблить маленькую дырочку. Взглянула она через нее внутрь печи и увидела там такого красавца юношу, который блистал золотом и драгоценными камнями и понравился ей чрезвычайно. И вот она продолжала скоблить железо, и выскоблила наконец такое отверстие, из которого он мог вылезти. Тогда и сказал он: «Ты – моя, а я – твой; ты моя невеста и избавительница». Он при этом хотел ее тотчас взять с собой в свое царство; но она выпросилась у него с отцом повидаться, и королевич ей это позволил, с тем чтобы она с отцом своим сказала не больше трех слов, а потом опять вернулась бы. Пошла она домой, но сказала более трех слов, и железная печь вдруг исчезла и унеслась далеко-далеко – за стеклянные горы, за острые мечи; однако королевич-то был свободен и не был уже заключен внутри нее. Затем она простилась с отцом своим, взяла от него денег на дорогу, но немного, опять пошла в большой лес и стала искать железную печь, но найти ее не могла. Искала она ее девять дней подряд и так наконец проголодалась, что не знала, что ей делать, потому что у нее ничего с собою не было. Когда завечерело, она взобралась на небольшое дерево и думала там провести ночь, чтобы укрыться от диких зверей. Когда наступила полночь, она увидела издали небольшой огонек и подумала: «Ах, там бы я могла провести ночь спокойно». Слезла с дерева и пошла на огонек, по пути шепча молитву. И вот подошла она к маленькому, старенькому домику, около которого росло много травы, а перед домиком лежала кучка дров. И подумала королевна: «Куда это я зашла?» – заглянула в окошко и ничего не увидела внутри домика, кроме толстых и маленьких жаб, но также и стол, прекрасно накрытый: и вина, и жаркое на столе стояли, и тарелки, и бокалы все были серебряные. Собралась королевна с духом и постучалась. Тотчас толстая жаба послала маленькую жабу отпереть дверь королевне. Когда она вошла, все жабы поприветствовали и усадили ее. Спросили ее: «Откуда ты? И куда идешь?» Тогда она все рассказала им, что с ней случилось и как, вследствие того что она нарушила запрет и сказала более трех слов, печка от нее скрылась вместе с королевичем, – и вот теперь она решилась искать его и бродить по горам и долам, пока не найдет. Тогда приказала старая толстая жаба маленькой жабе, чтобы та принесла ей шкатулку. Затем они королевну накормили и напоили и привели ее к прекрасно постланной постели, и она в ту постель легла и заснула. С рассветом она поднялась с постели, и большая жаба дала ей три иголки из большой шкатулки. «Иголки тебе пригодятся, – сказала старая жаба, – тебе придется через большую стеклянную гору перебираться, да через три острых меча перекидываться, да через большую воду плыть; как через все это перейдешь, так своего милого вновь найдешь». Дала ей она еще про запас три вещи: больших три иглы, колесо от плуга и три ореха. Тут королевна ушла и когда прибежала к стеклянной горе, то взобралась на нее при помощи трех иголок; а перебравшись, вколола эти иголки в укромное местечко, которое постаралась хорошенько запомнить. Потом пришла к трем острым мечам, села на свое колесо да разом и перекатилась через них. Наконец, переправившись через большое водное пространство, королевна пришла к большому, прекрасному замку и стала наниматься там в служанки, отлично зная, что в этом замке живет ее королевич, которого она освободила из железной печи в большом лесу. Она и была принята за небольшое жалованье на место судомойки. А у королевича под рукою была уже другая невеста, на которой он собирался жениться, предполагая, что его избавительница давно уже умерла. Вечерком, когда она всю посуду вымыла и все свои дела переделала, она нащупала у себя в кармане три ореха, данные ей старой жабой. Разгрызла она один орех и собиралась съесть ядрышко – и вдруг видит там в скорлупе чудесное королевское платье. Прослышала об этом невеста, пришла к ней и стала у нее торговать это платье, да при этом и сказала: «Не служанке то платье носить!» Но королевна отвечала, что не желает платье продавать, а даром отдаст ей, коли она дозволит ей одну ночь провести в опочивальне ее жениха. Невеста ей это дозволила – потому у нее на платье глаза загорелись: у нее ни одного такого платья не было. Когда наступил вечер, она сказала своему жениху: «Эта глупая девка хочет сегодня в твоей опочивальне ночь провести». – «Коли ты против этого ничего не имеешь, так и я тоже!» – сказал он. Однако же она поднесла ему стакан вина с сонным зельем, и он заснул так крепко, что королевна не могла его разбудить. Проплакала она всю ночь и все приговаривала: «Я тебя в дремучем лесу из железной печи освободила, по всему свету тебя искала, через стеклянную гору перебиралась, через три острых меча перекатилась, через воду переправилась, прежде чем тебя доискалась, а ты меня и слушать не хочешь». Слуги, сидевшие у дверей опочивальни, слышали, как она всю ночь плакала и причитала, и наутро сказали об этом своему господину. На другой день, убрав посуду, королевна разгрызла второй орех – а там платье лучше первого; как увидела его невеста, так захотела и это купить. Но денег королевна за это платье не брала, а выпросила себе позволенье еще одну ночь провести в опочивальне жениха. Невеста, однако, опять дала жениху сонного питья, и тот опять так крепко спал, что его добудиться было невозможно. Напрасно королевна всю ночь плакала и причитала – он ничего не слышал; слышали только слуги, которые ему о том на другое утро и рассказали. Когда она на третий день разгрызла третий орех, то отыскала в нем платье, еще прекраснее двух первых – так и горело оно золотом. И это платье невеста пожелала, и королевна его уступила ей за разрешение провести еще и третью ночь в опочивальне жениха. Но на этот раз королевич остерегся от сонного питья и пролил его мимо рта. И чуть только она начала плакать и причитать: «Дорогое мое сокровище! Не я ли тебя избавила в дремучем лесу да из железной печи», – королевич вскочил с постели и сказал: «Ты – моя настоящая невеста! Ты моя, а я – твой!» Затем он ночью же уехал с королевной в карете, и у фальшивой невесты увезли все платья, так что она и с постели подняться не могла. Прибыв к большой воде, они через нее переправились, а через три острых меча на колесе перекатились, да и через стеклянную гору на иголочках перелезли. Так добрались они наконец до маленького старого домика, и как в него вошли – он обратился в большой замок; все жабы тоже избавлены были тем временем от чар и оказались заколдованными королевнами и королевичами. Тут и свадьбу сыграли, тут и жить остались, потому что этот замок был побольше того, что у отца королевны. Но так как старик отец ее жаловался на свое одиночество, то они и его к себе перевезли, да и стали жить при двух королевствах да при супружеском добром согласии.

Много лет назад в одной деревне жили да были муж с женой, и жена была так ленива, что ничего делать не хотела; что муж давал ей прясть, того она, бывало, никогда не выпрядет, а что и выпрядет, то не смотает, а так на гребне и оставит. Если, бывало, начнет ее муж бранить, она в карман за словом не полезет, а тоже кричит на него: «Да как я тебе пряжу смотаю, когда у меня и мотовила-то нет! Прежде в лес сходи да мотовило мне выруби». – «Коли на то пошло, так я же съезжу в лес и дерево на мотовило тебе из лесу вывезу». Вот жена-то и перепугалась: как вывезет муж из леса дерево на мотовило да мотовило из него сделает, так придется ей всю пряжу смотать и опять прясть начать. Подумала она, подумала – пришла ей в голову хорошая мысль, и она потихоньку побежала в лес за мужем. Когда он влез на дерево, чтобы выбрать себе сук попригоднее, жена пробралась под то дерево, засела в кустах, так что он ее видеть не мог, и крикнула мужу:

Муж прислушался, отложил топор в сторону и стал обдумывать, что бы это могло значить? «Ну что за вздор? – проговорил он наконец. – Что там такое? Просто что-то послышалось – чего еще тут пугаться!» Схватил топор снова и собирался рубить, и опять то же раздалось под деревом:

Он опять приостановился; стал его страх пробирать, и стал он опять об этом странном случае думать. Однако оправился, в третий раз схватился за топор и собирался рубить. Но и в третий раз послышался тот же голос и громко крикнул:

Тут уж он не вытерпел: прошла у него охота вырубать мотовило; он поспешно слез с дерева и пустился в обратный путь домой. Жена окольными путями тоже проворно домой бежала, чтобы поспеть раньше мужа. Когда он вошел в комнату, она прикинулась такой тихоней, словно бы ничего не случилось, и сказала: «Ну что же, принес ты мне хорошее мотовило?» – «Нет, – сказал он, – вижу, что с мотаньем не ладится дело». И рассказал ей, что с ним в лесу случилось; да с тех пор и оставил ее в покое.

Вскоре после того муж стал опять выражать недовольство на беспорядок в деле. «Жена! Да ведь это просто срам: напрядена шерсть, а не смотана и лежит кучей!» – «Знаешь ли что, – сказала она ему, – так как мы не добрались до мотовила, так ты ступай на чердак, а я останусь внизу, стану тебе шерсть бросать, а ты – мне; вот и размотаем ее». – «Ну что ж, пожалуй», – сказал муж. Размотав шерсть, муж сказал жене: «Теперь надо шерсть выкипятить». Жена опять испугалась, что ей много работы будет, и хоть сказала мужу: «Завтра ранешенько выкипячу», – а у самой на уме другое было. Рано утром вставши, она развела огонь и поставила рядом котел; но только вместо шерсти положила в котел паклю и стала ее вываривать. Затем пошла к мужу, который все еще лежал в постели, и сказала: «Мне надо отлучиться, а ты встань да присмотри за шерстью – я ее в котле на огонь поставила. Только, смотри, не прозевай: как пропоет петух, а ты недосмотришь – вся шерсть у тебя в паклю превратится». Муж сейчас поднялся, не мешкая сошел в кухню и чуть только подошел к котлу, то с ужасом увидел в нем комок пакли. Тут уж он прикусил язычок, подумал, что тут по его вине дело испорчено, и уж потом ни о шерсти, ни о пряже – ни гугу! А ведь плутовата была эта баба – надо правду сказать!

Жил-был на свете бедняк, и было у него четверо сыновей. Когда они подросли, он и сказал им: «Детки мои, вам пора идти повидать белый свет; у меня нет ничего, что бы я мог вам дать; сбирайтесь в путь, ступайте на чужбину, выучитесь ремеслу и сами себе пробивайте дорогу». Тогда собрались дети в путь, простились с отцом и все вместе вышли из ворот. Пространствовав некоторое время, пришли они к перекрестку, от которого путь лежал в четыре разные стороны. Тут старший сказал: «Здесь мы должны расстаться; но в этот же день, через четыре года, мы должны сойтись на этом самом месте и тогда попытаем своего счастья».

Вот и пошел каждый своей дорогой. Старшему встретился человек, который спросил его, куда он идет и что намерен делать? «Хочу ремеслу учиться», – отвечал юноша. Тогда встречный человек сказал ему: «Ступай со мной и будь вором». – «Нет, – отвечал юноша, – это ремесло нечестное, и часто за него приходится расплачиваться двумя столбами с перекладиной». – «О, – сказал незнакомец, – виселицы тебе нечего бояться: я хочу только научить тебя искусству доставать то, чего никто другой не достанет, да еще уменью свой след хоронить». Тогда юноша дал себя уговорить, стал у этого учителя ученым вором, да таким искусным, что чуть только он чего-нибудь захочет, то уж никак от него не ухоронишь. Второй брат тоже повстречал человека, который спросил его: «Чему он хочет научиться?» Тот отвечал: «А и сам не знаю». – «Ну так пойдем со мною и будь астрономом; лучше этой науки ничего на свете нет, потому что для тебя ничто не останется скрытым». Юноше это понравилось; он вскоре стал таким искусным астрономом, что его учитель по окончании выучки подарил ему в награду подзорную трубу и сказал: «В эту трубу ты можешь видеть все, что на небе и на земле творится, и ничто не может укрыться от твоего взгляда». Третьего брата взял к себе в ученье егерь и научил его всему егерскому делу настолько, что он стал отличным егерем. При расставании егерь-учитель подарил своему ученику ружье и сказал: «Оно не дает промаха; во что нацелишься, в то и попадешь наверняка». Меньшой брат тоже повстречал человека, который с ним заговорил и спросил о его намерении. «Не хочешь ли быть портным?» – спросил он у юноши. «Не дай бог! – отвечал тот. – Корпеть целый день над шитьем да над утюгом! Это мне и в голову не приходит». – «Э-э, – сказал юноше незнакомец, – ты говоришь о том, чего и сам не знаешь; у меня ты научишься совсем иному портняжеству – оно и приличное, и даже очень почетное ремесло». Юноша дал себя уговорить, пошел за этим незнакомцем и основательно изучил его искусство. При прощании незнакомец дал ему иглу и сказал: «Этой иглой ты все можешь сшить – будь оно мягко, как яйцо, или твердо, как сталь; и как сошьешь, так словно сольешь – даже и шва не сыскать будет».

По прошествии условленных четырех лет сошлись братья одновременно на перекрестке, целовались и миловались и затем вернулись к отцу в дом. «Ну, – сказал отец, очень обрадованный их возвращением, – вот и опять занесли вас ко мне буйные ветры». Тут они и рассказали ему, как им жилось на чужбине и что каждый из них своему ремеслу обучен. Сели они пред домом отца, под большое дерево, и отец сказал им: «Я вас теперь испытаю и посмотрю, что каждый из вас может сделать?» Затем глянул наверх да и говорит второму сыну: «Вон, на верхушке дерева, между двух веток, гнездо зяблика – скажи-ка, сколько в нем положено яиц?» Астроном взял свою подзорную трубку, посмотрел наверх и отвечал тотчас: «Пять яиц». Тогда отец обратился к старшему: «Снеси-ка мне сюда эти яйца, не потревожив птицы, которая теперь на них сидит». Искусный вор ловко влез на дерево, вынул из-под птицы все пять яиц, так что она этого и не заметила, и принес их отцу. Отец взял яйца в руки, положил по яйцу на каждый угол стола, а одно посредине, и сказал третьему сыну: «Ты должен одним выстрелом разбить все эти яйца пополам». Егерь прицелился и исполнил то, что ему отец приказывал. «Ну теперь за тобою очередь, – сказал отец, обращаясь к четвертому сыну, – сшей мне все эти яйца, половинка с половинкой, да и всех птенцов также, чтобы от выстрела никакого вреда не приключилось». Портной вынул свою иглу и исполнил желание отца. Когда это было сделано, вору пришлось опять яйца занести на верхушку дерева и подложить их в гнездо под птицу, так чтобы она этого не заметила. Птичка те яйца высидела, и дня через два вылупились птенчики из яичек, и только на том месте, где портной их сшил, у них на шее оказалась красная полоска.

«Да, – сказал отец сыновьям, – не могу не похвалить вас! Вижу, что вы времени не теряли и многому хорошему научились; не могу даже и сказать, кому из вас следует отдать предпочтение? Вот, может быть, скоро представится вам случай выказать свое искусство – тогда дело само собою выяснится». И действительно, вскоре после того прошел по всей стране слух, что королевна унесена драконом. Король день и ночь был в тревоге о дочери и приказал объявить, что тот, кто вернет дочь отцу, получит ее руку. Четверо братьев и стали говорить между собой: «Вот удобный случай для нас – показать себя». И собрались идти все вместе на освобождение королевны. «Я сейчас узнаю, где она находится, – сказал астроном; посмотрел в свою трубу и сказал: вон вижу ее – там, далеко, сидит в море на скале, и дракон стережет ее». Вот и пошел он к королю, выпросил у него корабль для себя и для братьев и поплыл с ними за море, к самой той скале. Королевна сидела действительно на скале, а дракон спал, положив ей голову на колени. Егерь сказал: «Не смею стрелять из опасения застрелить и королевну вместе с драконом». – «Ну, видно, мне попытаться надо», – сказал вор, взобрался на скалу и украл королевну из-под дракона, да так ловко и тихо, что чудовище ничего и не приметило и продолжало храпеть. Обрадованные своей удачей братья поспешили с королевною на корабль и вышли в открытое море; но дракон, не найдя около себя королевны при пробуждении, в ярости взвился вверх и помчался вслед за кораблем. Когда уж он подлетел к кораблю и хотел на него опуститься, егерь прицелился в него и прострелил ему сердце. Чудовище рухнуло сверху, но было в такой степени тяжело и громадно, что при падении разбило корабль вдребезги. Кое-как успели они сохранить две доски и поплыли на них по морскому простору. Опять угрожала им большая опасность; но портной – малый не промах! – вынул свою диковинную иглу, двумя большими стежками скрепил доски, сел на них, а затем, собрав все обломки корабля, сшил и те тоже, и они благополучно могли на том корабле прибыть домой. Когда король вновь увидел свою дочь, он очень обрадовался и сказал четверым братьям: «Один из вас должен получить дочь мою в супруги, но который – это уж сами решайте». Вот и затеялся между ними большой спор, потому что каждый высказывал свои притязания. Астроном говорил: «Кабы я не увидал, где королевна находится, так и все ваше уменье ни к чему бы не привело, – значит, мне следует получить ее руку!» Вор возражал: «И твое уменье ни к чему бы не привело, если бы я не выкрал ее из-под дракона, – значит, она моя!» Егерь заметил: «Всех-то вас, вместе с королевною, дракон сожрал бы, не будь моей пули, потому королевну следует считать моей». А портной сказал: «Ну а если бы я не сшил вашего корабля, так все вы, конечно, потонули бы! Значит, королевна – моя». Тогда король сказал свое слово: «Вижу, что каждый из вас имеет одинаковые права на руку моей дочери; но так как вы все ее получить не можете, то не получит ее ни один из вас; но зато каждому из вас я дам в награду по четверти царства». Это решение короля очень понравилось братьям, и они сказали: «Лучше уж так решить дело, чем нам ссориться». И вот каждый получил по четверти царства – и зажили они с отцом счастливо – и жили до той поры, пока это было угодно Богу.

Была на свете женщина, у которой были три дочери; старшая из них называлась Одноглазка, потому что у нее был всего один глаз на средине лба; средняя называлась Двуглазка, потому что у нее, как у всех людей, было два глаза; а младшая называлась Трехглазка, потому что у нее, сверх двух глаз, во лбу был третий. Двуглазку, за то что она походила на всех людей, ее сестры и мать ненавидели. Они говорили ей с презрением: «Ты, со своими двумя глазами, нимало не отличаешься от всех остальных людей – ты нам не пара». Они толкали ее то туда, то сюда, давали ей носить только самые дурные платья, кормили ее только своими объедками и причиняли ей всякое горе, какое могли.

Случилось однажды, что Двуглазке пришлось идти в поле – козу пасти, а она была очень голодна, потому что сестры очень мало дали ей поесть. И вот села она в поле на полосу и стала плакать, да так плакать, что из глаз ее ручьями слезы бежали. И когда она как-то в горе своем глянула вверх – видит, стоит около нее какая-то женщина и спрашивает: «Чего ты, Двуглазка, плачешь?» Отвечала ей бедняжка: «Как мне не плакать? Из-за того что у меня два глаза, как у других людей, мать и сестры меня ненавидят, толкают меня из угла в угол, дают носить только старое, а есть – одни объедки! Сегодня же так мало дали мне есть, что я совсем голодна». Вот и сказала ей ведунья: «Двуглазочка, утри слезы! Скажу я тебе такое, что ты больше голодать не станешь. Стоит тебе только крикнуть своей козочке:

и явится перед тобою опрятно накрытый столик и на нем всякое хорошее кушанье, какого ты пожелаешь, и вволю. А как насытишься и столик тебе не будет более нужен, ты только скажи:

и он тотчас исчезнет». И с этим ведунья скрылась. Двуглазка же подумала: «Я тотчас же должна испробовать, правду ли она мне говорила, потому что уж очень я проголодалась», – и тотчас проговорила:

И чуть только проговорила эти слова, как явился перед ней столик с белой скатертью, а на нем тарелочка с ножом, вилкой и серебряной ложкой; а кругом стояли на столе лучшие кушанья, и пар от них шел, словно бы они тотчас из кухни на стол попали. Двуглазка наскоро прочла молитву перед обедом, подсела к столу – и давай уплетать! И когда насытилась, то сказала, как учила ее ведунья:

И тотчас столик и все, что на нем было, исчезло бесследно. «Вот это настоящее дело!» – подумала Двуглазка и была очень весела и довольна.

Вечерком, придя домой с козой, она нашла на столе глиняное блюдце с объедками, которые ей сестры оставили, и, конечно, не прикоснулась к этой еде. И на другое утро, уходя с козою в поле, она оставила нетронутыми те куски, которые были ей поданы. В первое время сестры не обратили на это внимания; но затем заметили это и стали говорить: «С Двуглазкой что-то неладно! Она каждый раз оставляет еду нетронутой, а прежде, бывало, все приберет, что ни поставь ей! Видно, она нашла себе возможность откуда-нибудь пищу получать». И вот, чтобы дознаться правды, Одноглазка решилась с нею идти в поле за козой – и наблюдать, что у ней там творится и не носит ли ей кто-нибудь в поле еду и питье?

Когда Двуглазка опять собралась в поле, Одноглазка подошла к ней и сказала: «Я хочу с тобою идти в поле и тоже присмотреть, чтобы коза хорошо паслась и отъедалась». Но Двуглазка заметила, что у ее сестры на уме, и вогнала козу в высокую траву, а сама и говорит Одноглазке: «Пойдем, сестрица, сядем рядком – я тебе кое-что пропою». Одноглазка уселась, утомленная непривычной ходьбой и солнечным жаром, а Двуглазка и стала ей напевать все одно и то же:

Тогда Одноглазочка закрыла свой глаз и уснула; увидев это, Двуглазка сказала:

и уселась за свой столик и наелась и напилась досыта, а затем опять сказала:

и все мигом исчезло. Тут Двуглазка разбудила сестру и говорит ей: «Одноглазочка, ты хочешь пасти, а сама и заснула; тем временем коза бог весть куда могла уйти; пойдем-ка домой». Пошли они домой, а Двуглазка опять-таки своего блюдца не тронула; Одноглазка же не могла объяснить матери, почему та есть не хочет, и в извинение себе сказала: «Я там в поле задремала».

На другой день мать сказала Трехглазке: «На этот раз ты ступай и хорошенько высмотри, ест ли Двуглазка в поле и не носит ли ей кто-нибудь со стороны еду и питье. Надо думать, что ест она потихоньку». Вот Трехглазка и примазалась к Двуглазке и говорит: «Хочу я с тобой пойти да посмотреть, хорошо ли ты козу пасешь да даешь ли ты ей отъедаться?» Но та заметила, что у сестры на уме, загнала козу в высокую траву, а ей и говорит: «Мы с тобою там усядемся, и я тебе кое-что пропою». Трехглазка уселась, порядком устав от ходьбы и солнечного жара, а Двуглазка опять затянула ту же песню:

Трехглазочка вздремни!

Да вместо того чтобы спеть:

Трехглазочка, усни! —

она по рассеянности спела:

Двуглазочка, усни! —

да все так и пела:

Трехглазочка, вздремни!Двуглазочка, усни!

И точно, от этой песни у Трехглазки два глаза уснули, а третий не уснул. Хотя она его тоже закрыла, но только из лукавства, прикидываясь спящей, однако же все-таки могла видеть. А когда Двуглазке показалось, что сестра ее спит, она по-прежнему сказала:

Козочка, мэ-мэ,Стол накрывай!

Попила и поела вволю, а затем сказала:

Козочка, мэ-мэ,Стол убирай! —

и Трехглазка все это видела. Потом пришла к ней Двуглазка и говорит: «Ну, сестрица, выспалась ли? Хорошо же ты коз пасешь! Пойдем-ка домой». И когда они домой вернулись, Двуглазка опять не ела, и Трехглазка сказала матери: «Знаю я теперь, почему эта гордая девчонка не ест!» – и рассказала матери все, что видела.

Тогда это в матери возбудило зависть и досаду: «Так ты лучше нас есть хочешь! – подумала злая баба. – Постой же, я у тебя отобью охоту!» Схватила нож и ткнула им козе в сердце, так что та разом пала мертвая.

Как увидела это Двуглазка, так и залилась слезами; пошла в поле, села на полосу, сидит да плачет. Вот и явилась опять около нее вещая дева и спрашивает: «Двуглазка, о чем ты плачешь?» – «Как мне не плакать? Матушка ту козочку убила, что меня так хорошо кормила; теперь опять придется мне голодать да горевать». Сказала ей вещая дева: «Я тебе добрый совет дам: выпроси у сестер кишки от убитой козы и закопай их перед входной дверью в землю – это тебе на счастье будет». И скрылась. А Двуглазка пошла домой и сказала сестрам: «Дайте мне от моей козочки чего вам не жаль – дайте мне только ее кишочки». Сестры ее засмеялись и сказали: «Коли ничего другого не просишь, так на, возьми их». И взяла Двуглазка кишочки и вечерком, втихомолочку, зарыла их по совету вещей девы перед входною дверью.

На другое утро, когда все в доме встали и подошли к двери, то увидели, что выросло чудное дерево, с серебряными листьями, с золотыми плодами, – такое-то чудное, что ничего лучше и дороже того дерева и на свете не бывало. И никто, кроме Двуглазки, не знал, откуда это дерево взялось: только она заметила, что оно выросло из того самого места, где она кишки закопала. Вот и сказала мать Одноглазке: «Полезай на дерево, дитятко, да нарви нам с него плодов». Одноглазка полезла на дерево, но чуть только хотела сорвать одно из золотых яблочков, как ветки выскользали у нее из рук; и это случалось каждый раз, когда она протягивала к яблокам руку, так что как она ни старалась, не могла сорвать ни одного яблочка… Тогда мать сказала: «Трехглазка, теперь ты полезай! Ты тремя-то глазами можешь лучше кругом оглядеться, чем Одноглазка». Одна сестра слезла, другая полезла на дерево. Но и у этой было не больше удачи. Наконец сама мать полезла вместо дочерей – и тоже ничего с дерева добыть не могла. Наконец Двуглазка сказала ей: «Вот я полезу, может быть, мне лучше удастся, чем вам». Сестры закричали: «Где уж тебе, Двуглазке!» Однако же Двуглазка все же взлезла на дерево, и золотые яблоки сами ей в руки лезли, так что она их полон фартук нарвала. Мать взяла у нее эти яблоки, и, вместо того чтобы сестры и мать с ней за эту услугу лучше обходиться стали, они стали ей завидовать, что она одна может срывать яблоки с дерева, и еще хуже стали с нею обходиться.

Случилось, что однажды они все вместе стояли у дерева, а мимо проезжал молодой рыцарь. «Эй, Двуглазка, – крикнули обе сестры, – полезай, полезай под дерево, чтобы нам за тебя не стыдиться!» – и как можно скорее накрыли ее пустой бочкой, которая стояла около дерева, да и золотые яблоки, сорванные с дерева, туда же попрятали. Когда рыцарь поближе подъехал, он оказался красавцем; приостановил коня, полюбовался прекрасным деревом и сказал обеим сестрам: «Кому принадлежит это прекрасное дерево? Тот, кто мне дал бы с него веточку, мог бы от меня потребовать что его душе угодно». Одноглазка и Трехглазка отвечали ему, что дерево им принадлежит и что они охотно сломают ему с дерева ветку. Но как ни трудились – и та и другая, – ни ветви, ни яблоки не давались им в руки. «Странно, – сказал рыцарь, – что дерево вам принадлежит, а вы все же с него ни яблока, ни ветки сорвать не можете». Но обе сестры настаивали, что дерево принадлежит им. Тем временем Двуглазка, разгневанная тем, что сестры ее так лгали, выкатила из-под бочки парочку золотых яблок прямо к ногам рыцаря. Увидев яблоки, рыцарь удивился и спросил, откуда они взялись? Тогда злые сестры отвечали ему, что есть у них и еще одна сестренка, да та ему и показаться не смеет, потому у нее такие же два глаза, как и у всех других обыкновенных людей. Однако же рыцарь захотел ее увидеть и крикнул: «Двуглазка, выходи сюда». Тогда Двуглазка преспокойно выглянула из-под бочки; рыцарь был поражен ее дивной красотой и сказал: «Ты, Двуглазка, уж конечно, можешь мне сорвать ветку с этого дерева?» – «Да, – отвечала Двуглазка, – я это, конечно, могу, потому что дерево мне принадлежит». И влезла на дерево, и легко сорвала с него ветку с чудесными серебряными листьями и золотыми плодами, да и подала ее рыцарю. Тут рыцарь спросил у нее: «Двуглазка, что ж я тебе должен за эту ветку дать?» – «Ах, – отвечала бедняжка, – я терплю голод и жажду, печаль и невзгоду от раннего утра до позднего вечера; если бы вы могли меня взять с собою и избавить от этих всех бед, то я была бы очень счастлива». Тогда рыцарь посадил Двуглазку на своего коня и привез ее домой в свой отеческий замок; там он ей дал хорошее платье, и еды, и питья вволю, и так как она ему полюбилась, то он с ней обвенчался и свадьбу отпраздновал превеселую.

Вот когда красавец рыцарь увез с собою Двуглазку, тут-то стали сестры завидовать ее счастью. «Ну зато остается у нас дивное дерево, – подумали они, – хоть мы с него плодов снимать и не можем, а все же каждый, кто мимо поедет, перед ним остановится, зайдет к нам и его похвалит; может быть, еще и на нашей улице праздник будет?» Но на другое же утро дерево исчезло, а с ним вместе и их надежды рассеялись прахом. А Двуглазочка как глянула из своей комнаты в окошечко, так и увидела, что дерево стоит перед ее окном – за ней следом перешло.

Долгие годы жила Двуглазка в довольстве. Однажды пришли к ней две нищие. Заглянула она им в лицо и узнала сестер своих, Одноглазку и Трехглазку, которые впали в такую бедность, что должны были бродить по миру и выпрашивать себе кусок хлеба. А Двуглазка их обласкала, и сделала им много всякого добра, и ухаживала за ними так, что те от всего сердца пожалели о зле, которого они так много причинили сестре своей в молодости.

«День добрый, дядя Неглядя». – «Спасибо тебе, Пиф-Паф-Польтри». – «А что, дядя, выдашь ли за меня свою дочку?» – «А почему и нет? Коли мать Доилица, да брат ее Хват, да сестра Востра́, да сама Катрина-красавица от твоего сватовства не откажется – так и будь по-твоему».

«День добрый, мать Доилица». – «Спасибо тебе, Пиф-Паф-Польтри». – «А что, тетка, выдашь ли за меня свою дочку?» – «А почему бы нет? Если отец Неглядя, да и брат-то Хват, и сестра Востра́, и сама Катрина-красавица от твоего сватовства не откажется – так и будь по-твоему».

«День добрый, братец Хват». – «Спасибо тебе, Пиф-Паф-Польтри». – «А что, брат, выдашь ли ты за меня свою сестру?» – «А почему бы и нет? Если отец Неглядя, да мать Доилица, да сестра Востра́, и сама Катрина-красавица от твоего сватовства не откажется – так и будь по-твоему».

«День добрый, сестра Востра́». – «Спасибо тебе, Пиф-Паф-Польтри». – «А что, сестрица, выдашь ли ты за меня свою сестру замуж?» – «Отчего бы и нет? Коли отец Неглядя, да мать Доилица, да брат наш Хват, да сама Катрина-красавица от твоего сватовства не откажется – так и будь по-твоему».

«День добрый, Катрина-красавица». – «Спасибо тебе, Пиф-Паф-Польтри». – «Хочешь ли ты мне мил-сердечным другом быть?» – «Отчего бы и нет, если отец Неглядя, да мать Доилица, да брат-то Хват, да сестра Востра от твоего сватовства не прочь – так и будь по-твоему».

«Красавица-Катринушка, а сколько у тебя приданого?» – «Четырнадцать пфеннигов чистых денег, да долгу с три гроша, да груш сушеных лукошко, да соли горсточка, да перчику песточка —

– Пиф-Паф-Польтри, а на какое ты мастерство горазд? Ты не портной ли?» – «Подымай выше». – «Башмачник?» – «Еще того выше». – «Небось землепашец?» – «Еще того выше». – «Столяр, что ли?» – «И того выше». – «Кузнец?» – «И того выше». – «Так, верно, мельник?» – «Еще подымай выше». – «Так, может, мусорщик?» – «Во-во-во! Оно самое и есть…

У одного крестьянина была лошадь, которая служила ему верой и правдой, да состарилась и служить больше не могла, а потому хозяин не захотел ее больше кормить и сказал: «Ты мне, конечно, не можешь уж теперь ни на что годиться, однако я тебе зла не желаю, и если ты выкажешь себя еще настолько сильной, что приведешь сюда льва, так я тебя содержать готов; а теперь проваливай из моей конюшни». И выгнал ее в поле. Лошадь запечалилась и пошла к лесу, чтобы там поискать защиты от непогоды. Тут повстречалась ей лисица и сказала: «Чего ты так голову повесила да бродишь тут одинешенька?» – «Ах, – отвечала лошадь, – на свете так ведется, что скупость и верность не могут ужиться в одном доме: мой господин забыл, сколько я ему услуг оказывала в течение моей долгой службы, и вот из-за того, что я теперь не могу так же хорошо пахать, как прежде, он мне и корму давать не хочет, и выгнал меня из стойла». – «Даже ничем и не утешил?» – спросила лисица. «Плохая от него была утеха: сказал, что если хватит у меня силы к нему льва привести, так он меня держать не прочь – да ведь он же знает, что я этого не могу сделать». – «Ну так я же тебе берусь помочь, – сказала лисица. – Ложись здесь, вытянись и не шевелись – словно бы мертвая». Лошадь выполнила все, что ей лисица приказала, а та отправилась к пещере льва, неподалеку оттуда, и сказала: «Тут неподалеку лежит дохлая лошадь, пойдем-ка вместе – тебе там есть чем полакомиться». Лев пошел с нею, и, когда они подошли к лошади, лисица стала говорить льву: «Здесь тебе кушать ее не так удобно будет… Знаешь ли что? Я привяжу ее к тебе за хвост, так ты полегоньку и стащишь ее в свою пещеру и преспокойно там съешь». Льву совет понравился; он и дал к себе привязать лошадь. А лисица крепко-накрепко связала льву задние ноги хвостом лошади, так что их никак и отцепить было невозможно. Закончив это дело, лисица похлопала лошадь по плечу и сказала: «Ну тащи, савраска, тащи!» Тут лошадь разом вскочила на ноги и поволокла за собою льва. Лев стал рычать так, что птицы изо всего леса улетели, но лошадь, не обращая на это внимания, тащила да тащила его через поле к дому своего господина. Увидев это, хозяин и одумался, и сказал лошади: «Оставайся у меня». И кормил ее сытно до самой смерти.

Давненько это было – у одного короля было в семье двенадцать дочек, одна другой красивее. Все они спали вместе в одной зале, где их кровати стояли рядком, и вечером, когда они, бывало, улягутся, король сам запирал дверь в залу и задвигал ее задвижкой. Когда же наутро он отпирал к ним дверь, то видел, что их башмаки были от пляски совсем истоптаны, и никто не мог ему объяснить, как это случилось. Тогда король приказал всюду на торгах и площадях выкликать, что если объявится такой человек, который разыщет, где они ночью пляшут, – тот бери себе любую из них в жены и после его смерти будь королем; а если кто за это дело возьмется и в течение трех дней и ночей не разыщет – тот за это головой платись. Немного прошло времени, и вот королевич изъявил о своем желании взяться за смелое дело. Он был отлично принят и вечерком сведен в комнату, смежную со спальней королевен. Там ему была постель приготовлена, и он должен был оттуда наблюдать, куда они из спальни уходят и где пляшут; а для того чтобы они ничего не могли совершить тайно или чтобы они не вышли другим путем из опочивальни, то и дверь в нее оставлена была открытой. Но у королевича веки словно свинцом были налиты, и он с вечера заснул очень крепко, а когда наутро проснулся, то увидел, что все двенадцать королевен уходили куда-то плясать, и их башмаки стояли у дверей все с дырами на подошвах. И во второй, и в третий вечер ему снова не посчастливилось, и вот ему пришлось поплатиться головою. Приходили и потом очень многие и брались за это смелое дело, но и им тоже пришлось расстаться с жизнью. Вот и случилось так, что солдат-бедняк, который из-за раны не мог продолжать свою службу, шел однажды по дороге к городу, где жил король. Тут повстречалась ему старуха, которая и спросила его, куда он идет? «Я и сам хорошенько не знаю», – отвечал солдат, да шутя и добавил: «Пожалуй, не прочь и я был бы то место разыскать, где королевны свои башмаки на пляске протаптывают, и затем в короли попасть!» – «Это вовсе не так трудно, – сказала старуха, – надо только тебе вина не пить, которым тебя вечером угощать станут, а затем прикинуться, что ты крепко спишь». Тут дала она ему коротенький плащ и сказала: «Коли его накинешь, то будешь невидим и тогда можешь идти следом за двенадцатью королевнами». Получив этот добрый совет, он и не на шутку решился взяться за это дело; собрался с духом и пошел к королю предлагать свои услуги. Он был принят так же хорошо, как и другие, и даже одет был в королевскую одежду. Вечером, когда надо было ложиться спать, солдата отвели в переднюю комнату, около опочивальни королевен, а в то время, когда они собирались лечь в постель, пришла к нему старшая королевна и принесла кубок вина; но он подвязал себе губку у подбородка, все вино в губку вылил, а сам ни одной капли не выпил. Потом улегся в постель и захрапел, будто крепко уснул. Услышали это двенадцать королевен, стали смеяться, и старшая сказала: «Ну этот тоже мог бы поберечь свою жизнь – не губить ее понапрасну». Затем они поднялись с постелей, открыли шкафы, сундуки и ящики и вынули оттуда богатые платья, принарядились перед зеркалами и стали кругом прыгать и радоваться тому, что им предстояло поплясать. Только младшая из них сказала: «Не знаю, что это со мною? Вы радуетесь, а у меня так странно на душе: так и кажется, что ожидает нас несчастие». – «Ну ты, пуганая ворона! – сказала ей старшая сестра. – Ты и куста боишься! Или ты забыла, сколько королевичей уж тут напрасно перебывали? Солдату, право, даже не стоило подносить сонного зелья: этот олух и так бы не проснулся». Когда они все были готовы, то прежде всего подошли посмотреть на солдата; но тот лежал с закрытыми глазами и не двигался, и им показалось, что они в полной безопасности. Тогда старшая подошла к своей кровати и постучала в нее; кровать тотчас опустилась в отверстие в полу, и все они сошли туда, одна за другой – и старшая впереди всех. Солдат, который все это видел, не мешкая накинул свой плащ и спустился по пятам младшей королевны. Среди лестницы, по которой они спускались, он еще наступил ей немного на платье, так та перепугалась и крикнула: «Ах, что же это такое? Кто меня за платье держит?» – «Ну что ты пустяки говоришь! – сказала ей старшая. – Ты просто зацепила платьем за крючок!» Наконец они сошли с лестницы и очутились в чудесной аллее, где на деревьях все листья были серебряные – все сверкали и блестели. Солдат подумал: «Дай-ка я возьму с собой одну ветку в доказательство того, что я тут был». Отломил он ветку от одного из деревьев – и вдруг страшный треск раздался из дерева. Младшая опять закричала: «Ах, нечисто дело! Слышите, как что-то вдруг загремело?» А старшая отвечала ей: «Да ведь это наши принцы стреляют в радости, что мы их скоро от колдовства избавим». И затем они вступили в аллею, где все листья на деревьях были золотые, и наконец – в третью, где все они были бриллиантовые, и от тех и от других солдат обломил по ветке, причем каждый раз раздавался такой треск, что младшая королевна трепетала от ужаса; но старшая все по-прежнему продолжала ее успокаивать. Потом они пошли далее и пришли к широкой реке, на которой стояло двенадцать лодочек, и в каждой лодочке сидели по принцу; все они ожидали королевен и каждый взял себе по королевне; а солдат сел в лодку с младшей. Тут принц и сказал: «Что бы это значило? Сегодня лодка гораздо тяжелее, и я должен изо всех сил грести, чтобы ее продвинуть с места». – «Отчего бы это могло быть? – сказала младшая королевна. – Разве от жаркой погоды? И мне тоже как-то не по себе сегодня». А по ту сторону реки стоял прекрасный, ярко освещенный замок, из которого раздавалась веселая музыка труб и литавров. Они переплыли реку, вошли в замок, и каждый принц стал плясать со своей милой; и солдат, никем не видимый, танцевал вместе с ними, и когда которая-нибудь из них собиралась поднести кубок с вином к устам, солдат выпивал его досуха; и младшая сестра всего этого пугалась, а старшая все старалась рассеять ее опасения. Так плясали они там до трех часов утра следующего дня, пока не протоптали все свои башмаки, и тогда уже должны были прекратить танцы. Принцы опять переправили их за реку, и на этот раз солдат сел в переднюю лодку, к старшей королевне. На противоположном берегу они распростились со своими принцами и обещали им прийти и в следующую ночь. Когда они подошли уже к лестнице, солдат побежал вперед и улегся в свою постель, а когда королевны, утомленные пляской, еле-еле подымались на лестницу, солдат опять уже храпел так громко, что все они могли слышать и стали говорить между собою: «Ну этого нам опасаться нечего». Сняли свои богатые наряды, убрали их, побросали протоптанные башмаки под кровать и улеглись. На другое утро солдат ничего не сказал, а еще захотел посмотреть на ночные похождения королевен, и вторую, и третью ночь с ними же ходил. И все было точно так, как и в первую ночь; и плясали они каждую ночь до тех пор, пока башмаки до дыр не протрут. На третью ночь солдат в виде доказательства прихватил из подземного замка один из кубков с собой. Когда настало время королю ответ держать, он сунул все три ветви и кубок к себе за пазуху и пошел смело; а двенадцать королевен притаились за дверью и стали подслушивать. Когда король задал солдату вопрос: «А ну-ка скажи, где мои двенадцать дочерей за ночь башмаки свои протоптали?» – тот отвечал прямо: «Протоптали их с двенадцатью принцами в пляске, в подземном замке». Рассказал, как все было, и вытащил ему свои доказательства. Тут король велел явиться своим дочерям и спросил их, правду ли солдат говорит, и так как те увидели, что их плутни открыты и никакое отрицание не поможет, то они должны были во всем сознаться. Затем король спросил солдата: «Которую хочешь ты взять за себя замуж?» И солдат отвечал: «Я-то уж не молоденький, так дай ты мне хоть старшенькую». И в тот же день сыграна была свадьба, и королевство, по смерти короля, обещано солдату. А принцам пришлось еще оставаться под землею, в заколдованном замке, ровно столько дней лишних, сколько они ночей с королевнами проплясали.

Много-много лет тому назад жила-была на свете старая королева, да притом еще колдунья; и была у нее дочка, первая красавица на всем свете. А старая колдунья только о том и думала, как бы ей погубить побольше людей, и потому, когда являлся к ней жених за дочку свататься, она задавала ему сначала загадку, а если он той загадки не разгадывал, то должен был умереть. Многих ослепляла красота ее дочери, и решались они свататься; но ни один не мог разгадать колдуньиной загадки, и всем им без милосердия отрубали головы. Прослышал о дивной красавице и еще один королевич и сказал своему отцу: «Отпусти меня, я хочу тоже за эту красавицу посвататься». – «Ни за что не пущу! – отвечал отец. – Коли ты уйдешь, тебе не миновать смерти». И вдруг сын слег и тяжело заболел и пролежал семь лет, и никакой врач не мог ему помочь. Когда увидел отец, что нет никакой надежды, он с сердечною грустью сказал: «Ступай искать своего счастья – вижу, что ничем иным тебе помочь нельзя». Как только это сын услышал, так тотчас поднялся с постели, и выздоровел, и весело пустился в путь.

Случилось, что когда он проезжал по одной поляне, то еще издали увидел, что лежит что-то на земле, словно большая копна сена, а когда он подъехал поближе, то увидел, что это лежит на земле такой толстяк, у которого брюхо словно большой котел. Толстяк, завидя путника, поднялся на ноги и сказал: «Если вам нужен слуга, то возьмите меня к себе на службу». Королевич отвечал ему: «А что я стану делать с таким нескладным слугою?» – «О, это сущие пустяки, – сказал толстяк, – ведь если я захочу, то могу сделаться в три тысячи раз толще». – «А если так, то ты можешь мне пригодиться, – сказал королевич, – пойдем со мной». Вот толстяк и поплелся за королевичем, и, немного еще проехав, они увидели человека, который лежал, приложив ухо к земле. «Что ты тут делаешь?» – спросил королевич. – «Я прислушиваюсь», – отвечал тот. «К чему же это ты так внимательно прислушиваешься?» – «Прислушиваюсь к тому, что на белом свете творится; потому от слуха моего ничто не укроется: я слышу даже, как трава растет». Вот королевич и спросил: «Скажи, пожалуйста, что слышишь ты при дворе старой королевы, у которой дочь-красавица?» – «Слышу, как свистит меч, который отрубает голову еще одному жениху». Королевич сказал: «Ты можешь мне пригодиться – пойдем со мной». Проехав далее, увидели они на земле пару ступней и начало чьих-то ног, а далее не могли видеть; только проехав еще порядочную часть дороги, увидели они и тело, и голову этого долговязого человека. «Э-э! – сказал королевич. – Что ты за верзила такой?» – «О! Это еще пустяки! – отвечал долговязый. – Коли я порастянусь хорошенько, так и могу быть еще в три тысячи раз длиннее – могу быть выше самой высокой горы на земле; и я не прочь служить вам, если вы меня захватите с собой». – «Пойдем со мной, – сказал королевич, – ты можешь мне пригодиться». Поехали далее и видят: сидит человек при дороге и глаза себе завязал. Королевич спросил его: «Что это? Глаза у тебя болят, что ли, что ты на свет смотреть не можешь?» – «Нет, – отвечал человек, – я потому не могу развязать глаза, что от моего взгляда все в прах рассыпается: так силен мой взгляд; если это может вам пригодиться, то охотно готов служить вам». – «Пойдем со мной, – сказал королевич, – ты можешь мне пригодиться». Поехали далее и встретили человека, который, лежа на самом солнцепеке, дрожал всеми членами. «С чего ты дрожишь? – сказал ему королевич. – Или солнце нежарко греет?» – «У меня природа совсем иная, – отвечал этот человек, – чем жарче греет солнце, тем более я зябну, и мороз меня до мозга костей пробирает; а чем холоднее на дворе, тем мне теплее: среди льда я не знаю, куда деваться от жары; а среди огня – мне мочи нет от холода». – «Ты малый мудреный! – сказал королевич. – Но если хочешь мне служить, то пойдем со мною». Поехали далее и увидели человека, который, стоя на дороге, вытягивал шею и озирался во все стороны. Королевич спросил его: «Куда это ты так пристально смотришь?» – «У меня такие ясные очи, – сказал этот человек, – что я через леса и горы, через поля и долины, с краю в край света могу видеть». Королевич сказал ему: «Коли хочешь, пойдем со мной – такого мне еще недоставало».

Вот и вступил королевич со своими шестью слугами в тот город, где жила старая королева. Он не сказал ей, кто он таков, но сказал: «Если вы желаете отдать за меня вашу красавицу дочь, то я исполню все, что вы мне прикажете сделать». Обрадовалась волшебница, что еще один красавец юноша попадает в ее сети, и сказала: «Трижды задам я тебе по задаче, и если ты их разрешишь, тогда будешь господином и супругом моей дочери». – «А какая будет первая задача?» – «Добудь мне мое кольцо, которое я в красное море обронила». Пошел королевич домой к своим слугам и сказал: «Нелегка первая задача!» – и рассказал им, в чем дело. Вот и сказал ему тот, что с ясными очами: «Посмотрю, где оно лежит, – и тотчас добавил: – Вон оно висит на остром камне». Долговязый сказал: «Я бы его тотчас вытащил, кабы мог его увидеть». – «Коли за этим дело стало», – сказал толстяк и прилег к воде и приник к ней губами – волны морские полились ему в брюхо, как в пропасть, – и выпил он все море, так что оно обсохло, как лужайка. Тогда долговязый нагнулся немного и вытащил кольцо из моря, а королевич принес его к старухе. Та удивилась и сказала: «Да! Это то самое кольцо! Ну первую задачу ты благополучно разрешил, теперь вторую. Видишь ли, вон там, на лугу, перед моим замком, пасутся триста жирных волов – ты должен их съесть с кожей и шерстью, с костями и рогами; а в погребе у меня лежат триста бочек вина – ты и те должен вдобавок выпить, и если от волов останется хоть волосок, а от вина хоть капля – ты поплатишься жизнью». Королевич спросил: «А могу ли я кого-нибудь к своему обеду пригласить? Ведь одному-то и кусок в глотку не полезет». Старуха злобно засмеялась и сказала: «Одного, пожалуй, пригласи для компании, но больше никого».

Тогда пошел королевич к своим слугам и сказал толстяку: «Ты должен сегодня быть моим гостем за столом – хоть раз сытно наешься». Толстяк порасправился, съел всех трехсот волов, так что от них ни волоска не осталось, да еще и спросил: «Неужели ничего, кроме этого завтрака, не будет?» А вино выпил он прямо из бочек, не нуждаясь в стакане, и высосал все до капли. Когда этот обед был закончен, королевич пошел к старухе и сказал, что разрешил и вторую задачу. Та удивилась и сказала: «Так далеко никто еще не заходил; но ведь еще одна задача у меня в запасе…» А сама подумала: «Не уйти тебе от меня! Не сносить тебе головы на плечах!» «Сегодня вечером, – так сказала она, – я приведу мою дочь к тебе в комнату, и ты должен ее принять в свои объятия; а как будете вы там сидеть обнявшись, то берегись, как бы не заснуть: я приду, как будет бить двенадцать часов, и если не найду ее в твоих объятиях, то ты ее навсегда утратишь». Королевич подумал: «Задача нетрудная! Я уж не сомкну глаз, – однако же призвал своих слуг, рассказал им все и добавил: – Кто знает, какая хитрость под этим кроется! Предосторожность не мешает; посторожите же и позаботьтесь, чтобы красавица не могла уйти из моей комнаты». С наступлением ночи пришла старуха со своей дочкой и подвела ее к королевичу, и тогда долговязый оплелся около них кольцом, а толстяк загородил собою дверь, так что ни одна живая душа не могла войти в ту комнату. Так и сидели королевич с красавицей, обнявшись, и красавица не обмолвилась ни единым словом; но месяц освещал ее лицо, и королевич надивиться не мог ее красоте. Он только и делал, что на нее смотрел, и полон был любви и радости, и никакая усталость не смыкала его очей. Это продолжалось до одиннадцати часов; но тут старуха уж напустила на них на всех свои чары, так что все они заснули, и в то же мгновение красавица была вырвана из объятий королевича.

Так и проспали они до четверти двенадцатого часа, когда уже чары не могли более действовать, и все они снова проснулись. «О, беда и горе! – воскликнул королевич. – Теперь я пропал!» Начали было и верные слуги его сокрушаться; но ушастый сказал: «Полно вам реветь! Дай-ка я послушаю!» – потом прислушался с минуту и сказал: «Она сидит, заключена в скалу, в трехстах часах пути отсюда, и оплакивает свою долю. Ты один, долговязый, можешь пособить нам: коли ты припустишь, так в два перескока туда дойдешь». – «Ладно, – отвечал долговязый, – но пусть и востроглазый с нами идет, чтобы скалу-то разбить». И вот долговязый подхватил востроглазого на спину, и в минуту – вот как рукой обернуть – очутились они перед заколдованной скалой. Тотчас долговязый снял у востроглазого повязку с глаз, и чуть тот на скалу глянул, рассыпалась скала на тысячу кусков. Тогда долговязый подхватил и красавицу, и своего товарища, мигом снес их к королевичу, и, прежде чем двенадцать успело ударить, они опять уже сидели по-прежнему и были веселы и довольны. Когда ударило двенадцать часов, старая колдунья проскользнула в комнату, скроила уж и рожу насмешливую, что вот, мол, он теперь у меня в руках, – и воображала, что ее дочка сидит в скале за триста часов пути оттуда. Но когда увидела свою дочь в объятиях королевича, то перепугалась и сказала: «Ну этот молодец посильнее меня!» – и препятствовать она уже не могла, а должна была отдать ему красотку. Только на ухо ей успела она шепнуть: «Стыдно тебе, что ты должна покориться простолюдину и не можешь выбрать себе мужа по твоему вкусу и желанию».

Эти слова наполнили сердце гордой девушки злобою и заставили ее думать о мщении. Вот и приказала она свезти триста саженей дров и сказала королевичу, что, хотя он и разрешил все три задачи, она все же не будет его супругою до тех пор, пока кто-нибудь не решится взойти на костер из этих дров и не выдержит его пламени. Она полагала, что никто из его слуг не захочет за него сгореть живьем и что он сам, пожалуй, из любви к ней взойдет на костер и избавит ее от себя. А слуги сказали: «Мы все кое-что уже успели поделать – один только зябкий еще ни на что не пригодился! Пусть теперь идет!» – посадили его на костер и подожгли дрова. Огонь запылал и горел три дня, пока все дрова не сгорели; и когда пламя поулеглось, все увидели зябкого среди золы – стоит и дрожит как осиновый лист, да еще приговаривает: «Такого холода я еще на своем веку не испытывал, и, продлись он подольше, я бы, пожалуй, замерз».

Тут уж никакой уловки больше подыскать было нельзя, и красавица должна была выйти замуж за неизвестного ей юношу. Но когда уже они в церковь венчаться поехали, старуха сказала: «Не могу перенести этот стыд». И послала вслед за ними свое войско в погоню, приказав всех порешить, кто им на пути попадется, и возвратить ей дочь. Но ушастый навострил уши и услышал те тайные речи старухи. «Что станем теперь делать?» – сказал он толстяку; но тот уж знал, что делать: выпустил изо рта часть проглоченной им морской воды, и образовалось позади повозки новобрачных большое озеро, в котором войско старухи все и перетонуло. Услышав об этом, старуха пустила в погоню за дочкой своих закованных в железо рыцарей, но ушастый заслышал еще издали звяканье их доспехов и снял повязку с глаз остроглазого – а тот как глянул на рыцарей построже, так они, словно стекла, вдребезги рассыпались. И тут уж королевич с невестой и со слугами поехали вперед беспрепятственно, а когда они были в церкви обвенчаны, то шестеро слуг с ним распрощались и сказали своему господину: «Наши желания исполнены, мы вам более не нужны – пойдем дальше искать своего счастья».

Невдалеке от замка королевича была деревушка, и перед нею свинопас на поле пас свое стадо; когда молодые к той деревушке приехали, королевич сказал своей жене: «А знаешь ли, кто я? Я свинопас, и вон тот пастух при стаде – это мой отец; мы двое тоже должны помочь ему в этом». И остановился он с нею в гостинице, и шепнул тамошним людям, чтобы они ночью унесли от нее ее богатые одежды. Проснувшись утром, она не знала, что ей и надеть, и хозяйка гостиницы дала ей старое платье и пару шерстяных чулок, да и то еще словно из милости, сказав при этом: «Кабы не для мужа вашего, так и вовсе бы вам не дала». Красотка и поверила тому, что муж ее свинопас, и пасла с ним стадо и думала про себя: «Я заслужила такую долю за мою гордость и высокомерие». И это длилось дней восемь; затем уж она и не могла более выносить испытания, потому что у нее и на ногах явились раны. Тут пришли к ней добрые люди и спросили ее: «Знаешь ли ты, кто твой муж-то?» – «Да, – отвечала она, – он – свинопас и вот только недавно отлучился – пошел завести небольшую торговлю шнурками да тесемками». Но ей сказали: «Пойдем, мы отведем тебя к твоему мужу». И привели ее в замок; а когда она вошла в залу, то увидела своего мужа в королевской одежде. Но она его не узнала, пока он к ней не бросился на шею, поцеловал ее и сказал: «Я за тебя столько натерпелся, что надо было и тебе за меня пострадать». Тут только свадьбу как следует справили, и кто на той свадьбе был, тот со свадьбы и уходить не хотел.

Пошла одна женщина со своими дочкой и падчерицей на край поля, корму набирать. И видят они: идет прохожий; одет бедненько; подошел и спросил: «Где мне тут пройти в деревню?» – «Коли дорогу узнать хочешь – так сам ее поищи», – сказала мать; а дочка добавила: «А коли найти ее не надеешься, так проводника возьми». А падчерица над ним сжалилась, говорит: «Пойдем, добрый человек, я тебя проведу». Тогда прохожий отвернулся от матери с дочерью и в гневе своем заколдовал их так, что они должны были тотчас же сделаться черными, как ночь, и дурными, как смертный грех. А к бедной падчерице он отнесся милостиво и пошел с нею, и, подходя к деревне, сказал ей: «Придумай себе три желания, и я все их исполню». Девушка сказала: «Я бы хотела быть чистой и прекрасной, как солнце». И тотчас она просветлела и украсилась, как ясный Божий день. «Затем, я хотела бы иметь кошелек, который бы никогда не мог быть пуст». Прохожий дал ей этот кошелек и только заметил: «Не забудь самого лучшего». – «Желаю, – сказала девушка, – вечного спасения себе после смерти». Прохожий сказал ей, что и на это она может надеяться, и расстался с нею.

Когда мачеха с дочкой вернулись домой, да увидели, что они черны, как уголь, и безобразны, а падчерица и бела, и красива, то злость в такой степени овладела их сердцем, что они только о том и думали, как бы падчерице зло сделать. А у падчерицы был брат по имени Решнер; она его очень любила и все рассказала ему, что с нею случилось. Брат и сказал ей однажды: «Сестрица, я хочу портрет твой написать, чтобы мне можно было постоянно на тебя смотреть, – я ведь так тебя люблю, что с тебя и глаз не хотел бы спускать». Она ему на это ответила: «Только ты никому своей картины не показывай». Вот он и написал свою сестру и повесил тот холст в своей комнате; а жил-то он в королевском замке – служил у короля в кучерах. Каждый день становился он перед тем холстом, смотрел на него и благодарил Бога за счастье своей сестры. А тем временем у его короля умерла супруга, такая красавица, что подобную ей разыскать было невозможно, и король этим был очень опечален. Слуги же королевские заметили, что кучер каждый день становится перед изображением какой-то красавицы, да, видно, позавидовали ему и донесли о том королю. Король приказал ту картину к себе принести, и когда увидел, что написана на ней красавица, как две капли воды похожая на его покойную супругу, и даже еще красивее ее, так и влюбился в нее смертельно. Приказал он позвать к себе кучера и спросил, кого эта картина изображает? Кучер отвечал, что это его сестра, и тогда король решил, что ни на ком ином, кроме этой красавицы, не женится; затем дал кучеру карету, и лошадей, и чудные золотые одежды и отправил его за своей избранницей. Когда брат принес к сестре от короля поклон, то она очень обрадовалась, а мачехина дочка ей позавидовала, разгневалась и сказала матери: «Что толку в ваших всяких чарах, когда вы мне не могли добыть такого счастья!» «Молчи сиди, – сказала старуха, – я к тебе это счастье оберну!» И при помощи своего ведовства она помутила кучеру очи, так что он почти ослеп, а падчерице уши завесила, так что та почти оглохла. Затем сели они в карету: сначала невеста в богатом своем наряде, а затем мачеха с дочкой, а брат влез на козлы. Проехав немного, кучер крикнул:

Прикрой лицо, сестриценька!Дождем не омочиИ ветром не обвей.Красоткой к королю явися поскорей!

Невеста спросила: «Что говорит братец?» – «Ах, – сказала старуха, – он говорит, чтобы ты свой золотой наряд сняла да сестрице отдала». Невеста скинула с себя наряд, отдала его сестре, а сама надела ее дрянное серое платьишко. Так и поехали они далее; немного спустя братец опять то же крикнул:

Прикрой лицо, сестриценька!Дождем не омочиИ ветром не обвей.Красоткой к королю явися поскорей!

Невеста спросила: «Что говорит братец?» – «Говорит, чтобы ты свой золотой убор с головы сняла и сестричке отдала». Тогда она и убор сняла и сестре его передала и осталась с непокрытою головой. Поехали далее, и опять брат крикнул:

Прикрой лицо, сестриценька!Дождем не омочиИ ветром не обвей.Красоткой к королю явися поскорей!

Невеста сказала: «Что сказал мой братец?» – «А вот, – говорит старуха, – он сказал, чтобы ты разочек из окошка выглянула». А они в то время переезжали по мосту через глубокую реку. Когда невеста поднялась с места и наклонилась в окно кареты, мачеха с дочкой ее выпихнули, и упала она в воду. Когда она погрузилась в воду, на воде всплыла беленькая уточка и поплыла вниз по течению. Брат ничего этого не заметил и ехал себе да ехал, пока не приехал к королевскому замку. Тут он и привел к королю черную невесту вместо своей сестры, а сам думал, что привез сестру, потому что, будучи теперь подслеповат, видел перед собою женщину в золотом наряде. Король, увидя черноту и безобразие своей мнимой невесты, страшно разгневался и велел бросить своего кучера в яму, наполненную ядовитыми змеями. Однако же старая ведьма так сумела обойти короля своими чарами и так ему глаза отвести, что он ее с дочкой у себя удержал, и дочка уж не стала ему казаться такой безобразною, как прежде, он даже решил на ней жениться.

Однажды вечером, в то время как черная невеста сидела у короля на коленях, пробралась в кухню белая уточка и говорит поваренку:

Вздуй, дружок, огонь скорей,Меня, бедную, согрей!

Поваренок развел огонь в очаге: уточка подошла, села около огня, стала встряхиваться и перышки носочком перебирать. Сидит, греется, а сама спрашивает:

Где-то милый братец мой?

Поваренок ей ответил:

Брат твой в яме той сидит,Что змеями вся кишит.

А уточка спросила:

А ведьма где ж? Куда девалась?

Поваренок ответил ей:

Да в душу к королю закралась.

Уточка только проговорила:

Упаси его Господь! —

и уплыла из кухни по сточному желобу.

На следующий вечер она опять вернулась и задавала все те же вопросы, и на третий вечер тоже. Тут уж поваренок не вытерпел, пошел к королю и рассказал ему все. Король все сам захотел увидеть, пошел на следующий вечер в кухню, и чуть только уточка высунула голову из желоба, он взял свой меч да и обрубил ей голову – и обернулась уточка девицей-красавицей, как две капли воды на ту картину похожей, которую списал с нее брат. Король очень обрадовался, а так как красавица стояла перед ним мокрешенька, то он приказал принести чудные одежды и нарядили ее в них. Тогда и рассказала ему красавица, как она была хитростью да коварством обманута и как потом в реку сброшена; и первая просьба ее была, чтобы брат был выпущен из змеиной ямы. Исполнив эту просьбу красавицы, король пошел в свои покои, где сидела старая ведьма, и спросил: «Чего заслуживает та, которая вот так-то поступила?» – И рассказал все случившееся. Та была так ослеплена, что и не разобрала, в чем дело. «Ту злодейку, – сказала старая ведьма, – следует раздеть донага да посадить в бочку, гвоздями утыканную, и в ту бочку впрячь лошадь и пустить ее куда глаза глядят». Так король и приказал поступить с нею и ее черною дочерью. Сам же он женился на белой и прекрасной невесте и щедро вознаградил верного брата, наделив его и богатством, и знатностью.

Жил да был король, у которого около замка был большой лес, а в том лесу всякая дичь водилась. Однажды послал он в тот лес егеря, который должен был ему застрелить дикую козу, а егерь и не вернулся. «Быть может, с ним случилось какое-нибудь несчастье?» – сказал король и на другой день выслал за ним на поиски двоих егерей; но и те не вернулись. Тогда король на третий день собрал всех своих егерей и сказал: «Весь лес должны вы обыскать и до тех пор ко мне не возвращайтесь, пока вы их троих не разыщете». Но и из этих никто не вернулся, и из той стаи собак, которую они с собою взяли, ни одна не пришла обратно домой. С той поры уж никто не решался пускаться в тот лес – и затих он, молчаливый и одинокий; изредка только орел над ним подымется либо ястреб взлетит. Так прошло много лет, и вдруг явился к королю иноземный егерь, попросился к нему на службу и взялся в тот опасный лес заглянуть. Король на это не хотел дать согласия и сказал: «В том лесу нечисто, и я опасаюсь, что тебе там так же несдобровать будет, как и тем, что в нем пропали, и ты оттуда не выйдешь». Егерь отвечал на это: «Государь, хочу попытать на свой страх, а боязни я еще никогда не испытывал».

Вот и пошел он со своею собакою в лес. Немного спустя собака напала на след зверя и хотела гнать по следу, но едва она пробежала шага два, как очутилась перед глубокой лужей и не могла ступить ни шагу далее, а из лужи выставилась голая рука, схватила собаку и стащила ее в ту же лужу. Увидя это, егерь вернулся, привел с собою еще троих людей и заставил их всю ту лужу ведрами вычерпать. Когда они дочерпались до дна, то увидели на дне дикого человека, темнокожего, словно ржавое железо, и волосами он весь так оброс, что висели они у него по колени. Они его связали веревками и привели в замок. Все на того дикого человека дивились, а король приказал его посадить на своем дворе в железную клетку и под страхом смертной казни воспретил отворять у клетки дверцы, а ключ самой королеве на хранение отдал. И с той поры все уж могли свободно входить в тот лес.

У короля был сынок лет восьми, который однажды играл на дворе, и во время игры его золотой мяч попал в ту клетку. Мальчик подбежал к клетке и сказал дикому человеку: «Отдай мне мой мячик». – «Тогда только отдам, – отвечал тот, – когда ты мне дверцу отворишь». – «Нет, – сказал мальчик, – этого не сделаю: король это запретил» – и побежал прочь. На другой день он опять пришел и потребовал свой мячик; дикий отвечал ему: «Отвори дверцу»; но мальчик не хотел. На третий день, когда король уехал на охоту, мальчик пришел еще раз и сказал: «Если бы и хотел, то не могу открыть – ключа у меня нет». Дикий сказал на это: «Он лежит у твоей матери под подушкой; там можешь его достать». Мальчик, которому хотелось вернуть себе мячик, махнул на все рукой и принес ключик. Дверь отпиралась туго, мальчик, отпирая ее, еще прищемил себе палец; а когда он отворил дверь, дикий вышел из калитки, отдал ему мячик и поспешно удалился. Мальчик перепугался; он стал кричать дикому вслед: «Не уходи, дикий человек, не то мне из-за тебя достанется». Тот вернулся, приподнял его, посадил к себе на плечо и быстро удалился в лес. Когда король вернулся и увидел пустую клетку, то спросил королеву, как это могло случиться? Она ничего не могла объяснить, стала искать ключик, но он исчез. Стала кликать сына – и не было ответа. Король разослал людей на поиски, но те не отыскали королевича. Тогда король догадался, в чем дело, и великая печаль воцарилась при королевском дворе.

Когда дикий человек вновь вернулся в свой дремучий лес, то ссадил мальчика и сказал ему: «Отца с матерью ты не увидишь больше, но я тебя буду у себя держать; ты меня освободил, и я над тобой должен сжалиться. Если ты будешь все исполнять, что я тебе прикажу, то будешь жить хорошо. Всяких сокровищ и золота у меня довольно – больше, чем у кого-либо на свете». Он устроил мальчику постельку изо мха, и тот на ней уснул, а на другое утро дикий повел его к колодцу и сказал: «Видишь, этот золотоносный ключ светел и прозрачен, как кристалл; ты должен около него сидеть и зорко следить за тем, чтобы ничто туда, в колодец, не упало, а то он будет осквернен. Каждый вечер стану сюда приходить и смотреть, исполняешь ли ты мое приказание». Мальчик присел у ключа и стал любоваться золотыми рыбками и золотыми змейками, которые в нем мелькали, и все следил, чтобы ничто в тот колодец не попало. И в то время, как он так сидел, у него вдруг заболел палец, да так, что он его невольно сунул в воду. Он поскорее его вынул из воды, но увидел, что палец у него весь позолотился, и как он ни старался это золото с пальца стереть, все было напрасно. Вечером вернулся дикий человек – а его звали Железный Ганс, – взглянул на мальчика и сказал: «Что сталось с колодцем?» – «Да ничего», – отвечал мальчик и держал руку с позолоченным пальцем за спиною, чтобы тот ее не увидел. Но Железный Ганс сказал: «Ты окунул палец в воду; на этот раз спускаю тебе, но берегись, ничего больше туда не оброни». Спозаранок на другой день опять сидел мальчик над колодцем и стерег его. И опять заболел у него палец; он провел им по волосам, и тут как на беду волос с головы его упал в колодец. Он поскорее этот волос вытащил, но и волос совсем позолотился. Железный Ганс пришел и уже знал о случившемся. «Ты обронил волос в колодец, – сказал он, – и еще раз я тебе это спущу, но если в третий раз нечто подобное случится, то колодец будет осквернен и тебе уже нельзя будет у меня оставаться долее». На третий день мальчик сидел у колодца и уж шевельнуться не смел, хотя палец и очень болел у него. Но скука его томила, и он стал смотреться в воду, как в зеркало. Нагибался-нагибался, чтобы хорошенько глаза рассмотреть, и вдруг его длинные волосы, скатившись с плеч, коснулись воды. Он быстро вскочил на ноги, но уже все волосы на голове его позолотились и блестели как солнце. Можно себе представить, как мальчик перепугался! Он обвязал себе голову носовым платком, чтобы дикий не мог увидеть его волос. Но когда тот пришел, то уже все было ему известно. «Сними платок с головы», – сказал он. Тут золотые волосы скатились ему на плечи, и мальчик, как ни старался извинить себя, уже ничего не мог сделать. «Ты не выдержал испытания, – сказал ему дикий, – и не можешь здесь долее оставаться. Ступай по белу свету и узнаешь, что такое бедность. Но так как сердце у тебя незлобное и я тебе добра желаю, то я тебе разрешаю одно: коли будешь в нужде – подойди к лесу и крикни: «Железный Ганс!» – и я к тебе выйду и тебе помогу. Сила моя велика, гораздо больше, чем ты думаешь; а серебра и золота у меня вдоволь».

Вот и вышел королевич из леса, и пошел торными и неторными дорогами, все дальше и дальше, пока наконец не пришел в большой город. Стал искать работы, но не мог найти, да и научен ничему не был, чем бы мог питаться. Наконец пошел он в замок и спросил, не желают ли там его принять на службу. Придворная служба сама не знала, на что бы он мог им пригодиться, но он им приглянулся, и они ему велели остаться. Наконец его взял к себе повар – дрова и воду таскать и золу выгребать. Однажды, когда никого другого не было под руками, повар велел ему снести кушанье на королевский стол; а так как он не желал показать королю свои золотые волосы, то, подавая кушанья, не снял своей шапочки с головы. К королю еще никто так не смел являться, и он сказал: «Когда ты к королевскому столу являешься, то должен снимать свою шапчонку». – «Ах, государь, – сказал мальчик, – не могу снять, потому что у меня гнойный струп на голове». Тогда король призвал повара, выбранил его и спросил, как может он принимать к себе на кухню такого мальчишку: «Сейчас прогони». Но повар сжалился над мальчиком и поменялся мальчиками с садовником.

Вот и пришлось королевичу в саду сажать да поливать, рыть да разгребать, и ветер и непогоду сносить. Однажды летом, когда он работал в саду один-одинешенек, день был такой жаркий, что он с себя шапочку снял, чтобы немного прохладить голову. Как заблистали волосы его на солнце, так лучи от них запали даже в опочивальню королевны, и она вскочила с постели, чтобы посмотреть, что это так блестит? Тогда увидела она юношу и крикнула ему: «Эй, малый! Принеси мне букет цветов». Тот поспешно нахлобучил шапчонку, нарвал диких полевых цветов и связал их в пучок. Стал он с ним подниматься по лестнице и повстречался с садовником. «Что это ты вздумал нарвать королевне каких дрянных цветов? Сейчас принеси других, и выбери самые красивые и самые редкие». – «Ах, нет! – сказал юноша. – Дикие цветы лучше пахнут и больше ей понравятся». Когда он пришел к ней в комнату, королевна сказала: «Сними свою шапчонку – не следует тебе передо мною быть в шапке». Он и ей то же отвечал: «Не смею снять ее – вся голова у меня в струпьях». Но та ухватила его за шапочку и сдернула ее долой – и скатились его золотые волосы ему на плечи, так что смотреть было любо. Он было хотел бежать, но та его за руку удержала и дала ему полную пригоршню червонцев. Он ушел от королевны, но на золото и внимания не обратил, принес его садовнику и говорит: «Отдай это твоим детям, пускай поиграют». На другой день опять призвала его королевна, приказав принести букет полевых цветов, и, когда он с цветами явился, она тотчас ухватилась за его шапку и хотела ее сорвать, но он держал ее крепко обеими руками. И опять дала она ему горсть червонцев, а он их опять садовниковым детям передал. И на третий день было то же; она не могла сорвать с него шапки, а он не хотел брать от нее денег.

Вскоре после того затеялась в той стране война. Король собрал свои войска и не знал, удастся ли ему отразить врага, который был силен и войско у него было большое. Тут и сказал юноша: «Я теперь уже взрослый и тоже хочу идти на войну, дайте мне только коня». Остальные слуги смеялись над ним и говорили: «Вот как мы уедем, так поищи себе коня: мы тебе коня в стойле оставим». Когда они уехали, он пошел в конюшню и еле вытащил себе коня из стойла: конь был чахлый и на одну ногу хром. Юноша все же сел на него верхом и поехал к дремучему лесу. Приехав на опушку, юноша трижды крикнул: «Железный Ганс!» – да так громко, что в лесу эхо откликнулось. Тотчас явился к нему дикий и спросил его: «Чего желаешь?» – «Желаю доброго коня, чтобы на войну ехать». – «Получишь желаемое, – отвечал дикий, – и даже более того, что просишь». Вернулся к себе в лес, и немного спустя вышел из леса конюх и вывел в поводу коня, который раздувал ноздри и которого сдержать было трудно; а за конюхом следом шел целый отряд латников, закованных в железо, и мечи их блистали на солнце. Юноша передал конюху свою трехногую лошадь, вскочил на борзого коня и поехал во главе отряда. Как они приблизились к полю битвы, большая часть королевского войска была перебита и остальные уже почти готовились к отступлению. Тогда налетел юноша со своими латниками, бурей помчался на врагов и все сокрушил, что дерзнуло ему противиться. Враги хотели было бежать, но он всюду гнался за ними по пятам и только тогда унялся, когда и врагов след простыл. Но вместо того чтобы идти к королю, он повел свой отряд окольными дорогами к лесу и вызвал вновь Железного Ганса. «Что желаешь?» – спросил дикий человек. «Возьми своего коня и своих латников, а мне верни мою трехногую лошадь». Все так и сталось, как он пожелал, и он поехал на своей трехногой лошади обратно в замок. Когда король вернулся домой, дочь вышла ему навстречу и поздравила его с победою. «Не я победил, – сказал король, – победителем был какой-то чужой рыцарь, который пришел ко мне на помощь со своим отрядом». Дочь хотела узнать, кто был этот чужой рыцарь, но король и сам не знал; он сказал: «Видел я, что он за врагом помчался, а потом он у меня из глаз исчез». Королевна осведомилась у садовника о его помощнике, тот засмеялся и сказал: «Он вот только что домой вернулся на своей трехногой лошади, и другие слуги все над ним смеялись и кричали: «Вот наш богатырь на Хромушке едет». Они же его и еще спрашивали: «За каким забором ты лежал завалившись?» Но он им отвечал: «Я лучше всех отличился, и без меня плохо бы вам пришлось». Ну те еще пуще смеяться стали».

Король сказал своей дочери: «Я устрою большой праздник, который должен будет длиться три дня, и ты на том празднике брось золотое яблоко: может быть, и придет тот чужой рыцарь, и поднимет твое яблоко». Когда было возвещено о том празднике, юноша пошел к лесу и вызвал Железного Ганса. «Чего желаешь?» – спросил тот. «Желаю, чтобы мне досталось золотое яблоко королевны». – «Считай его за тобою! – сказал дикий. – Да вот еще что: ты получишь от меня красные доспехи и приедешь на праздник на отличном рыжем коне». Как настал день праздника, юноша замешался в толпу рыцарей и никем не был узнан. Королевна вышла к рыцарям и бросила им золотое яблоко; но поймать его удалось только юноше, который, чуть овладел им, сейчас и скрылся. На другой день Железный Ганс нарядил юношу в белые доспехи и дал ему саврасого коня. Опять ему досталось яблоко, и чуть он его ухватил, так и ускакал с ним. Король рассердился на это и сказал: «Так действовать не дозволено! Он должен ко мне явиться и назвать себя по имени». Он отдал такой приказ: «Если рыцарь, поймавший яблоко, вздумает снова ускакать, то надо за ним гнаться, и если он добровольно не захочет вернуться, то рубить его и колоть». На третий день праздника он получил от Железного Ганса черное вооружение и вороного коня и опять поймал яблоко. Когда он задумал с ним ускакать, королевские люди за ним погнались, и один наскочил на него так близко, что ранил его в ногу острием меча. Он все же от них умчался, но при этом конь его скакал так бешено, что шлем у него упал с головы и они могли видеть, что волосы у него золотые. С тем они и назад вернулись и обо всем королю доложили.

На другое утро королевна спросила у садовника о юноше. «В саду работает, – отвечал тот. – Чудак такой – тоже на празднике был и уж поздно вечером вернулся, показывал он нам три золотых яблока, которые на празднике выиграл». Король потребовал его к себе, и тот явился опять-таки в своей шапочке, но королевна ее тотчас сдернула, и упали ему на плечи золотые волосы мягкими кольцами, и так он был хорош, что все диву дались. «Ты ли тот рыцарь, что все три дня являлся на праздник в разных цветах и что поймал все три яблока?» – спросил король. «Да, – отвечал юноша, и вынул из кармана три золотых яблока, и подал их королю. – Если же вам нужно еще больше доказательств, то вот та рана, которую мне нанесли ваши люди во время погони за мною. Я же и тот рыцарь, который помог вам одержать победу над врагами». – «Если ты способен совершать такие дела, то ты не садовников помощник; скажи мне, кто твой отец?» – «Отец мой – могущественный король, и золота у меня столько, сколько душе угодно». – «Вижу, – сказал король, – и я тебе обязан. Что могу я сделать тебе в угоду?» – «Да, это в вашей власти: отдайте за меня вашу дочь замуж». Тут королевна засмеялась и сказала: «Он прямо к делу идет! Ну да я уж давно по его золотым волосам догадалась, что он не простой работник». И, подойдя к нему, поцеловала его. На обручение к нему прибыли и отец, и мать и не могли нарадоваться, потому что они уж всякую надежду потеряли когда-нибудь увидеться с сыном. И когда все сидели за свадебным столом, тогда вдруг смолкла музыка, двери распахнулись и важный-преважный король вступил в залу с многочисленной свитой. Он прямо подошел к юноше, обнял его и сказал: «Я – Железный Ганс и был заколдован в образе дикого человека, но ты меня от чар избавил. Все сокровища, какими я обладаю, должны теперь тебе достаться…» То-то было тут радости, то-то было шуму и веселья – то-то на пиру сладости, да столько же и похмелья!

Город был врагами осажден, и они не хотели снять с города осады, хотели сначала взять с него шестьсот талеров откупу. Вот и было объявлено, что кто эти деньги доставить может, тот будет в бургомистры избран. И был там бедный рыбак, рыбачил он на море с сыном, а пришел неприятель и взял сына его в плен, а отцу в вознаграждение дал шестьсот талеров. Вот и пошел рыбак и отдал эти деньги господам ратникам в городе, и неприятель снял осаду, а рыбак попал в бургомистры. Тогда же и было объявлено: кто не скажет при обращении к нему «господин бургомистр», того следует присудить к виселице.

Сын между тем успел от неприятеля бежать и пришел в большом лесу на высокую гору. Гора та вскрылась, и попал сын рыбака в большой волшебный замок, в котором и стулья, и столы, и лавки были покрыты черной материей. Пришли к нему три принцессы, и одеты в черном, и лицом чернехоньки; они сказали ему: «Не бойся нас, мы тебе никакого зла не сделаем, а ты нас избавить от чар можешь». На это он отвечал, что и рад бы их избавить, да не знает, как за это приняться. Тогда сказали они, что он целый год не должен с ними говорить и не должен на них смотреть; а если что ему нужно, то должен он теперь же сказать, пока они отвечать ему могут, и они его желание исполнят. Он сказал, что желал бы к отцу сходить, и они ему сказали, что он сходить может, и пусть возьмет с собою туго набитый кошелек и платье наденет хорошее; через восемь дней должен опять сюда же вернуться.

Тут его подхватила какая-то сила, и очутился он в родном городе. Не мог он отыскать своего отца в его рыбачьей хате и стал у людей спрашивать, куда бедный рыбак девался, а ему отвечали, чтобы он так его не называл, а не то попадет на виселицу. Тогда пришел он к отцу своему и говорит: «Рыбак, куда это ты забрался?» И отец ему тоже говорит: «Не говори так, не то услышат господа ратники городские, и угодишь ты прямо на виселицу». Но он и верить не хотел, чтобы за это его повесили. Когда же пришлось ему за свои слова расплачиваться, то он сказал: «Господа честные, дозвольте мне только сходить взглянуть на старую рыбачью хижину». Там надел он свое старое платье, опять вернулся к ратникам и сказал: «Извольте взглянуть, разве я не сын бедного рыбака? В этом самом платье я отцу с матерью хлеб зарабатывал». Тогда они его узнали и выпросили ему прощение и взяли к себе домой, и тут рассказал он им все, что с ним случилось: как он пришел в лесу на высокую гору, и как гора вскрылась, и как он попал в заколдованный замок, где все было обтянуто черным, и как вышли к нему три принцессы, одетые в черное и лицом черные; как они ему сказали, чтобы он их не боялся, потому он их избавить от чар может. На это сказала ему мать: «Тут, может быть, что-нибудь дурное кроется; возьми с собою освященную свечку да капни им растопленным воском в лицо».

Вот и пошел он назад, и порядочно трусил – да как капнул им в лицо воском во время их сна, так они тотчас наполовину побелели. Да как вскочат все три, как крикнут: «Проклятая собака! Наша кровь должна пасть на твою голову!.. Теперь нет на свете человека, который бы нас избавить мог! Но есть у нас еще три брата, на семи цепях прикованы, – те тебя растерзают!» И поднялся во всем замке крик да вопль, и рыбаков сын еле успел из окна выскочить, даже и ногу при этом сломал, – а замок сквозь землю провалился, гора под ним захлопнулась, и никто указать не мог, где он был.

Между Верлем и Зейстом жил человек по имени Кнойст, и было у него три сына: один слепой, другой хромой, а третий расхаживал в чем мать родила. Однажды шли они по полю и увидели зайца. Слепой подстрелил его, хромой поймал, а голый положил в карман. Потом пришли они к большому-пребольшому озеру, где стояло три корабля: один плавал, другой затонул, а на третьем не было дна. Сели они на корабль без дна и приплыли к большому-пребольшому лесу, где росло большое-пребольшое дерево. На дереве стояла большая-пребольшая часовня, а в часовне самшитовый священник и ясеневый пономарь раздавали святую воду дубинами.

Однажды девушка из Бракеля, которой хотелось выйти замуж, пошла в капеллу Святой Анны под горой Хинне. Она думала, что внутри никого нет, и обратилась к образу святой с молитвенным песнопением:

Ризничий, который стоял за алтарем, все слышал и отозвался хриплым грубым голосом:

– Ты его не получишь, нет, не получишь!

Девушке почудилось, что к ней обратился младенец, стоявший рядом с матерью на образе святой Анны. Она рассердилась и воскликнула:

– Ты бы помолчал, маленький глупыш! Придержи язык, и пусть твоя мама ответит!

– Куда идешь?

– В Вальпе.

– Я иду в Вальпе и ты идешь в Вальпе, вместе пойдем, скорее дойдем.

– У тебя муж есть? Как его зовут?

– Кэм.

– Мой муж Кэм и твой муж Кэм, я иду в Вальпе, и ты идешь в Вальпе, вместе пойдем, скорее дойдем.

– У тебя сын есть? Как его зовут?

– Бертин.

– Мой сын Бертин и твой сын Бертин, мой муж Кэм и твой муж Кэм, я иду в Вальпе, и ты идешь в Вальпе, вместе пойдем, скорее дойдем.

– У тебя есть дочка? Как ее зовут?

– Бочка.

– Моя дочка Бочка и твоя дочка Бочка, мой сын Бертин и твой сын Бертин, мой муж Кэм и твой муж Кэм, я иду в Вальпе, и ты идешь в Вальпе, вместе пойдем, скорее дойдем.

– У тебя есть работник? Как его зовут?

– До-дел-не-охотник.

– Твой работник до-дел-не-охотник, мой работник до-дел-не-охотник, моя дочка Бочка и твоя дочка Бочка, мой сын Бертин и твой сын Бертин, мой муж Кэм и твой муж Кэм, я иду в Вальпе и ты идешь в Вальпе, вместе пойдем, скорее дойдем.

Жили-были братец с сестрицею, которые очень любили друг друга. Их родная матушка умерла; а была у них мачеха, которая не была к ним добра и тайно делала им все дурное. Случилось однажды, что братец с сестрицею играли с другими детьми на лужайке перед домом, а около той лужайки был пруд, который подходил с одной стороны к самому дому. Дети бегали кругом, ловили друг друга и играли в «бегунки». Один из них пел:

При этом детки становились в кружок, держась за руки, и на которого из них выпадало последнее слово песни – тот бросался бежать, а другие его ловили. Злая мачеха увидела из окна, как они весело играют, и ей это стало досадно. Но так как она умела колдовать, то она и оборотила братца рыбкою, а сестрицу ягненочком. Вот и стала рыбка плавать в пруду туда и сюда и была печальная-препечальная; стал и ягненочек бродить по лугу туда и сюда, печальный-препечальный, и не ел ничего, ни одного стебелька не касался. Так прошло немного времени, и вот однажды приехали в дом к мачехе гости. Коварная мачеха подумала: «Вот хороший случай». Позвала повара и сказала ему: «Ступай, возьми ягненка с луга, да и зарежь его; а то нечем гостей угощать будет». Пошел повар на луг, принес ягненка, связал ему в кухне ноги; и ягненок все это выносил терпеливо. Когда же повар вынул нож и стал его точить на пороге, то увидел, как рыбка какая-то в пруду, подплыв к самому сточному желобу, стала из воды выставляться и на него посматривать. А это и был братец! Как он из своего пруда увидел, что повар увел ягненочка, то и подплыл к дому. И вот ягненочек крикнул рыбке:

А рыбка сестрице отвечала:

Когда повар услышал, что ягненочек говорить умеет, да еще так уныло взывает к рыбке, то он испугался: ему тотчас пришло в голову, что это не обыкновенная овечка, а кто-нибудь иной, заколдованный злою мачехой. Тогда он сказал: «Успокойся, я тебя не зарежу». Взял другую овечку и приготовил все для гостей, а сестрицу-овечку отвел к одной доброй поселянке, которой и рассказал все, что сам видел и слышал. А эта поселянка была кормилицей сестрички – она тотчас догадалась, кто обернут овцой, и пошла к одной ведунье. Та прочла над овечкой и рыбкой какой-то мудреный заговор, и они от того заговора опять вернулись в свой прежний человеческий образ. Тогда она отвела их в большой лес, где они поселились в маленькой избушке и жили одни-одинешеньки и всем довольнешеньки.

Давно это было – жили на свете два брата: один богатый, другой бедный. Богатый же ничего не давал бедному, и тот кое-как перебивался хлебной торговлишкой; ну а подчас дела у него оказывались до такой степени плохи, что и для своих детей хлеба не хватало. Однажды случилось ему ехать по лесу на своей тележонке, и вдруг увидел он в стороне большую, ничем не обросшую гору, а так как он ее никогда прежде не видывал, то и приостановился, и стал в нее всматриваться с изумлением. В то время как он так стоял, он увидел, что по лесу идут двенадцать высоких молодцов; он подумал, что это разбойники, а потому, запрятав тележку в кусты, сам залез на дерево и стал выжидать, что будет далее. А те двенадцать подошли к горе и крикнули: «Гора Семзи, гора Семзи! Откройся!» И вот эта гора посредине открылась, и когда те в нее вошли – она опять закрылась за ними. Несколько времени спустя гора опять открылась, и все двенадцать диких вышли из нее, таща на спине тяжелые мешки; затем они сказали: «Гора Семзи! Гора Семзи! Закройся!» И гора закрылась так плотно, что от входа в нее не осталось и следа, и все двенадцать диких людей ушли. Когда они скрылись у него из глаз, бедняк слез с дерева и полюбопытствовал посмотреть, что могло в горе таиться? Вот и стал он перед нею и сказал: «Гора Семзи, гора Семзи! Откройся!» – и гора тотчас же и перед ним открылась. Он в нее вошел и увидел, что в ней была большая пещера, наполненная серебром и золотом, а далее в ней кучами лежали насыпаны жемчуг и сверкавшие в темноте драгоценные камни – ни дать ни взять как зерно в гумне. Бедняк и сам не знал, что ему делать и брать ли ему что-нибудь из этих сокровищ. Наконец он набил себе карманы золотом, а жемчуг и драгоценные камни не тронул. Выйдя из горы, он точно так же проговорил: «Гора Семзи, гора Семзи! Закройся!» – и гора закрылась, и он со своей тележкой поплелся домой. Вот теперь ему уж и не надо было ни о чем заботиться, и он со своим золотом мог купить жене и деткам не только хлеба, но даже и вина; зажил весело и честно, раздавал деньги бедным в помощь и много творил добра. Когда деньги пришли к концу, он пошел к своему богатому брату, взял у него на подержание хлебную меру и вновь привез себе золота; а к другим сокровищам и не прикоснулся. И в третий раз, собираясь съездить за золотом, опять-таки занял у брата хлебную меру. Но брат уже давно с завистью смотрел на его достаток и на то, что он хорошо живет, да никак не мог сообразить, с чего брат разбогател и зачем берет у него меру. Тогда он придумал хитрость: вымазал дно у меры смолою, и когда получил ее обратно, то увидел, что к ее дну прилип червонец. Он тотчас пришел к своему брату и спросил у него: «Что ты мерил моею мерою?» – «Рожь и гречу», – отвечал тот. Тогда богатый показал ему червонец на дне меры и пригрозил, что если тот ему не скажет всей правды, то он потащит его в суд. Пришлось бедному рассказать ему все, как было. Богач, выслушав все, приказал запрячь повозку, выехал из дома и задумал при этом удобном случае запастись совсем иными сокровищами. Приехал к горе и крикнул: «Гора Семзи, гора Семзи! Откройся!» Гора открылась, и он вошел внутрь ее. Как увидел он лежавшие в ней богатства, глаза у него разбежались, и он долго не знал, за что ему прежде схватиться; наконец он нагрузил на себя столько драгоценных камней, сколько мог снести. Собирался уж он вынести из горы свою драгоценную ношу, но богатства так ему голову заполонили, что он позабыл название горы и крикнул: «Гора Симели, гора Симели! Откройся!» Но гора не двигалась и оставалась запертой. Перепугался он ужасно, но чем более припоминал, тем более путались его мысли, и все его сокровища не могли ему помочь. Вечером гора открылась – в нее вошли двенадцать разбойников и, увидев его, стали смеяться, приговаривая: «Попалась птичка! А ты думал, что мы не заметили, как ты к нам трижды захаживал? Да вот изловить-то тебя не могли! Теперь живой отсюда не выйдешь!» Тот стал оправдываться: «Не я, мол, был, а брат мой!» – но, сколько ни просил пощады и что ни говорил, расправа с ним была коротка: ему разбойники сняли голову с плеч долой.

У одной бедной женщины был единственный сын, и очень тому сыну хотелось по белу свету постранствовать. Мать и сказала ему: «Ну куда тебе еще странствовать! Денег у нас и так нет – что ж ты с собой возьмешь?» Сын отвечал ей: «Да уж я как-нибудь обойдусь – все буду говорить себе: поменьше бы, поменьше бы…»

Вот и шел он сколько-то времени и постоянно говорил себе: «Поменьше бы, поменьше бы». Пришел он к рыбакам и видит – собираются рыбу ловить; а он им: «Бог вам помочь! Поменьше бы, поменьше бы!» – «Что ты, парень, говоришь там: поменьше бы, поменьше бы?» И случилось так, что они мало рыбы поймали. Ну и набросились на парня: «Видел ли, – говорят ему, – как рожь молотят?» – «Да что же мне говорить-то?» – взмолился он. «Ты должен бы сказать: побольше бы, побольше бы!»

Шел он и еще сколько-то времени и все про себя твердил: «Побольше бы, побольше бы!» – пока не пришел к виселице, на которой собирались какого-то горемыку вешать. Парень и сказал: «Доброе утро – побольше бы, побольше бы!» – «Ты что же это говоришь, парень, побольше бы? Видно, ты хочешь, чтобы побольше было дурных людей на свете? Или их еще мало?» И опять ему по загривку попало. «Да что же я должен был сказать-то?» – «А должен бы сказать: помилуй Бог душу грешную!»

Опять шел-шел парень и все твердил: «Помилуй Бог душу грешную!» И подходит к яме, а в яме стоит живодер, лошадь обдирает. Сказал ему парень: «День добрый! Помилуй Бог душу грешную!» – «Что ты говоришь, негодяй!» – крикнул живодер да так ударил его по уху, что у того и в глазах потемнело. «Да что же мне говорить-то?» – «А тебе сказать бы: лежать бы тебе, животина, в яме!»

Пошел парень дальше и все твердил: «Лежать бы тебе, животина, в яме!» Вот и проходит он мимо повозки – полна-полнехонька людей – и говорит: «Доброе утро! Лежать бы тебе, животина, в яме!» И как назло, свалилась повозка в яму! Возчик схватил плеть и отхлестал парня, так что тот едва добрался до матушкиного дома. И потом уж в жизнь свою ни разу не захотел по белу свету странствовать!

Некогда жили на свете король с королевой; были они и богаты, и всего у них было вдоволь; одного только – детей – у них не было. Королева об этом день и ночь сокрушалась и говорила: «Я точно поле, на котором ничто не растет!» Наконец Бог исполнил их желание; но когда ребенок родился на свет, то на вид оказался не как все люди, а больше похож на осленка. Как увидела это мать, так и стала вопить и жаловаться, что уж лучше бы ей вовсе детей не иметь, чем осленка родить, и велела его в воду бросить, рыбам на съедение. Король же сказал на это: «Нет, коли уж Бог его дал, так пусть он и будет мне сыном и наследником; пусть сядет после смерти мой на мой королевский трон и наденет на себя мой королевский венец». Вот и стали ослика воспитывать, и стал он подрастать, и уши его тоже стали расти, большие такие и прямые. А впрочем, он был ослик веселый, прыгал кругом да играл, и особенно любил музыку, так что даже пошел к одному знаменитому музыканту и сказал: «Научи ты меня твоему искусству, да так, чтобы я мог на лютне не хуже тебя играть». – «Ах, милый мой господинчик, – отвечал ему музыкант, – это вам нелегко будет, потому что ваши пальцы не так устроены, да и велики очень. Боюсь, что, пожалуй, струны не выдержат». Но все уговоры были тщетны: ослик хотел во что бы то ни стало играть на лютне, был притом же настойчив и прилежен и наконец научился играть на лютне не хуже, чем и сам учитель. Вот и пошел ослик в раздумье гулять; пришел к одному колодцу, заглянул в него и увидел в зеркально чистой воде свое изображение. Он был этим так опечален, что побрел скитаться по белу свету и только одного верного приятеля захватил с собою. Бродили они здесь и там и наконец пришли в такое царство, которым правил старый король, а у того короля была единственная дочь, девица-красавица. Ослик сказал: «Здесь поживем! – постучался в ворота и крикнул: – Гость пришел – отопритесь, чтобы он мог войти к вам». Когда же ему не отпирали, то он присел у дверей, взял свою лютню – и давай на ней играть своими двумя передними ногами, да еще как хорошо-то! Привратник и глаза выпучил; побежал к королю и сказал: «Там, у ворот, сидит ослик и играет на лютне не хуже ученого музыканта». – «Так впусти его», – сказал король. Когда же ослик вошел к королю, все принялись громко смеяться над этим музыкантом. И вот посадили ослика внизу, со слугами, за стол, и он был этим очень недоволен и сказал: «Я не какой-нибудь простой ослик, что в стойло ставят, – я ослик знатный». Тогда ему отвечали: «Если ты точно знатный, то садись же с военным людом». – «Нет, – сказал он, – я хочу у короля за столом сидеть». Король посмеялся этому и сказал добродушно: «Пусть будет по его желанию. Ослик, ступай сюда!» Затем король спросил у него: «Ослик, как нравится тебе моя дочь?» Ослик повернул к ней голову, посмотрел на нее, кивнул головой и сказал: «Она такая красавица, каких я мало и видывал!» – «Ну так ты рядом с нею и садись!» – сказал король. «Мне этого и хотелось!» – сказал ослик и сел около королевны, стал пить и есть и сумел вести себя вполне опрятно и благовоспитанно. Пробыв довольно долго при королевском дворе, ослик подумал: «Сколько ни быть – все же надо домой возвращаться». И повесил печально головушку… Пошел к королю и стал проситься домой. А король-то его полюбить успел и сказал ему: «Ослик! Что ты такую кислую рожицу скроил? Оставайся у меня, я дам тебе все, что ты пожелаешь. Ну вот, хочешь золота?» – «Нет», – сказал ослик и потряс головою. – «Ну так не хочешь ли драгоценностей и дорогих уборов?» – «Нет». – «Не хочешь ли полцарства моего?» – «Ах, нет!» – «Вот если бы я мог знать, чем тебе угодить? Ну вот хочешь мою дочку-красавицу в жены?» – «О да! – сказал ослик. – Этого-то именно я и хочу!» – И разом повеселел, потому что его самое задушевное желание должно было исполниться. Свадьбу отпраздновали шумную и веселую. Вечером, когда молодых повели в опочивальню, король захотел узнать, сумеет ли ослик и тут учтиво и мило обойтись со своей новобрачной, и поручил одному из своих слуг за ним присматривать. И увидел слуга, как ослик, оставшись наедине с молодою, скинул с себя ослиную кожу и явился красавцем-юношей. «Теперь видишь ли ты, – сказал он, обращаясь к королевне, – кто я таков? Видишь, что я тебя стою». И обрадовалась этому новобрачная – поцеловала его и сразу его полюбила. Наутро, проснувшись, он тотчас вскочил, опять надел на себя свою ослиную шкуру, и никто бы узнать не мог, кто под тою шкурою кроется. Вскоре после того и старый король пришел и говорит: «Эге! Смотрите-ка, ослик-то какой бодрый да веселый! А вот ты, доченька, верно, опечалена тем, что у тебя муж не похож на всех людей?» – «О нет, батюшка, я его так полюбила, как если бы он раскрасавец был, и во всю жизнь свою не пожелаю другого мужа». Король этим был очень удивлен, а слуга, которому он поручил за новобрачными присматривать, пришел да и открыл ему все, что видел. «Быть этого не может!» – сказал король. «Так извольте следующую ночь не спать – сами увидите; а знаете ли что, государь, возьмите у него ослиную кожу да бросьте ее в огонь; тогда он покажется всем в своем настоящем виде». – «Совет хорош!» – сказал король, и в ту же ночь, когда молодые легли спать, он прокрался к их постели и увидел при свете месяца прекрасного юношу, лежавшего на постели; а кожа-то его рядом на полу валялась. Король прихватил кожу с собою, приказал развести большой огонь и бросить в него кожу; и сам до тех пор у огня стоял, пока кожа дотла сгорела. А так как ему хотелось посмотреть, что станет делать юноша, то он всю ночь не спал и все прислушивался. Выспавшись, юноша еще на заре поднялся с постели и хотел натянуть свою кожу, но нигде не мог ее отыскать. Тут он испугался и сказал с грустью и тревогой: «Теперь придется мне бежать». Но чуть выступил он из опочивальни, как наткнулся на короля, который сказал ему: «Сын мой, куда ты спешишь и что у тебя на уме? Оставайся здесь, ты такой красавец, и мы не должны с тобою расстаться. Теперь же отдам тебе полцарства, а по моей смерти ты все получишь во владение». – «Ну так я желаю, чтобы хорошо начатое хорошо бы и закончилось, – сказал юноша, – и остаюсь у вас». Старый король тотчас отдал ему полцарства, и когда, год спустя после того, король скончался, то ему и все царство досталось, а по смерти отца досталось еще и другое, и он зажил себе припеваючи.

Однажды сидели хозяин с хозяйкою перед своим домиком, и стояла перед ними на столе жареная курица, за которую они собирались приняться. Вдруг увидел хозяин, что идет к ним старик, отец его; он тотчас курицу припрятал, чтобы тому нисколько не уделить. Старик подошел, выпил стаканчик и отправился далее. Вот сын-то и задумал вновь поставить жареную курицу на стол, но когда за нее взялся, то увидел, что она обратилась в большую жабу, которая ему прыгнула в лицо и с него не сходила; а когда кто-нибудь хотел ее согнать, то она, бывало, так злобно взглянет, словно в лицо тоже вцепиться хочет, – так никто и не решался к ней притронуться. И эту жабу неблагодарный сын должен был каждый день кормить, а не то она начинала терзать его лицо; и так он до конца своего, не зная покоя, маялся по белу свету.

Двое было братьев, и оба были солдаты, и один из них был богат, а другой беден. Вот и задумал бедный от своей бедности отделаться, бросил службу и пошел в землепашцы. Вспахал, взборонил свое поле и засеял его репным семенем. Семя взошло, и выросла на поле между другими одна репина пребольшая, прекрепкая и претолстая – и все еще росла да росла… Ну право, ее можно было бы назвать царицей над всеми репами, потому что такой другой еще никогда не бывало, да вряд ли и будет. Под конец она уж так разрослась, что одна могла собою завалить целую повозку, и ту два вола еле тащили, и поселянин сам не знал, что ему с тою репою делать и на счастье ли ему или на несчастье она такою уродилась? Стал он раздумывать: «Продать ее – немного за нее получишь, а самому ее есть – так я и от других, мелких реп сыт буду… Разве вот что? Не поднести ли мне ее королю в подарок?» Вот и взвалил он ее на повозку, впряг двух волов, привез репу ко двору и подарил королю. «Что это за диковина такая? – спросил король. – Видал-таки я много дивного на своем веку, но такого чудища никогда не видывал. Из каких семян такая репища уродиться могла? Или уж это тебе только одному удача – и ты уж такой счастливчик?» – «О нет, – сказал поселянин, – счастливчиком я никогда не был: я просто бедняк солдат; нечем мне было питаться, вот и покинул я службу и принялся землю пахать. Есть у меня и еще брат, богатый, и вам, государь, он известен; а у меня ничего нет, вот и забыт я всеми». Король над бедняком сжалился и сказал: «С бедностью своею ты расстанешься и так будешь мною одарен, что сравняешься со своим богатым братом». И подарил ему много денег, земель, луга и стада и таким богачом его сделал, что другой брат с ним по богатству и равняться не мог. Когда этот богатый-то прослышал, что удалось его брату одной репиной зашибить, позавидовал он брату и стал думать, как бы ему тоже добиться такого счастья. Но только он задумал дело гораздо лучше сладить: захватил с собою золото и красивых коней и все это свез королю в подарок, думая, что тот его за это отдарит как следует: «Ведь уж если брату так много за одну репу получить пришлось, так, верно же, я внакладе не останусь?» Король принял подарок и сказал, что не знает, чем его отдарить, – разве уж подарить ему диковинную репину. Вот и вынужден был богатый брат взвалить репину своего брата на телегу и везти ее домой. Дома он уж не знал, на ком бы ему излить свою злобу! И вот надумал он своего брата убить: нанял убийц, посадил их в засаду, а сам пошел к брату и говорит: «Братец, я знаю место одного клада, пойдем вместе, откопаем его и поделим пополам». Брат согласился и пошел без всякой опаски. Когда же они дошли до засады, наемные убийцы на него бросились, связали его и собирались уже вешать его на дерево, как вдруг раздалось вдали громкое пение и топот копыт… Разбойники перепугались, сунули свою жертву в мешок, вздернули мешок на дерево и бросились бежать сломя голову. Очутившись в мешке, поселянин бился, бился и добился того, что проделал в мешке дыру и высунул из нее голову. А тот, что по дороге ехал и что так напугал разбойников, был не кто иной, как странствующий студент – молодой малый, который, весело напевая свою песенку, ехал через лес по дороге. Когда поселянин увидел, кто по дороге проезжает, он и крикнул: «Приветствую тебя, желанный друг». Студент стал озираться, не зная, откуда это послышался ему голос, и наконец спросил: «Кто меня зовет?» Тогда тот из мешка отвечал ему: «Взгляни наверх – я здесь сижу, в мешке премудрости: в короткое время я здесь успел приобрести дивные знания – и перед теми знаниями все школы в мире ничто! Еще немного – и я закончу свою науку, сойду вниз и буду всех людей мудрее. Я разумею звезды, и небесные знамения, и веянье ветра, умею исчислить песок морской, умею лечить все болезни, знаю силу всех трав, знаю названия всех птиц и всех камней. О, если бы ты мог хоть на миг здесь очутиться, ты узнал бы, какая сладость проистекает из мешка мудрости!» Студент, услышав это, рот разинул и говорит: «Благословен тот час, когда я тебя встретил! Нельзя ли мне хоть ненадолго побыть в мешке мудрости?» А тот, наверху, сделал вид, что пускает его в мешок неохотно, и сказал: «Ненадолго я тебя, пожалуй, сюда и пущу, за деньги и за доброе слово; но тебе придется прождать еще час – мне еще кое-чему осталось поучиться». Прождав немного, студент соскучился и стал проситься в мешок – уж очень велика была его жажда знания. Тут наш хитрец прикинулся, будто он наконец сдается на его просьбы, и сказал: «Чтобы я мог выйти из вместилища мудрости, ты должен бережно спустить мешок по веревке – тогда и войдешь в него». Студент спустил его, высвободил из мешка и крикнул: «Ну теперь живее вздергивай меня наверх!» – и тотчас хотел в мешок вступить. «Стой! – крикнул наш хитрец. – Не так ты лезешь!» – сунул его в мешок головою, завязал накрепко и вздернул на дерево; а потом встряхнул его, приговаривая: «Ну что, каково, приятель? Небось уж чувствуешь приток мудрости и за опыты чай принялся? Так и посиди же там, пока поумнеешь!» Сел на лошадь студента, поехал домой, да через часок уж прислал кого-то спустить глупца с дерева.

Давно было – очень давно; зашли однажды вечером к кузнецу двое странников, и кузнец их радушно принял к себе на ночлег. Как раз в это время бедняк нищий, старый и хилый, пришел в дом кузнеца и стал просить у него милостыни. Один из странников над ним сжалился и сказал другому: «Ты все можешь – так вот облегчи ты этому бедному его долю, дай ему возможность свой насущный хлеб заработать». Другой странник очень добродушно обратился к кузнецу и говорит: «Дай мне твоих щипцов да подложи углей в горн, чтобы я мог этого старого и хилого человека помолодить». Кузнец тотчас все изготовил, младший странник стал работать мехами, и, когда угли запылали, старший странник взял нищего, вложил его в клещи и сунул в самый жар, так что он вскоре накалился там докрасна, словно пунцовый розан. Затем он был вынут из жара и опущен в лохань с водой, так что вода зашипела; а когда он там поостыл и был из лохани вынут, он стал на ноги, прямой, здоровый, помолодевший, словно двадцатилетний юноша. Кузнец все это внимательно высмотрел и затем пригласил всех к ужину. А была у кузнеца старая, подслеповатая и сгорбленная теща; подсела она к юноше и стала его выспрашивать: очень ли больно жег его огонь? «Никогда я себя лучше не чувствовал, – отвечал тот, – я там в жару сидел, как в прохладе».

Эти слова юноши запали в душу старухи и всю ночь не давали ей покоя, и вот когда оба странника поутру удалились, поблагодарив кузнеца за ночлег, тому пришло в голову, что он тоже может помолодить свою старую тещу: он ведь все так отлично высмотрел, да и на искусство свое надеялся. Позвал он ее и спросил, не желает ли и она из его горна выйти двадцатилетней девушкой. Та отвечала: «Еще бы не желать!» – ведь юноша-то рассказал ей, как ему хорошо в жару было. Вот и развел кузнец большое пламя в горне и сунул туда старуху, которая стала биться и кричать благим матом. «Сиди, старая! Что ты так орешь и мечешься – я только теперь и поддам тебе жару!» И давай работать мехами, так что на ней все ее лохмотья сразу истлели. Но старуха не переставала кричать, и кузнец подумал: «Ну неладно дело!» – вытащил ее и бросил в лохань с водой. Тут уж она стала реветь и вопить, что и кузнечиха, и ее невестка заслышали крики в доме и обе сбежали в кузницу: видят, лежит старуха в лохани вся скрюченная, вся сморщенная, еле живая и вопит благим матом. Дожила до старости – не гонись за младостью!

Сотворил Господь всяких зверей и выбрал себе волков, чтобы служили ему сторожевыми псами. Черт решил не отставать и создал козлов с длинными и тонкими хвостами. Когда козлы ходили пастись, то всегда цеплялись хвостами за колючки и застревали в терновнике. Надоело это черту, вот он и отрубил козлам хвосты, так что остались у них обрубки, которые можно видеть и сегодня.

Козлы бродили где вздумается и ели что хотели. Случилось так, что увидел Бог, как они гложут кору плодовых деревьев, портят виноградные лозы и топчут цветы полевые. Огорчился Господь и в неизреченной милости своей решил натравить на них своих волков. Явились волки и растерзали козлов на куски.

Когда черту стало известно об этом, он явился к Господу и пожаловался:

– Твои звери моих растерзали!

– А зачем ты их для дурных дел создал? – спросил Господь.

– Мне ничего другого не оставалось: ведь мои помыслы направлены ко злу, и создания мои должны обладать такой же природой, – ответил черт. – Теперь ты должен возместить мне убытки.

Тогда Бог ответил:

– Я заплачу тебе, когда облетят листья с дубов. Как увидишь, что дубы стоят без листвы, приходи ко мне за деньгами.

Вот облетела листва с дубов, и вернулся черт, чтобы потребовать свой долг. Но Господь сказал ему так:

– В Константинопольском храме растет высокий дуб, и листва на нем по-прежнему зелена.

С гневом и проклятиями удалился черт и отправился на поиски того дуба, но Господь навел на него морок, и он блуждал по пустошам целых полгода, а когда вернулся, все остальные дубы уже покрылись молодой листвой. Так черт остался без денег и от злости выколол глаза всем оставшимся козлам и козам и вставил взамен свои. Поэтому у козлов дьявольские глаза и короткие хвосты, а сам черт часто появляется в козлином облике.

Однажды некий чародей среди большой толпы народа проделывал всякие свои диковинные штуки и фокусы. Между прочим, заставлял он и петуха поднимать тяжелое бревно и носить как перышко. На ту беду, в толпе случилась девушка, которой удалось накануне найти лист трилистника с четырьмя лопастями; а кто им запасется, тому уже глаза не отведешь, и потому увидела, что петух носит не бревно, а соломинку. Она и крикнула: «Люди добрые, да разве же вы не видите, что петух-то поднимает соломинку, а не бревно!» И тотчас очарование исчезло, и люди увидели, в чем дело, и прогнали ведуна со стыдом. Он же, озлобленный этим, сказал себе: «Хорошо же, я вам отплачу!» Несколько времени спустя девица, которая открыла людям глаза, праздновала свою свадьбу и шла вместе со всеми гостями через поле в местечко, где была церковь. И вдруг весь свадебный поезд наткнулся на сильно вздутый ручей, через который не было ни мосточка, ни лавинки. Невеста, не будь глупа, тотчас подобрала платье повыше и собралась перейти ручей вброд. И чуть только она вступила в воду, кто-то, а это и был сам волшебник, и крикнул около нее насмешливо: «Эй! Где у тебя глаза-то? Или ты это за воду приняла?» Тут у ней глаза открылись, и она увидела, что стоит, подобравшись, среди льняного поля, покрытого синими цветами. Тогда и все гости это увидели – и то-то они ее засмеяли!

Старух, нищих, чай, видывал? И как они милостыню просят – слыхивал? Вот одна из них тоже милостыню выпрашивала, и когда кто ей подавал, она приговаривала: «Награди тебя Господь». Подошла она к одной двери и видит там: стоит малый у печки и греется. Видит он, что стоит она у дверей и дрожит, и сказал ей ласково так: «Взойди, тетка, погрейся». Та вошла, да слишком близко к огню сунулась, так что старые лохмотья ее гореть стали, а она того и не заметила. Малый стоит да смотрит на это: ему потушить бы, не правда ли, потушить бы? А коли воды под рукою не было – все бы слезки выплакать да пролить – лишь бы пламя потушить!

У одного короля было трое сыновей, и все трое были ему одинаково милы, так что он даже не знал, кому из них по смерти свое королевство завещать. Когда пришло время умирать, призвал он их всех к своей постели и сказал: «Милые дети! Я кое-что обдумал, а что обдумал, то и вам открою: тот, кто из вас ленивее окажется, тот и должен моим королевством править». Тогда старший сказал: «Ну так, значит, батюшка, королевство должно мне принадлежать: ведь я так-то ленив, что когда лягу в постель и спать задумаю, так мне лень глаза закрыть». Второй сын сказал: «Нет, королевство принадлежит мне! Я настолько ленив, что когда сяду у огня погреться, то скорее дам пяткам обгореть, нежели ноги от огня отодвину». Третий сказал: «Отец! Твое королевство мне должно принадлежать! Я так ленив, что если бы меня вешать стали, и петлю уж мне на шею надели, и дал бы мне кто острый нож в руки, чтобы я ту веревку перерезал, так я скорее бы дал петлю затянуть, нежели до нее руку поднял». Услышав это, отец сказал: «Ты точно всех ленивее оказался, тебе и королем быть».

Двенадцать слуг, которые во весь день ничего не делали, не захотели и вечером утруждать себя – залегли в траву и давай своей леностью хвастаться. Первый сказал: «Что мне за дело до вашей лени; мне и со своей не справиться. Забота о чреве – главная моя забота: ем я немало, да, пожалуй, и пью не меньше. Четыре раза покушав, я опять пережду маленько, пока меня снова голод проберет – так-то мне лучше! Раннее вставанье – не мое дело; а когда время подходит к полудню, я опять ищу себе местечко, где бы уснуть. Коли господин меня кличет, я делаю вид, будто не слышу; кликнет в другой раз – так я еще повременю, поднимусь да и потянусь не спеша. Вот так-то, пожалуй, еще можно жить на свете». Второй сказал: «У меня лошадь на руках, но я ей корм когда суну, когда нет, да и скажу, что уж она поела. Зато высыпаюсь я отлично, часов по пяти, в ларе с овсом. Потом выставлю из ларя ногу и проберу лошадь раза два по животу, вот она и вычищена, и выглажена. Кто там смотреть станет? Но и при этом служба все же мне кажется очень тяжелою!» Третий сказал: «Зачем себя мучить работой? Из этого никакого толку быть не может. Лег я на солнце, уснул. Начало на меня капать, но я вставать и не подумал! Пускай себе дождь идет. Но дождь-то в ливень превратился, да такой, что волосы с головы моей срывать стал и вдаль уносить клочьями – даже дыру в голове у меня продолбил. Я залепил ее пластырем – да и все тут. Таких-то бед немало уж у меня бывало». Четвертый начал: «Перед началом каждой работы я часок промешкаю, чтобы силы свои поберечь. Потом начну работу потихонечку, да все посматриваю, нет ли там кого-нибудь, кто бы мне мог помочь? На тех, кто подойдет, я и свалю работу, а сам только присматриваю – ну да с меня и того довольно». Пятый сказал: «Это – что! А вы вот только подумайте, что мне приходится навоз из стойла выгребать и на телегу наваливать. Я, конечно, этого скоро не делаю – возьму немного на вилы, приподыму чуть-чуть да отдохну с четверть часика, пока на телегу вскину. Довольно и того, если за день возик вывезу: ведь не помирать же мне над работой». Шестой сказал: «Стыдитесь! Вот посмотрите на меня: я никакой работы не боюсь, только сначала недельки три поотлежусь, да еще и платья-то с себя не снимаю. А пряжки зачем на башмаках носить? Пусть сваливается башмак: невелика важность! И вот когда мне приходится на лестницу подняться, так я, обе ноги на первую ступеньку поставивши, уж начинаю остальные ступеньки пересчитывать, чтобы знать, на которой отдохнуть». Седьмой сказал: «Нет, мне так нельзя попускать себе: мой господин за моей работой присматривает, только он по целым дням не бывает дома. Но я все же ничего не упускаю: хоть еле ползу, а все же всюду поспеть стараюсь. Меня с места сдвинуть – разве только четверым здоровым малым под силу. Случилось мне до нар добраться, на которых уже шестеро друг около дружки спали, прилег и я к ним и заснул. Так заснул, что и не разбудить, а хочешь домой залучить, так на руках снеси». Восьмой сказал: «Ну вижу я, что я бодрее всех вас! Мне и камня на дороге не переступить, а где он лежит, там и я лягу, хоть будь тут грязь и лужа… Лягу и лежу, пока солнышко меня не обсушит, ну разве что повернусь настолько, чтобы оно на меня светить могло». Девятый сказал: «А я вот что скажу: сегодня хлеб передо мной лежал, да мне было лень к нему руку протянуть – чуть с голоду не помер. Ну и кружка передо мной стояла, да такая-то большая и тяжелая, что я ее приподнять не мог – и лучше уж решил жажду терпеть. И повернуться-то мне на бок не хотелось: весь день лежал, как чурбан». Десятый сказал: «Мне от лености даже ущерб приключился – ногу сломал и икры во как раздуло. Лежим мы втроем на проезжей дороге, а я еще и ноги вытянул; едет кто-то в телеге и переехал по моим ногам. Оно конечно, мог бы я ноги и отодвинуть, да не слыхал, как наехала телега: комары у меня в ушах жужжали, в рот мне влетали, а носом вылетали – ну а прогнать их кому же охота!» Одиннадцатый сказал: «Вчера я от своей службы отказался. Шутка сказать, целый день таскать туда и обратно тяжелые, толстые книги для моего господина! Но, правду сказать, он меня отпустил весьма охотно и не пытался меня удерживать, потому что я его платье не чистил, оно в пыли лежало и моль его изъела!» Двенадцатый сказал: «Сегодня должен я был в телеге через поле переехать – положил на нее соломы, да и заснул. Вожжи у меня из рук выскользнули, и как я от сна очнулся, вижу, лошадь у меня почти распряглась: сбруи на ней нет и следа – ни узды, ни шлеи, ни седельника. Шел мимо кто-то, да и унес с собой все-то… А телега-то в лужу попала и крепко увязла. Я ее и двигать не стал, да опять и раскинулся на соломе. Хорошо, что хозяин пришел да телегу-то из грязи вытащил; а не приди он, я бы теперь не тут лежал, а там бы преспокойно спал».

Прославился однажды во всем околотке пастушонок своими бойкими ответами на все вопросы. Прослышал о том король той страны, не захотел людям поверить, а призвал мальчика к себе и сказал ему: «Если ты мне на три моих вопроса ответишь, то я тебя к себе в сыновья возьму и будешь ты у меня жить в моем королевском замке». – «Задавай вопросы!» – сказал мальчик. Король сказал: «Первый мой вопрос – сколько капель воды в океане?» Пастушонок ответил: «Господин король, прикажи все реки на земле остановить, чтобы из них ни капли воды в море не кануло, пока я не пересчитаю; тогда я и скажу тебе, сколько всех капель в океане». – «Второй мой вопрос, – сказал король, – сколько звезд на небе?» Пастушонок спросил лист бумаги, потом проставил на нем столько точек, что их ни рассмотреть, ни сосчитать не было возможно, и даже в глазах рябило, когда на них посмотришь. Затем он сказал: «Вот сколько звезд на небе – изволь сосчитать». Но тот сосчитать не брался. «Третий вопрос, – сказал король, – сколько секунд в вечности?» Отвечал на это пастушонок: «Есть у нас на родине гора – час пути в вышину, час пути в ширину, час пути в глубину; на ту гору через каждые сто лет прилетает птичка и вострит на той горе клюв свой… Вот когда она всю ту гору источит, тогда и первая секунда вечности минет».

Сказал ему на это король: «Ты разрешил все три вопроса, как истый мудрец; живи же отныне у меня в замке и будь мне за сына».

Была однажды на свете молоденькая девочка, у которой и отец, и мать померли, и осталась она в такой бедности, что ни угла у ней не было, где бы ей жить, ни постельки, где бы ей спать, и ничего-то, совсем ничего, кроме того платьишка, что на ней было, да куска хлеба в руке, который дали ей добрые люди. А девочка была добрая и богобоязненная. Покинутая всеми, она, в надежде на Бога, вышла прямо в поле. Тут повстречался ей бедняк и сказал: «Дай мне поесть чего-нибудь – я так голоден!» Девочка подала ему весь свой кусок хлеба, сказав: «Кушай на здоровье», пошла далее. Тут попался ей навстречу ребенок; он хныкал и говорил: «Ой, как у меня головка озябла, дай ты мне что-нибудь – головку прикрыть». Девочка сняла с себя шапочку и отдала ребенку. Немного спустя повстречала она другого ребенка, у которого телогрейки надето не было, – и она отдала ему свою; далее повстречала еще ребеночка, и тот просил у ней платьице – она и его сняла и отдала. Наконец пришла она в лес, и стало темнеть, и еще повстречался ребеночек, стал просить о рубашечке, и добрая девочка подумала: «Теперь ведь уж темно, и никто меня не увидит, – отдам я и рубашку!» Сняла с себя рубашку и отдала ребеночку. И когда у нее уж больше ничего не осталось, на нее вдруг стали падать звездочки с неба и, падая на землю, обращались в светлые, блестящие талеры. И хотя она с себя и отдала рубашечку, однако она очутилась в рубашечке, да еще из самого тоненького полотна. Собрала она талеры и разбогатела на всю жизнь.

Муж с женою и с детьми сидели за обеденным столом, да за тем же столом сидел и приятель их, в гости пришел и с ними обедал. И в то время как они сидели за столом и часы ударили полдень, гость этот увидел, что дверь отворилась и вошел в комнату бледный ребеночек, одетый в одежду, белую как снег. Он не оглянулся и не сказал ничего, а прямо прошел в соседнюю комнату. Вскоре после того он вернулся, так же тихо перешел через комнату и вышел в ту же дверь. И на другой, и на третий день произошло то же самое. Тогда наконец гость спросил у отца: «Чей это ребенок, что каждый день в полдень проходит через комнату?» – «Я его не видел и не мог бы сказать, чей это ребенок». На другой день, когда опять ребенок явился, гость указал на него и отцу, и матери; но ни они, ни дети их ничего не видели. Тут гость встал, приотворил дверь в соседнюю комнату и заглянул туда. Там увидел он, что тот самый ребенок сидит на полу и усердно роет пальчиком в щелях между половицами; но, заметив чужого, ребенок исчез. Вот и рассказал гость все, что видел, и описал ребенка в подробности; тогда мать узнала его по приметам и сказала: «Ах, это мое милое дитятко, что скончалось у меня два годика тому назад!» Взломали пол и нашли там два гроша, которые как-то мать дала ребенку, чтобы он подал их нищему, а тот их припрятал, опустив в щель половицы, себе на сухарик. И вот из-за них-то не было ему покоя в могиле, из-за них-то и приходил он каждый день – их-то он и искал… Родители отдали те деньги нищему, и ребенок с тех пор не стал больше являться.

Жил-был молодой пастух, и собирался он жениться; а на примете у него были три сестрицы – одна другой красивее, так что он даже не знал, которой из них отдать преимущество. Стал он с матушкой совещаться, и та сказала ему: «Пригласи их всех трех и положи сыр перед ними, да смотри, как они его резать станут». Так юноша и сделал; и вот первая из трех сестриц съела кусок сыра вместе с коркою; вторая поспешила срезать корку с сыра, но, поспешив, вместе с коркою много и сыра отрезала и все это выбросила; третья корку с сыра осторожно срезала и сыра съела сколько следует – ни больше ни меньше. Пастух все это рассказал своей матери, и она сказала ему: «Возьми в жены третью». Так он и сделал и жил с нею довольный и счастливый.

Девица-красавица ленива была и неряшлива. Когда ей надо было прясть, то она досадовала на каждый узелок в льняной пряже и тотчас обрывала ее без толку и кучей отбрасывала на пол. Была у нее служаночка – девушка трудолюбивая: бывало, все отбросы соберет, распутает, очистит, тоненько ссучит, и накопила их столько, что могла из них себе хорошенькое платьице сделать. Посватался за ленивую девицу-красавицу молодой человек, и к свадьбе уж было все приготовлено. На девичнике старательная служаночка весело отплясывала в своем платьице, а невеста, глядя на нее, и проговорила насмешливо:

Жених это услышал и спросил невесту, что она этим хочет сказать? Та и рассказала жениху, что эта служаночка себе платье из того льна соткала, который она от своей пряжи отбросила. Как это жених услышал, так и понял, что красавица-то ленива, а служаночка-то на работу ретива, подошел к ней да и выбрал ее себе в жены.

Старый воробей вывел четверых деток в ласточкином гнезде. Как только стали они летать, злые мальчишки разорили гнездо; но все они счастливо избегли опасности и разлетелись в разные стороны. Вот старому-то и стало жалко, что сыновья его в свет вступили, а он не успел их и уму-разуму научить.

Осенью на пшеничное поле слетается много воробьев; там-то повстречал старый и своих четверых птенцов и с великою радостью повел их домой. «Ах вы, мои милые сыночки! Сколько вы мне за лето хлопот и забот наделали, слетевши с гнезда ненаученные мною уму-разуму; вы моих слов послушайте и моему примеру последуйте – и хорошенько кругом себя оглядывайтесь: малым-то ведь птичкам всюду грозят большие опасности!» И затем стал старшего расспрашивать, где он все лето провел и как он питался. «Я больше в садах держался, гусеницами да червячками питался, пока не созрели вишни». – «Ах, сыночек, – сказал отец, – клюву везде довольно питания, но и опасностей везде много; а потому будь вперед осторожен, а особенно как увидишь, что по саду ходят люди, а у тех людей в руках большие, внутри пустые палки, с дырочкой наверху». – «Да, батюшка, хорошо бы на те палки прикрепить воском на дырочку зеленый листик», – сказал сын. «Где ты это видел?» – «В саду у одного купца». – «О, сыночек! Купцы – люди проворные, до барышей задорные! Коли ты около них терся, так и сам тертым калачом сделался, – только смотри, не очень на себя надейся».

Затем стал он другого также допрашивать: «Где был-побывал?» – «При дворе», – сказал сын. «Воробьям и прочим глупым птицам там не место; ты бы лучше поближе к конюшне держался, где много овса разбрасывают, или где молотят… Там, при счастье, можно спокойно добыть себе свой насущный хлеб…» – «Так-то так, батюшка! Да ведь и там конюха западни для нас ставят, петли да силки по соломе раскидывают – немудрено и там попасться!» – «А где ты это видел?» – «При дворе, у мальчишек». – «Ох уж эти мне дворовые мальчишки, злые мальчишки! Коли ты при дворе был, да около господ вертелся, и перьев своих там не оставил, так ты довольно учен и в свете пробьешь себе дорогу. Однако же оглядка не мешает: вол иногда и ловкую собаку убирает…»

Потом и до третьего доходит очередь: «Где, мол, ты искал счастья?» – «По большим дорогам да по проселкам; там зернышко, а там и червячка нахаживал». – «Что и говорить: хорошая пища, – сказал отец, – но только смотри, приглядывайся – особенно если увидишь, что кто-нибудь нагибается да хочет камень поднять, – тут и до беды недалеко!» – «Так-то так, – сказал сын, – да ведь есть и такие, что камни за пазухой, а то и в карманах носят». – «А ты где это видел?» – «У рудокопов, батюшка; те как выйдут из дома, всегда с собой камешки носят». – «Ох уж эти мне рудокопы, эти рабочие – самые зазорные люди! Коли ты около них повертелся, то уж кое-что знаешь и кое-что видел…

Наконец доходит очередь до младшего сына. «Ну ты, мой пригнездышек! Ты постоянно был самым глупым и самым слабым из моих деток! Останься со мною, ведь на свете так много злых и грубых птиц с кривыми клювами и длинными когтями, и того только и смотрят, как бы маленькую пташку заглотнуть! Держись больше своей братии, воробьев, собирай знай червячков и гусениц с деревьев да с домиков – так и не раскаешься». – «Батюшка, кто питается никому не во вред, тот долго прожить должен, и никакой коршун, орел, ни ястреб не причинят ему ущерба, особенно если он не забывает каждый вечер и утро за себя Богу молиться и о своем пропитании Его просить: – Он ведь всем птицам Творец и Вседержитель – Он и вороненка крик, и молитву слышит, и без Его воли не падает на землю ни один снегирек, ни один воробышек». – «Где ты такой премудрости научился?» И отвечал ему сын: «Как мы тогда с гнезда слетели, я залетел в церковь, и целое лето все поклевывал там мух да пауков по окошкам, и слышал, как все это там проповедовалось – там и пропитал меня общий наш Отец целое лето, и оберег от всяких бед и от хищных птиц». – «Ну, сыночек, коли ты по церквам попархиваешь, да подсобляешь там мух-жужжалок и пауков с окон прибирать, да и Бога не забываешь и предаешься на волю Создателя, – так я за тебя и бояться не стану, хотя бы даже весь свет был полнехонек диких и коварных птиц, потому что

Три женщины были обращены в цветы на поле; но одной из них было дозволено ночью домой уходить с поля. Вот и сказала она однажды своему мужу под утро, когда ей надо было к своим товаркам возвращаться и на поле красоваться: «Вот если ты сегодня перед полуднем придешь да меня-то сорвешь, так я буду от чар избавлена и навсегда при тебе останусь!» Все так и случилось. Вот теперь и догадывайся, почему муж жену узнал, когда все три цветка были во всем равны и без всяких отличий?

Ответ: «Да ведь она по ночам дома бывала, а не на поле. Ну вот роса-то на нее и не падала, как на два других цветка. Потому ее муж и узнал».

Рассказать вам, что ли, бывальщинку? Видел я, как две жареные курицы летели и все на них глядели, что они животом кверху, а спиной книзу летят – ничего знать не хотят. А еще я видел, как наковальня с двумя жерновами по реке плыла, тихохонько и легохонько; видел, как лягушка среди лета на льду сидела да от бороны железный зуб отъела. Видел, как три брата за зайцем в погоню пустились – на костыли да на ходули взмостились; один был немой, другой слепой, третий не владел ни одной рукой. И поймали – а знаешь ли как? Слепой первый зайца завидел, немой его криком спугнул, а безрукий его за шиворот притянул. А то еще слышал я, что захотели ребята на корабле по суше плыть и парус натянули, да ветры подули – они на горе и потонули. Рак, задом пятясь, рысака обогнал, а вол, на крышу избы забравшись, всю у мужика солому съел. А то вот еще у нас в деревне пчелы – каждая в кулак. Веришь ли?» – «Как бы не так? Да вот погоди – трубу открою: выпущу ложь трубою».

Пришел я однажды в ту желанную сторонушку – да и рот разинул: вижу – у дерева на ветке, на тонкой шелковинке, висит каменный дом да каменный собор. Думаю: «Вот так диковинка!» А мимо меня бежит безногий человек, да так шибко, что за ним и рысаку не угнаться… Только хотел было я подивиться, вижу – человек отточил меч и пробует: мост одним взмахом перерубает! А вот осел бежит, нос у него серебряный, а сам он гонится по горячему следу за двумя зайцами разом; добежал до липы развесистой, видит, что на ней горячие оладьи растут, – и давай их уплетать… Хотел и я за них приняться, да вижу – мимо меня тощая да старая коза идет, сто пудов сала под шкурой несет да пудов шестьдесят соли в придачу! Все равно – совру наудачу – и так никто не поверит? А видел я еще и того чуднее: плуг в поле сам собою пашет, а годовалый ребенок мельничный жернов с ладошки в ладошку кидает, а коршун бойчее утки реку переплывает. Рыбы безголосые это увидели да такой крик подняли, что в небе от него зазвенело! Да и это не все, еще вот что послушай: иду, вижу – мед ручьем из долины в гору бежит – садись, да и кушай! Да! Сторонушка мудреная: там видел я, как две вороны лужайку косили, а два комара мост рубили, а два голубя волка разорвали, а два ребеночка козу вверх, вместо мячика, бросали, а две лягушки рожь молотили. Видел я там, как две мышки на колокольне звонили, а две кошки в лукошке медвежий язык варили. Да и этого мало: улитка на льва наскакала, карачун ему прописала. И того ли еще я там насмотрелся: иду, вижу – цирюльник женщине бороду бреет, а грудной младенец на свою мать кричать смеет! Дальше иду, вижу – две собаки на себе водяную мельницу из реки тащат, а кляча их работу хвалит, себе на спину мельницу валит. А вон во дворе две козы печь в избе топят, четыре лошади тесто месят, а рыжая корова хлебы в печь сажает. Вдруг петух закричал: «Мне твое вранье досаждает! Всего надо впору, а ты налгал с целую гору!» Не веришь? Так сам побывай в той стране небывалой.

Бедная вдовица жила одинокая в своей избушечке, а перед избушечкой был у ней садик, и в саду росли два розовых деревца; на одном из них розы были белые, на другом красные. И были у вдовицы две дочки, ни дать ни взять как эти два деревца: одну звали Белоснежкой, другую Розочкой. И были они такие добрые и славные, такие трудолюбивые и безобидные, что лучше их нельзя было себе детей представить: Белоснежка была только потише и помягче характером, чем Розочка. Розочка любила больше бегать по полям и лугам, цветы собирать и летних пташек ловить; а Белоснежка около матери дома сидела, в хозяйстве ей помогала либо с нею читала, коли нечего было больше делать. Обе девочки так любили друг друга, что всегда шли рука об руку, когда вместе уходили из дома, а если Белоснежка, бывало, скажет: «Мы не покинем друг друга», то Розочка ей отвечала: «Пока живы», а мать к этому добавляла: «Что у вас есть – все пополам делите». Часто бегали они вместе по лесу и собирали ягоды, и ни один зверь им зла не делал, и все доверчиво к девочкам подходили: зайчик из их рук съедал капустный листочек, дикая козочка спокойно паслась около них, олень весело прыгал, а птички не слетали с ветвей и пели, что умели. Никакой беды с ними не приключалось; когда, бывало, запоздают в лесу и ночь их там застанет, они преспокойно улягутся рядышком на мху и спят до утра, и мать это знала и нисколько не тревожилась. Однажды, когда они переночевали в лесу и заря их разбудила, то увидели, что рядом с их ложем сидит прекрасное дитя в белом сияющем одеянии. Оно поднялось со своего места, ласково на них посмотрело и молча удалилось в лес. А когда они огляделись, то оказалось, что они спали почти на краю глубокого оврага и конечно бы в овраг упали, если бы ступили еще шаг-другой далее. Мать, услыхав об этом, сказала, что сидел около них, вероятно, ангел, который охраняет добрых деток.

Обе сестрицы соблюдали в хижине матери такую чистоту, что любо-дорого посмотреть было. Присмотр за домом во время лета принимала на себя Розочка и каждое утро до пробуждения матери ставила на столик у ее кровати букетик цветов, и в нем по розе с каждого деревца. Зимою Белоснежка разводила огонь на очаге и подвешивала котел над огнем на крюк, и котел был медный, а блестел, как золото, так чисто был вычищен. Вечером, бывало, скажет ей мать: «Ступай, Белоснежка, да запри-ка дверь на задвижку»; и тогда садились они у очага, и мать, надев очки, читала им кое-что из большой книги, а обе девочки слушали, сидя около нее, и пряли. Рядом с ними на полу лежал барашек; а позади их на шестке, подвернув головку под крылышко, сидел белый голубочек.

Однажды вечером, в то время, когда они так-то сидели у очага, кто-то постучался у дверей, как бы просясь войти. Мать и сказала: «Поскорее, Розочка, отопри; это, может быть, путник, ищущий приюта». Розочка пошла и отодвинула задвижку, думая, что стучится какой-нибудь бедняк; но оказалось, что стучался медведь, который просунул свою толстую, черную голову в дверь. Розочка громко вскрикнула и отскочила; барашек заблеял, голубочек встрепенулся, а Белоснежка спряталась за материну кровать. Но медведь заговорил: «Не бойтесь, я вам зла не сделаю; я, видите ли, очень озяб, так немного хочу у вас обогреться». – «Ах ты, бедный медведь! – сказала ему мать. – Ложись тут, у огня, да смотри, чтобы твоя шуба как-нибудь не загорелась. – А потом крикнула: – Белоснежка, Розочка! Выходите – медведь вам никакого зла не сделает!» Тут они обе подошли, и барашек, и голубок приблизились, и мало-помалу никто не стал бояться медведя. Медведь сказал им: «Детки! Выбейте-ка мне немного снега из моей шубы», – и те принесли метелку и мех на нем вычистили; и вот он растянулся у огня, как у себя дома, и стал ворчать от удовольствия. Немного спустя они уж и совсем с медведем свыклись и стали над ним подшучивать. Они ерошили ему шерсть руками, ставили ножки свои ему на спину, двигали его туда и сюда, а не то возьмут прутик и давай на него нападать: он-то ворчит, а они хохочут. Медведь им все это спускал, и только тогда, когда уж очень они его донимать начнут, он и крикнет им в шутку:

Когда пришло время спать ложиться, мать сказала медведю: «Ты можешь лежать у очага; тут будешь ты укрыт от холода и непогоды». На рассвете детки его выпустили, и он поплелся по снегу в лес. С той поры медведь приходил к ним каждый вечер в определенный час, ложился у очага и давал девушкам полную возможность с ним забавляться; и они к нему так привыкли, что, бывало, и дверей не запрут до тех пор, пока не явится их косматый приятель.

Наступила весна, и все зазеленело кругом. Вот медведь и сказал Белоснежке: «Теперь я должен удалиться и целое лето не приду к вам». – «А куда же ты уходишь, Мишенька?» – спросила Белоснежка. «Я должен уйти в лес – оберегать мои сокровища от злых карликов; зимою, когда земля крепко замерзнет, они должны поневоле под землею оставаться и не могут оттуда выбраться; но теперь, когда от солнца земля растаяла и прогрелась, они сквозь землю прорываются, выходят сюда, разыскивают и крадут то, что им нужно. Что им попало в руки и унесено ими в пещеры, то уж не добудешь, не вытащишь на свет Божий». Белоснежка очень грустила, когда ей пришлось с медведем расставаться и она ему в последний раз отперла дверь; медведь при этом протискался в дверь да зацепился за дверной крюк и оборвал себе кусочек шкуры – и показалось Белоснежке, как будто из-под шерсти сверкнуло золото; но она не совсем была уверена в том, что видела. А медведь бросился бежать опрометью и вскоре скрылся за деревьями.

Немного погодя мать послала дочерей в лес хворост собирать. Нашли они в лесу большое дерево, срубленное и поваленное на землю, и около него, в траве, что-то прыгало, и они никак не могли разобрать, что это было такое. Когда они подошли поближе, то увидели карлика; лицо у него было поблеклое и старое, а борода длинная и белая как снег. Самый кончик бороды защемился в одну из трещин дерева, и бедняк совался туда и сюда, словно собачонка на веревочке, а вытащить бороды не мог. Он глянул на девочек своими красно-огненными глазами и крикнул им: «Ну что там стали? Разве не можете сюда подойти да оказать мне помощь?» – «Да как же ты это наделал, человечек?» – спросила Розочка. – «Глупое, любопытное животное! – отвечал ей карлик. – Я хотел расколоть дерево вдоль, чтобы потом расщепать его на лучину для кухни; коли поленья толсты, то легко подгорает наше кушанье: ведь мы готовим себе понемногу – не пожираем столько, сколько вы, грубые, жадные люди! Вот я и загнал туда клин, и дело бы кончилось наилучшим образом, если бы клин не выскочил и дерево не защемило моей прекрасной седой бороды; а теперь она защемлена и я не могу ее вытащить. Ну чего вы смеетесь, глупые девчонки! Фу, какие вы гадкие!» Девушки употребили все зависящие от них усилия, однако же не могли вытащить бороду, которая крепко застряла в расщелине пня. «Вот я сбегаю да людей призову!» – сказала Розочка. «Ах вы, полоумные! – прошамкал карлик. – Зачем тут звать людей? Мне и вы-то две противны! Или вы ничего лучше придумать не можете?» – «Потерпи немножко, – сказала Белоснежка, – уж я тебе помогу как-нибудь!» – вытащила ноженки из кармана и отрезала ему кончик бороды. Как только карлик почувствовал себя свободным, так подхватил мешок с золотом, припрятанный у корней дерева, и, проворчав про себя: «Неотесанные люди! Отрезали мне кусок моей чудной бороды! Чтоб вам пусто было!» – взвалил мешок на спину и ушел, даже не удостоив девушек взглядом.

Несколько времени спустя сестрицы задумали наловить рыбы к столу. Подойдя к ручью, они увидели, что нечто вроде большого кузнечика прыгает около воды, как бы собираясь в нее броситься. Они подбежали и узнали карлика. «Куда ты это? – сказала Розочка. – Уж не в воду ли кинуться собираешься?» – «Не такой я дурак, – крикнул карлик, – и разве вы не видите, что проклятая рыбина меня туда за собою тащит?» Оказалось, что он там сидел и удил, и случилось, на беду ему, что ветром его бороду спутало с удочкой; а тут большая рыба на удочку наклевалась, и у карлика не хватало сил ее вытянуть: рыба его одолевала и тащила за собою в воду. Как он ни хватался за травы и коренья – ничто не помогало; он должен был мотаться из стороны в сторону, соответственно движениям рыбы, и ежеминутно мог опасаться того, что она стащит его в воду. Девочки подоспели как раз вовремя, подхватили карлика и крепко его держали, стараясь распутать бороду и удочку; но усилия их оказались тщетными. Оставалось одно: вынуть ноженки из кармана и отрезать бороду от удочки, причем часть бороды, конечно, пострадала. Когда карлик это увидел, он и давай на них кричать: «Ах вы, дуры, дуры! Где это так водится? Как смеете вы мне позорить мое лицо! Мало вам того, что вы у меня конец бороды отрезали, вы теперь еще обрезаете мне ее лучшую часть: я в этом виде даже не посмею на глаза к своей братии показаться. А! Чтоб вам, бежавши, подошвы потерять!» Тут он схватил мешок с жемчугом, запрятанный в камышах, и, не сказав ни слова более, исчез за камнем.

Случилось, что вскоре после того мать отправила обеих сестриц в город за покупкою ниток, иголок, шнурков и лент. Дорога в город шла пустырем, по которому местами разбросаны были огромные глыбы камня. Вот и увидели они большую птицу, которая медленно кружила в воздухе, опускаясь все ниже и ниже, и наконец неподалеку стремглав слетела наземь, около одного из камней. Тотчас после того они услышали раздирающий, жалобный крик. Девочки подбежали и с ужасом увидели, что большой орел подхватил их старого знакомца карлика и собирается его унести. Сострадательные девушки тотчас ухватились за карлика и стали биться с орлом до тех пор, пока он свою добычу не выпустил. Оправившись от испуга, он опять стал кричать на сестриц: «Разве вы не могли обойтись со мною поосторожнее, половчее? Все мое платьишко перервали – обрубки вы неотесанные!» Потом подхватил лежавший рядом мешок с драгоценными камнями и опять скользнул под камень в свою нору. Девочки, уже привыкшие к его неблагодарности, продолжали свой путь и сделали свои закупки в городе. На обратном пути, проходя тем же самым пустырем, они застали карлика за делом: выбрав опрятное местечко, он вытряхнул из мешка все свои драгоценные камни и рассматривал их, не предполагая, чтобы кто-нибудь мог так поздно проходить тем пустырем. Вечернее заходящее солнце светило на эти каменья, и они сверкали и блестели так великолепно, отливая всеми цветами, что девочки приостановились и стали ими любоваться. «Чего вы там стоите рот разинув!» – крикнул карлик, и его землистое лицо побагровело от злости. Он и еще собирался браниться, как вдруг раздалось громкое урчание и черный медведь вывалил из леса. Карлик в перепуге отскочил в сторону, но уж не мог укрыться в свою лазейку: медведь был тут как тут. Тогда он в ужасе закричал: «Милейший господин медведь! Пощадите меня, я вам готов отдать все мои богатства – взгляните хоть на те драгоценные камни, которые там рассыпаны! Подарите мне жизнь! Гожусь ли я вам – маленький и ничтожный? Вы меня на зубах и не почувствуете! Вот берите этих двух девчонок: они обе для вас лакомый кусочек! Выкормлены, что перепелки! Их и кушайте на здоровье!» Медведь, не обратив внимания на слова злого карлика, дал ему шлепка своей лапой и разом с ним покончил. Девочки тем временем убежали, но медведь закричал им вслед: «Белоснежка и Розочка! Не пугайтесь, подождите меня, и я с вами!» Те узнали его голос и приостановились, и, когда медведь с ними поравнялся, его шкура с него свалилась, и он очутился перед ними молодым, стройным красавцем, с ног до головы одетым в золото. «Я – королевич! – сказал он. – А этот безбожный карлик, украв у меня все мои сокровища, заколдовал меня и оборотил медведем. Так и вынужден я был бегать по лесу, пока его смерть не избавила меня от его колдовства. Теперь он получил заслуженную кару».

Белоснежка с тем королевичем была обвенчана, а Розочка вышла замуж за его брата, и они поделили между собою те большие сокровища, которые карлик успел собрать в своей пещере. Старуха мать еще долго жила, спокойная и счастливая, у своих деток. А два розовых куста они захватили с собою из садочка, и они были посажены перед ее окном, и каждый год расцветали на них чудные розы, белые и пунцовые.

Как счастлив тот господин и как у него хорошо в доме, когда у него есть умный слуга, который хотя и слушается его приказа, но не по нему поступает, а по своей великой премудрости! Такой-то вот премудрый Ганс был однажды выслан своим господином на поиски пропавшей коровы. Долго он не возвращался домой, и господин его уж думал: «Верный мой Ганс! Он мне в угоду никакого труда не боится!» Когда же он все-таки не возвращался, его господин стал опасаться, не случилось ли с ним какого несчастия. Он сам собрался в путь, чтобы его разыскать. Долго он искал, наконец увидел слугу, который бегал взад и вперед по полю. «Ну добрый Ганс, – сказал господин, добравшись до слуги, – нашел ли ты корову, за которой я тебя отправил?» – «Нет, сударь, – отвечал он, – коровы я не сыскал; да, правду сказать, и не искал вовсе». – «А что же ты делал, Ганс?» – «Был занят делом почище того: трех черных дроздов добыл». – «Да где же они?» – спросил господин. «А вот они: одного вижу, другого слышу, а за третьим гонюсь!» – отвечал умный слуга.

Вот с этого и образец себе бери: не тревожься о своем господине и об исполнении его приказаний; делай то, что тебе нравится и к чему чувствуешь расположение, тогда и будешь так же премудро поступать, как этот умный Ганс.

Никогда не утверждай, чтобы бедняк портной не мог пойти весьма далеко и не мог бы достигнуть высоких почестей: стоит только ему знать, куда обратиться, а главное, надо, чтобы ему повезло!

Вот такой-то исправный и проворный портняжный подмастерье однажды во время своих странствований из города в город забрел в большой лес и, не зная дороги, в лесу заблудился. Наступила ночь, и ему пришлось волей-неволей искать себе ночлега в этой страшной глуши. Он бы охотно прилег на мягкий мох, но побоялся диких зверей и потому должен был решиться переночевать на дереве. Выискал он высокий дуб, взобрался на самую его верхушку и возблагодарил Бога за то, что у него был с собою утюг захвачен, а не то ветер, гулявший по вершинам деревьев, пожалуй, сдул бы его сверху. Проведя несколько часов в темноте, не без дрожи и не без опасений, он увидел в некотором отдалении огонек; предположив, что это, верно, чье-нибудь жилье, где ему удобнее будет приютиться, нежели на ветвях дерева, он осторожно спустился вниз и пошел на огонек. Так подошел он к шалашу, сплетенному из тростника и водорослей, и смело постучался в дверь. Дверь отворилась, и при свете свечи, горевшей внутри шалаша, наш путник мог разглядеть маленького, совсем седого старичка, одетого в платье, сшитое из пестрых лоскутков. «Кто ты и чего тебе нужно?» – спросил старичок сиплым голосом. «Я бедный портной! Ночь застала меня здесь, в лесу, и я усердно прошу вас, чтобы вы меня пустили переночевать в вашем шалаше». – «Ступай своей дорогой, – ворчливо отвечал ему старик, – я с бродягами не знаюсь; ищи себе приюта в другом месте». И с этими словами собирался опять юркнуть в свое жилище, однако же портной, ухватив его за полы одежды, стал просить так трогательно, что старик, который вовсе не был таким злым, каким хотел казаться, наконец сжалился, впустил его в свою хижину, накормил и указал ему в углу весьма изрядную постель.

Усталый портной не нуждался в укачиванье и сладко заснул до утра, да, пожалуй, и тогда еще не подумал бы о вставанье, кабы не был испуган страшным шумом. Громкие крики и мычание доносились из-за тонких стенок шалаша. Портной, к которому нежданно возвратилось его мужество, вскочил с постели, поспешно оделся и вышел из шалаша. Близехонько оттуда он увидел большого черного быка и прекрасного оленя, которые жестоко между собою бились. Они с такою яростью друг на друга наскакивали, что земля дрожала от их топота, а воздух потрясен был их ревом. Долго длился бой, и нельзя было решить, который из двух бойцов одолеет, но наконец олень вонзил свои рога в бок быку, и бык со страшным ревом пал на землю и окончательно был добит несколькими ударами оленьих рогов.

Портной, с изумлением смотревший на этот бой, еще не успел прийти в себя, как уже олень подскочил к нему и, прежде чем он мог увернуться, подхватил его рогами. Портной совсем растерялся и понять не мог, куда мчит его олень во всю прыть через пень и колоду, по долам и горам, по лугам и лесам. Он только держался крепко-накрепко за концы оленьих рогов и отдался вполне на произвол судьбы: ему казалось, что он летит, летит куда-то вдаль. Наконец олень остановился перед отвесной скалой и легонько опустил портного на землю. Портной ни жив ни мертв не сразу мог и совладать с собою. А между тем олень что есть мочи ударил рогами в одну из дверей в скале, и та дверь широко распахнулась. Оттуда выбилось пламя, а за пламенем большие клубы дыма, среди которых олень скрылся у портного из глаз, и тот не знал, что ему делать и куда обратиться, чтобы опять на свет Божий выйти из этой трущобы. В то время как он стоял в нерешительности, из скалы раздался голос, который сказал ему: «Вступай сюда без опасения; с тобою ничего дурного не случится». Он и тогда еще не совсем решился, однако же, привлекаемый какою-то неведомой силой, повинуясь слышанному голосу, прошел через железную дверь в большую, просторную залу. В той зале пол, стены и потолок состояли из квадратных, гладко отполированных камней, из которых на каждом были высечены неизвестные ему знаки. Он на все это посмотрел с изумлением, и только что собирался опять выйти из зала, как вновь услышал тот же голос, громко произнесший: «Ступи на камень, что на средине залы положен, – там ждет тебя большое счастье».

Мужество его уже настолько вернулось к нему, что он мог последовать этому веленью. Камень, на который он ступил, начал полегоньку под его ногами подаваться и медленно опустился вглубь. Когда он опять приостановился и портной оглянулся кругом, то оказалось, что он стоит среди зала, равного по величине верхнему залу. Но здесь еще более, чем там, было на что посмотреть и подивиться. Внутрь стен были всечены углубления и в них поставлены сосуды из прозрачного стекла, наполненные цветным спиртом или голубоватым дымком. На полу зала стояли один против другого два больших стеклянных ящика, которые тотчас же привлекли его любопытство. Подойдя к одному из них, портной увидел там прекрасное здание вроде замка, окруженного хозяйственными пристройками, хлевами и житницами. Все было маленькое, но чрезвычайно тщательно и красиво сделано: видно было, что все это с величайшей точностью было вырезано искусною рукою.

Он бы, вероятно, еще не скоро оторвался от осмотра этой диковинки, если бы опять не раздался тот же голос. Голос потребовал, чтобы наш портной оглянулся и посмотрел на другой стеклянный ящик. Каково же было его изумление, когда он там увидел девушку-красавицу. Она как бы спала, и вся была окинута волною своих золотистых волос, как бесценным плащом. Глаза ее были закрыты, но по оживленному цвету ее лица и по ленте, которая шевелилась от ее дыхания, нетрудно было убедиться в том, что она жива. Портной смотрел на красавицу с сильным биением сердца – и вдруг она открыла глаза и взглянула на него с радостью и страхом. «О, небо! – воскликнула она. – Мое освобождение близится; скорее, скорее помоги мне выйти из моей тюрьмы: отодвинь только задвижку моего стеклянного гроба, и я свободна». Портной повиновался не колеблясь, и красавица, тотчас приподняв стеклянную крышку, вышла из гроба, поспешно удалилась в угол зала и там окуталась широким плащом. Затем она присела на один из камней, подозвала к себе нашего молодца и, крепко поцеловав его, сказала: «О, ты, давно ожидаемый мой освободитель, благое небо привело тебя ко мне и положило предел моим страданиям. В тот же самый день, в который они окончились, должна и для тебя наступить счастливая пора. Ты мне предназначен в супруги и должен, мною любимый и всеми земными благами наделенный, отныне проводить жизнь в непрерывной радости. Присядь здесь и выслушай рассказ о моей судьбе…

Я – дочь богатого графа. Родители мои умерли еще во время моей юности и поручили меня в духовном своем завещании моему старшему брату, у которого я и была воспитана. Мы так нежно друг друга любили и так близко сходились с ним и в наших воззрениях, и в наших наклонностях, что решили оба никогда не расставаться до конца жизни: и ему не жениться, и мне не выходить замуж. В нашем доме постоянно бывали многие: соседи и приятели съезжались к нам часто, и мы всех принимали с одинаковым радушием. Вот и случилось однажды вечером, что какой-то чужеземец заехал в наш замок, и под тем предлогом, что он в тот день не успеет добраться до ближайшего местечка, стал просить о дозволении переночевать у нас. Мы, конечно, дозволили с величайшею любезностью, и он за ужином очень забавлял нас своим разговором и рассказами. Брату моему он так понравился, что тот попросил его прожить у нас денек-другой, на что тот после некоторого раздумья и согласился. Поздно ночью поднялись мы из-за ужина, и чужеземцу была указана его комната; а я, утомленная, поспешила к себе, чтобы поскорее улечься в свою мягкую постель. Едва только я стала засыпать, как меня пробудили звуки нежной и прелестной музыки. Так как я не могла понять, откуда эти звуки происходили, то я и задумала позвать к себе мою горничную из соседней комнаты, но, к величайшему моему изумлению, почувствовала, что на меня словно домовой навалился: неведомая сила отняла у меня дар слова, и я не могла произнести ни звука. Между тем я увидела при свете ночной лампы, что чужеземец вступил в мою комнату, проникнув через две крепко запертые двери. Приблизившись ко мне, он сказал, что силою данных ему во власть волшебных чар он пробудил меня нежною музыкою, а теперь и сам ко мне проник сквозь все затворы в том намеренье, чтобы предложить мне руку и сердце. Но мне так показались противны его волшебные чары, что я не удостоила его ответом. Он некоторое время простоял неподвижно, вероятно выжидая благоприятного ответа; но, когда я продолжала молчать, он в гневе объявил мне, что будет мстить и найдет возможность наказать меня за мое высокомерие, а затем покинул мою комнату. Я провела ночь очень тревожно и уснула уж только под утро. Проснувшись, я послала к брату моему, его слуга объявил мне, что он еще на рассвете отправился с чужеземцем на охоту.

Мучимая дурными предчувствиями, я велела оседлать моего любимого иноходца и в сопровождении только одного слуги помчалась в лес. Вскоре слуга упал вместе с лошадью и не мог уже следовать за мною, так как его лошадь сломала себе ногу. Не останавливаясь, я продолжала свой путь и вскоре увидела чужеземца, ехавшего ко мне навстречу с красавцем оленем на привязи. Я спросила его, куда девал он брата моего и как добыл этого оленя, из глаз которого лились крупные слезы. Вместо ответа он громко рассмеялся. Я, страшно взбешенная этим, выхватила пистолет и выстрелила в чудовище; но пуля отскочила от его груди и попала в голову моему коню. Я упала наземь, а незнакомец пробормотал какие-то слова, от которых я потеряла сознание.

Когда я опять пришла в себя, я уже находилась в этой подземной пещере, в моем стеклянном гробу. Чародей еще раз явился ко мне, сказал, что он моего брата обратил в оленя, мой замок, со всеми угодьями, уменьшил в такую величину, что весь он поместился в другой стеклянный ящик, а всех людей моих превратил в дым и закупорил вот в эти стеклянные сосуды. Если я желаю покориться его воле, то ему ничего не стоит все опять привести в прежний вид: стоит только вскрыть сосуды, и все примет свой естественный образ. Я ему по-прежнему ничего не отвечала. Тогда он исчез, покинув меня в моей темнице, где вскоре одолел меня глубокий сон. Среди тех образов, которые проносились в моем сознании, была и такая утешительная картина: мне представлялось, что к моему гробу подходит юноша и освобождает меня из моей темницы, и вот сегодня, открыв глаза, я увидела тебя и вижу, что моя мечта осуществилась. Помоги мне выполнить то, что мне еще так недавно представлялось как наяву в моих сновидениях. Первое, что мы должны сделать, это поднять стеклянный ящик с моим замком и поставить на тот широкий камень».

Как только ящик был поставлен на камень, камень поднял его вместе с красавицей и с юношей в верхний зал, из которого они легко могли выйти на свежий воздух. Туда же вынесли они и ящик, сняли с него крышку, и любо-дорого было посмотреть, как замок, дома и все строения стали вдруг увеличиваться и быстро возрастать до своей настоящей величины. Затем они вернулись снова в подземную пещеру и на том же камне подняли вверх наполненные дымом сосуды. И чуть только красавица вскрыла сосуды, голубоватый дымок вышел из них и превратился в живых людей, в которых красавица узнала всех своих слуг. Ее радость возросла еще более, когда она увидела, что ее брат идет к ней из лесу в своем прежнем, человеческом образе, который к нему возвратился после того, как он убил чародея в виде черного вола. И в тот же день по своему обещанию красавица обвенчалась со счастливцем портным.

Гейнц был ленив, и хоть у него не было никакого другого дела, кроме того что он гонял свою козу на пастбище, однако же он все-таки вздыхал, когда, закончив свой рабочий день, возвращался вечером домой. «Тяжелая это работа, – говаривал он, – и тягость немалая – так-то вот из года в год гонять козу в поле до поздней осени. И еще если бы было можно при этом прилечь да уснуть! А то нет, смотри-ка в оба, чтобы она молодые деревца не повредила, либо через изгородь в сад не пробралась, либо с поля не убежала. Не успокоишься тут, на жизнь не порадуешься!» Он присел, стараясь собраться с мыслями, и все соображал, как бы ему эту тягость со своих плеч сбросить? Долго все эти соображения ни к чему не приводили, и вдруг у него словно чешуя с глаз свалилась. «Я знаю, что сделать! – воскликнул он. – Женюсь на толстой Трине; у той тоже есть коза, так она, может, и мою со своею гонять станет – тогда мне не придется долее себя мучить».

Итак, Гейнц поднялся, привел свои усталые члены в движение, перешел через улицу, дальше ему идти и не было нужно, в тот дом, где жили родители Трины, и стал свататься за их работящую и добродетельную дочку. Родители недолго раздумывали: «Ровня ровнюшке пара», – подумали они и согласились. Вот толстая Трина и стала женою Гейнца и стала гонять обеих коз в поле. Наступили для Гейнца красные деньки, и не надобно было ему ни от какой работы отдыхать, кроме своей собственной лени. Лишь изредка и он выходил из дома вместе с женою и говорил: «Только затем и выхожу, чтобы мне потом покой слаще показался; а то уж начинаешь к нему терять всякий вкус».

Однако же и толстая Трина была не менее своего супруга ленива. «Милый Гейнц, – сказала она ему однажды, – зачем станем мы без всякой нужды жизнь себе портить, да еще в лучшие годы? Ведь козы-то наши каждое утро нарушают нам самый сладкий сон. Так не лучше ли будет, если мы их отдадим соседу, а себе возьмем от него взамен пчелиный улей? Ведь улей-то поставим мы на солнышке позади дома, да уж о нем и заботиться не станем. Пчел ни кормить, ни в поле гонять не надо: они сами и вылетают из улья, и прилетают обратно, и мед собирают, не требуя от нас никакой затраты труда». – «Ты это, женушка, разумно надумала! – похвалил Гейнц. – И мы твое предложение выполним немедля, да к тому же мед и вкуснее, и питательнее козьего молока, и сохраняется дольше».

Сосед, конечно, весьма охотно дал за двух коз колоду пчел. Пчелы неутомимо летали из колоды, туда и обратно, с утра до позднего вечера, и наполнили соты прекраснейшим медом, так что по осени Гейнц добыл его целую кружку.

Эту кружку они поставили на полку в своей спальне, вероятно, из опасения, что ее могут украсть и чтобы предохранить ее от мышей. Трина припасла палочку около своей кровати, чтобы не вставая отгонять палкой непрошеных гостей от меда.

Ленивый Гейнц неохотно покидал постель ранее полудня. «Кто рано встает, – говаривал он, – тот себя не жалеет». Однажды среди бела дня, лежа в постели и отдыхая от долгого сна, он сказал своей жене: «Все бабы – сластены, и ты мед подлизываешь; пока ты его не съела, не лучше ли нам выменять на него гуся с гусенком?» – «Пожалуй, – отвечала Трина, – только уж не раньше, как после рождения ребенка, который бы нам этого гуся с гусенком стал пасти! Не мне же за гусятами ухаживать да силы свои на это тратить!» – «А ты думаешь, – сказал Гейнц, – что твой ребенок станет гусей пасти? Нынче дети-то родителей не очень слушают: все больше по своей воле делают, потому что умнее родителей себя считают». – «О! Пусть только попробует меня не послушать – так и не порадуется! – сказала Трина. – Я тогда возьму палку да и задам ему хорошую баню. Вот как его учить стану!» – воскликнула Трина и в своем усердии, схватив палку, приготовленную для мышей, так ею взмахнула, что задела кружку с медом на полке. Кружка ударилась об стену и, упав с полки, разбилась вдребезги, а чудный мед разлился по полу. «Вот тебе и гусь с гусенком! – сказал Гейнц. – Теперь его и пасти не придется. А все же ведь счастье, что кружка-то мне на голову не упала! Право, нельзя нам на свою судьбу пожаловаться». И, увидев в одном из черепков немного меду, он протянул к нему руку и сказал с видимым удовольствием: «Остаточком, женушка, полакомимся, а потом с перепугу-то и отдохнем еще; ну что за важность, если мы и попозже обычного времени встанем: ведь день и так велик». – «Да, голубчик, еще успеется. Недаром об улитке говорят, что она была на свадьбу приглашена и, пустившись в путь, поспела только на крестины. Ведь тише едешь – дальше будешь!»

Жил-был на свете король, и где он правил и как он звался, этого никто не знает. Сыновей у него не было; была только единственная дочь, да и та постоянно болела, и никакой доктор не мог ее вылечить. Кто-то королю и напророчил, что его дочь от яблока должна выздороветь. Вот он и объявил по всей своей стране, что кто его дочери доставит такое яблоко, от которого она выздоровеет, тот получит ее руку в награду и его королевство наследует. Услышал об этом мужик, у которого было трое сыновей. Вот и сказал он старшему: «Ступай в сад, возьми корзину полнешеньку самых лучших яблок с красными бочками и снеси их ко двору; может быть, королевна и выздоровеет, как их поест, и тогда ты на ней женишься и королем будешь». Малый так и сделал и пустился путем-дорогою. Шел он сколько-то времени и повстречал на дороге небольшого человечка, который его спросил: «Что у тебя в корзине?» А тот ему в насмешку и ответил: «Молодые лягушата». Человечек сказал на это: «Ну так пусть они там и останутся». И пошел своей дорогой. А малый явился в королевский замок и приказал о себе доложить, что принес он яблоки, от которых королевна должна выздороветь, если поест их. Король этому очень обрадовался, позвал парня к себе, но – о ужас! – когда вскрыли корзинку, то вместо яблок в ней оказались одни лягушата. Король на это очень рассердился и велел выгнать парня из замка. Придя домой, старший сын рассказал отцу все, как было. Тогда старик послал второго сына; но и с этим случилось то же, что со старшим. И ему повстречался тот же человечек, и его тоже спросил, что у него в корзине, а когда парень ответил: «Свиная щетина». Человечек и ему также сказал: «Ну так пусть она и останется». И, когда парень принес свои яблоки в замок, у него вместо яблок оказалась в корзинке свиная щетина. Тогда король страшно разгневался и велел парня прогнать из замка плетью. Пришел тот к отцу и рассказал все, как было. Услышал это младший сын старика, которого так и звали Глупым Гансом, и спросил у отца, позволит ли он и ему снести яблоки в замок. «Вот именно, – сказал отец, – тебя только там и недоставало! Коли уж умные ничего не могли сделать, так ты-то что можешь сделать?» Но Ганс все на своем стоял: «Право, отец, я тоже пойду!» – «Пойди ты прочь, дурень! Тебе еще подождать надо, пока ты поумнеешь», – сказал ему отец и повернулся к нему спиною. А Ганс его сзади ухватил за одежду, трясет и говорит: «Право, батюшка, и я тоже пойду в замок». – «Ну и ступай! И ступай! Мне-то что?» Ганс этому очень обрадовался. «Ступай и поступай как дурень! Ведь ты и так день ото дня все глупее становишься!» – сказал Гансу отец. Но это Гансу – как с гуся вода! Даже и радости его не нарушило. Но так как ночь уже наступала, то он решил обождать до утра. Ночью он никак не мог заснуть в своей кровати, а когда начинал дремать, то ему снились красавицы, замки, золото, серебро и все тому подобное. Рано утром он направился в путь и вскоре повстречался с тем же человечком, который и его тоже спросил, что у него лежит в корзине? Ганс отвечал ему просто, что у него в корзине яблоки, от которых королевна должна выздороветь. «Ну, – сказал человечек, – коли яблоки, так пусть так и будет!» Но при дворе его совсем не хотели было пускать, рассказали ему, что уж двое каких-то приходили и говорили, что с яблоками, а оказалось, что у одного в корзине были лягушата, а у другого свиная щетина. Но Ганс утверждал, что у него точно в корзине превосходные яблоки, лучшие во всем королевстве! Когда он все это объяснил, то привратник подумал, что он действительно не лжет, и впустил его, и когда король вскрыл его корзину, то увидел в ней румяные яблоки. Король этому очень обрадовался, сейчас же отправил яблоки к дочери и со страхом стал ожидать, как они на нее подействуют. Немного спустя пришла к нему сама дочка: как она поела этих яблок, так и выздоровела и из постели выскочила. Как король обрадовался, этого и описать нельзя. Но когда пришлось отдавать дочь за Ганса замуж, ему этого и не захотелось, и он сказал ему: «Прежде чем отдать тебе дочку, ты сделай мне девять таких челноков, которые бы и по воде, и по суше ходили одинаково». Ганс соглашается на условие, идет домой и рассказывает отцу все, как было. Тогда отец посылает старшего в лес, чтобы наделать таких челноков. Старший работал усердно, да притом и насвистывал. В полдень вдруг явился тот же человечек и спросил: «Что ты тут делаешь?» Старший отвечал ему: «Деревянную посуду»; а человечек сказал на это: «Ну пусть по-твоему и будет!» И вот, когда уж этот малый, как ему казалось, совсем сработал челноки и хотел уж в них сесть, все они оказались деревянною посудою. На другой день пошел второй брат, но и с ним то же случилось. На третий день пошел Глупый Ганс. Он работает так усердно, что по всему лесу раздаются удары его топора, да к тому же он еще и превесело поет и насвистывает. В полдень опять-таки явился тот же человечек и спросил: «Что ты тут делаешь?» – «Челнок делаю, который бы и по суше, и по воде ходил одинаково». И пояснил, что когда он эту работу закончит, то за него выдадут королевну замуж. «Ну, – сказал человечек, – пусть так и будет по-твоему!» Как солнце к закату, и Ганс окончил свою работу над своими судёнками. Сел в одно из них и давай грести к королевскому городу; а судно как ветер летит… Увидел его король издали; а все еще не хочет выдавать дочку за Ганса замуж и говорит: «Ты сначала должен пасти сотню зайцев от раннего утра и до позднего вечера, и если хоть один от тебя ускользнет, то я за тебя дочки не выдам». Ганс и этим доволен и на другое утро, рано, погнал свое стадо в поле и так ухитрился его пасти, что ни один заяц от него не убежал. Несколько часов спустя пришла из замка служанка и говорит Гансу, чтобы он ей поскорее выдал одного зайца – ей, мол, приказано изготовить его для приезжих гостей. Но Ганс приметил, куда дело клонится, и отвечал служанке, что ничего ей не даст, потому что ему за каждого зайца придется перед королем отвечать. Служанка с таким же требованием вернулась еще раз вечером, и Ганс ей сказал, что разве если сама королевна придет, так ей даст он одного зайца. Служанка об этом доложила в замке, и королевна сама отправилась к Гансу. А тем временем явился к Гансу тот же человечек и спросил: «Что ты тут делаешь?» – «Да вот сотню зайцев пасу, и еще так, чтобы все к вечеру налицо были; ну а затем женюсь на королевне да и сам в короли попаду». – «Хорошо, – сказал человечек, – вот на тебе дудочку: как только который-нибудь от тебя побежит, ты только заиграй на этой дудочке, и он опять к тебе назад вернется». И вот, когда пришла королевна, Ганс ей сейчас дал зайчика, положил в ее передник; но не сделала она и сотни шагов, как Ганс затрубил в дудочку, и заяц у ней из передника – прыг и опять прибежал к стаду. С наступлением вечера Ганс заиграл на дудочке, собрал все свое стадо кругом себя, пересчитал его и погнал в замок. Очень был король удивлен, что сумел Ганс всю сотню зайцев упасти и ни одного не упустил! А дочку-то все же не хочет он выдавать за Ганса и говорит ему: «Сначала ты принеси мне перо из крыла грифа-птицы». И Ганс, не раздумывая, тотчас пустился в путь и бодро пошел вперед. Вечерком того дня пришел к замку, стал проситься на ночлег, был принят хозяином замка весьма радушно и удостоен вопроса: куда он идет? Ганс прямо и говорит: «К грифу-птице». – «К грифу-птице? Та все знает – а я как раз недавно потерял ключи от своего денежного ящика и нигде найти не могу: так попроси грифа-птицу сказать, где их искать?» – «Ладно, – сказал Ганс, – попрошу». Вот утром пошел Ганс далее и пришел к другому замку, в котором опять-таки остался ночевать. Как прознали в замке, что он к грифу-птице идет, так и говорят ему, что в том замке у хозяев дочь больна и уж все средства для излечения ее перепробовали, ничто не помогает; так вот нельзя ли грифа-птицу спросить, чем можно ту дочку вылечить? Ганс обещал и это исполнить и пошел далее. И подошел он к реке, видит, что на ней вместо парома высокий-превысокий человек людей на себе переносит. Спросил и этот перевозчик Ганса, куда он путь держит? «К грифу-птице», – отвечал Ганс. «Так вот, как придешь к грифу-птице, спроси, долго ли я должен всех людей на себе через реку перевозить?» Ганс сказал: «Хорошо, спрошу». Перенес и его перевозчик на другую сторону реки. Наконец пришел Ганс к дому грифа-птицы и застал там только жену его, а самого грифа-птицы дома не было. И спросила Ганса грифова жена, чего ему нужно? Вот Ганс ей все и рассказал: что и перо-то ему нужно из грифова крыла добыть, и вопросы ему задать от людей, попавшихся на пути, и от перевозчика, что через реку переносил. И сказала Гансу грифова жена: «Нельзя тебе самому говорить с грифом-птицей – он тебя съест; а вот ты залезай под кровать да слушай, как я его буду спрашивать, и запоминай его ответы; а как он покрепче уснет, так ты у него перо из крыла и вырви». Ганс всем этим был очень доволен и полез под кровать грифовой жены. Под вечер вернулся гриф-птица домой и, чуть вступил в горницу, говорит жене: «Чую я здесь чужого, крещеного». – «Да, – отвечала жена, – ты прав; был тут один крещеный да ушел». И гриф-птица на это ничего не сказал. Среди ночи, в то время как чудовище заснуло и громко стало храпеть, Ганс высунулся из-под кровати и вырвал у грифа перо из крыла. И гриф тотчас проснулся и говорит жене: «Жена! Я чую здесь крещеного, и кажется мне, как будто он меня за крыло теребит». – «Тебе это, верно, приснилось, – отвечала жена, – а я тебе уж говорила, что был тут христианин, да ушел. Он мне много всякой всячины рассказывал. Вот в одном замке потерялись ключи от денежного сундука, и нигде их найти не могут». – «О, дурачье! – сказал гриф. – Ключи лежат в деревянном доме за дверью, под порогом». – «А в другом замке, – продолжала жена, – дочь больна лежит, и не знают средства, которым бы ей можно было помочь». – «Дурачье! Пусть заглянут в погреб; там, под порогом, жаба свила себе гнездо из волос той девушки; и когда эти волосы у жабы отнимут, девушка выздоровеет». – «А вот еще рассказывал он, что где-то вместо парома человек на себе людей перевозит». – «О, дурень! – сказал гриф. – Стоит ему только одного с себя сбросить, и никогда он более переносить не будет!» Рано на другое утро гриф поднялся и улетел. Тогда вылез Ганс из-под кровати и перо грифово вытащил; и все-то выслушал, что гриф-птица говорил и о ключах, и о больной девушке, и о перевозчике. Грифова жена еще раз все это повторила, чтобы он мог хорошенько все запомнить, и затем он пустился в путь. Сначала пришел он к перевозчику у реки, и когда тот спросил его, что сказал гриф-птица, то Ганс сказал ему: «Сначала перевези меня, а потом я тебе скажу». Переправившись на другой берег, Ганс сказал ему, что стоит ему только одного среди воды с себя сбросить – и никого больше переносить не будет. Перевозчик этому так обрадовался, что предлагал Гансу еще раз его перевезти, но тот отказался и пошел далее. Потом пришел к замку, где была больная дочь; ту поднял он на плечи, так как она ходить не могла, снес ее вниз по лестнице погреба и, взяв гнездо жабы под нижнею ступенью, отдал его в руки больной девушке, и та тотчас спрыгнула у него с плеч и побежала по лестнице вверх совсем здоровая. Тут ее отец с матерью обрадовались и дали Гансу подарки серебряные и золотые и готовы были дать все, что бы он ни пожелал. Придя в другой замок, Ганс тотчас пошел в деревянный дом и действительно за дверью, под порогом, нашел ключи и передал их хозяину замка. И тот тоже немало обрадовался и дал Гансу в награду много того золота, которое было в его сундуке, и, сверх того, еще много всякого добра – кур, овец и коз. Когда тот вернулся к королю со всеми этими подарками: деньгами, золотом и серебром, курами, баранами и козами, то король спросил его, где он все это успел набрать? Ганс и сказал ему, что гриф-птица каждому всего даст сколько угодно. Вот и подумал король, что и он может получить столько же, и пустился в путь-дорогу к грифу-птице; но как только пришел к перевозу – а пришел он после Ганса первый, – перевозчик его тотчас сбросил с себя среди воды: так король и потонул. А Ганс на его дочке женился и стал королем.

Жили-были некогда муж и жена, и был у них единственный ребенок, и жили они одни-одинешеньки среди долины, лежащей совсем в стороне. Случилось однажды, что мать пошла в лес за хворостом и взяла с собою маленького Ганса, которому было всего два года. Так как дело было весною и ребенок забавлялся пестрыми цветами, то она и шла с ним все далее в глубь леса. Вдруг из-за кустов выскочили двое разбойников, схватили и мать, и дитя и повели их в самую чащу дремучего леса, где из года в год не бывала нога человеческая. Бедная женщина умоляла разбойников отпустить ее с ребенком на волю, но у разбойников сердце было каменное: они и слышать не хотели их просьбы и мольбы и насильно побуждали их идти далее и далее. После двух часов пути по высохшим порослям и колючим кустарникам они пришли к скале, в которой проделана была дверь; разбойники у той двери постучались, и она тотчас отворилась. Прошли они по длинному, темному проходу и пришли в пещеру, освещенную огнем, горевшим на очаге. По стенам были развешаны мечи, сабли и всякое другое оружие, сверкавшее при огне, а посреди пещеры стоял большой черный стол, за которым сидели разбойники и играли; а во главе стола и их атаман. Он подошел к перепуганной женщине, стал ее уговаривать и успокаивать и сказал, что они ей никакого зла не сделают, добавив: «Прими на себя заботы о нашем доме, и если все у тебя будет в порядке, то и тебе у нас недурно будет». Затем они ее накормили и указали ей постель, на которой ей предстояло спать с ребенком.

Много лет сряду бедняжка оставалась на службе у разбойников, и Ганс тем временем успел вырасти и окрепнуть. Мать забавляла его рассказами, а по старой рыцарской книге, которую нашла в пещере, она научила его и читать. Когда Гансу минуло одиннадцать лет, он вырубил себе крепкую дубину и припрятал ее позади кровати; затем он пошел к матери своей и сказал: «Матушка, скажи ты мне, кто мой отец? Я хочу и должен его знать!» Мать молчала и не хотела ему сказать, опасаясь, как бы он не встосковался по дому своему; знала она, сверх того, что разбойники не отпустят Ганса; а между тем сердце у ней разрывалось при мысли, что Ганс никогда не увидит отца своего… Ночью, когда разбойники вернулись со своих хищнических подвигов, Ганс вытащил свою дубинку, стал перед атаманом и сказал ему: «Я хочу знать, кто мой отец, и если ты мне этого не скажешь, то я пришибу тебя на месте!» Атаман засмеялся да такую дал пощечину Гансу, что тот покатился под стол. Поднялся Ганс на ноги, смолчал и подумал: «Обожду еще годок, и тогда попытаю, может быть, дело и лучше пойдет?» Когда год минул, он опять вытащил свою дубинку, полюбовался на нее, обтер с нее пыль и сказал: «Крепкая, славная дубинка!» Ночью вернулись разбойники, стали пить вино, кружку за кружкой, да наконец и головушку повесили. Тут Ганс вытащил дубинку, опять стал перед атаманом и спросил его: «Кто мой отец?» Атаман опять дал ему такую оплеуху, что Ганс покатился под стол, но тотчас же поднялся, набросился с дубинкой на атамана и разбойников и так их избил, что они ни рукой, ни ногой не могли шевельнуть. Мать из угла смотрела на это и не могла надивиться храбрости и силе своего сына. Покончив с разбойниками, Ганс опять обратился к матери с вопросом об отце своем. «Милый Ганс, – отвечала ему мать, – пойдем вместе его разыскивать и отыщем». Она взяла у атамана ключ от входной двери, а Ганс добыл большой мешок, набил его туго золотом, серебром и всяким добром и взвалил его на спину. Так ушли они из разбойничьего вертепа, и как же Ганс был поражен, когда из мрака пещеры вышел на свет Божий и увидел зелень леса, цветы и птичек, порхавших на солнце. Он останавливался и смотрел на все это, словно был не в своем уме. Мать разыскала дорогу домой, и после двух часов ходьбы они благополучно прибыли в свою уединенную долину, к своему домику. Отец сидел у дверей и расплакался от радости, увидев вновь своего сына и жену, которых он давно уже почитал умершими. Однако же Ганс, хоть ему и всего было двенадцать, был на целую голову выше отца своего. Вошли они в дом; но чуть только Ганс опустил мешок свой на лавку, весь дом затрещал, скамья подломилась, а за нею и пол тоже – и мешок прямо провалился в подполье. «Господи Боже мой! Да что же это такое? Ведь ты весь наш дом поломал!» – «Не стоит об этом и тревожиться, – сказал Ганс отцу, – там в мешке есть на что дом заново построить». И вот отец с Гансом принялись тотчас же строить новый дом, скот покупать и хозяйничать. Ганс пахал землю, и когда он позади плуга шел, напирая на него руками, то быкам почти не приходилось тащить плуга. На следующую весну Ганс сказал: «Батюшка, оставьте при себе деньги и прикажите мне выковать посошок подорожный в два с половиною пуда весом – с ним пойду я по белу свету постранствовать». Когда его желание было исполнено, он покинул отцовский дом, пошел дорогою и зашел вскоре в дремучий и темный лес. И вот услышал он, что где-то трещит и поскрипывает что-то, и увидел сосну, которая снизу и доверху была вся перекручена, как толстый канат; глянул Ганс вверх и увидел рослого малого, который, ухватив дерево за верхушку, крутил его на корню, как ивовый прутик. «Эге! – крикнул Ганс. – Ты это что там делаешь?» Малый отвечал: «Да вот, вчера навалил я хворост грудами, так теперь к тому хворосту канат кручу». – «Недурно! – подумал про себя Ганс. – У этого малого силенка есть». И потом закричал малому: «Брось это и пойдем со мною». Малый слез с дерева и оказался на целую голову выше Ганса, хотя тот был не низок. «С этой поры, – сказал Ганс, – я тебя так Закруткой и буду звать». Пошли они далее и слышат, как что-то стучит и ударяет с такою силою, что при каждом ударе земля дрожит; вскоре после того подошли они к громадной скале, перед которой стоял великан и кулаком отбивал от нее большие каменные глыбы. Когда Ганс его спросил, зачем он это делает, тот отвечал: «Мне ночью спать не дают волки и медведи и прочая подобная мелюзга – бродят кругом меня, обнюхивают; так вот себе для покоя хочу дом построить и в том доме спать». «Пожалуй, и этот может пригодиться?» – подумал Ганс и сказал ему: «Брось эту постройку, пойдем со мною; я тебя стану называть Дробилой». Тот согласился, и пошли они втроем – и куда ни приходили, всюду дикие звери бежали от них без оглядки. Вечером зашли они в старый, покинутый замок, поднялись наверх и легли спать в зале. Наутро Ганс сошел в сад, совсем заглохший и заросший терн овником и бурьяном. И вдруг бросился на него кабан, но Ганс не смутился и такой нанес ему удар своей палицей, что тот пал на месте. Тогда он взвалил его на плечи и отнес наверх; вздев кабана на вертел, они стали его жарить и были очень веселы. Вот и уговорились они, что каждый день двое должны по очереди ходить на охоту, а один должен дома оставаться и варить на каждого по девять фунтов мяса. В первый день остался дома Закрутка, а Ганс и Дробила пошли на охоту. В то время как Закрутка был занят приготовлением пищи, в замок пришел старый, сгорбленный человечек и потребовал себе мяса. «Убирайся вон, старая крыса! – отвечал Закрутка. – Какое тебе мясо нужно!» Но каково же было удивление Закрутки, когда этот маленький, неказистый человечишка вдруг на него вскочил и принялся его так дубасить кулаком, что он и защититься не сумел, пал на землю и еле дышать мог. Человечек, однако же, ушел не прежде, чем выместил на нем всю свою злобу. Когда вернулись с охоты его двое товарищей, Закрутка не сказал им ничего о старом человечке и о вынесенной им потасовке и подумал: «Как они дома останутся, так пусть-ка с этим старым ежом побиться попробуют!» – и эта мысль уже доставила ему некоторое удовольствие. На следующее утро остался дома Дробила, и с ним случилось то же, что с Закруткой: и его тоже избил человечек за то, что он не хотел ему дать мяса. Когда остальные двое товарищей вернулись вечером домой, Закрутка заметил, что и Дробиле тоже досталось порядком; однако же оба смолчали и думали про себя: «Пусть и Ганс той же похлебки отведает!» Ганс, оставшись на следующий день дома, стоял себе у очага и снимал пену с котла, как явился тот же человечек и без дальних околичностей потребовал себе кусок мяса. Ганс подумал: «Дам-ка этому бедняку кусок от моей доли, чтобы других не обделить». И подал ему кусок мяса. Когда карлик мясо съел, он потребовал себе еще, и добродушный Ганс еще дал ему хороший кусочек, сказав, что больше дать не может. Но тот потребовал и третьего куска. «Совести у тебя нет!» – сказал Ганс и ничего ему не дал. Тогда вздумал было злой карлик и на него тоже вскочить и отделать его так же, как Закрутку и Дробилу, но не на того напал. Ганс дал ему пару таких пинков, что тот слетел со всей лестницы разом. Ганс хотел за ним бежать, да растянулся на лестнице, споткнувшись об карлика. Когда он опять поднялся на ноги, карлик уже далеко обогнал его. Ганс поспешил за ним, добежал до леса и видел, как тот юркнул в одну из пещер в скале. Ганс заметил это место и пошел домой. Оба товарища, вернувшись, удивились тому, что нашли Ганса совершенно спокойным. Тот рассказал им о случившемся, да и они от него не скрыли то, что у них было с карликом. Ганс рассмеялся и сказал: «И поделом вам! Зачем вы так скупились на мясо? Но стыдно, что при вашем росте и силе вы дали себя побить карлику!» Затем они взяли корзину и толстый канат и втроем отправились к пещере в скале, к жилью карлика; в корзине они и спустили туда Ганса с его палицей. Опустившись на дно пещеры, Ганс разыскал там дверь, а как отворил ее, то увидел за нею в комнате красавицу писаную, а рядом с нею сидел карлик и оскалил на него зубы, словно морской кот. А красавица-то была в цепи закована и так печально взглянула на Ганса, что в нем возбудилось сострадание, и он подумал: «Я должен ее освободить из-под власти злого карлика!» – да так ударил его своей палицей, что тот пал наземь мертвый. Тотчас же спали цепи с красавицы, и Ганс был очарован ее красотою. Тут она рассказала ему, что она – королевская дочь, которую граф-злодей похитил из ее отчизны и здесь заключил, среди скал, потому только, что она его знать не хотела; а этого карлика граф посадил ее стеречь, и ей пришлось от него вытерпеть много горя и притеснений. После всех этих разговоров Ганс посадил красавицу в корзину и приказал ее тащить вверх. Корзина и вновь опустилась на дно пещеры, но Ганс не решился довериться своим товарищам и подумал: «Они уж выказали свое лукавство в том, что ничего не сказали мне о карлике, кто их знает, что теперь у них на уме?» Вот и положил он в корзину только свою палицу, и это было для него большое счастье, потому что, чуть только корзина поднялась до половины высоты, они ее сбросили вниз, и если бы Ганс в ней сидел, то убился бы насмерть. Беда была только в том, что он не знал, как бы ему из этой пропасти выбраться, и сколько он об этом ни думал, ничего придумать не мог. «Грустно подумать, что тут подохнуть придется!» – подумал про себя Ганс. Так-то размышляя и шагая взад и вперед, он опять прошел к той комнатке, где сидела в цепях красотка, и тут он увидел, что у карлика на пальце блестит и светится какое-то кольцо. Он это кольцо у карлика снял, надел на палец и чуть только на пальце повернул, то вдруг услышал, как что-то зашумело у него над головою. Он глянул вверх и увидел над собою воздушных духов, которые сказали ему, что он их господин, и стали спрашивать, чего он желает. Ганс сначала оторопел, но потом приказал им поднять себя наверх. Они ему тотчас повиновались, и он полетел как на крыльях. Когда же он очутился наверху, там уже никого не было и в замке – тоже никого. Закрутка и Дробила успели бежать и красавицу с собою увели. Но Ганс опять повернул кольцо и явились к нему воздушные духи и доложили ему, что его товарищи уже на море. Помчался им вслед наш Ганс и мчался, пока не прибыл на берег моря; там далеко-далеко на море он увидел кораблик, в котором уплывали от него его бесчестные товарищи. И вот в величайшем гневе, ни о чем не раздумывая, Ганс бросился в воду вместе со своею палицей и пустился плыть по волнам; но тяжелая палица тянула его книзу, так что он чуть не потонул. Еще вовремя успел он повернуть кольцо и явились воздушные духи и с быстротою молнии перенесли его на кораблик. Тут он двумя взмахами покончил со своими дурными товарищами и выбросил их в море; потом направился к берегу с перепуганной красавицей, которую он освободил вторично. Он отвез ее к отцу с матерью, был с ней повенчан, и веселью их конца не было.

Умер как-то честный бедняк и постучался в небесные врата. Случилось так, что одновременно с ним подошел к вратам богатый помещик, которому не терпелось попасть в рай. Звякнули ключи, лязгнул засов, и впустил святой Петр богача, а бедняка вроде как и не приметил, так что ворота захлопнулись у него перед носом. Он только слышал райскую музыку и пение, услаждавшие слух помещика.

Потом все стихло, но вот снова зазвенели ключи, распахнулись ворота, и впустил святой Петр бедняка в райские угодья. Тот думал, что для него тоже будут петь и играть, но не тут-то было. Ангелы встретили его ласково, но без музыки и пения. Тогда вернулся бедняк к святому Петру и спросил его, отчего с ним поступают не так, как с богатым помещиком. Неужто в раю тоже для всех разные правила?

– Не завидуй ему, – сказал святой Петр. – Ты не менее любим, чем остальные, и тебе еще предстоит вкусить небесных радостей и насладиться ими. Но, знаешь ли, честные бедняки вроде тебя каждый день попадают на небо, а с богатыми помещиками такое случается раз в сто лет.

Тревожна, непоседлива была тощая Лиза! Она и сама с утра до вечера суетилась, и мужу своему, долговязому Ленцу, столько работы на руки наваливала, что ему кряхтеть приходилось не меньше, чем ослу под тремя мешками. И все эти труды их ни к чему не приводили: ничего у них не было, и ничего не могли они добиться. Однажды вечером, когда Лиза уже лежала в постели и ни одним членом от усталости шевельнуть не могла, она все же не могла успокоиться, и все передумывала всякие думы. Наконец она толкнула своего мужа локтем в бок и сказала: «Слышишь ли, Ленц, что я придумала! Вот если бы я один полтинник нашла, да один бы мне подарили, так я бы один к нему призаняла, да у тебя бы еще один выпросила; тогда бы я сейчас себе телочку купила». Мужу эта затея очень понравилась; он сказал: «Хоть я, признаться, и сам не знаю, откуда я тебе полтинник возьму; ну а все же если ты подкопишь денег и на те деньги коровку купишь, то ты отлично сделаешь. Ведь это даже и подумать-то радостно, что если примерно та корова теленочка принесет, так ведь и мне иногда, пожалуй, молочка перепадет». – «Не для тебя у нее молоко будет, а для теленка; пусть растет да жиреет, чтобы нам его продать подороже». – «Конечно, так, – отвечал муж, – ну да ведь если мы немного молока возьмем – в том еще невелика беда!» – «Да ты откуда знаешь, как с коровами обращаться следует? – спросила жена. – Велика ли беда, нет ли, я этого не хочу: ты хоть на голове ходи, а молока не видать тебе ни капли. Ах ты, долговязый, ненасытная твоя утроба! Или ты задумал разорить то, что я своими трудами скопила». – «Молчи, баба! – сказал муж. – Не то я тебе намордник надену!» – «Как? Ты смеешь так грозить – обжора, лентяй этакий!» Она было собиралась ухватить его за волосы, но долговязый Ленц поднялся, взял тощую Лизу за руки и повернул ее головою в подушку; как она ни бранилась, он продержал ее так до тех пор, пока она, истомившись, не заснула наконец. Уж не знаю, право, как вам и сказать: пошла ли она на другой день своего полтинника искать или стала, по-вчерашнему, мужа ругать – про то нам неведомо.

Дровосек-бедняк жил с женой и тремя дочками в маленькой избушке на опушке глухого леса. Однажды утром, собираясь на свою обычную работу, он сказал жене своей: «Прикажи старшей дочке принести мне мой обед в лес: мне до обеда не управиться… А чтобы она не заблудилась, так я захвачу с собою мешочек с просом и всюду его по дороге стану разбрасывать». Когда солнце стало над лесом, девушка с горшком похлебки пустилась в путь. Но воробьи, жаворонки и зяблики, дрозды и чижи давно уже успели склевать разметанное по лесу просо, и девушка не могла найти отцовский след. Тогда она пошла наугад и шла так до заката солнца, пока солнце село за лес и ночь наступила. Деревья шумели в темноте, совы завывали, и ей стало страшно. Тут увидела она вдали огонек, мерцавший между деревьями. «Там, вероятно, люди живут, – подумала девушка, – и пустят меня переночевать». И пошла на огонек. Вскоре после того она пришла к дому, окна которого были освещены. Она постучалась, и грубый голос крикнул изнутри: «Войдите». Девушка вступила в темные сени и постучалась у комнатной двери. «Входи же!» – крикнул тот же голос, и когда она отперла дверь, то увидела там за столом седого старика, который сидел опустив голову на руки, а седая борода его белой волной перекидывалась через стол и висела почти до земли. А у печки сидели курочка с петушком и лежала пегая корова. Девушка рассказала старику, как она заблудилась, и просила его о ночлеге. Старик проговорил:

Все животные разом ответили: «Дукс!» – И, вероятно, это обозначало их согласие, потому что старик сказал девушке: «Здесь дом что полная чаша – ступай к очагу да свари нам хороший ужин». И точно, девушка нашла в кухне все в изобилии и сварила хорошее кушанье на ужин, а о животных-то и не подумала. Принесла она полнешенько блюдо на стол, присела к старику, поела с ним вместе и утолила свой голод. Насытившись, она сказала: «Ну теперь я устала; где тут найдется постель, в которую я могла бы лечь и уснуть?» Тут корова, петушок и курочка ей и ответили:

Тогда сказал ей старик: «Взойди на лестницу и найдешь там комнату с двумя постелями; взбей их и покрой чистым бельем; тогда и я туда же приду и там спать лягу». Взошла девушка наверх, взбила постели, покрыла чистым бельем и легла в одну из них, не выжидая старика. Несколько времени спустя пришел старик, взглянул на девушку при свете свечи и покачал головою. Когда же он увидел, что она крепко уснула, то отворил под кроватью опускную дверь и спустил девушку в подполье. А дровосек пришел под вечер домой и стал укорять жену, что она его заставила весь день голодать. «Не моя в том вина, – отвечала ему жена, – я послала к тебе дочку с обедом – верно, она заблудилась, так авось придет завтра». Дровосек поднялся еще до рассвета, и, отправляясь в лес, потребовал, чтобы на этот раз вторая дочка снесла к нему обед. «Я захвачу мешочек с чечевицей, – сказал он, – она покрупнее проса, дочке ее легче будет рассмотреть, а потому она и с пути не собьется». В полдень вышла вторая дочка с обедом, но нигде чечевицы не нашла: лесные пташки, как и накануне же, расклевали ее всю, и никакого следа ее не осталось. Проплутала девушка по лесу до ночи, затем пришла также к дому старика, была приглашена туда взойти и стала просить об ужине и ночлеге. Седобородый старик опять обратился к петушку, курочке и коровушке со своим вопросом:

Они опять отвечали ему: «Дукс!» – И все случилось точно так же, как накануне. Девушка сварила хорошее кушанье, пила и ела со стариком, а о животных не позаботилась. И опять стала спрашивать о том, где ей лечь; они отвечали:

И как только она заснула – пришел старик, посмотрел на нее, покачивая головою, и также спустил ее в подполье. На третье утро дровосек сказал жене: «Пришли мне сегодня обед с нашею младшею дочкою; она всегда была такая добрая и послушная; она сумеет найти настоящую дорогу: не то что ее сестры-непоседы – не станет шнырять кругом да около». Мать не хотела отпускать в лес еще и третью дочь и говорила: «Неужели же я должна потерять и это самое любимое мое детище?» – «Не беспокойся! – сказал дровосек. – Эта девушка не заблудится. Она такая у нас разумница! Да к тому же я захвачу с собою гороху и стану его на моем пути разбрасывать… Горох чечевицы крупнее – как по нему не найти дороги?» Но когда девушка, с корзиночкой на руке, вышла из дома, то уж все горошины были в зобах у лесных горлинок – и она решительно не знала, куда ей в лесу обратиться. Она очень была озабочена и постоянно думала о том, как бедный отец из-за нее голодает и как добрая матушка ее стала бы сокрушаться, если бы и она в лесу заблудилась. Наконец, когда стемнело, она увидела огонек и пришла к лесному дому. Кротко и ласково попросила она себе приют на ночь, и седобородый старик опять обратился к своим животным с вопросом:

«Дукс!» – отвечали они. Тогда девушка подошла к печи, около которой они были, и курочку с петушком по перышкам погладила, а пегую корову между рогами пощекотала. Когда же по приказанию старика она сварила хороший суп и поставила его на стол, то сказала: «Неужели я есть стану, а этим добрым животным ничего не дам? Тут всего вдоволь – так надо и о них позаботиться». Вот и пошла она: принесла гречи и посыпала перед курочкой и петушком, а коровушке принесла охапку душистого сена. «Кушайте на здоровье, милые мои, – сказала она, – а если вы пить хотите, то я вам и свежего пойла запасу». И вот принесла она им полное ведро воды, и курочка с петушком напились с краешка, а корова в ведро морду сунула и напилась досыта. Когда все они были накормлены и напоены, девушка подсела к старику за стол и ела только то, что он ей оставил. Вскоре и петушок с курочкой стали головку под крылышко подвертывать, и коровушка глазами помаргивать. Тогда девушка сказала: «Не пора ли и нам всем на покой?»

Петушок, курочка и коровушка отвечали: «Дукс!»

Тут взошла девушка на лестницу, изготовила постели, и, когда все было готово, пришел старик и лег на одну из кроватей, прикрывшись до самых ног своей седой бородой. Девушка легла на другую кровать, помолилась и заснула спокойно. Так проспала она до полуночи; а тут вдруг и проснулась от страшного шума и треска во всем доме. В углу что-то трещало и стукало, дверь распахнулась настежь и ударилась об стену. Все балки гудели, словно кто их из стены выворачивал; а потом и лестница как будто обвалилась, и наконец что-то так грохнуло, как будто весь дом рухнул разом. Но так как потом все опять стихло, то она преспокойно осталась в своей постели и опять заснула. Когда же утром она проснулась при ярком солнечном свете – что же она увидела? Лежала она в большом зале, и все кругом блистало царственною роскошью: на стенах по зеленому шелковому полю раскидывались золотые цветы; кровать была слоновой кости, и одеяло на ней красное, бархатное, а рядом, на стуле, лежала пара туфель, вышитых жемчугом. Девушка думала, что все это ей во сне видится; но в зал вступили трое богато одетых слуг и спросили ее: «Что прикажете?» – «Ступайте, – сказала им девушка, – я сейчас встану, сварю суп старику, а затем и петушка, и курочку, и коровку накормлю». Она подумала, что старик-то уж верно встал, – обернулась к его кровати, а на ней уж его нет, и вместо него лежит какой-то чужой, молодой и красивый… И вот он проснулся, поднялся и стал говорить ей: «Я – королевич; меня заворожила злая ведьма и осудила на то, чтобы я жил стариком в лесу и никто не смел жить около меня, кроме моих троих слуг в образе петушка, курочки и пестрой коровушки. И это должно было длиться до тех пор, пока придет к нам девушка, настолько добрая, что не только к людям, но даже и к животным выкажет себя милостивой… Эта девушка – ты! Сегодня в полночь мы все благодаря тебе были избавлены от чар, и старый лесной домишко опять превращен в мой королевский дворец». Затем королевич призвал своих слуг и приказал им поехать и привезти родителей девушки на празднованье свадьбы. «Но где же сестры-то мои?» – спросила девушка. «Их я запер в подполье, и завтра они будут отведены в лес; там придется им быть в услужении у угольщика до тех пор, пока они станут добрее и научатся не забывать о бедных животных».

Однажды жил да был портной, человек привередливый, и жена его, добрая, старательная и скромная женщина, никак не могла на него угодить. Что бы она ни делала, он всем был недоволен, ворчал, ругался, щипал и бил ее. Прослышало наконец об этом начальство и засадило его в тюрьму, чтобы научить его уму-разуму. Продержали его сколько-то времени на хлебе и воде, потом отпустили; однако же он должен был дать подписку, что не будет больше жену бить, а, напротив, мирно с ней жить и горе и радость с ней делить, как надлежит хорошим супругам. Некоторое время все шло ладно, а затем он опять принялся за прежнее – стал ворчать и придираться. А так как он не смел ее бить, то он захотел ее однажды за волосы схватить и дернуть. Жена от него ускользнула и выскочила во двор, а он-то за ней стал гоняться с аршином и ножницами – и то ножницами, то аршином в нее бросать, то всем, что под руку попадется. Как попадет в жену, так и хохочет, а не попадет – шумит и бушует. И так продолжал он действовать до тех пор, пока соседи не пришли его жене на помощь. Опять призван был портной к начальству – опять напомнило ему начальство о его обещании. «Милостивые государи мои, – отвечал портной, – я сдержал обещание мое: я жены не бил и делил с нею радость и горе». – «Как же это так? – спросил судья. – Недаром же она на вас опять так жалуется?» – «Я ее вовсе не бил, а так только хотел ей немного волосы поправить, да она у меня выскользнула и меня покинула. Вот я за ней и погнался, и, чтобы возвратить ее к исполнению обязанностей, я ей в виде напоминания только стал бросать вслед все, что попадалось под руку. И даже скажу, что при этом и радость, и горе с нею делил: каждый раз как попаду в нее – это моя радость, а ей горе; а каждый раз, как дам промах, – это ей радость, а мне горе!» Но судьи этим ответом не удовлетворились и приказали надлежащим образом наградить портного за его дела.

Во времена былые в каждом звуке был свой смысл и значение. В эти времена и у птиц был собственный язык, для всех понятный, а теперь слышим только чириканье, карканье да присвистывание, и только у немногих что-то вроде музыки без слов. И вот пришло однажды птицам в голову, что им не следует долее жить без господина и повелителя, и потому они решились одного из своей среды избрать себе в короли. Только одна из птиц, пигалица, воспротивилась: свободно жила она и свободною хотела умереть; она удалилась в глухие и никем не посещаемые болота и более уже не показывалась среди пернатых. Захотелось птицам о своем общем деле посовещаться, и вот в одно прекрасное майское утро слетелись они с полей и лесов на совещание: орлы и зяблики, совы и вороны, жаворонки и воробьи – да где их всех перечислить? Даже и сама кукушка изволила пожаловать, и даже герольд ее, удод, который всегда бывает слышен дня за два раньше кукушки; между прочими к общей стае примешалась и еще маленькая птичка, у которой и имени не было. Курица, которая случайно ничего об этом общем деле не слыхала, подивилась такому большому собранию. «Как-как, как, – заклохтала она, – что-то не так!» Но петух успокоил свою милую подругу и рассказал ей, для чего они собрались. И вот решено было на собрании, что королем должна быть та из птиц, которая всех выше может подниматься. Древесная лягушка, засевшая где-то в кустах, услышав это, как бы в предупреждение заквакала: «Нет-нет-нет-нет!» – А ворон выразил одобрение важным и звонким карканьем. И вот было решено, что все тотчас же, в это же самое прекрасное майское утро, должны предпринять полет в далекие воздушные пространства, дабы никто потом не смел сказать: «Я бы еще выше мог подняться, да вечер наступил – и я не успел». И так, по одному знаку, вся стая взвилась вверх. Пыль столбом поднялась вслед за нею в поле; раздался сильнейший шум и шелест и свист крыльев, и издали казалось, что с поля поднялась черная туча. Но маленькие птички вскоре поотстали, не могли лететь далее и снова пали на землю. Те, кто побольше, долее могли выдержать, но никто не мог сравниться с орлом, который поднялся так высоко, что самому солнцу мог глаза повыклевать. И когда он увидел, что никто из птиц не мог подняться до него, то и подумал: «Зачем мне лететь еще выше – я и так буду королем». И стал спускаться. Все птицы, ниже его летевшие, крикнули ему: «Ты должен быть нашим королем, никто не взлетел выше тебя!» – «Кроме меня!» – крикнула маленькая безымянная птичка, которая забилась в грудные перья орла; и так как она нисколько не была утомлена, то стала подниматься и подниматься так высоко, что, пожалуй, в седьмое небо могла бы заглянуть. Залетев на такую высоту, она сложила крылья, стремглав спустилась вниз и тоненьким звонким голосочком своим крикнула: «Я королёк! Я королёк!» – «Ты – наш король? – закричали все птицы в гневе. – Ты только хитростью и лукавством добилась того, что взлетела так высоко!» И вот положили другое условие: тот будет королем, кто глубже всех сумеет опуститься в недра земли. Как все засуетились! Широкогрудый гусь поспешно выбрался на берег; петух торопливо стал рыть в земле ямочку; даже утка и та попыталась сползти в какой-то ров, да ноги себе повредила и заковыляла поскорее к соседнему пруду. А безымянная птичка выискала себе маленькую норку, забралась в нее и опять своим тоненьким голоском стала кричать оттуда: «Я королёк! Я королёк!» – «Ты наш король?! – воскликнули птицы еще более гневно. – Неужели же ты думаешь, что добьешься этого своими хитростями!» И вот они решили задержать ее в той норе и, не выпуская, заморить голодом. Сова была посажена у норы сторожем: она должна была не выпускать оттуда плутоватую птицу под страхом смерти. Когда же завечерело, то птицы, от усиленного летанья ощущавшие большую усталость, отправились семьями на покой. Одна только сова осталась у норки и все смотрела внутрь ее своими большими круглыми глазами. Вот наконец и она утомилась и подумала: «Один-то глаз, уж конечно, мне можно закрыть; довольно и другого, чтобы уследить за маленьким злодеем!» И так закрыла сова один глаз и упорно смотрела другим в ту же нору. Птичка хотела было выйти оттуда и уж голову высунула, но сова ей тотчас же загородила дорогу – и головка опять спряталась. А сова опять один глаз открыла, а другой закрыла и думала так провести всю ночь. Но как-то раз, закрывая другой глаз; она позабыла открыть тот, что был закрыт, а как закрылись оба глаза, она и заснула. Маленькая птичка заметила это и тотчас выскользнула из норы.

С той поры сова не смеет птицам и на глаза показаться среди бела дня, а не то все птицы сейчас налетают на нее и начинают ее клевать. Летает она только по ночам и ненавидит мышей, которые роют в земле такие гадкие норы. И та маленькая птичка тоже не особенно охотно показывается, опасаясь того, что птицы ее изловят и что ей от них достанется. Она больше держится по изгородям, и когда видит себя в полной безопасности, тогда решается крикнуть: «Я королёк!» Так ее в шутку «корольком» и прозвали. Но никто так не был доволен тем, что не подчинился корольку, как жаворонок. Чуть только солнышко покажется, он уже начинает кругами взлетать вверх и все поет, все поет: «Какая радость! Какая сладость!» – пока серебристый голосок его не замрет в вышине.

Давно уж были рыбы недовольны, что в царстве их порядка нет. Никто не обращался к другому за советом, плыл, куда вздумается, пересекал путь тем, которые желали не разлучаться, либо загораживал им дорогу, и сильный нередко наносил слабому такой удар хвостом, что того далеко откидывало в сторону, а то и проглатывал его без всяких околичностей. «Как бы хорошо это было, – говорили между собою рыбы, – кабы у нас был король, который бы у нас судил суды правые». И порешили выбрать себе в повелители того, кто быстрее всех рассекает волны и потому может всегда оказать слабому помощь.

И вот они вытянулись в ряд у берега, и щука хвостом подала всем знак, по которому все и пустились плыть. Стрелою мчалась вперед всех щука, а с нею – селедка, пескарь, окунь, карп и другие многие. Плыла и камбала – и туда же думала, что достигнет цели.

Вдруг раздался общий крик: «Селедка всех обогнала!» – «Кто обогнал? – с досадою воскликнула плоская и тяжеловесная камбала, далеко отставшая от всех. – Кто-кто обогнал?» – «Селедка», – отвечали ей. «Ничтожная, голая селедка?! – воскликнула завистливая камбала. – Голая селедка?!» С той поры в наказание у завистливой камбалы и рот на сторону.

«Где вы ваших коров пасете?» – спросил кто-то старого пастуха. «А вот здесь, сударь, где травы не очень обильны и не очень тощи; потому что и те, и другие не полезны для коров». – «Почему так?» – «А вот извольте послушать, – отвечал пастух, – это ведь на лугу выпь кричит таким густым басом… Тоже ведь в пастухах бывала и удод – тоже. Я вот сейчас расскажу, как они пасли.

Выпь для своих стад выбирала всегда самые тучные, зеленые луга, где цветов изобилие, – вот ее коровы от той травы всегда бывали бодры и в теле, да уж очень дики. А удод пас свое стадо по высоким, сухим горным откосам, где ветер песок крутит, и коровенки его были худы и никак не могли сил набраться. Бывало, вечером выпь своих коров собрать не может – все так врозь и разбегаются. Бывало, кричит до хрипоты, а они все ее голоса не слушают! А удод, напротив того, коров своих еле на ноги поднять может, так они истощены и бессильны. «У-ун, у-ун!» – кричит бедняга, из сил выбивается, а коровы его все лежат на песочке. Вот так-то и всегда бывает с теми, кто меры не знает! Ведь вот и теперь ни удод, ни выпь стад не пасут, а все еще выпь кричит по-прежнему хриплым басом, а удод все надсаживается выкрикивая: «У-ун, у-ун!»

Назад тому лет двести, а может быть, и побольше, когда люди еще далеко не были настолько умны и плутоваты, как теперь, случилось в небольшом городке диковинное происшествие. Одна из очень больших сов залетела ночью из соседнего леса в житницу одного из горожан и на рассвете не решалась выйти из своего укромного уголка из опасения, что при вылете ее, как и всегда, птицы поднимут страшный крик. Когда поутру слуга заглянул в житницу, чтобы достать из нее соломы, он так перепугался, увидев в углу сову, что тотчас выбежал, бросился к хозяину и возвестил ему: «В житнице, мол, сидит чудовище, какого я в жизнь свою не видал, – глазами ворочает и каждого живьем проглотить готово». – «Знаю я тебя, – сказал ему хозяин, – за черным дроздом в поле гоняться – на это ты мастер, а к дохлой собаке без палки не подойдешь. Сам пойду посмотрю, что ты там за чудовище открыл?» – И храбро пошел в житницу и стал кругом озираться. Но, увидев диковинную и некрасивую птицу своими собственными глазами, и он тоже перепугался не меньше, чем его слуга. В два прыжка очутился он у соседей и стал их умильно просить, чтобы они оказали ему помощь против невиданного и опасного зверя; а не то как оно, мол, вырвется из его житницы да накинется на город, так городу грозит великая опасность. Поднялся шум и крик по всем улицам: горожане собрались с вилами, косами и топорами, словно навстречу врагу; явились и ратманы с бургомистром во главе. Построившись на площади рядами, они двинулись к житнице и окружили ее со всех сторон. И выступил из рядов самый мужественный из всех горожан и, с копьем наперевес, вступил было в житницу… Но тотчас же выскочил из нее, бледный как смерть, закричал – и слова выговорить не мог. Еще двое пытались туда войти, но и тем не повезло. Наконец выступил вперед высокий, здоровый мужчина, который был известен своими военными подвигами, и сказал: «Вы не выгоните оттуда чудовища одним взглядом; тут надо взяться за дело толком, а вы все, как я вижу, оробели и сунуться поближе не смеете». Он приказал принести себе латы и шлем, меч и копье – и вооружился как следует. Все похваляли его мужество, хотя многие и опасались за его жизнь. Но вот ворота житницы были широко открыты, и все увидели сову, которая тем временем уселась на одной из поперечных балок. Воин приказал принести лестницу, и когда он на нее занес ногу, собираясь лезть вверх, то все стали кричать ему: «Смелее! Смелее!» – и призывали на помощь ему святого Георгия, который убил дракона. Когда же он поднялся по лестнице и сова увидела, что он до нее добирается, да к тому же и криком была перепугана, и не знала куда деваться, она повела глазами, взъерошила перья, захлопала крыльями, защелкала клювом и глухим голосом взвыла: «Шуху! Шуху!» – «Вперед! Вперед!» – кричала с надворья толпа, ободряя храброго воина. «Кто на моем месте был бы, тот не очень-то крикнул: вперед!» – отвечал им воин. Однако же и еще поднялся на одну ступеньку, но задрожал и чуть не без сознания спустился наземь.

И вот наконец никого не осталось, кто бы решился подвергнуть себя страшной опасности. «Чудовище, – так говорили все, – одним своим дыханьем отравило и нанесло смертельную рану храбрейшему из нас, неужели же мы, остальные, дерзнем тут ставить свою жизнь на карту?» Стали совещаться, что им делать, чтобы не погубить всего народа. Долгое время совещание не приводило ни к чему, пока наконец бургомистр не пришел к превосходной мысли. «По-моему, – сказал он, – нам следует из общей складчины откупить у хозяина эту житницу со всем, что в ней хранится, – с зерном, с сеном и соломой, и, обеспечив его от убытков, сжечь эту житницу дотла! Тогда, по крайней мере, не надо никому свою жизнь подвергать опасности. Тут уж нечего и рассуждать, и скупость в данном случае была бы неуместна». Все согласились с ним. И вот житницу зажгли с четырех углов, и с нею вместе сгорела и сова. Не веришь? Сам туда сходи да хорошенько выспроси.

Давным-давно в далекой стране ночи всегда были темными, и небо простиралось над ней, как черная ткань, потому что луна никогда не восходила и ни одна звезда не сияла во мраке. Однажды четыре юноши из этой страны отправились в путешествие и попали в королевство, где после захода солнца над дальними горами на вершине дуба загорался сияющий шар, заливавший окрестности своим мягким светом. Благодаря этому свету можно было видеть все вокруг и различать лица, хотя он был не таким ярким, как солнечный. Путники остановились и спросили местного жителя, проезжавшего мимо на телеге, что это за свет.

– Это луна, – ответил он. – Наш мэр купил ее за три талера и прикрепил к верхушке дуба. Он ежедневно наливает в нее масло и держит ее в чистоте, чтобы масло горело ровно и хорошо. За это ему платят один талер в неделю.

Когда телега поехала дальше, один юноша сказал:

– Эта лампа может пригодиться у нас дома. У нас тоже есть большой дуб, куда мы можем ее повесить. То-то будет хорошо, если нам не придется ощупью пробираться в темноте по ночам!

– Я знаю, что нужно делать, – сказал второй. – Мы достанем повозку и лошадей и увезем луну, а местные жители купят себе другую.

– Я хорошо лазаю по деревьям, – сказал третий. – Я заберусь на верхушку и сниму ее.

Четвертый юноша достал повозку и лошадей, а третий забрался на дерево, просверлил в луне дыру, продел веревку и опустил ее вниз. Когда сияющий шар оказался в повозке, они накрыли его тканью, чтобы никто не заметил кражу, потом привезли в свою страну и повесили на верхушке большого дуба. Стар и млад возрадовались, когда новая лампа засияла над землей и дома озарились ее светом. Гномы вышли из своих каменных пещер, а крошечные эльфы в красных курточках устраивали хороводы на полянах. Четверо путешественников ежедневно заправляли луну маслом, чистили фитиль и получали по одному талеру за свои труды. Но потом они состарились, а когда один из них заболел и понял, что дни его сочтены, он распорядился, чтобы четвертинку луны положили к нему в могилу, потому что они владели луной поровну и каждый имел право на четвертую часть. Когда он умер, мэр забрался на дерево, отрезал четвертинку луны садовыми ножницами и положил в гроб. Свет луны уменьшился, но почти незаметно. Когда умер второй путешественник, вторую четвертинку луны похоронили вместе с ним, и ее свет потускнел. После смерти третьего стало еще темнее, а когда четвертый лег в могилу, воцарилась прежняя тьма, и люди сталкивались головами, если выходили на улицу без светильников.

Но когда четвертинки луны соединились в нижнем мире, где царил вечный мрак, мертвецы заворочались и очнулись от загробного сна. Они изумились, когда обнаружили, что снова могут видеть. Лунного сияния было вполне достаточно для них; их глаза так ослабели, что не могли выдержать солнечного света. Они с радостью поднялись из могил и вернулись к прежним привычкам. Некоторые из них стали веселиться и танцевать, а другие отправились в таверны, где требовали вина, напивались, ссорились, а потом хватались за дубины и колотили друг друга. Шум, который они поднимали, становился все громче и, наконец, поднялся до небес. Страж райских врат святой Петр подумал, что нижний мир взбунтовался, и созвал небесное воинство, которое некогда разгромило армию самого дьявола, штурмовавшую обитель блаженных. Но никто не нападал на небеса, поэтому святой Петр оседлал коня и спустился на землю. Там он утихомирил мертвецов, велел им снова лечь в могилы, забрал луну и повесил ее на небосвод.

Всемогущий Зевс, создавая мир и всех тварей, задумал всем им определить время жизни; тут пришел к нему осел и спросил: «Повелитель, как долго должен я жить?» – «Тридцать лет, – отвечал ему Зевс, – довольно ли с тебя?» – «Ах, это слишком много! – возразил осел. – Сам сообрази мое тягостное существование: с утра до ночи таскать тяжкие ноши, кули с зерном возить на своем хребте на мельницу, чтобы другим доставить муку для хлеба… А поощренье в чем же? Одни удары да пинки! Нет, уж ты поуменьши мне срок жизни!» Сжалился над ним Зевс и сократил его жизнь до восемнадцати лет. Осел ушел от него утешенный, а на его место явилась собака. «Как долго хочешь ты жить на свете? – спросил собаку Зевс. – Вот ослу показался тридцатилетний срок слишком большим, – а тебе довольно ли этого будет?» – «Воля твоя, господин, – отвечала собака, – но сообрази, сколько я должна бегать? Пожалуй, ноги мои так долго и не выдержат; а если при этом я еще и лаять перестану, и зубы у меня выпадут, тогда придется мне только без пользы слоняться из угла в угол да ворчать». Зевс признал, что собака права, и оставил ей всего двенадцать лет для жизни. Затем явилась обезьяна. «Ну ты уж верно пожелаешь жить тридцать лет на свете? – сказал Зевс обезьяне. – Работать тебе не нужно, как осел и собака работают, – тебе всегда привольно». – «Это только со стороны так кажется, – сказала обезьяна, – а в сущности, оно вовсе несправедливо. У меня тоже бывает, что к киселю ложки не хватает! Ведь я же все должна выкидывать разные веселые штуки, рожи корчить, чтобы смешить людей, а как дадут они мне за это яблоко – смотришь: оно оказывается кислым. Как часто за шуткою скрывается одна грусть! Нет, тридцать лет моей жизни мне не вынести!» Зевс смиловался и даровал ей только десять лет.

Наконец, явился к Зевсу и человек – здоровый, веселый и свежий – и просил определить ему время жизни. «Вот тебе тридцать лет, – сказал Зевс. – Довольно ли тебе?» – «Слишком мало! – воскликнул человек. – Чуть только я обзаведусь домком, чуть только запылает огонь в моем собственном очаге, чуть только зацветут и станут приносить плоды посаженные мною деревья, жить бы мне да радоваться, а тут и умирать изволь! Нет, милосердый Зевс, продли мой краткий век!» – «Ну хорошо. Я приложу к нему восемнадцать лет осла», – сказал Зевс. «Мало мне!» – возразил человек. «Ну еще двенадцать лет собачьего века». – «И все-таки мало!» – «Ну ладно же! – сказал Зевс. – Накину тебе еще десять лет обезьяньего века, больше и не проси!» Человек ушел, но все же очень недовольный.

И так с той поры человек живет семьдесят лет. Первые тридцать лет – цветущие годы его жизни – проходят быстро. Тогда он и здоров, и весел, и работает охотно, и наслаждается своим существованием. Затем следуют восемнадцать лет ослиного века, в течение которого тягость за тягостью наваливается ему на плечи: он должен таскать на себе мешки с зерном, питающим других, а пинки и удары нередко служат ему вознаграждением за его верную службу. Затем наступают двенадцать лет собачьего века, когда и он слоняется по углам, ворчит и, не имея зубов, не может никого укусить. А как минут и эти годы – десятилетний обезьяний век заканчивает его жизнь: человек становится слабоумным и глуповатым, занимается пустяками и является посмешищем даже для детей.

Давно-давно это было – вышел однажды великан на большую дорогу; и вдруг навстречу ему выскочил неведомый ему человек и крикнул: «Стой! Ни шагу далее!» – «Что?! – проговорил великан. – Ты, ничтожество, которое я могу расплющить между пальцами, – и ты вздумал мне загородить дорогу? Кто ты, что смеешь так дерзко говорить со мной?» – «Я – Смерть, – отвечал незнакомец, – никто не смеет мне противиться – и ты тоже должен повиноваться моим велениям». Но великан не захотел повиноваться и вступил в борьбу со Смертью. То была долгая и страшная борьба, в которой наконец великан одолел и кулачищем своим нанес такой страшный удар Смерти, что та пала наземь около камня. Великан пошел своей дорогой, а Смерть, пораженная им, все еще лежала и до того была обессилена, что даже не могла и приподняться с земли. «Что же из этого может выйти, – спрашивала она себя, – коли я тут и буду лежать в углу? Никто на свете умирать не станет, и он так переполнится людьми, что им наконец негде и стоять будет». Тем временем по той же дороге шел молодой человек, здоровый и свежий, весело напевал песню и посматривал по сторонам. Когда он увидел незнакомца, лежавшего почти без чувств, он сострадательно подошел к нему, поднял его, влил в его уста подкрепляющего напитка из своей фляжки и обогрел, пока к тому снова возвратились силы. «А знаешь ли ты, – сказал незнакомец, поднимаясь на ноги, – кто я таков и кому ты помог подняться?» – «Нет, – отвечал юноша, – я тебя не знаю». – «Я – Смерть! – сказал незнакомец. – Никого я не щажу и для тебя также не могу сделать исключения. Но, чтобы изъявить тебе благодарность, обещаю тебе, что я не внезапно нападу на тебя, а сначала еще пошлю к тебе моих предвестников, а потом уж сама к тебе приду и похищу тебя». – «Ну что же, – сказал юноша, – и на том спасибо; по крайней мере буду знать, когда ты ко мне придешь, и до тех пор буду считать себя обеспеченным…» Затем он пошел своей дорогой, был весел и доволен и жил со дня на день. Однако же юности и здоровья ненадолго хватило; вскоре явились болезни и страдания, которые и днем его мучили, и ночью не давали покоя. «Умереть-то я не умру, – говорил он сам себе в утешение, – ведь Смерть сказала мне, что пошлет вперед своих предвестников – вот только бы отделаться от этих несносных недугов!» И как только чувствовал себя здоровым, так тотчас снова начинал жить в радости. И вот однажды кто-то похлопал его по плечу – оборачивается и видит: Смерть… Та говорит ему: «Следуй за мною – настал твой час разлуки с миром». – «Как? – отвечал ей человек. – Да разве же ты не хочешь выполнить своего слова? Не ты ли обещала мне, прежде своего прихода прислать своих предвестников? А между тем ко мне никто не приходил». – «Замолчи! – сказала ему Смерть. – Разве я не посылала тебе одного предвестника за другим? Разве не приходила к тебе лихорадка, не потрясала тебя, не сшибала с ног? Разве головокружение не туманило тебе разум? Разве ломота не сводила тебе все члены? Или ты не замечал шума в ушах? Или не чувствовал боли в зубах и деснах? Разве не темнело у тебя в глазах? Разве же, наконец, сладостный сон, мой милый брат, не напоминал тебе каждый вечер обо мне? Разве, погрузившись в сон, ты не лежал уже, как мертвый?..» Человек не знал, что возразить, предался на волю своей судьбы и последовал за Смертью.

Мастер Пфрим был низеньким и худым коротышкой, который ни минуты не знал покоя. Его бледное, как смерть, лицо, единственным украшением которого служил курносый нос, было испещрено оспинами, маленькие глазки бегали во все стороны, а седые волосы висели лохмами. Он все видел, всех осуждал, знал обо всем лучше остальных и всегда был прав. Когда он шел по улице, то размахивал руками, словно греб веслами на лодке, и однажды задел ведро на коромысле у девушки, да так сильно, что вода пролилась и промочила его насквозь.

– Глупая девка! – закричал он и встряхнулся. – Разве ты не видела, что я шел за тобой?

Мастер Пфрим был башмачником, и когда он прошивал башмаки, то продевал нитку с такой силой, что заезжал кулаком в бок каждому, кто оказывался поблизости. Ни один подмастерье не мог выдержать при нем больше одного месяца, потому что он всегда находил изъяны даже в самой лучшей работе. То стежки были неровные, то один башмак слишком длинный, или один каблук выше другого, или кожа плохо подрезана.

– Погоди, – говорил он своему подмастерью, – скоро я покажу тебе, как мы размягчаем кожу!

Потом он брал ремень и перетягивал беднягу пониже спины.

Всех своих подмастерьев мастер Пфрим называл лентяями и лежебоками. Сам он не больно много делал, потому что не мог усидеть на одном месте больше четверти часа. Если его жена вставала рано поутру и разжигала очаг, он вскакивал с постели и босиком бежал на кухню с криком:

– Хочешь спалить мой дом? На таком огне можно изжарить целого быка! Или дрова ничего не стоят?

Как-то служанки стояли у своих лоханей для стирки, смеялись и рассказывали друг другу разные истории, он выбранил их и сказал:

– Гусыни стоят, гогочут и забывают о своей работе, чтобы посплетничать! А зачем взяли новое мыло? Постыдная расточительность и позорное безделье в придачу! Они жалеют свои руки и боятся как следует потереть белье!

С этими словами он выбежал из кухни и опрокинул бадью с мыльной водой, так что залил всю комнату.

Кто-то строил новый дом, и мастер Пфрим поспешил к окну, чтобы посмотреть на работу.

– Опять они строят из красного песчаника, который вечно отсыревает! – крикнул он. – Никто не останется здоровым в таком доме. И только посмотрите, как плохо работники кладут камни! Кроме того, строительный раствор никуда не годится: в него нужно сыпать гравий, а не песок. Я еще увижу, как этот дом рухнет на головы своих жильцов!

Мастер Пфрим сел, сделал пару стежков, а потом вскочил, снял свой кожаный фартук и закричал:

– Нет, я пойду на улицу и скажу им, чтобы имели совесть и работали хорошо!

Он подошел к плотникам и крикнул:

– Что это? Вы не обтесываете балки по шнуру! И вы надеетесь, что они будут прямыми и ровными?

Тут мастер Пфрим выхватил топор у одного плотника, чтобы показать ему, как надо тесать балки. Но мимо проехала телега, груженная глиной, поэтому он бросил топор и подбежал к крестьянину, который шагал рядом.

– Ты не в своем уме, – сказал он. – Кто запрягает жеребят в тяжело груженную телегу? Бедные животные умрут на месте!

Крестьянин не ответил ему, и Пфрим в ярости убежал в свою мастерскую. Когда он снова вернулся к работе, подмастерье протянул ему башмак.

– Опять ты за свое! – завопил мастер. – Разве я не говорил тебе, что нельзя так низко подрезать кант? Кто купит башмак, у которого нет почти ничего, кроме носка? Я настаиваю, чтобы мои распоряжения выполнялись в точности!

– Мастер, – ответил подмастерье, – может быть, вы и правы, что это плохой башмак, но вы сами сработали его, а потом стали прошивать. Недавно, перед тем как выбежать на улицу, вы сбросили его со стола, а я всего лишь поднял его. Но если бы я даже был ангелом небесным, вы все равно бы не поверили мне.

Однажды ночью мастеру Пфриму приснилось, что он умер и отправился на небеса. Когда он попал туда, то громко постучался в двери рая.

– Интересно, почему у них нет дверного молотка, – пробурчал он себе под нос. – Приходится сбивать костяшки пальцев, пока достучишься.

Апостол Петр открыл дверь и посмотрел, кто поднял такой шум у входа.

– А, это ты, мастер Пфрим, – сказал он. – Что ж, я впущу тебя, но предупреждаю – ты должен отказаться от своей привычки и не искать всякие недостатки на небесах, не то плохо тебе придется.

– Ты мог бы обойтись без предупреждения, – ответил Пфрим. – Я знаю, что здесь, слава Богу, все прекрасно и замечательно, а не так, как на грешной земле.

И вот пошел он по широким небесным просторам, глазея направо и налево, но время от времени все-таки качал головой или бурчал что-то себе под нос. Потом он увидел двух ангелов, несущих бревно. Это было то бревно, которое некоторые люди имеют в своем глазу, когда ищут соринку в глазу ближнего своего. Ангелы несли бревно на плечах, но держали его наклонно.

«Видел ли кто-нибудь такую глупость?» – подумал мастер Пфрим, но ничего не сказал и сделал вид, что доволен.

«В конце концов, какая разница, держат ли они бревно прямо или косо, если дело спорится, и я не видел, чтобы они споткнулись», – вдруг подумал он.

Вскоре после этого он увидел двух ангелов, вычерпывавших ведром воду из колодца, но ведро было дырявое и вода вытекала со всех сторон. Они как будто поливали землю дождем.

– Стойте! – воскликнул он, но вовремя сдержался и подумал: «Может быть, это всего лишь забава. Если они так развлекаются, то, похоже, даже на небесах можно заниматься бесполезными вещами. Как я заметил, люди здесь ничего не делают, а только праздно шатаются вокруг».

Мастер Пфрим пошел дальше и увидел телегу, которая застряла в глубокой яме.

– Неудивительно, – обратился он к человеку, который стоял рядом, – кто так тяжело нагружает телегу? Что у тебя там?

– Благие желания, – ответил тот. – Мне было трудно толкать эту телегу, но я все равно довез ее сюда и знаю, что меня не оставят в беде.

И в самом деле появился ангел и впряг в телегу двух лошадей.

«Это правильно, – подумал Пфрим. – Но две лошади не вытянут эту телегу, тут нужно не меньше четырех».

Тогда появился другой ангел и привел еще двух лошадей, но запряг их не впереди телеги, а сзади. Это было уже слишком для мастера Пфрима.

– Эх ты, неумеха! – выпалил он. – Что же ты делаешь? Разве кому-нибудь с начала времен приходилось видеть такое? Но ты, самодовольный невежа, думаешь, что умнее других?

Он собирался продолжить, но тут один из небесных стражей схватил его за шкирку и вытолкал прочь. У райских врат мастер Пфрим оглянулся на телегу и увидел, как четыре крылатых коня подняли ее в воздух.

В этот момент мастер Пфрим проснулся.

«Спору нет, на небесах все устроено по-другому, чем на земле, – подумал он. – Это многое объясняет, но кто может спокойно смотреть, как лошадей запрягают впереди телеги и сзади? Правда, у них есть крылья, но кто мог знать об этом? Кроме того, что за глупость приделывать два крыла к лошади, у которой и без того есть четыре ноги? Однако пора вставать, а то они натворят бед в моем доме, пока остаются без присмотра. Как все-таки удачно вышло, что я не умер по-настоящему!»

Жила-была старушка престарая-предряхлая; жила она со своим стадом гусей в глуши, между горами, и был у нее небольшой домик. Эта глушь была окружена большим лесом, и старуха каждое утро, взяв свою клюку, тащилась в этот лес. Там она собирала травку для своих гусей да разные дикорастущие плоды – насколько могла их достать рукою – и все это тащила домой на спине. Можно было подумать, что тяжелая ноша пригнет ее к земле, а между тем она всегда благополучно доносила ее до дому. И если ей, бывало, кто-нибудь повстречается, то она ласково поклонится и скажет: «День добрый, землячок; погодка-то сегодня какова! Небось дивишься, что я травку на себе тащу? Что делать, каждый должен себе по силам ношу выбирать». И, несмотря на всю эту приветливость, никто не любил с нею встречаться, и даже нарочно обходили ее, чтобы не сойтись с нею, а когда мимо нее случалось проходить отцу с сынком, отец говаривал сыну: «Берегись старухи – это ведьма».

Однажды утром красивый юноша проходил через тот лес. Ярко светило солнце, птицы пели, прохладный ветерок шелестел в листве; и на сердце у юноши были только радость да довольство. Ему еще никто не попадался навстречу, как вдруг он увидел старую ведьму, которая стояла опустившись на колени и срезала траву серпом. Большой узел травы уж был у нее навязан на спине, да еще рядом стояли две корзинки, полнехоньки дикими грушами и яблоками. «Да как же это, тетушка, скажи, пожалуйста, – спросил у нее юноша, – как же можешь ты все это стащить?» – «Хочешь не хочешь, а тащить должна, господин честной! – отвечала старуха. – Богатым, конечно, это не нужно. А у мужика, знаете ли, есть такое присловье:

А вот, может быть, вы не захотите ли мне помочь? – добавила старуха, видя, что юноша от нее не отходит. – И спина-то у вас пряменькая, и ножки резвенькие, так вам это и нетрудно будет. К тому же и дом-то отсюда недалеко – за горою на полянке. Вы бы в один прыжок там очутиться могли». Юноша почувствовал сострадание к старухе. «Хоть отец мой и не мужик, а богатый граф, но я готов снести ваш узел, чтобы показать, что не одни мужики умеют таскать тяжести». – «Попробуйте, – сказала старуха, – очень вы этим меня обяжете. Оно, конечно, придется вам с часочек пути брести, ну да это для вас сущие пустячки! Кстати, уж и яблоки, и груши захватите с собою». Молодому графу показалось страшновато, когда он подумал об этом «часочке пути»; но старуха уж не выпускала его из рук, взвалила ему узел на спину, а корзины повесила ему на руки… «Видите ли, совсем не тяжело?» – сказала она. «Нет, очень тяжело! – отвечал граф, и на лице его изобразилось страдание. – Твой узел давит так, как будто в нем камни наложены, а эти яблоки и груши – словно свинцовые… Я еле двигаться могу!» Он готов был все с себя сбросить, но старуха этого не допустила. «Смотрите-ка, – сказала она насмешливо, – молодой-то господин того снести не может, что я, старая баба, столько раз на себе таскала. Вот на ласковые-то слова вы все горазды, а как дойдет до дела, так все и на попятный двор… Ну что же вы стали? – продолжала она. – Чего вы медлите? Извольте-ка шагать. Узла с вас никто уже теперь не снимет». Пока он шел по ровному месту, то это еще было выносимо; но когда они пришли к горе, и должны были подниматься, и камни, словно живые, катились из-под его ног, тогда это уж было свыше сил его. Капли пота выступали у него на лбу и, то горячие, то холодные, катились по его спине. «Тетушка, – сказал он, – не могу я дальше идти – я должен немного отдохнуть». – «Нет, – отвечала старуха, – когда дойдешь до места, тогда и отдыхай; а теперь изволь идти вперед. Кто знает, на что это вам может пригодиться?» – «Старуха! Совести у тебя нет!» – сказал граф и хотел сбросить с себя узел, но все усилия его были напрасны: узел так крепко держался на его спине, словно прирос. Как ни вертелся он, как ни крутился, но никак не мог его с себя сбросить. А старуха-то над ним смеялась и попрыгивала вокруг него на своей клюке. «Не извольте гневаться, любезный господин, – сказала она, – ведь вы вот покраснели в лице, как рак печеный! Извольте-ка нести вашу ношу с терпением; ну а когда придем домой, так я не поскуплюсь дать вам на чаёк». Что оставалось ему делать? Он должен был примириться со своей судьбой и терпеливо тащиться вслед за старухой. Она, по-видимому, становилась все проворнее и проворнее, а его тяжесть становилась все тяжелее. И вдруг старуха приостановилась, вспрыгнула наверх узла и преспокойно там уселась; и, несмотря на то что она была суха, как хворостина, а оказалась тяжелее всякой толстой крестьянской девки. Колени у юноши стали дрожать, он стал приостанавливаться, а старуха стала его хлестать то прутом, то крапивой по ногам. С непрерывающимся оханьем поднялся он на гору и наконец добрел до дома старухи, как раз в то время, когда уже готов был упасть. Когда гуси завидели старуху, они стали взмахивать крыльями и вытягивать вперед шеи и бежали к ней навстречу с веселым гоготаньем. Позади стада с хворостиной в руках шагала какая-то пожилая и неуклюжая баба, высокая и здоровенная, но безобразная, как ночь. «Матушка, – обратилась она к старухе, – разве что с вами случилось, что вы так запоздали?» – «Ничуть не бывало, доченька, – возразила ей старуха, – со мною ничего дурного не случилось; напротив, вот этот милый господин взялся даже тащить на себе мою ношу; мало того, когда я устала, он еще и меня взвалил себе на спину. Притом же и дорога ничуть нам не показалась длинной – всю дорогу мы смеялись и шутили». Наконец старуха сползла у него со спины, взяла у него и узел свой, и корзины, посмотрела на него весьма дружелюбно и сказала: «Вот теперь присядьте здесь на скамейку у дверей и отдохните. Вы честно заработали награду за свой труд – и вы ее получите». Потом обратилась к гусятнице и сказала: «Пойди-ка в дом, доченька; неприлично тебе здесь одной оставаться с молодым господином. Не надо масла подливать в огонь… Пожалуй, еще влюбится в тебя». Граф и сам не знал, что ему делать: плакать или смеяться? «Вот сокровище-то, – подумал он, – да будь она даже и на тридцать лет моложе, она бы не могла тронуть моего сердца». Между тем старуха ласкала и гладила своих гусей, как милых деток, и затем вошла в дом со своею дочерью; а юноша растянулся на скамье, под дикой яблоней. В воздухе было тепло и приятно; кругом простиралась зеленая широкая лужайка, усеянная синими и желтыми цветами, а посреди лужайки бежал светлый ручей, сверкая на солнце; и белые гуси двигались тут же взад и вперед либо полоскались в воде. «Тут очень мило, – сказал граф, – но только я так устал, что глаз разомкнуть не могу, дай-ка я посплю немного. Лишь бы только не поднялся ветер и не оторвал бы у меня мои ноги, потому что они у меня размякли, как трут…»

Поспав немного, он был разбужен старухою. «Вставай, – сказала она ему, – ты здесь не можешь оставаться. Правда, тебе от меня таки солоно пришлось, ну а все же ты жив остался… Теперь хочу тебе отдать твою награду; ведь в деньгах и во всяком добре ты не нуждаешься – так вот тебе нечто иное». И сунула ему в руку кружечку, целиком вырезанную из изумруда. «Храни это тщательно, – добавила она, – в этом твое счастье». Граф вскочил на ноги, чувствуя себя опять и сильным, и бодрым, поблагодарил старуху за ее подарок и пустился в путь-дорогу, даже и не подумав оглянуться на красавицу-дочку старухи. Уж он порядочный кусок пути прошел, а все еще издали доносился до него веселый крик гусей.

Граф должен был три дня блуждать по этой глуши, прежде чем из нее выбрался. Затем пришел он в большой город, и так как никто его не знал там, то он и был приведен в королевский замок, где король и королева сидели на троне. Граф опустился на колено, вынул изумрудный сосуд, подаренный ему старухою, и положил его к ногам королевы. Та приказала ему встать и подать себе эту драгоценную безделушку. Но едва только она открыла этот сосуд и в него заглянула, как упала на землю замертво. Графа схватили королевские слуги и собирались вести в темницу; но королева открыла глаза и приказала его освободить. «Все выйдите отсюда вон, – сказала она, – я должна с ним переговорить наедине».

Оставшись наедине с графом, королева стала горько плакать и сказала: «Что мне блеск и почести, меня окружающие, когда я каждое утро пробуждаюсь с печалью и заботами! Три было у меня дочери, и младшая из них была так прекрасна, что весь свет почитал ее за чудо. Бела, как снег, румяна, как зорька, и волосы ее блистали, как лучи солнца. Когда она плакала, из глаз ее не слезы капали, а жемчуг выкатывался и драгоценные камни. Когда ей минуло пятнадцать лет, король призвал всех трех сестер к своему трону. И посмотрели бы вы, как все были поражены, когда вошла моя младшая дочь, словно солнышко на небо выкатилось! Король же сказал им трем: «Дочери милые! Не знаю я, когда настанет мой последний час, но я хочу сегодня же определить, что каждая из вас должна будет получить по смерти моей. Знаю, что все вы меня любите; но которая из вас более любит – той и достанется лучшая доля». И потом добавил: «Не можете ли вы мне выразить словами, насколько каждая из вас меня любит? По вашим речам я ознакомлюсь и с тем, что вы думаете». Тогда старшая сказала: «Люблю отца моего так же, как сладчайший сахар». Другая сказала: «Люблю отца, как самое лучшее из моих платьев». А младшая молчала. Отец и спросил ее: «Ну а ты, любимое мое дитятко, ты как меня любишь?» – «И сама не знаю, – отвечала она, – и даже не могу ни с чем сравнить свою любовь». Но отец настаивал, чтобы она выразилась определеннее. Тогда она сказала наконец: «И самое лучшее блюдо мне без соли невкусно – вот и отца я тоже люблю, как соль!» Услышав это, король пришел в ярость и сказал: «Если ты любишь меня настолько лишь, насколько любишь соль, так и за любовь твою я награжу тебя одною солью». И разделил царство пополам между двумя старшими дочерьми; а младшей приказал навязать на спину мешок с солью, и двое слуг должны были вывести ее в дремучий лес. Мы все за нее просили и молили, – сказала королева, – но гнев короля нельзя было ничем смягчить. Как она, бедняжка, плакала, когда должна была покинуть дом! Вся дорога ее была усеяна тем жемчугом, который у ней из глаз выкатился. Вскоре после того король раскаялся в своем жестокосердии, приказал разыскивать дочь свою во всем лесу; но никто не мог ее найти. Как я подумаю, что ее, может быть, растерзали дикие звери, то не знаю, куда деваться от печали; иногда, впрочем, я утешала себя надеждой, что она еще жива и укрылась где-нибудь в пещере или нашла себе приют у сострадательных людей. Но представьте же себе, что, когда я вскрыла ваш изумрудный сосудец, в нем я увидела жемчужину, такую же точно, какие вместо слез падали из глаз моей дочери, и потому вы можете себе вообразить, как сжалось при этом мое сердце! Скажите, как эта жемчужина попала в ваши руки?»

Граф рассказал королеве, что сосудец он получил от старухи в лесу, которая показалась ему ведьмой; но младшей королевны ему не приходилось видеть, и ничего о ней он не слышал. Король и королева решились тогда посетить старуху; они предполагали, что там, где оказалась жемчужина, они должны будут получить сведения и о своей дочери.

Старуха сидела в своей глуши за прялкою и пряла. Становилось уж темно, и лучина, горевшая у очага, проливала свет очень скупо. Вдруг послышались крики гусей, возвращавшихся с пастбища, и вскоре в избу старухи вошла и ее дочка. Старуха почти не обратила на нее внимания и едва кивнула головой в ее сторону. Присела дочь на лавку, взяла свою прялку и так проворно стала сучить свою нитку, словно молоденькая девушка. Так сидели мать с дочкою дома, не говоря ни слова. Наконец что-то зашуршало за окном, и два огненных глаза глянули в избу. То была старая ночная сова, которая трижды крикнула: «Угу»! – и исчезла. Старуха только повела глазами вверх, потом проговорила: «Пора тебе, дочка, выйти… Ступай на свою работу».

Та поднялась и вышла – и пошла по лугам, далее и далее в самую долину. Наконец подошла она к колодцу, у которого росли три старых дуба. Между тем месяц поднялся из-за горы, большой и круглый, и было так светло, что иголку на земле сыскать было нетрудно. Она скинула кожу, прикрывавшую ее лицо, нагнулась к колодцу и стала из него умываться. Умывшись, она и кожу с лица окунула в воду и потом разложила ее на лугу, чтобы она опять могла высохнуть и побелеть при лунном свете. Но как же она изменилась! Надивиться на нее было невозможно! Как скинула с головы беспорядочную копну накладных волос – пряди ее собственных, золотистых волос, блиставших, как солнечные лучи, рассыпались и покрыли ее всю словно плащом. Только очи ее, что звездочки, мерцали из-под этого покрова волос да щечки горели ярким румянцем.

Но красавица была печальна. Присела она у колодца и стала плакать: одна слеза за другою выкатывались из глаз ее и среди золотистых прядей падали на землю. Так сидела она и, вероятно, еще долго так просидела бы, если бы не заслышала шороха и треска в ветвях ближайшего дерева. Она вскочила тотчас, как серна, заслышав выстрел охотника. Месяц как раз в это время затянуло черным облаком, и в то же мгновение красавица снова скользнула в свою старую кожу и исчезла бесследно.

Дрожа как осиновый лист, побежала она обратно к дому. Старуха стояла на пороге, и, когда девушка хотела ей рассказать о случившемся, та только ласково посмеялась и сказала: «Я уж все знаю». Повела девушку в избу и вставила новую лучину в светец. Но уж не села за свою самопрялку, а вытащила метлу и стала подметать и убирать. «Все должно быть здесь чисто и опрятно», – сказала старуха девушке. «Но зачем же вы, матушка, вздумали убираться в такое позднее время? – спросила девушка. – Что у вас на уме?» – «А знаешь ли ты, какой час наступает?» – спросила старуха. «Да еще полночи нет; но уж близко…» – «А ты о том не вспомнила, что три года тому назад, в этот самый день, ты ко мне пришла? Теперь твое время минуло, и ты не можешь долее у меня оставаться». Девушка перепугалась и сказала: «Ах, милая матушка, неужели вы меня хотите отвергнуть? Куда же я денусь? У меня ни друзей, ни родины; куда я голову приклоню? Я все то исполнила, что вы от меня требовали, и вы всегда были мною довольны, не отвергайте меня». Старуха не хотела сказать девушке, что ее ожидает, и только проговорила: «Мне тут недолго быть; и как я отсюда уберусь, все в доме должно быть чисто, а потому не удерживай меня в моей работе. А о своей судьбе не заботься: ты найдешь себе кров для житья, и при той награде, которую от меня получишь, ты будешь довольна своей судьбой». – «Да скажите же мне, чего я должна ожидать?» – продолжала допрашивать девушка. «Еще раз говорю тебе: не мешай мне в работе. Ни слова больше! Ступай в свою комнату, сними кожу с лица, надень то шелковое платье, которое было на тебе, как ты ко мне пришла, и жди в своей комнате, пока я тебя не кликну».

Но вернемся к королю и королеве, которые пустились в дорогу вместе с графом, чтобы разыскать старуху в ее далекой глуши. Граф ночью от них отстал и должен был далее следовать один. На другой день ему показалось, что он попал на настоящую дорогу. Он и пошел далее и шел до наступления темноты; а как совсем стемнело, залез на дерево и там задумал переночевать, опасаясь заблудиться в темноте. Когда взошел месяц, он увидел женскую фигуру, медленно спускавшуюся с горы. Хотя у ней не было хворостины в руках, однако же он легко признал в этой женщине ту гусятницу, которую уже ранее видел у дома старухи. «Ого! – воскликнул он. – Вот она и сама идет! Ну коли одна ведьма у меня в руках, так и другая от меня не уйдет!» Но как же он изумился, когда она подошла к колодцу, скинула с себя кожу и стала мыться; когда рассыпались по плечам ее золотистые волосы и она предстала ему такой невиданной красавицей! Он едва осмеливался переводить дыхание, но все же старался рассмотреть ее из-за листвы дерева как можно лучше. И он сам не знал, потому ли, что он чересчур перегнулся, или по другой причине, но только под ним вдруг хрустнула ветка, и в ту же минуту девушка скользнула в свою кожу, легче серны сорвалась со своего места, и так как в это время месяц заволокло тучами, то девушка мигом скрылась у него из глаз.

Едва она исчезла, как граф уже спустился с дерева и поспешил ей вслед. Немного пройдя, он в темноте увидел, что по лугу бредут две другие человеческие фигуры. То были король и королева, они издали увидели, как мерцал огонек в избушке старухи, и шли на огонек. Граф рассказал им, какую девушку видел у колодца, и они нимало не сомневались в том, что то была их пропавшая дочь. С радостным чувством пошли они далее и вскоре пришли к избушке: кругом ее сидели гуси рядами, подвернув головы под крылья, и спали, и ни один из них не шевельнулся. Заглянули они в окошечко и видят – сидит старуха за самопрялкой и прядет, покачивая головой и не оборачиваясь. Дочери же своей они там не увидели. Наконец они решились тихонько постучаться в окошечко. Старуха как будто их поджидала; встала со своего места и весьма приветливо крикнула: «Входите, входите, я уж вас знаю». Когда они вошли в комнату, старуха сказала: «Вы бы могли себя избавить от дальнего пути, кабы три года тому назад не прогнали из дома свое дитя, доброе и любящее. Ей никакого зла не приключилось: ей пришлось только три года сряду гусей пасти; ничему дурному она за это время не научилась и сохранила свое сердце в чистоте. А вы сами – вы уже достаточно наказаны тем страхом за ваше детище, который вы пережили». Потом она подошла к двери смежной комнаты и крикнула: «Выходи, доченька!» Дверь отворилась, и королевна вышла оттуда в своей шелковой одежде, с рассыпанными по плечам золотистыми волосами и ясными очами – словно ангел слетел с неба.

Она подошла к отцу и матери, бросилась им на шею и поцеловала их, и все расплакались от радости. Молодой граф стоял с ними рядом, и когда королевна его увидала, то, сама не зная почему, зарделась, как роза. Король сказал дочери: «Милое дитя мое, свое королевство я разделил; что могу я тебе дать?» – «Ей ничего не нужно, – сказала старуха, – я даю ей те слезы, которые она из-за вас выплакала – чистый жемчуг, даже еще получше того, что в море находят! На этот жемчуг все ваше королевство купить можно! А в награду за ее службу я дарю ей мой домишко!» Сказав это, старуха исчезла, а в стенах раздался треск, и когда король с королевой и с графом оглянулись, то увидели, что избушка успела превратиться в великолепный дворец, в котором слуги, суетясь и бегая, накрывали и готовили королевское пиршество…

Сказка на том не кончается; но у моей бабушки, которая мне ту сказку рассказывала, память слабеть стала: она все остальное и забыла. Я все же думаю, что прекрасная королевна вышла замуж за графа, что они вместе остались в замке и жили в полном счастье, пока Богу было угодно. Были ли те белоснежные гуси, что паслись у домика, девушками (то я говорю никому не в обиду!), которых старуха к себе приняла, и получили ли они вновь свой человеческий образ, остались ли у молодой королевны в служанках – того доподлинно я не знаю, однако же так предполагаю. Несомненно только то, что старуха была не ведьма, как думали люди, а ведунья. По всей видимости, она уже при рождении даровала королевне способность ронять из глаз не слезы, а жемчужины. Нынче этого не бывает, а то бедные скорехонько разбогатели бы.

Когда Адам и Ева были изгнаны из рая, то они должны были на неплодной земле выстроить себе дом и зарабатывать хлеб свой в поте лица. Адам трудился на поле, а Ева пряла шерсть. У Евы каждый год родилось по ребенку, и одни дети были красивы, другие некрасивы. По прошествии значительного времени Бог послал к Адаму и Еве ангела с известием, что он желает их навестить. Ева, обрадованная такою милостью Господа, все тщательно в доме прибрала, украсила дом цветами, а каменный пол усыпала травами. Потом вывела детей своих, но только красивых. Она их вымыла, выкупала, причесала их, надела на них чистенькие рубашечки и напомнила им, чтобы они в присутствии Господа вели себя прилично и держали себя смирно, кротко и разумно. А некрасивые дети не смели Господу и на глаза показаться. Один спрятался в сено, другой под крышу, третий в солому, четвертый залез за печку, пятый – в погреб, шестой – под чан, седьмой – под винную бочку, восьмой – под старую шубу, девятый и десятый – под сукно, из которого шились их одежды, а одиннадцатый и двенадцатый – под кожу, из которой выкраивались им башмаки.

Едва только все это было готово, Отец Небесный вступил в дом. Красивые дети были поставлены в ряд; они кланялись Богу и преклоняли перед Ним колени. Господь же захотел их благословить и, возложив руки на первого из них, сказал: «Ты будешь могущественным королем»; затем, обращаясь ко второму: «Ты – князем!»; к третьему: «Ты – графом!»; к четвертому: «Ты – рыцарем»; к пятому: «Ты – благородным»; к шестому: «Ты – купцом!»; к седьмому: «Ты – ученым». И так всех их наделил своею обильною благодатью.

Когда же Ева увидела, что Господь так благ и милостив, то подумала: «Дай-ка я выведу к Нему и других моих – некрасивых – детей! Может быть, Он и их не лишит Своего благословения?» Побежала и вызвала их – кого из-под сена, кого из соломы, кого из-под печки и из других мест, куда они запрятались. Вот и прибежали они все – грязные, неумытые, перепачканные сажей. Господь взглянул на всех и сказал: «Благословлю и этих». Он возложил руки на первого и сказал ему: «Ты будь мужиком», потом сказал второму: «Ты – рыбаком»; третьему: «Ты – кузнецом»; четвертому: «Ты – кожевником»; пятому: «Ты – ткачом»; шестому: «Ты – башмачником»; седьмому: «Ты – портным»; восьмому: «Ты – горшечником»; девятому: «Ты – извозчиком»; десятому: «Ты – корабельщиком»; одиннадцатому: «Ты – рассыльным»; двенадцатому: «Ты – слугою на всю жизнь».

Когда Ева все это выслушала, то сказала: «Господи! Как можешь Ты так неравномерно распределять Свое благословение. Ведь это все мои, мною рожденные дети. Твои милости должны бы на всех излиться одинаково?» Но Господь возразил: «Ева, ты этого не понимаешь. Мне угодно и нужно – весь свет заселить твоими детьми; ну, если бы они все были бы князьями и господами, то кто же стал бы поля возделывать, молотить, молоть и печь? Кто стал бы ковать, ткать, плотничать, строить, рыть, кроить и шить? Каждый должен быть на своем месте, все друг друга должны поддерживать и питать, как члены одного и того же тела». Тут отвечала Ева: «Ох, Господи, прости, что я Тебе так необдуманно поперечила! Да сбудется Твоя святая воля и над детьми моими».

Некогда жил да был такой мельник, который жил со своею женою в полном довольстве. И денег, и добра всякого было у них вдоволь, и их благосостояние год от года все возрастало. Но ведь беда-то нас за углом сторожит: как пришло их богатство, так стало и утекать от года до года, и под конец мельник уж мог считать своею собственностью только ту мельницу, на которой он жил. Все это его очень печалило, и когда он после дневного труда ложился спать, то не находил себе отдыха и озабоченно ворочался в своей постели. Однажды утром, встав еще до восхода солнца, он вышел подышать свежим воздухом и думал, что у него от этого немного на сердце полегчает. Когда он переходил через мельничную плотину, прорезался первый луч солнца, и в то же время он услышал какой-то шорох. Он обернулся и увидел прекрасную женщину, медленно поднимавшуюся из воды. Ее длинные волосы, которые она придерживала на плечах своими нежными руками, ниспадали с обеих сторон и прикрывали ее белое тело. Мельник понял, что это – русалка из пруда, и со страху не знал, утекать ли ему поскорее или приостановиться? Но русалка своим нежным голоском назвала его по имени и спросила, почему он так печален? Мельник сначала оторопел было, но, когда услышал, что она говорит с ним так ласково, он собрался с духом и рассказал ей, что некогда жил в счастье и богатстве, а теперь вдруг так обеднел, что не знал, как и быть. «Будь спокоен, – сказала ему русалка, – я тебя сделаю и счастливее, и богаче прежнего; но только ты должен обещать, что отдашь мне то, что сейчас в твоем доме родилось». – «Что бы могло это быть? – подумал мельник. – Разве котенок или щенок какой-нибудь?» – И пообещал ей дать желаемое. Русалка опять опустилась в воду, а он, утешенный и ободренный, поспешил вернуться на мельницу. Еще не успел он дойти до нее, как вышла служанка из дверей и закричала ему: «Радуйся: жена тебе сыночка родила!» Мельник стоял как молнией пораженный: он понял, что коварная русалка все это знала и обманула его. С поникшей головой подошел он к постели своей жены, и когда она его спросила: «Что же ты не радуешься этому красавцу-мальчику?» – он рассказал ей, что с ним случилось и какое обещание дал он русалке. «На что мне и счастье, и богатство, – добавил он, – коли я должен потерять свое дитя? Но что же мне делать?» И родственники, которые пришли поздравить родильницу, тоже не знали, чем беде помочь.

А между тем счастье вновь вернулось в дом мельника. Все, что он предпринимал, удавалось ему, и казалось, будто сундуки и ящики сами собою наполнялись, а деньги в шкафу вырастали за ночь. Немного прошло времени, а его богатство возросло значительно против прежнего. Но он не в силах был этому радоваться: обещание, данное русалке, терзало его сердце. Каждый раз, как он проходил по берегу пруда, он так и опасался того, что она всплывет на поверхность воды и напомнит ему о его долге. Самого сынка своего он к воде и не подпускал. «Берегись, – говаривал он ему, – если ты только коснешься воды, то оттуда сейчас высунется рука, схватит тебя и стащит вниз». Но год уходил за годом, а русалка все не показывалась – вот мельник-то и начал уж успокаиваться. Мальчик стал юношей и поступил в обучение к егерю. Когда он кончил ученье и стал отличным егерем, владетель ближнего имения принял его к себе на службу. В той деревне была красивая и честная девушка, которая егерю полюбилась, и когда его господин это заметил, то подарил ему маленький домик; там молодые повенчались, зажили спокойно и счастливо и от души любили друг друга.

Однажды гнался егерь за серной. Когда зверь был выгнан из леса в чистое поле, егерь помчался за ним и выстрелом положил его на месте. Он вовсе и не заметил, что все это происходило вблизи опасного пруда, и, выпотрошив зверя, подошел к воде, чтобы обмыть свои окровавленные руки. Но едва только он окунул руки в воду, как русалка из воды поднялась, с хохотом обхватила его своими влажными руками и так быстро увлекла его в воду, что он разом исчез в волнах.

Когда завечерело, а егерь домой не возвращался, то жена его перепугалась. Она вышла за ним на поиски, и так как он неоднократно говорил ей, что опасается преследования русалки и должен остерегаться приближения к пруду, то она уже предвидела, что могло случиться. Она поспешила к воде, нашла на берегу пруда его охотничью сумку и уже не могла сомневаться в постигшем ее несчастии. Ломая руки, с плачем стала она призывать своего милого, но напрасно; она быстро перешла потом на другую сторону пруда и вновь стала выкликать его и осыпать русалку бранью, но никто не отвечал ей. Поверхность воды была гладка, и только половина луны отражалась в ней неподвижно. Бедная женщина не покидала берег пруда. Быстрыми шагами, не останавливаясь, она обходила его кругом, иногда молча, иногда испуская громкие крики, иногда тихий стон. Наконец она выбилась из сил, опустилась на землю и впала в глубокое забытье. Вскоре ей приснился сон.

Снилось ей, что она со страхом идет в гору по узкому проходу между больших скал; стебли колючих и ползучих растений цеплялись ей за ноги, дождь хлестал ее в лицо, а ветер развевал ее длинные волосы. Когда она поднялась на высоту, ее взору представилась совсем иная картина. Небо было голубое, воздух теплый, почва спускалась мягким скатом, и среди зеленой лужайки, усеянной пестрыми цветами, стояла опрятная хижина. Она пошла к этой хижине, отворила дверь и видит – сидит там седая старуха и приветливо ей кивает. В это самое мгновение несчастная женщина проснулась… День уж занялся, и она тотчас решилась последовать указанию своего сновидения. Она с великим трудом поднялась в гору – и все кругом было точно так, как она ночью во сне видела. Нашла она и хижину, и старуху в хижине. Та приняла ее ласково и усадила на стул. «Ты, верно, пережила большое несчастье, – сказала старуха, – потому что пришла посетить мою одинокую хижину». Несчастная женщина со слезами рассказала старухе, что с ней случилось. «Утешься, – сказала старуха, – я тебе помогу. Вот тебе золотой гребень. Погоди, пока взойдет на небе полный месяц, тогда ступай к пруду, садись на берегу его и расчесывай твои длинные черные волосы этим гребнем. Когда же расчешешь, то положи его на берегу – и увидишь, что произойдет».

Вернулась бедняжка от ведуньи, но время до наступления полуночи тянулось очень медленно. Наконец светлый круг месяца выплыл на небе, и она вышла к пруду, села на берегу его и стала расчесывать свои длинные черные волосы золотым гребнем; а расчесав, положила его около самой воды. Вскоре после того в глубине пруда зашумело, поднялась среди пруда волна, подкатилась к берегу и унесла с собой гребень. Прошло ровно столько времени, сколько было нужно, чтобы гребню погрузиться на дно, как водная поверхность раздвинулась и голова егеря показалась над нею. Он не говорил, но печально посмотрел на жену. В то же мгновение набежала другая волна и покрыла голову егеря. Все исчезло – пруд снова лежал в берегах своих, спокойный по-прежнему, и только полный лик луны отражался в нем.

Безутешно вернулась бедная женщина домой, и сновидение вновь указало ей путь в хижину старухи. Вторично отправилась она туда и стала жаловаться ведунье на свое горе. Старуха дала ей золотую флейту и сказала: «Обожди до полуночи и тогда возьми эту флейту, садись на берегу пруда, сыграй на ней хорошенькую песенку, а затем положи флейту на песке – увидишь, что случится».

Женщина все исполнила, что ей старуха сказала. И едва только флейта очутилась на песке, как зашумело в глубине: поднялась волна, набежала и унесла с собою флейту. Вскоре после того из воды выставилась уже не только голова егеря, а он весь поднялся до пояса. Он радостно простирал руки к жене, но набежала другая волна и укрыла его под собой.

«Ах, что мне в том, что я моего милого вижу на мгновение, чтобы вновь его утратить!» – сказала несчастная. Тоска вновь наполнила ее сердце, а сновидение в третий раз привело ее в дом старухи. На этот раз ведунья дала ей золотую самопрялку, утешала ее и сказала: «Не все еще выполнила; обожди, пока наступит полнолуние, возьми самопрялку, напряди полную шпульку, а когда окончишь, поставь самопрялку у самой воды – и увидишь, что будет».

Все так и было выполнено. Едва показался полный месяц, она понесла золотую самопрялку на берег пруда, усердно пряла на ней до тех пор, пока не заполнила всей шпульки льняною пряжей. Когда же самопрялка была поставлена на берегу, зашумело еще сильнее прежнего в глубине, большая волна набежала на берег и унесла самопрялку. Затем в струе воды поднялся из пруда весь егерь, быстро выпрыгнул на берег, схватил жену за руку и побежал. Но они еще не успели далеко убежать, как весь пруд вздулся со страшным шумом и с необычайною силою покатил свои волны в поле, вслед за бегущими. Они уже видели неизбежную смерть перед глазами, когда несчастная женщина в ужасе стала взывать о помощи к ведунье, и та в тот же миг превратила их – ее в жабу, а его в лягушку. Воды пруда никак не могли их утопить, однако же разлучили их и разметали в разные стороны.

Затем воды стали сбывать постепенно, и оба супруга, опять выбравшись на сушу, возвратились вновь к своему человеческому образу. Но ни один из них не знал, где остался другой; они очутились среди чужих людей, которые даже не знали их отчизны. Их отделяли друг от друга высокие горы и глубокие долины. Из-за пропитания они вынуждены были пасти овец и много лет сряду должны были гонять свои стада по полям и лесам; и сердца их были исполнены печали и тоски по родине.

Когда однажды весна снова явилась на земле и егерь и жена его одновременно выгнали стада свои в поле – случай заставил их встретиться. Он первый увидел чье-то стадо овец на отдаленном склоне горы и погнал свое стадо в том же направлении. Они сошлись в одной долине, не узнали друг друга, однако и тому уже радовались, что не были по-прежнему одинокими. С того дня они ежедневно пасли стада свои рядом: говорили они между собой немного, но у них было легче на душе. Однажды вечером, когда полный месяц катился по небу и овцы уже улеглись на покой, пастух вынул из сумы флейту и сыграл на ней прекрасную, хотя и грустную, песню. Закончив песню, он заметил, что пастушка горько плачет. «О чем ты плачешь?» – спросил он. «Ах, – отвечала она, – точно так же светил месяц, когда я в последний раз эту самую песню играла на флейте, и из-под воды пруда показалась голова моего милого». Он посмотрел на нее, и у него словно чешуя с глаз спала – он узнал жену! И в то время как он в нее вглядывался, а месяц ярко освещал его лицо, и она его узнала. Они обнялись, поцеловались – и были ли они счастливы, об этом нечего и спрашивать.

Портной и золотых дел мастер шли как-то вместе путем-дорогою и однажды вечером услышали, уже после заката солнечного, отдаленные звуки музыки, которые доносились все явственнее; она звучала как-то странно, но очень весело, так что они позабыли даже об усталости и быстро пошли далее. Месяц уж высоко поднялся на небе, когда они достигли холма, на котором увидели много маленьких людей – мужчин и женщин, – которые, взявшись за руки, весело и радостно кружились в общей пляске, при этом и пели они премило – это-то и была та музыка, которую еще издали слышали наши путники. Среди их хоровода сидел старик, немного поболее всех остальных человечков; он был одет в пеструю одежду, и седая борода покрывала грудь его. Оба путника остановились в изумлении и стали смотреть на пляску. Старик кивнул им, пригласил войти внутрь хоровода, и маленькие люди охотно впустили их в свой круг. Золотых дел мастер был горбат и, как все горбатые, очень бодрился – он вступил первый; портной сначала как будто немного побаивался и держался в сторонке, но, увлеченный общим весельем, решился последовать за товарищем внутрь круга. Круг тотчас сомкнули, и маленькие люди опять принялись петь и продолжали свою пляску с большим увлечением. Старик же взял широкий нож с пояса, отточил его, и, когда тот оказался уже достаточно острым, старик стал вглядываться в пришельцев. Тем стало страшно, но у них немного было времени на раздумье: старик сначала ухватил золотых дел мастера и с величайшей быстротою обрил ему волосы на голове и бороде; то же самое произведено было и с портным. Однако же они совершенно оправились от испуга, когда старик, покончив свою работу, ласково потрепал их по плечу, как бы желая выразить этим, что они хорошо поступили, не оказав ему никакого сопротивления. При этом он указал им пальцем на кучу углей, лежавшую в стороне, и знаком истолковал им, что они должны этим углем набить себе карманы. Оба они повиновались ему, хотя и не знали, на что им могли пригодиться угли; а затем они пошли далее по дороге, чтобы отыскать себе ночлег. Когда они опустились в долину, колокол соседнего монастыря пробил полночь – мигом смолкло вдали пение; все исчезло, и холм, освещенный ярким сиянием месяца, опустел.

Оба путника отыскали себе на дороге харчевню, в которой и улеглись спать на соломе, накрывшись своим платьем; из-за усталости они позабыли даже вынуть уголья из карманов. Какая-то особенная тяжесть, давившая их тело, заставила их пробудиться ранее обычного. Они схватились за карманы и глазам своим не хотели верить, увидев, что они наполнены не угольями, а чистым золотом; да притом оказалось, что и волосы, и бороды успели у них вновь отрасти. Оба они нежданно разбогатели; однако золотых дел мастер, жадный до денег и лучше успевший набить свои карманы, приобрел, по крайней мере, вдвое против портного. Ну а уж известно, что корыстолюбец, имея много, желает всегда еще большего; а потому золотых дел мастер и предложил портному остаться в той местности еще на денек, а вечером выйти на прогулку, чтобы еще больше добыть себе богатства от старика на холме. Портной отказался, сказав: «С меня хватит того, что есть, и я доволен: теперь из подмастерьев мастером сделаюсь, женюсь на своей зазнобушке и буду счастлив». Однако же ради удовольствия товарища он согласился остаться еще на один день. Вечером золотых дел мастер вскинул на плечи еще пару кошелей, чтобы было куда покласть золото, и пустился по дороге к холму. Как и в предшествующую ночь, он застал маленький народ за плясками и пением; старик опять его выбрил и указал ему на уголья, предлагая захватить их с собою. Тот не заставил себя просить, набил в карманы сколько мог снести, возвратился домой совершенно счастливый и накрылся своим платьем. «Как ни тяжело золото, – думал он про себя, – ну да уж я это как-нибудь вынесу». И наконец заснул со сладким предвиденьем того, что завтра он проснется богачом. Едва продрав глаза, он быстро поднялся, чтобы осмотреть свои карманы; но каково же было его изумление, когда он ничего не вытащил из своих карманов, кроме черных угольев. «Ну да у меня еще осталось то золото, которое я получил в предшествующую ночь», – думал золотых дел мастер и вынул это золото – и как же испугался, когда увидел, что и то золото тоже обратилось в уголь. Он ударил себя по лбу рукою, запачканною углем, и тогда только почувствовал, что у него и голова, и борода – голы-голешеньки. Но беда была не только в этом: он только теперь увидел, что сверх прежнего горба на спине у него вырос еще и другой спереди, на груди. Тут признал он в этом наказание, понесенное им за корыстолюбие, и громко начал плакать. Добряк портной, разбуженный этим плачем, утешал несчастного товарища сколько мог и сказал ему: «Ты был моим товарищем в пути, так поселяйся у меня, и я разделю с тобою мое богатство». Он и сдержал слово; но его товарищ остался на всю жизнь с двумя горбами и вынужден был прикрывать шапочкой свою оголенную голову.

Одному портному, большому бахвалу, но дурному плательщику, вздумалось как-то прогуляться и в лес заглянуть. Как только оказалось возможным, он вышел из мастерской

И вот во время пути он увидел в самой дали крутую гору, а за нею высочайшую башню, которая выставлялась из темного и дремучего леса. «Ого! – воскликнул портной. – Что бы это могло быть?» И, подстрекаемый любопытством, он прямо пошел к этой горе. Но как же он вытаращил глаза, когда подошел поближе и увидел, что у башни есть ноги, что эта башня поднялась, шагнула через гору и стала перед портным в виде громадного великана. «Чего тебе здесь нужно, жалкая мошка?» – крикнул великан громовым голосом. Портной пролепетал: «Хочу поосмотреться, не найдется ли мне здесь, в лесу, небольшой заработочек?» – «Коли так, – сказал великан, – так ты и ко мне на службу можешь поступить». – «Отчего бы и нет? А какое мне будет положено жалованье?» – «Какое жалованье? А вот изволь послушать. Каждый год я подарю тебе триста шестьдесят пять дней жизни, а в високосный – одним днем больше. Довольно ли тебе?» – «Пожалуй, и довольно, – отвечал портной, а сам про себя думал: – «По одежке протягивай ножки! Ну да надо же постараться поскорее от него отделаться». Затем великан сказал ему: «Ступай, плутишка, да принеси мне кружку воды». – «А не лучше ли притащить весь колодец и ключ тоже, кстати?» – спросил хвастунишка; взял кружку и пошел за водой. «Что такое? Весь колодец и ключ тоже? – пробормотал себе в бороду великан (а крепколоб и глуповат был, сердешный!), и в душу его закралось опасение: – Да этот парень-то мудреный какой-то! Уж нет ли у него приворотного корня в запасе? Будь осторожен, старый Ганс, – это не по тебе слуга!» Когда портной вернулся с водою, великан велел нарубить в лесу охапку-другую дров и принести к нему. «А не лучше ли уж весь лес сразу,

спросил портняжка и пошел рубить дрова. – «Как?

«И колодец весь, и ключ, кстати?» – проворчал легковерный великан себе в бороду и стал еще больше опасаться: – Этот парень точно мудреный – и у него, наверно, есть приворотный корень в запасе! Будь осторожен, старый Ганс, – не слуга он тебе!» Когда портной вернулся с дровами, великан приказал ему застрелить к ужину двух-трех кабанов. «А почему бы не тысячу сразу, одним выстрелом?! И всех сюда стащить?» – спросил угодливый портной. «Как? – воскликнул перетрусивший не на шутку великан. – Нет, уж на сегодня полно! Ступай и ложись спать».

Великан был до такой степени напуган, что всю ночь глаза не сомкнул и все обдумывал, как бы ему поскорее избавиться от этого слуги, который несомненно с нечистым ведается? Известно, что утро вечера мудренее. На другое утро великан и сказал портному: «Слышь-ка, портной! Присядь-ка ты на одну из этих лозин – мне смерть хотелось бы посмотреть, согнется ли она под тобою?» И мой портной сейчас же уселся на лозину, напыжился и постарался так надуться и отяжелеть, что лозина и точно под ним погнулась, да, на беду-то, портняжка наш позабыл утюг с собою захватить! И вот лозина, разогнувшись, к великой радости великана, так вверх подкинула портнягу, что он даже из глаз скрылся… Коли он сверху не свалился, так и теперь еще, пожалуй, в воздухе носится…

Купцу случилось на ярмарке хорошо поторговать, товары все распродать и мошну свою золотом и серебром набить. Задумал он домой ехать, предполагая, что доедет до дому еще до наступления ночи. Вот он и привязал свой чемодан с деньгами к седлу и поехал с ярмарки. В полдень он остановился на отдых в городе; когда же задумал ехать далее, конюх, подводя ему коня, сказал: «Сударь, на левой задней ноге в подкове не хватает гвоздя». – «Ну и пускай не хватает! – отвечал купец. – Мне и всего-то шесть часов пути осталось, так авось подкова не свалится. А то мне спешно». После полудня, когда купец опять сошел с коня и приказал покормить его хлебом, конюх пришел в комнату гостиницы и сказал: «Сударь, у вашего коня на левой задней ноге не хватает подковы, так не прикажете ли свести его к кузнецу?» – «Ну и пускай не хватает! – отвечал купец. – Мне всего-то два часа осталось ехать, так конь, конечно, выдержит. А ведь я спешу!» Поехал далее, но недалеко мог уехать: лошадь захромала… И хромала недолго, как уже начала спотыкаться; да и спотыкалась-то недолго – упала и ногу себе переломила. Купцу пришлось лошадь бросить, чемодан от седла отвязать и взвалить на плечи да идти домой пешком; и только уже поздней ночью добрел он до дому! «И всей моей беде виною, – так рассуждал он потом, – был этот проклятый гвоздь!» Тише едешь – дальше будешь!

Жил-был на свете бедный пастушонок, круглый сирота; властями был он пристроен в дом к богатому человеку, который должен был его кормить и воспитывать. Но этот богатый человек и его жена были люди злые, при богатстве своем были и скупы, и неприветливы, и дрожали над каждою своею крошкою. Бедный мальчик как ни старался им угодить, но они плохо его кормили и много били.

Однажды пришлось ему сторожить наседку с цыплятами; та как-то пробралась с цыплятами через изгородь; и вот пал на нее сверху коршун и мигом ее утащил. Мальчик стал кричать что есть мочи: «Вор, вор, злодей!» Но это, конечно, ни к чему не привело: коршун не вернул своей добычи. Прибежал на крик хозяин, и, когда узнал, что его курица похищена, он пришел в такую ярость, что избил несчастного мальчика так жестоко, что тот дня два и шевельнуться не мог. Пришлось ему, бедному, присматривать за цыплятами без наседки, и это было чрезвычайно трудно: один бежал туда, другой сюда. Вот и вздумалось ему всех их вместе привязать на одну веревку – всех, мол, их коршун-то не унесет! Не тут-то было! Дня два спустя, в то время когда он заснул, изморившись беготней и голодом, хищник слетел сверху, схватил одного цыпленка, а так как другие были к нему привязаны, то утащил за ним и остальных, – присел на дерево и всех их растерзал поочередно. Хозяин, как пришел домой и узнал об этой беде, озлился на мальчика и бил его немилосердно, так что тот много дней должен был пролежать в постели.

Когда он поднялся на ноги, хозяин сказал ему: «Пасти птицу ты не годишься – слишком ты глуп для этого; ты будешь у меня рассыльным». Вот и послал он его к судье с корзиной винограда и с письмом. На пути голод и жажда так мучили бедного мальчика, что он не выдержал – съел две кисти. Принес корзину судье; тот прочел письмо, сосчитал кисти и говорит: «Недостает двух». Мальчик совершенно откровенно сознался, что от голода и жажды съел эти две кисти. Судья написал хозяину письмо и потребовал еще столько же винограда. И этот виноград, с письмом же, хозяин поручил мальчику отнести к судье. И опять беднягу так страшно мучили голод и жажда, что он не мог сдержаться и опять съел две кисти. Но предварительно он вынул хозяйское письмо из кармана, подложил его под камень, а на камень сам сел, чтобы письмо не могло подсмотреть и выдать его. Но судья опять стал его допрашивать о недостающих кистях. «Ах, как это вы узнали? – спросил юноша. – Письмо не могло этого знать – ведь я его под камнем продержал!» Судья посмеялся простоте мальчика и отправил к его хозяину письмо, в котором он ему напоминал, что бедного мальчика следует содержать получше, так, чтобы он не ощущал недостатка ни в пище, ни в питье; а также недурно было бы научить его пониманию того, что хорошо и что дурно.

«Я тебя сразу научу разнице между хорошим и дурным! – сказал мальчику его суровый хозяин. – Коли ты хочешь есть, так ты работай, а коли что дурное сделаешь, так я тебя палкой проучу». На следующий же день он поставил его на тяжелую работу. Он должен был изрезать две большие вязки соломы на корм лошадям; при этом хозяин пригрозил ему: «Через пять часов вернусь, мол, и если солома не будет изрезана, то буду бить тебя до полного изнеможения». Затем мужик с женою, служанкою и слугою ушли на ярмарку, а мальчику оставили только небольшой кусок хлеба. Мальчик принялся за соломорезку и стал работать изо всех сил. Поразогревшись от работы, он скинул с себя одежонку и бросил ее на солому. Из опасения не поспеть с работой он все резал да резал и от излишнего усердия сам не приметил, как изрезал вместе с соломою и свою одежонку. Слишком поздно спохватился он, когда уж поправить беду было невозможно. «Ах, – воскликнул он, – теперь я погиб! Недаром грозил мне злой хозяин! Когда придет он да увидит, что я наделал, он меня убьет! Лучше уж я сам с собою покончу!»

Случалось ему слышать от хозяйки, что под ее кроватью стоит горшок с ядом. Она-то это говорила только для того, чтобы лакомок отвадить, потому что в горшке-то был мед. Мальчик полез под кровать, вытащил оттуда горшок и весь его очистил. «Право, не знаю, – сказал он, – что это люди говорили, будто смерть так горька, – мне кажется она сладкою. Немудрено, что хозяйка так часто себе желает смерти!» Сел он на стул и собрался умереть, но почувствовал, что не слабеет, а стал даже сильнее от питательной пищи. «Верно, это был не яд? – сказал он. – Но вот хозяин не раз говаривал, что в его платяном сундуке лежит бутылочка с отравой для мух – уж это-то, наверно, яд и верно уморит меня». Но и в бутылке был не яд, а венгерское вино. Мальчик вытащил бутылку и выпил ее всю. «И эта смерть тоже сладкая!» – сказал он; однако же когда вино стало туманить его сознание, то он подумал, что приходит его конец. «Чувствую, что смерть приближается, – сказал он, – пойду-ка я на кладбище да поищу себе могилку…» Побежал на кладбище и лег в свежевырытую могилу. А между тем сознание утрачивалось все более и более… Тем временем поблизости, в гостинице, шло свадебное пиршество: несчастному, когда он заслышал музыку, показалось, что он уже вступает в рай… И так казалось, пока сознание его не затуманилось окончательно. Бедняк не очнулся более: горячее вино ударило ему в голову, холодная ночная роса довершила остальное – он умер и остался в могиле, в которую сам лег еще при жизни.

Когда хозяин узнал о смерти мальчика, он перепугался и стал опасаться того, что его потащат в суд; такой страх его забрал, что он без чувств на землю пал. Жена, которая в кухне поджаривала на огне полную сковородку сала, бросилась на помощь к мужу. А тем временем сало запылало, от сала занялся и весь дом, и через несколько часов уже лежали на месте его груды пепла. И вот, мучимые угрызениями совести, они должны были провести остальные годы жизни в бедности и ничтожестве.

Жила-была девушка, молодая и красивая, да, на беду, рано умерла у нее мать, и мачеха старалась причинять ей как можно больше горя. Какую бы тяжелую работу ни наказала ей мачеха, она беспрекословно за нее принималась и выполняла ее, насколько хватало сил; но этим она не могла тронуть сердце злой женщины, и та была всем недовольна, и все-то ей казалось мало. И чем старательнее бедняжка работала, тем больше на нее работы наваливали, и у мачехи только одно было на уме: как бы отяготить падчерицу побольше да как бы жизнь ей сделать погорше.

Однажды мачеха сказала падчерице: «Вот тебе двенадцать фунтов перьев; ты их расщепли, и если ты сегодня же к вечеру не выполнишь этой работы, то жди от меня побоев. Или ты думаешь, что можешь целый день лентяйничать?» Бедная девушка села за работу, но слезы ручьем потекли у ней по щекам, потому что она очень хорошо понимала полнейшую невозможность закончить эту работу в течение одного дня. И чуть только она накопит кучку перьев перед собою да вздохнет либо в страхе всплеснет руками, то перья полетят врозь, и она опять должна их собирать и начинать сначала. Наконец она оперлась локтями на стол, опустила лицо на руки и воскликнула: «Да неужели же на всем Божьем свете не найдется человека, который бы надо мною сжалился?» И вдруг услышала она нежный голос, проговоривший: «Утешься, дитя мое, я пришла помочь тебе». Девушка подняла голову и увидела около себя старушку. Та ласково взяла девушку за руку и сказала: «Доверь мне свое горе». На такой сердечный призыв девушка рассказала ей о своей печальной жизни, о том, что на нее наваливают постоянно ношу не по силам, и, наконец, призналась, что она не может закончить заданную ей работу. «А если я с этими перьями не справлюсь до вечера, мачеха станет бить меня; она мне этим пригрозила, и я знаю, что она сдержит слово». Слезы снова потекли у нее из глаз, но добрая старушка сказала: «Не тревожься, дитя мое, отдохни, а я тем временем твою работу справлю». Девушка прилегла на свою постель и вскоре уснула, а старушка села к столу, за перья – и пошла работа! Кажется, чуть коснется перьев своими жесткими руками – а бородки у них от стержня так и летят! Скорехонько все двенадцать фунтов поспели. Когда девушка проснулась, она увидела целые груды белоснежных перьев, и в комнате все чистенько прибрано, а старушки и след простыл. Девушка возблагодарила Бога и просидела смирненько до вечера. Вечером вошла мачеха в комнату и была изумлена тем, что вся работа выполнена. «Вишь ты, колода неповоротливая, вот что можешь сделать, как постараешься-то хорошенько? Да разве же ты и кроме этой работы не успела бы чего-нибудь сделать? А ты уж и села сложа руки?» И, выходя из комнаты, она сказала: «Эта тварь не только хлеб ест, а и работать может! Надо ей задавать работы помудренее этой!»

На следующее утро она позвала падчерицу и сказала: «Вот тебе ложка – пойди-ка вычерпай ею весь большой пруд, что за садом. А если к вечеру не вычерпаешь, ты уж знаешь, что тебя ждет». Девушка взяла ложку и увидела, что она продырявлена; да если бы и цела была, то где же ею пруд вычерпать! Принялась она тотчас за работу: стала у воды на колени, стала черпать, а сама в воду слезы роняет. Но добрая старушка опять явилась и, узнав о причине ее печали, сказала: «Успокойся, дитя мое, поди в кусты да приляг – я уж твою работу сама справлю». Оставшись одна у пруда, старушка только прикоснулась к нему – и вот вся вода стала превращаться в туман, и вверх подниматься и сливаться с облаками. Мало-помалу пруд осушился, и когда девушка перед закатом солнца проснулась и подошла к пруду, то увидела уж только рыб, которые плескались в тине. Она пошла к мачехе и сказала ей, что выполнила работу. «И давно пора!» – сказала та, бледная от злости; а сама уж новые затеи придумывала.

На третье утро позвала она к себе падчерицу и сказала: «Там, на равнине, ты должна мне выстроить красивый замок – да чтобы к вечеру был готов». Девушка перепугалась и сказала: «Как могу я выполнить такую большую работу?» – «Я знать не хочу никаких противоречий! – крикнула мачеха. – Если ты можешь пруд вычерпать продырявленной ложкой, то можешь и замок выстроить! Сегодня же я туда и переехать хочу, и если хоть чего-нибудь не хватит в кухне или в погребе – ты знаешь, что тебе достанется!» Она прогнала девушку с глаз долой, и когда та сошла в долину, то увидела, что скалы лежат там глыбами, нагроможденные одна на другую; и, напрягая все свои силы, она даже и меньшую из них не могла бы сдвинуть с места. Села она и стала плакать, хотя все же не теряла надежды на помощь доброй старухи. Та и не заставила себя ожидать, пришла и утешила ее: «Приляг вон там, в тени, да усни, уж я тебе замок построю. Коли тебе приятно будет, так хоть сама живи в нем». И когда девушка удалилась, старушка только прикоснулась к серым глыбам скал – и тотчас же зашевелились глыбы, сплотились в целое и поднялись стенами, словно могучие великаны их воздвигали. Затем здание стало возрастать, как будто бесчисленные незримые руки работали над ним, налагая камень на камень. Земля гудела, а громадные колонны сами собою из нее поднимались и становились в ряд. Черепицы сами собою укладывались на крыше, и чуть только полдень настал, на шпиле одной из башен замка уже вращался большой флюгер в виде золотой девы с развевающейся одеждой. И внутренность замка к вечеру была уже готова. Как это старушка ухитрилась сделать – не знаю; но только стены покоев были обтянуты шелками и бархатом, кругом расставлены были пёстро расшитые стулья, а богато украшенные кресла явились около мраморных столов; хрустальные люстры повисли всюду, опускаясь с потолков и отражаясь в гладко вылощенных полах. В раззолоченных клетках сидели зеленые попугаи и разные заморские певчие птицы… Всюду была такая роскошь, как будто замок предназначался в жилье самому королю. Солнце было уж на закате, когда девушка проснулась, и ей сразу бросились в глаза огни тысячи свечей. Быстрыми шагами подошла она к замку и вступила в него через открытые ворота. Лестница была выстлана красным сукном, а перила ее уставлены цветущими деревьями. Когда она увидела весь блеск внутреннего убранства, то остановилась как вкопанная. И, может быть, долго бы она там простояла, кабы о мачехе не вспомнила. «Ах, – подумала она, – хоть бы этим наконец она удовольствовалась и не мучила бы меня более». Пошла к ней и сказала, что замок готов. «Я сейчас туда хочу переселиться», – сказала та и поднялась со своего места. Когда она вступила в замок, то должна была прикрыть глаза рукою – до такой степени ослепил ее весь этот блеск. «Видишь ли, – сказала она падчерице, – как тебе все это легко досталось; надо было бы тебе задать задачу потруднее этой». Она прошла по всем комнатам и заглядывала в каждый уголок их, чтобы подметить – чего там не хватает? Но ничего подметить не могла. «Ну теперь вниз сойдем, – сказала она, злобно поглядывая на бедную девушку, – я должна еще заглянуть в кухню и в погреб, и если там замечу какую недохватку, то ты все же не уйдешь от моих побоев». Но огонь горел на очаге, в горшках варились кушанья, все было на своем месте, а по полкам была расставлена ярко блестевшая медная посуда. Ни в чем не было недостатка: даже и чугун для углей, и ведра тут были. «А где тут вход в погреб? – крикнула мачеха. – Ведь если он не наполнен бочками вина, то тебе плохо будет!» Она сама открыла откидную дверь и стала сходить с лестницы, но едва ступила два шага, как тяжелая дверь, которая не была закреплена, вдруг захлопнулась. Девушка услышала крик, быстро подняла дверь, чтобы оказать мачехе помощь, но оказалось, что та слетела с лестницы в погреб и убилась насмерть. И вот великолепный замок стал полною собственностью молодой девушки. В первое время она даже не могла свыкнуться со своим счастьем: в шкафах висели богатые платья, сундуки были набиты золотом и серебром либо жемчугом и драгоценными камнями, и притом не было желания, которое бы оставалось неисполненным. Вскоре слава о красоте и богатствах молодой девушки распространилась по всему свету. Каждый день являлись к ней новые женихи, но ни один из них ей не нравился. Наконец пришел и королевич, который сумел затронуть ее сердце, и она с ним обручилась. В саду замка росла липа; под этою липою жених с невестою и сидели однажды, и он сказал ей: «Я съезжу домой и получу согласие моего отца на наш брачный союз; прошу тебя, подожди моего возвращения под этою самою липкою, я вернусь через несколько часов». Девушка поцеловала его в левую щеку и сказала: «Будь мне верен и никакой другой женщине не дозволяй целовать тебя в эту щеку. А я здесь, под липою, буду ожидать твоего возвращения».

Девушка сидела под липою до самого заката солнечного, но жених не возвращался. Она сидела еще три дня, с утра и до вечера, ожидая, что жених возвратится, но тщетно. Когда и на четвертый день он не явился, она сказала: «С ним, вероятно, случилось несчастье; я пойду его искать и не вернусь прежде, нежели найду его». Она захватила с собою три лучших своих платья – одно вышитое серебряными звездами, другое с серебряными месяцами и третье с золотыми солнцами, завязала в платок свой полную пригоршню драгоценных каменьев и пустилась в путь. Всюду расспрашивала она о своем женихе; но оказалось, что никто его не видал, никто о нем ничего не знал. Странствовала она по всему свету вширь и вдаль, а жениха своего не находила. Наконец она нанялась у одного мужика в пастушки, а свои великолепные платья и драгоценные камни зарыла под камнем.

Вот и жила она у этого мужика, пасла его стада, горевала и тосковала о своем милом. И была у нее телочка, очень ручная, которую она из рук и кормила, и когда она говорила:

Ты на коленочки стань, приклонись,Телочка, да и меня не забудь,Как позабыл меня милый жених, —Ты мне неверной не будь! —

и та тотчас становилась на колени, и она ее ласкала.

После того как она, одинокая и печальная, прожила около двух лет у того мужика в услужении, в той стране пронесся слух, будто дочь короля собирается праздновать свою свадьбу. Дорога в город шла через ту деревню, где жила наша красавица, и случилось, что однажды, когда она выгоняла из деревни свое стадо, ее жених ехал мимо. Он гордо скакал на своем коне, и даже не взглянул на нее; она же, чуть взглянула на него, сейчас его узнала. Ее словно ножом кольнуло в сердце. «Ах, я-то думала, что он мне будет верен, – сказала она, – а он и позабыл меня!»

На другой день он опять ехал тою же дорогой. Когда он приблизился к ней, она стала говорить телочке:

Ты на коленочки стань, приклонись,Телочка, да и меня не забудь,Как позабыл меня милый жених, —Ты мне неверной не будь!

Услышав ее голос, жених глянул на нее и попридержал коня. Посмотрел он пристально в лицо пастушке, даже прикрыл глаза рукою, как бы припоминая что-то, но потом быстро поскакал и скрылся из виду. «Ах, он не узнает меня более!» – воскликнула она и еще более запечалилась.

Вскоре после того при королевском дворе должен был происходить трехдневный праздник, и все население страны было призвано к участию в нем. «Теперь я сделаю последнюю попытку!» – подумала девушка и, когда наступил вечер, пошла к тому камню, под которым хранились ее сокровища. Она вынула платье с золотыми солнцами, надела его и к нему же надела убор из драгоценных камней. При этом она распустила и волосы свои, она скрывала их под платком, и они длинными локонами ниспадали с ее плеч. Так направилась она в город, и в темноте никто не обратил на нее внимания. Когда же она вступила в ярко освещенный зал, все уступали ей дорогу, пораженные изумлением, но никто не знал ее. И королевич вышел ей навстречу, но тоже не узнал ее. Он и плясал с нею, и так был восхищен ее красотою, что о другой невесте и думать забыл. Когда праздник окончился, она исчезла в толпе, поспешила до рассвета в деревню, где опять нарядилась в свое пастушье платье.

На следующий вечер она надела платье с серебряными месяцами и в волосы себе приколола полумесяц из драгоценных камней. Когда она показалась на празднестве, все обратились в ее сторону, королевич же поспешил ей навстречу и принял любезно, с нею одною только и плясал и ни на кого, кроме нее, не смотрел. Перед уходом она должна была сказать ему, что в последний вечер еще раз придет на праздник.

Явившись в третий раз, она надела звездное платье, которое сверкало звездами при каждом ее движении; на голове у нее была повязка из звезд, блестевших драгоценными камнями; такими же звездами был украшен и ее пояс. Королевич уже давно ее ожидал и протискался к ней через толпу. «Скажи мне, кто ты? – сказал он. – Мне почему-то кажется, что я уже давно тебя знаю». – «А ты разве не помнишь того, что было при нашей разлуке?» – отвечала она и, приблизившись к нему, поцеловала его в левую щеку. В то же мгновение он словно прозрел и узнал истинную невесту. «Пойдем, – сказал он ей, – здесь я не хочу более оставаться». Тут он подал ей руку и свел ее вниз, к своей повозке. Вихрем помчались кони прямо к ее волшебному замку. Уже издали горели огнями освещенные окна. Когда они проезжали мимо заветной липы, в ее листве кишмя кишели бесчисленные светляки, она приветливо махала ветвями и разливала кругом благоухание своих цветов. На лестнице цвели цветы, из внутренних покоев доносилось пение заморских птиц, а в зале уже в сборе был весь двор королевича и священник ожидал прибытия жениха с его истинною невестою, чтобы начать обряд венчания.

Эта быль на небылицу похожа, ребятушки, а все же в ней есть и правда – вот почему мой дедушка, от которого я ее слышал, имел обыкновение к рассказу своему добавлять: «Правда в ней все же должна быть, дитятко, потому что иначе зачем было бы ее и рассказывать?» А дело-то было вот как. Однажды, в воскресенье, под конец лета, в самое время цветения гречихи, выдался хороший денек: яркое солнце взошло на небе, повеяло теплым ветерком по жнивью, песни жаворонков наполняли воздух, пчелки жужжали среди гречихи, а добрые люди в праздничных одеждах шли в церковь, и вся тварь Божия была довольна, и ежик тоже. Ежик же стоял у своей двери, сложа руки, вдыхая утренний воздух и напевая про себя маленькую песенку, как умел. И между тем как он вполголоса так напевал, ему вдруг пришло в голову, что он успеет, пока его жена детей моет и одевает, прогуляться в поле и посмотреть на свою брюкву. А брюква-то в поле ближе всего к его дому росла, и он любил ее кушать у себя в семье, а потому и считал ее своею. Сказано – сделано. Запер за собою дверь и пошел по дороге в поле. Он не особенно далеко и от дома ушел и хотел уже свернуть с дороги, как повстречался с зайцем, который с тою же целью вышел в поле – на свою капустку взглянуть. Как увидел ежик зайца, так тотчас же весьма вежливо с ним поздоровался. Заяц же, в своем роде господин знатный и притом весьма заносчивый, и не подумал ответить на поклон ежика, а, напротив того, сказал ему, скорчив насмешливую рожу: «Что это значит, что ты тут так рано утром рыщешь по полю?» – «Хочу прогуляться», – сказал ежик. «Прогуляться? – засмеялся заяц. – Мне сдается, что ты мог дать и другое, лучшее занятие своим ногам». Этот ответ задел ежика за живое, так как он все способен был перенести, но никому не позволял говорить о своих ногах, так как они от природы были кривы. «Не воображаешь ли ты, – сказал ежик зайцу, – что ты со своими ногами больше можешь сделать?» – «Полагаю», – сказал заяц. «А не хочешь ли испытать? – сказал ежик. – Бьюсь об заклад, что если мы побежим взапуски, то я тебя обгоню». – «Да ты смешишь меня! Ты со своими кривыми ногами – и меня обгонишь! – воскликнул заяц. – А впрочем, я готов, если тебя разбирает такая охота. О чем мы бьемся об заклад?» – «О червонце да о бутылке водки», – сказал ежик. – «Принимаю, – сказал заяц, – побежим сейчас же!» – «Нет! Куда же нам спешить? – отозвался еж. – Я ничего еще сегодня не ел; сначала я схожу домой и немного позавтракаю; через полчаса я опять буду здесь, на месте».

С тем и ушел ежик с согласия зайца. По пути ежик стал раздумывать: «Заяц надеется на свои длинные ноги, но я с ним справлюсь. Хоть он и знатный господин, но вместе с тем и глупый господин – и он, конечно, должен будет проиграть заклад». Придя домой, ежик сказал своей жене: «Жена, одевайся поскорее, тебе придется со мною в поле идти». – «А в чем же дело?» – сказала его жена. «Я с зайцем об заклад побился – о червонце да о бутылке водки, – что побегу с ним взапуски, и ты должна при этом быть». – «Ах, боже мой! – стала кричать ежикова жена на мужа. – Да в своем ли ты уме? Или ты совсем с ума рехнулся? Ну как можешь ты бегать с зайцем взапуски?» – «Ну молчи-знай, жена! – сказал ежик. – Это мое дело; а ты в наших мужских делах не судья. Марш! Одевайся и пойдем». Ну и что же оставалось делать ежиковой жене? Должна была волей-неволей идти вслед за мужем.

По пути в поле ежик сказал своей жене: «Ну теперь слушай, что я тебе скажу. Видишь ли, мы побежим наперегонки по этому длинному полю. Заяц побежит по одной борозде, а я по другой, сверху вниз. Тебе только одно и дело: стоять здесь внизу на борозде, и, когда заяц по другой добежит до конца своей борозды, ты крикнешь ему: «Я уж здесь!»

Так дошли они до поля; ежик указал жене ее место, а сам пошел вверх по полю. Когда он явился на условленное место, заяц был уже там. «Можно начинать?» – спросил он. «Конечно», – отвечал ежик. И тотчас каждый стал в свою борозду. Заяц сосчитал: «Раз, два, три!» – И помчались они вниз по полю. Но ежик пробежал всего три шага, потом присел в борозде и сидел спокойно.

Когда заяц на всем скаку добежал до низу поля, ежикова жена ему и крикнула: «Я уже здесь!» Заяц приостановился и был немало удивлен: он был уверен в том, что кричит ему сам еж (известно уж, что ежа по виду не отличишь от его супруги). Заяц и подумал: «Тут что-то неладно!» – и крикнул: «Еще раз побежим – обратно!» И опять помчался вихрем, откинув уши на спину. А ежикова жена преспокойно осталась на месте. Когда же заяц добежал до верха поля, ежик крикнул ему: «Я уж здесь». Заяц, крайне раздосадованный, крикнул: «Побежим еще раз, обратно!» – «Пожалуй, – отвечал ежик, – по-моему – так сколько хочешь!» Так пробежал заяц семьдесят три раза туда и обратно, и ежик все его обгонял; каждый раз, когда он прибегал вверх или вниз поля, либо ежик, либо жена его кричали ему: «Я уже здесь!»

В семьдесят четвертый раз заяц уж и добежать не мог: повалился он среди поля на землю, кровь пошла у него горлом, и он сдвинуться с места не мог. А ежик взял выигранный им червонец и бутылку водки, кликнул жену свою, и оба супруга, очень довольные друг другом, отправились домой. И коли их доселе смерть не постигла – то они, верно, и теперь еще живы.

Вот так-то оно и случилось, что еж зайца обогнал, и с того времени ни один заяц не решался более бегать взапуски с ежом.

А назидание из этой бывальщины вот какое: во-первых, никто, как бы ни считал себя знатным, не должен потешаться над тем, кто ниже его, хоть будь он и простой еж. А во-вторых, здесь каждому совет дается такой: коли свататься вздумаешь, так бери себе жену из своего сословия, и такую, которая бы во всем тебе была ровня. Значит, кто ежом родился, тот должен и в жены себе брать ежиху. Так-то!

Девушка-сиротка жила когда-то без отца, без матери; они умерли, когда она была еще ребенком. В конце деревни, в избушке, жила одна-одинешенька ее крестная, которая зарабатывала себе хлеб насущный своим уменьем прясть, ткать и шить. Старушка взяла к себе покинутое дитя, приучила ее к работе и воспитала ее в благочестии. Когда девушке минуло пятнадцать лет, старушка заболела, подозвала к себе свою крестницу и сказала: «Милая, чувствую, что приближается конец мой! Оставляю тебе домик, в котором ты и от ветра, и от непогоды будешь всегда иметь приют; сверх того, оставляю тебе веретено, ткацкий челнок и иглу – от них ты всегда пропитаешься». Потом возложила ей руки на голову, благословила ее и сказала: «Всегда имей Бога в сердце твоем – и благо будет тебе». С тем и закрыла глаза; и, когда ее хоронить стали, крестница пошла за ее гробом с горькими слезами и воздала ей последний долг.

И вот зажила девушка одна-одинешенька в маленькой избушечке; работала усердно: пряла, ткала и шила, и на всех делах ее видимо покоилось благословение доброй старушки… Казалось, лен как будто не переводился в ее кладовой, а когда она, бывало, закончит ткать сукно или ковер либо рубашку сошьет – на все это сейчас же найдется и покупатель и заплатит щедро, так что сиротка наша ни в чем не нуждалась, да еще и другим кое-чем помогать могла.

Случилось, что около этого времени сын короля той земли разъезжал повсюду, разыскивая себе невесту. Бедной он избрать не смел, а богатую избрать не желал. Вот и сказал он себе: «Моею женою будет та, которую можно будет назвать и самою бедною, и самою богатою». И вот, приехав в ту деревню, где жила сиротка, он спросил, как спрашивал везде: «Кто здесь, в деревне, из девушек беднее всех и кто богаче всех?» Сначала показали ему ту, которая была побогаче. «А беднее-то всех, – сказали ему, – та девушка, что живет в маленькой избушке, на самом конце деревни». Богатая в полном наряде сидела у дверей своего дома, и, когда королевич к ней приблизился, она встала, пошла навстречу и поклонилась ему. Он на нее посмотрел, ничего ей не сказал и проехал далее. Когда же он подъехал к дому бедной сиротки, она не стояла у дверей, а сидела у себя в комнате. Он сдержал коня, заглянув в окошечко и при ярком солнечном свете увидел, что девушка сидит за самопрялкой и усердно прядет. Она подняла очи и, заметив, что королевич заглядывает к ней в избушку, раскраснелась, как маков цвет, опустила глаза и продолжала прясть. Пряжа ли была на этот раз очень ровна или другое что – не знаю, но только она продолжала прясть до тех пор, пока королевич отъехал от ее окошка. Тогда подошла она к окну, отворила его и сказала: «В комнате так жарко!» – и все смотрела ему вслед, пока мелькали вдали белые перья на его шляпе.

Затем она села вновь за свою работу и продолжала прясть. Тут ей припомнилось, как, бывало, старушка, сидя за работой, тихонько про себя подпевала:

И что бы вы думали? Веретено вдруг у ней из рук вырвалось да в двери – шмыг! А когда она в изумлении вскочила с места и посмотрела вслед веретену, то увидела, что оно веселехонько по полю скачет и блестящую золотую нить за собою тянет… А там и из глаз у нее скрылось. Другого веретена у девушки не было, а потому и взялась она за ткацкий челнок, села за ткацкий стан – и давай ткать.

А веретено тем временем скакало да скакало, и как раз в то время, когда уж намотанная на нем нить к концу подходила, веретено нагнало королевича. «Что я вижу? – воскликнул он. – Веретено как будто хочет мне показать дорогу?» – повернул коня и поехал по золотой нити обратно. А девушка сидела за своей работой и пела:

И тотчас выскользнул у ней челночок из рук и за двери – шмыг! И перед самым порогом двери начал он ткать ковер – да какой ковер-то! На том ковре по бокам розы да лилии, а посредине, на золотом поле, протянулись зеленые нити растений, и между ними зайчики да кролики поскакивают, оленчики да козочки головки вперед выставляют, а вверху, в ветвях, сидят пестрые пичужечки – чуть что не песни поют! А челночок знай со стороны на сторону так и снует, так и носится – и ковер под ним будто сам растет.

Как выскользнул у девушки челночок из рук, девушка села за шитье; держит иглу в руках да подпевает:

И иголка тоже юркнула у ней из рук и давай носиться по избушке, как молния. Можно было подумать, что за дело чистки и убранства избы принялись какие-то неведомые духи: там стол зеленой скатеркой накрыли, а лавки зеленым сукном обтянули, там стулья бархатом прикрыли и на окна шелковые занавеси навесили! И едва только иголочка последний стежок в уборке сделала, как уже сиротка увидела в окошко белые перья на шляпе королевича, которого веретено привело по золотой нити. Сошел он с коня, переступил через ковер, прямо в дом, и чуть вошел в комнату – видит, что девица стоит среди нее в своем бедном платьице и словно роза цветет. «Ты самая бедная и самая богатая изо всех! – сказал он ей. – Пойдем со мною и будь мне невестой!» Она молча протянула ему руку. А он ее поцеловал, усадил на своего коня и привез в королевский замок, где свадьба была отпразднована превеселая. А ее веретено, челнок и иголка положены были в королевскую казну на хранение и хранились в великом почете.

Жил-был некогда преумный и прехитрый мужичонка, и о проделках его много бы можно рассказать, но лучшею из них все же следует считать ту его встречу с чёртом, при которой он чёрта совсем одурачил.

Мужичонка однажды, покончив на поле работы, сбирался ехать домой, в то время когда сумерки уж наступили. Тут вдруг увидел он у себя среди поля груду горячих угольев, и когда он, изумленный этим зрелищем, подошел поближе к груде углей, то увидел, что на этих горячих угольях сидит маленький черный чёртик. «Ты небось сидишь над кладом?» – сказал мужичонка. «Конечно, над кладом, – отвечал чертенок, – и в том кладе больше найдется серебра и золота, чем тебе на всем твоем веку видеть пришлось». – «Коли клад на моей земле зарыт, так он мне же и принадлежит», – сказал мужичонка. «Он тебе и достанется, – сказал чертенок, – если ты мне в течение двух лет будешь отдавать половину того, что у тебя на поле произрастает; денег у меня достаточно, а вот хочется мне ваших земных плодов отведать». Мужик сейчас давай с ним торговаться. «Чтобы, однако же, при дележе не возникали между нами какие-либо споры, – сказал мужик, – то мы разделим так: твое пусть будет то, что над землею, а мое – что под землею». Чертенку этот уговор очень понравился; но хитрый-то мужичонка посеял репу. Когда пришло время жатвы, явился дьявол за своею долей, но нашел одну только поблекшую ботву, а мужичонка, очень довольный урожаем, выкопал свою репу. «На этот раз ты в выгоде, – сказал чертенок, – но на следующий раз иное будет. Твое пусть будет то, что над землею растет, а мое – что в земле». – «По мне, пожалуй!» – отвечал мужичонка. А как пришло время сева, он и посеял уж не репу, а пшеницу. Пришла жатва: мужик пошел на поле и срезал полные колосья до самой земли. Когда пришел чертенок, то нашел одно посохшее жнивье и в ярости своей забился в какое-то горное ущелье. «Так-то надо вашего брата надувать!» – сказал мужичонка, пошел и добыл клад на поле.

Однажды петух сказал своим курам:

– Отправляйтесь-ка на кухню и склюйте со стола хлебные крошки. Наша хозяйка ушла в гости.

– Нет, мы не пойдем, – ответили куры. – Если хозяйка узнает, нам достанется от нее.

– Она ничего не узнает, – возразил петух. – Давайте, полакомьтесь, а то она не дает нам ничего вкусного.

– Нет-нет, никогда! – закудахтали куры. – Не пойдем никуда!

Но петух не отставал от них и не давал им покою, пока они не вспорхнули на стол и не стали клевать хлебные крошки. Тут хозяйка вернулась домой, быстро взяла скалку, согнала кур со стола и устроила им хорошую взбучку.

Когда куры оказались во дворе, они стали жаловаться петуху:

– Разве ты не видишь, что с нами стряслось, стряслось, стряслось? – кудахтали они.

– Разве я не знал, не знал, не знал? – со смехом ответил петух.

И они разошлись в разные стороны.

Один богач устроил своей жене пышные похороны и оставил у нее на пальце драгоценное кольцо с алмазом. Жадный вор заметил это и ночью вернулся на кладбище, чтобы раскопать могилу, вскрыть гроб и снять кольцо с пальца бедной женщины. Однако кольцо сидело плотно, и ему пришлось тянуть и выкручивать его. Тут женщина и очнулась, потому что на самом деле она была не мертвая, а впала в глубокое забытье. Она села и посмотрела на незадачливого воришку, который так перепугался, что рухнул без чувств. Тогда она взяла его фонарь, пошла к себе домой и постучалась в дверь.

– Кто там? – спросил слуга.

– Это я, твоя хозяйка, – ответила она. – Открой дверь и впусти меня.

Слуга побелел как полотно, побежал в комнату хозяина и рассказал ему, что с ним случилось.

– Тебе померещилось, – сказал хозяин. – Моя жена так же не может вернуться из могилы, как и моя лошадь не может подняться по лестнице, чтобы выглянуть в окно.

Тут он услышал на лестнице стук подков, распахнул дверь и увидел свою лошадь, которая поднималась к окну. Тогда понял он, что Господь послал знамение, чтобы вразумить его, со всех ног бросился вниз, открыл дверь и обнял жену, которую считал мертвой. С тех пор они жили долго и счастливо.

Старик с женою сидели однажды перед бедным домиком: им хотелось немного отдохнуть от работы. Вдруг подъезжает к домику превосходная карета, запряженная четверкою отличных коней, и из кареты выходит богато одетый господин. Мужик поднялся, подошел к господину и спросил: «Чего вы желаете и чем вам можно услужить?» Незнакомец протянул мужику руку и сказал: «Я ничего не желаю, кроме того, чтобы хоть один раз отведать вашей деревенской стряпни. Приготовьте же мне картофель в том виде, в каком вы его сами едите, и я тогда сяду с вами за стол и с удовольствием поем картофеля». Мужик улыбнулся и сказал: «Вы, может, граф либо князь какой, а то еще и герцог? Знатным господам мало ли какие прихоти приходят в голову; а впрочем, я ваше желание исполню».

Жена его пошла в кухню и стала картофель мыть и тереть и хотела из него изготовить клёцки, как это часто водится у мужиков. Между тем, как она была занята этим, мужик сказал незнакомцу: «Пойдемте-ка со мною в мой садик – у меня еще есть там кое-какие дела». А в саду у него были накопаны ямы, и он хотел в них сажать деревья. «Разве нет у вас деток, которые могли бы вам помочь в вашей работе?» – спросил приезжий. «Нет, – отвечал мужик, – то есть был у меня сын, – добавил он, – да только уже много лет назад пропал без вести. Странный был малый: умный и сметливый, но учиться ничему не хотел и шалости у него были дурные; наконец он от меня сбежал, и с той поры я ничего о нем не слышал». Старик взял деревце, сунул его в одну из ямок и рядом с ним воткнул кол; потом подсыпал земли в ямку, утоптал ее и в трех местах подвязал деревце соломенным жгутом к колу. «Скажите же, пожалуйста, – сказал приезжий, – отчего вы так же не подвяжете то кривое, корявое деревце, которое вон там в углу почти склонилось до земли: оно бы тоже росло прямее?» Старик усмехнулся и сказал: «Что вы, сударь, по-вашему рассуждаете; сейчас и видно, что садоводством вы не изволили заниматься. То дерево уже старо и искривлено; его уж никто не выпрямит: деревья можно выправлять, только пока они молоды». – «Значит, это то же, что с вашим сыном, – сказал приезжий, – кабы вы его выправляли, пока он был молод, он бы, может быть, и не бежал от вас; а теперь, пожалуй, тоже окреп и искривился?» – «Конечно, – отвечал старик, – ведь уж много времени прошло с тех пор, как он ушел; должно быть, изменился с тех пор». – «А узнали бы вы его, кабы он к вам теперь явился?» – «Едва ли узнал бы я его в лицо, – сказал мужик, – а есть у него родимое пятно на плече, вроде боба». Когда он это проговорил, приезжий снял с себя верхнее платье, обнажил плечо и показал мужику родимое пятно в виде боба на плече своем. «Боже ты мой! – воскликнул старик. – Неужели ты точно мой сын?» – И любовь к своему детищу шевельнулась в сердце его. – «Но как же ты можешь быть моим сыном, – добавил старик, – когда ты такой большой барин и живешь в богатстве и изобилии? Каким же образом ты этого достиг?» – «Ах, батюшка, – возразил сын, – молодое деревце не было ни к какому колу привязано – оно кривым и выросло, а теперь уж и состарилось – его не выпрямишь. Вы спрашиваете, как я этого достиг? Я сделался вором. Не пугайтесь: из воров я мастер. Для меня не существует ни замок, ни задвижка; что я пожелаю иметь, то уж мое. И не подумайте, чтобы я крал, как обыденный вор: беру только от избытка богачей. Бедные люди от меня обеспечены: я скорее сам им дам от себя, нежели возьму у них. Точно так же я не трогаю того, что могу получить без труда, без хитрости и уменья». – «Ах, сынок, – сказал отец, – все же мне твое ремесло не нравится: вор – все же вор, и я могу тебя уверить, что это добром не кончится». Повел он его и к матери, и, когда та услышала, что это ее сын, она стала плакать от радости; а когда он признался ей, что он сделался вором-мастером, она стала плакать еще сильнее. Наконец она сказала: «Хотя он и вором стал, а все же он мне сын, и я рада, что мне еще раз удалось его увидеть».

Вот и сели они у дверей домика, и он еще раз поел с ними той грубой пищи, которую он давно уже не пробовал. Отец сказал при этом: «Вот если бы наш господин граф, что в замке том живет, узнал, кто ты таков и чем занимаешься, так он не стал бы тебя на руках качать, как в тот день, когда он был твоим восприемником у купели, а, верно, заставил бы тебя покачаться на веревочной петле?» – «Не беспокойтесь, батюшка, он мне ничего не сделает: я свое дело тонко знаю. Я вот и сегодня еще думаю к нему заглянуть». Когда завечерело, мастер-вор сел в свою карету и поехал в замок. Граф принял его весьма вежливо, потому что счел его за человека знатного. Когда же приезжий объяснил, кто он, граф побледнел и на некоторое время смолк. Наконец он сказал: «Ты мне крестник, поэтому я сменю гнев на милость и обойдусь с тобою мягко. Так как ты хвалишься, что ты вор-мастер, то я испытаю твое искусство; если же ты испытания не выдержишь, то награжу тебя двумя столбами с перекладиной, и придется тебе плясать на веревке под карканье воронов». – «Господин граф, – отвечал мастер-вор, – придумайте три испытания какой угодно трудности, и если я вашу задачу не разрешу, то делайте со мною все что вам угодно». Граф на несколько минут задумался, потом сказал: «Ладно! Прежде всего ты должен увести моего парадного коня из конюшни; затем из-под меня и моей супруги ты должен во время сна выкрасть простыни с постели, да так, чтобы мы не заметили, да при этом еще снять с пальца у моей жены ее обручальное кольцо; в-третьих, наконец, ты должен украсть священника и причетника из церкви. Запомни хорошенько, ведь тут дело о твоей голове идет».

Мастер отправился в ближайший город; там он купил одежду у старой крестьянки и нарядился бабой. Размалевал себе лицо, да еще и рябины подделал, так что никто бы не мог его узнать. Затем наполнил бочонок старым венгерским вином, в которое еще подмешал очень сильного усыпительного зелья. Бочонок взвалил он себе на спину, поверх котомки, и, кое-как переваливаясь и ковыляя, направился к графскому замку. Было уже темно, когда он туда добрел; он присел во дворе на камень, стал покашливать старческим кашлем и потирал руки, будто бы озябнувшие. И на том же дворе, перед входом в конюшню, расположились около огня солдаты, которые стерегли заветного коня; один из них заметил старуху и крикнул ей: «Подойди сюда, тетка, погрейся около нашего огня! Небось и ночлега-то у тебя нет, и ночуешь-то ты где придется?» Старуха заковыляла к ним, попросила отвязать у ней со спины котомку и подсела к их огню. «Что у тебя там в бочонке, старая карга?» – спросил один из солдат. «Вина глоток, – отвечала она, – я им торгую, тем и питаюсь; вот и вам за денежки да за доброе слово охотно дам по стаканчику». – «А ну-ка! – сказал солдат и, отведав стаканчик, крикнул: – Коли вино-то окажется хорошим, так я не прочь и другой стаканчик опрокинуть!» – и велел себе еще налить, и все товарищи последовали его примеру. – «Эй вы, там, камрады! – крикнул кто-то из солдат тем, что в конюшне сидели. – Тут тетка пришла, винца принесла, такого, что, пожалуй, еще старше ее будет, испейте глоточек! Ей-ей, лучше нашего огня греет!» Старуха не поленилась свой бочонок и в конюшню снести. А там – один солдат сидел на оседланном графском коне верхом, другой держал коня под уздцы, а третий за хвост его ухватил. Старушка стала подносить им сколько было их душе угодно – пока весь бочонок не опорожнился. Вскоре один из них выпустил узду из рук, прилег наземь и захрапел; другой – хвост из рук выпустил и захрапел еще громче того. Тот, что на коне был, хотя и усидел в седле, но ткнулся головой в гриву коня, заснул и сопел, словно кузнечный мех. Те, что сидели на дворе, вокруг огня, давно уже спали, растянулись по земле и не шевелились, словно окаменели. Увидев это, мастер-вор дал одному вместо узды веревку в руки, другому вместо хвоста – пучок соломы; но что ему было делать с тем, который на коне сидел верхом? Сбросить его – так, пожалуй, еще проснется да крик подымет! Он ухитрился вот как: распустил подпругу, подвязал к седлу пару веревок, прикрепив их к кольцам в стене конюшни, потом подтянул сонного солдата вместе с седлом вверх, а веревки закрепил к столбу. Затем легохонько отцепил коня от цепи, обмотал ему копыта старыми тряпками, чтобы звон подков о мостовую не разбудил всех в замке, потом вывел осторожно коня из конюшни, вскочил на него – и был таков.

На рассвете мастер-вор прискакал на уведенном коне в замок. А граф только что встал и стоял у окна. «Здравствуйте, господин граф, – крикнул мастер-вор, – вот тот конь, которого я благополучно увел из вашей конюшни. Да не угодно ли будет вам взглянуть, как славно ваши солдаты там лежат да спят, а если вам угодно будет заглянуть в конюшню, то вы увидите, как там удобно устроились и те, что сторожили вашего коня». Графу пришлось смеяться, затем он сказал: «Ну что же? Раз удалось тебе, но в другой раз не так-то легко с рук сойдет. И я предупреждаю тебя, что если встречусь с тобою, как с вором, то и поступлю с тобою как с вором». Когда в тот день вечером графиня легла в постель, она крепко стиснула ту руку, на которой у ней было надето ее обручальное кольцо, и граф сказал ей: «Все двери заперты на ключи и задвижки; а я сам не лягу спать, а буду поджидать вора; ну а если он задумает влезть в окно, то я застрелю его на месте». Мастер же с наступлением темноты направился к виселице, снял из петли горемыку, который там висел, и на спине потащил его в замок. Там он подставил лестницу прямо к окошку графской опочивальни, посадил себе мертвеца на плечи и начал всходить по лестнице. Когда он поднялся настолько высоко, что голова мертвеца появилась в окне опочивальни, граф, который лежал в постели и прислушивался, выстрелил из пистолета; мастер-вор сейчас же сбросил мертвеца с лестницы, спрыгнул и сам и притаился за углом. Тем временем месяц уже взошел, и он мог очень ясно видеть, как граф из окошка вылез на лестницу, спустился с нее и потащил мертвеца в сад. Там стал он рыть яму, в которую хотел его опустить. «Теперь, – сказал вор, – самое настоящее время!» – проворно выскочил из своего угла, взобрался на лестницу и прямо в опочивальню к графине. «Голубушка, – заговорил он голосом графа, – вора-то я убил, но ведь он все же мне крестник, и был-то он скорее плутом, нежели злодеем; а потому и не хочу я предать его на общий позор, да и бедных родителей его жалко. Вот я до рассвета и думаю сам похоронить его в саду, чтобы огласки не было. Дай, кстати, мне и простыню из-под себя, я заверну в нее покойника и зарою его как собаку». Графиня отдала ему простыню. «А знаешь ли что? – сказал вдруг мнимый граф. – На меня порыв великодушия нашел: давай мне и кольцо свое! Этот несчастный из-за кольца жизни не пожалел, так уж пусть возьмет его с собой и в могилу!» Графиня не хотела перечить графу и хоть очень неохотно, но все же сняла с пальца кольцо и отдала его вору. Тот улизнул с кольцом и простынею и благополучно прибыл домой, прежде чем граф покончил в саду свою могильщицкую работу.

Какое лицо вытянул на другое утро граф, когда мастер-вор пришел к нему и подал ему свои трофеи. «Да ты что же? Колдун, что ли? – спросил он у вора. – Кто тебя вывел из могилы, в которую я сам тебя опустил? Кто оживил тебя?» – «Меня вы не изволили опускать в могилу, – сказал вор, – вы в ней похоронили висельника». И рассказал графу в подробности, как все было; и граф должен был отдать справедливость его чрезвычайной ловкости и хитрости. «Но ведь это еще не все! – добавил он. – Тебе еще предстоит разрешить третью задачу, и если это тебе не удастся, то остальное тебя не спасет!» Мастер-вор только усмехнулся и ничего не ответил графу.

С наступлением ночи вор явился с длинным мешком за спиною, с большим узлом под мышкою и с фонарем в руке к сельской церкви. В мешке у него были раки, в узле коротенькие восковые свечки. Он присел на кладбище, вытащил рака из мешка, а из узла восковую свечку, которую и прилепил ему на спину, потом зажег свечку, опустил рака на землю и пустил его ползать. Затем точно то же самое сделал он и с другим раком – и так распустил всех раков по кладбищу. Потом он накинул на себя длинную черную одежду – нечто вроде монашеской рясы – и прилепил себе седую бороду к подбородку. Сделавшись совершенно неузнаваемым, он взял мешок, в котором принес раков, вошел в церковь и поднялся на кафедру. Часы на башне ударили полночь и едва только замер последний удар, вор стал с кафедры кричать громким и зычным голосом: «Услышьте все вы, люди грешные! Пришел конец свету, светопреставление близится: услышьте, услышьте! Кто желает через меня попасть в рай небесный, тот полезай в мой мешок! Я там привратником служу – я отпираю и запираю врата рая. Вон взгляните, по Божьей ниве уже бродят умершие и собирают свои косточки. Придите, придите и полезайте в мой мешок – пришел конец миру!» Крик этот разнесся по всей деревне. Пастор и причетник, которые жили поблизости церкви, услышали первые; а когда они при этом еще увидели свечи, которые всюду мелькали по кладбищу, то поняли, что свершается нечто необычайное, и вошли в церковь. Они с минуту прислушались к той проповеди, которая раздавалась с кафедры, и затем причетник подошел к пастору и сказал: «Недурно бы нам воспользоваться случаем и пробраться бы в рай прежде, чем наступит светопреставление». – «Ну конечно! – отвечал пастор. – Я и сам так же думаю, и если вы хотите, мы с вами сейчас и в путь!» – «Извольте, – отвечал причетник, – но вам, господин пастор, вперед идти; а я за вами следом». Пастор и пошел вперед и взошел на кафедру, где мастер-вор и открыл ему мешок. Пастор влез в него первый, а за ним причетник. Тогда наш хитрец крепко завязал их в мешке, ухватил его за конец и поволок по лестнице с кафедры; и каждый раз, как оба дурня стукались головами о ступени, вор кричал: «Теперь уж переходим через горы». Затем протащил их и через деревню и, перетаскивая через лужи, говорил: «Теперь несемся через влажные облака». А когда стал их втаскивать вверх по лестнице замка, он воскликнул: «Теперь уж взбираемся на небесную лестницу и скоро вступим на первый двор рая». Взобравшись на самый верх, он покинул мешок на голубятне, и когда голуби стали кругом летать, он сказал: «Слышите ли, как ангелы радуются и крылами машут». Затем он задвинул задвижку и ушел.

На другое утро пришел он к графу и сказал ему, что и третью задачу он выполнил и пастора вместе с причетником унес из церкви. «А куда же ты их девал?» – «Они оба, засаженные в мешок, теперь находятся у вас на голубятне и воображают себе, что они унесены на небо». Граф поднялся наверх и убедился в том, что вор не обманул его. Когда пастор и причетник были из мешка выпущены, граф обратился к вору и сказал: «Ну ты из воров вор и точно разрешил заданную тебе задачу. На этот раз ты выпутался из дела благополучно; но все же уходи из моего графства, потому что если ты опять за то же примешься, то можешь смело рассчитывать на виселицу». Мастер-вор распрощался со своими родителями, опять ушел бродить по белу свету, и никто уже ничего более о нем не слышал.

Однажды вечером молодой барабанщик вышел один в поле и пришел к озеру; тут увидел он, что на берегу лежат три кусочка белого холста. «Какое полотно-то тонкое», – сказал он и один из этих кусочков сунул в карман. Он пошел домой, о своей находке и думать забыл и преспокойно улегся в постель. Чуть только стал он засыпать, ему почудилось, что кто-то зовет его по имени. Он стал прислушиваться и расслышал тоненький голосок, который кричал ему: «Барабанщик, а барабанщик, вставай!» Ночь была темная, и он никого не мог видеть, но ему показалось, что перед его кроватью носится какая-то легкая тень. «Чего тебе от меня нужно?» – спросил он. «Отдай мне мою рубашку, – отвечал ему голос, – ту самую, которую ты вчера унес с озера». – «Ты ее получишь, если скажешь мне, кто ты». – «Ах, – воскликнул опять тот же голос, – я дочь могущественного короля, но попалась в руки ведьмы и вынуждена жить на стеклянной горе. Каждый день я должна вместе с моими двумя сестрами купаться в озере, но без моей рубашки я не могу с озера улететь. Сестры уже полетели домой, а я должна была отстать от них. Прошу тебя, отдай мне мою рубашку. – «Успокойся, бедняжка, – сказал барабанщик, – охотно возвращу тебе твою рубашку». И подал ей рубашку в темноте. Она быстро схватила ее и хотела с нею умчаться. «Обожди минутку, – сказал он ей, – быть может, я могу тебе помочь?» – «Помочь ты мне можешь только тогда, когда ты поднимешься на стеклянную гору и избавишь меня из-под власти ведьмы. Но тебе не дойти до той горы, да если бы ты и пришел к ней, так на нее не взберешься». – «Захочу, так взберусь! – сказал барабанщик. – Мне тебя жалко, а страху я не ведаю. Но ведь я не знаю дороги к той стеклянной горе!» – «Дорога идет лесом, в котором живут людоеды, – отвечал голос, – и больше я ничего тебе не смею сказать». Затем он услышал, как она улетела.

На рассвете барабанщик поднялся, повесил свой барабан через плечо и бесстрашно двинулся внутрь того леса, в котором жили людоеды. Пройдя по нему известное пространство и не видя ни одного великана, барабанщик подумал: «Надо мне этих негодяев разбудить». Принялся за барабан и давай выбивать на нем такую дробь, что птицы с криком взвились с деревьев. Вскоре после того из травы поднялся и великан, который в траве спал, – поднялся и стал с сосною вровень. «Козявка этакая! – крикнул великан. – Как смеешь ты тут барабанить? Самый-то сладкий сон мой нарушил!» – «Я потому и барабанил, чтобы указать путь многотысячному войску, которое идет за мною следом», – отвечал барабанщик. «А тем чего же нужно в моем лесу?» – спросил великан. «Они хотят лес от тебя очистить и карачун прописать». – «Ого! Да я вас всех, как мурашей, растопчу!» – «Ты воображаешь себе, что мог бы против них что-нибудь сделать? – сказал барабанщик. – Да ведь если ты нагнешься, чтобы хоть одного ухватить, то он отпрыгнет и спрячется; а чуть ты спать ляжешь, они из всех кустов повылезут и полезут на тебя: у каждого в руках стальной молоток, и этими молотками они тебе живо прошибут череп». Великан нахмурился и подумал: «Коли я с этим хитрым народом схвачусь – так, пожалуй, и точно бы мне зла какого не приключилось? Волка и медведя я задушить могу, а от этих червяков отбиться мудрено». «Слышь-ка, маленький человек, – сказал великан, – ступай назад, я обещаю тебе, что впредь не трону ни тебя, ни твоих товарищей, и если ты еще чего-нибудь желаешь, то говори смело: я не прочь кое-что сделать для твоего удовольствия». – «Ноги у тебя длинные, – сказал барабанщик, – и ты можешь бегать скорее меня; так вот снеси меня к стеклянной горе, а я подам моим товарищам знак, чтобы они отступили и на этот раз оставили тебя в покое». – «Ступай сюда, червяк, – сказал великан, – садись на мое плечо, и я понесу тебя туда, куда ты желаешь». Великан его поднял, и барабанщик, сидя у него на плече, стал барабанить, что ему в голову взбрело. Великан подумал: «Это он дает своим знак к отступлению». Немного спустя на пути им попался другой великан, который засунул барабанщика в петлицу своей одежды. Наш смельчак ухватился за пуговицу, которая была величиною с доброе блюдо, держался крепко и превесело посматривал кругом. Затем пришли они к третьему великану, который вынул барабанщика из петлицы и посадил на поля своей шляпы, и стал там барабанщик взад и вперед расхаживать и поверх деревьев поглядывать, и когда увидел гору в синей дали, то подумал: «Это, вероятно, и есть стеклянная гора!» – И не ошибся. Великан всего только два шага переступил, как они уже очутились у подошвы горы, где барабанщик и был ссажен на землю. Барабанщик потребовал, чтобы он его отнес на самую вершину горы; но великан только потряс головою, проворчал что-то себе в бороду и ушел в лес.

Вот и стал бедняк перед горой, которая была настолько высока, как если бы три горы были поставлены одна на другую, и притом гладкая, как зеркало; он решительно не знал, как ему на ту гору подняться. Попытался было лезть – напрасно: все соскальзывал вниз. «Вот кабы теперь птицей быть!» – думал он; но что в том толку? Крылья от думы не отрастут! Между тем как он стоял так без всякой пользы и без помощи, он вдруг увидел невдалеке двоих людей, которые горячо между собою спорили. Он подошел к ним и увидел, что они спорят из-за седла, которое перед ними лежало, и что каждый заявлял на него свои притязания. «Ну что вы за дурачье! – сказал он. – Ссоритесь из-за седла, а у вас и лошади-то нет!» – «Как из-за этакого седла не спорить?! – отвечал один из споривших. – Ведь тому, кто на него сядет, стоит только пожелать где-нибудь очутиться, хоть будь то на краю света, так мигом там и очутится! И это седло принадлежит нам обоим, очередь на нем ехать теперь за мною; а вот он этого-то и не хочет допустить». – «Так я же сейчас решу ваш спор», – сказал барабанщик; отошел немного далее и воткнул белую палку в землю. Затем он вернулся и сказал: «Вот бегите к этой цели – кто первый добежит, тот пусть на седле и едет!» Они-то пустились во весь мах, но едва отбежали они несколько шагов, как барабанщик вскочил в седло, пожелал очутиться на стеклянной горе и в один миг уже был там. На вершине горы расстилалась равнина; на той равнине стоял старый каменный дом; перед домом – большой рыбный пруд, а позади дома – мрачный лес. Не увидел он там ни людей, ни зверей – все было тихо кругом, только ветер шумел в лесу да облака проносились почти над головою его. Он подошел к дому и постучал у дверей. Когда он в третий раз постучал, дверь отперла ему старуха, темнолицая и с красными глазами; на ее длинном носу надеты были очки; она пристально на него взглянула и затем спросила, чего он желает? «Желаю, чтобы меня ты впустила, накормила и спать положила», – отвечал барабанщик. «Все это ты получишь, – сказала старуха, – если за это выполнишь мне три работы». – «А почему же нет? – сказал он. – Я никакой работы не пугаюсь, как бы ни была она трудна!» Старуха его впустила, дала ему поесть, а вечером дала и хорошую постель. Поутру, когда он выспался, старуха сняла со своего жесткого пальца наперсток, подала его барабанщику и сказала: «Ступай-ка теперь на работу и вычерпай мне весь пруд этим наперстком; до наступления ночи твоя работа должна быть окончена, а все те рыбы, которые в пруду, должны быть вынуты и разложены в порядок, по их величине и породе». «Диковинная работа!» – подумал барабанщик, однако же пошел к пруду и начал вычерпывать пруд. Он черпал все утро, да много ли наперстком сделаешь – хоть тысячу лет черпай. В полдень он подумал: «Все это я делаю попусту и решительно все равно, буду ли я или не буду работать». Прекратил работу и присел. Тут вышла к нему девушка из дома, поставила около него корзину с едою и сказала: «Что ты тут сидишь такой печальный?» Он глянул на нее и заметил, что она была дивно хороша. «Да вот, и с первой работой не могу сладить – что же будет с другими? Я вышел на поиски королевны, которая, должно быть, здесь живет; но я ее здесь не нашел и потому думаю отправиться далее». – «Останься здесь, – сказала девушка, – я тебе в беде твоей помогу. Ты, видно, устал, так положи голову ко мне на колени и усни. Когда ты проснешься, твоя работа уже будет закончена». Барабанщику это повторять не пришлось. Как только он сомкнул глаза, она повернула волшебное кольцо и проговорила: «Вода вверх из пруда, а рыбы – сюда!» И тотчас же вода белым туманом поднялась вверх из пруда и слилась с остальными облаками, а рыбы заплескались, выскочили на берег и стали друг к дружке укладываться по величине и сортам. Когда барабанщик проснулся, то увидел с изумлением, что все было выполнено. Девушка же сказала: «Одна из рыб лежит не рядом с другими, а совсем отдельно. Когда сегодня вечером придет старуха и увидит, что все сделано, чего она желала, то она спросит: «Что значит эта рыба, лежащая отдельно?» Тогда ты брось ей эту рыбу в лицо и скажи: «Эта рыба для тебя, старая ведьма». И точно: пришла вечером старуха, задала этот вопрос – и он ей бросил рыбу в лицо. Она прикинулась, будто этого не заметила, и смолчала, однако же посмотрела на него очень злобно. На другое утро она сказала: «Вчера тебе легка была работа – надо тебе задать работу потяжелее. Сегодня должен ты весь лес вырубить, дрова перерубить и сложить в сажени, и к вечеру же все должно быть готово». Она дала ему топор, колотушку и два клина. Но топор был свинцовый, а колотушки и клинья – жестяные. Когда он начал работать, топор свернулся набок, а колотушка и клинья сплющились. Он не знал, как ему и быть, но в полдень опять пришла та же девушка с едою и утешила его. «Положи голову ко мне на колени и усни, – сказала она, – проснешься, так вся работа уж будет сделана». Она повернула свое волшебное кольцо – и в тот же миг весь лес рухнул с треском, сам собою изрубился на поленья и уложился в сажени; можно было подумать, что ту работу выполняют какие-то незримые великаны. Когда он проснулся, девушка сказала ему: «Видишь, дрова все сложены в порядок; только одна ветка осталась неубранной, и если сегодня вечером старуха придет и спросит, зачем тут эта ветка, то ты ее ударь этой веткой и скажи: «Про тебя она припасена, ведьма!» Старуха пришла и сказала: «Видишь ли, как работа была легка? А это что за ветка и для чего она там лежит?» – «Для тебя она припасена, старая ведьма!» – сказал барабанщик и ударил ее этой веткой. Однако она сделала вид, будто этого удара и не почувствовала, ехидно засмеялась и сказала: «Завтра утром ты должен все эти дрова сложить в один костер и сжечь». Он поднялся на рассвете и тотчас же начал сносить дрова в кучу, но может ли один человек снести целый лес? Работа, конечно, не двигалась. Но и в этой беде девушка его не покинула: она принесла ему в полдень его еду, и когда он поел, то положил голову к ней на колени и уснул. При его пробуждении весь необъятный костер горел громадным пламенем, которое поднималось языками к самому небу. «Послушай-ка меня, – сказала девушка, – когда ведьма придет, то будет тебе делать разные поручения, и если ты без страха будешь исполнять ее желания, то она ничего тебе не посмеет сделать, а если ты побоишься, то огонь тебя не пощадит. Под конец, все выполнив, схвати ее самоё на руки и швырни в самое пламя». Девушка ушла, а старуха как раз подоспела: «У-у! Зябну я! – сказала она. – Ну вот это огонь так огонь! И горит, и греет мои старые кости – хорошо таково! Но вон там, видишь, лежит чурбан, который гореть не хочет, – достань-ка мне его оттуда! Коли это выполнишь, так ты и свободен и можешь идти куда угодно. Ну-ка, валяй живей в огонь!» Барабанщик и не задумался, разом махнул в огонь, но огонь его не коснулся – даже и волос не опалил. Он вытащил чурбан из пламени и бросил его в сторону. Но едва только чурбан земли коснулся, как обернулся красной девицей – той самой, которая ему в нужде помощь оказывала, и по ее одеждам, блиставшим от золота, он сообразил, что она и была королевна. Но старуха опять ехидно засмеялась и сказала: «Ты уж думаешь, что добился ее? Нет еще, погоди!» И она хотела броситься к девушке и унести ее, но он не допустил: схватил ведьму обеими руками, приподнял и швырнул ее в самое пекло – и пламя мигом ее охватило, словно обрадованное тем, что ему ведьма досталась в добычу.

Затем королевна посмотрела на барабанщика, и когда увидела, что он был красивый юноша, да подумала, что он жизнь свою подвергал опасности ради ее спасения, то протянула ему руку и сказала: «Ты на всё для меня решился, но и я тоже на все для тебя готова. Если ты обещаешь быть мне верным, то будешь моим супругом. В богатствах у нас нет недостатка; нам довольно и того, что здесь ведьма успела скопить». Тут она повела его в дом, в котором стояли сундуки и ящики, наполненные сокровищами ведьмы. Ни серебра, ни золота они не тронули, а взяли себе только драгоценные камни; и не захотели они оставаться на стеклянной горе, а потому он и сказал ей: «Садись ко мне в седло, и мы слетим с тобою вниз, как птицы». – «Не нравится мне твое старое седло, – сказала она, – да и мне стоит только повернуть мое волшебное кольцо, то мы сейчас и очутимся дома». – «Ну и отлично! – отвечал ей барабанщик. – Так пожелай, чтобы мы очутились перед городскими воротами». В один миг они там и очутились; барабанщик же сказал: «Подожди меня здесь на поле, я сейчас вернусь: схожу только к родителям моим и дам им о себе весть». – «Прошу тебя, – сказала ему королевна, – не целуй своих родителей при свидании с ними в правую щеку, ибо иначе ты все позабудешь и оставишь меня здесь одинокую и покинутую среди поля». – «Как могу я тебя позабыть?» – сказал он и дал ей слово, что он очень скоро вернется. Когда он вступил в отеческий дом, никто не узнал его – так он переменился, потому что три дня, проведенные им на стеклянной горе, равнялись трем годам. Наконец его кое-как узнали родители, бросились ему на шею, и он так был взволнован этой встречей, что расцеловал их в обе щеки, совсем позабыв о предостережениях своей милой. И точно, как только он поцеловал их в правую щеку, у него королевна и из памяти вон. Он вывернул свои карманы и выложил на стол пригоршнями самые большие драгоценные камни. Родители его не знали даже, куда им и девать такое богатство. Отец его выстроил наконец великолепный замок, окруженный садом, среди лесов, лугов и полей, в нем бы и князю жить было не стыдно. А когда замок был готов, мать сказала: «Я тебе подыскала девушку, и через три дня мы сыграем твою свадьбу». И сын оказался вполне готовым исполнить желание родителей.

А бедная королевна долго-долго стояла на поле перед городом, выжидая возвращения юноши. Когда завечерело, она сказала себе: «Вероятно, он поцеловал своих родителей в правую щеку и позабыл обо мне». Ее сердце было переполнено скорбью, и она пожелала удалиться в уединенный домик в лесу – не хотела даже вернуться ко двору своего отца. Каждый вечер ходила она в город и проходила мимо его дома; иногда он и видел ее, да уж не узнавал. Наконец она услышала, как стали люди поговаривать: «Завтра будут праздновать его свадьбу». Тогда она сказала: «Я хочу попытаться вновь возвратить себе его сердце». В первый день свадьбы она повернула свое волшебное кольцо и сказала: «Платье – блестящее, как солнце». И тотчас явилось перед ней платье, такое блестящее, как будто оно было соткано из одних солнечных лучей. Когда все гости были уже в сборе, королевна вступила в зал. Все дивились чудному платью, и более всего сама невеста, а так как она очень любила красивые платья, то пошла к незнакомке и спросила, не продаст ли она ей свое платье? «За деньги не продам, – отвечала та, – но если первую ночь мне дозволено будет провести у двери жениховой опочивальни, то я платье даром отдам». Невеста должна была согласиться на ее требование, однако же примешала сонного зелья в то вино, которое жених выпивал на ночь, и барабанщик впал в глубокий сон. Когда все кругом стихло, королевна присела у двери опочивальни жениха, приотворила дверь немного и проговорила:

Барабанщик, милый мой!Иль уж позабыл ты,Как тебя спасала я,Берегла от ведьмы?Как ты клялся верным быть?Клялся ввек не изменить?

Но все было напрасно. Барабанщик не просыпался, и королевна с рассветом должна была уйти, не добившись своей цели. На другой день она опять повернула свое волшебное кольцо и проговорила: «Платье – серебряное, как месяц». Когда она явилась на свадебное празднество в платье, нежном по оттенку, как лунный свет, она опять возбудила в невесте желание приобрести это платье и уступила его за разрешение и вторую ночь провести там же, где провела первую. И вот снова стала она взывать среди ночной тишины:

Барабанщик, милый мой!Иль уж позабыл ты,Как тебя спасала я,Берегла от ведьмы?Как ты клялся верным быть?Клялся ввек не изменить?

Но он был опять опоен сонным зельем – и пробудить его было невозможно. Печальная, удалилась она утром в свой уединенный лесной домик. Однако же люди в доме слышали ее жалобные стоны и рассказали о том жениху, при этом ему пояснили, что он и не мог ничего слышать, потому что ему было подсыпано сонное зелье в вино. На третий вечер опять повернула королевна свое волшебное кольцо и сказала: «Платье – мерцающее, как звезды». Когда она в этом платье явилась на празднество, невеста совсем потеряла голову, тем более что оно великолепием своим далеко превосходило оба первые платья, и сказала: «Я непременно должна его иметь!» Королевна отдала и это платье за разрешение провести ночь у дверей спальни жениха. Но на этот раз жених не выпил вина, которое ему поднесено было перед отходом ко сну: он вылил его за кровать. И когда все в доме затихло, тогда он услышал взывающий к нему голос:

Барабанщик, милый мой!Иль уж позабыл ты,Как тебя спасала я,Берегла от ведьмы?Как ты клялся верным быть?Клялся ввек не изменить?

И вдруг сознание его прояснилось. «Ах, – воскликнул он, – как мог я так бесчестно поступить! Видно, что этот поцелуй в правую щеку при свидании с моими родителями меня отуманил! Он – главная причина моего вероломства!» Тут он вскочил, взял королевну за руку и привел ее к кровати своих родителей. «Вот моя настоящая невеста! И если я женюсь на другой, то поступлю весьма дурно!» – так сказал он. Родители, услыхав от него, как было дело, согласились. Тотчас вновь зажжены были свечи в зале, принесены были и литавры, и трубы, друзей и родных вновь пригласили явиться на истинную свадьбу, которую и отпраздновали очень шумно и весело. Отвергнутой невесте в виде вознаграждения были предоставлены чудные платья королевны – и та была очень довольна.

Некогда, когда Господь Бог сам жил на земле и сама земля была гораздо плодороднее, чем теперь, тогда в колосе было не пятьдесят-шестьдесят, а четыреста-пятьсот зерен. Тогда и зерна на стебле шли снизу и доверху, и весь этот стебель составлял один сплошной колос. Но, как водится между людьми, в изобилии они не придают значения благодати Божией – становятся по отношению к ней равнодушными и легкомысленными. Однажды шла какая-то женщина мимо хлебного поля, и ее ребенок, бежавший около нее вприпрыжку, свалился в лужу и запачкал себе одежонку. Тогда мать сорвала полную горсть чудных колосьев и вычистила ими платье ребенка. Когда Господь, как раз в это время проходивший мимо, увидел, что она делает, то Он разгневался и сказал: «Отныне стебли хлебных растений не должны более иметь колосьев, люди недостойны ниспосылаемых им благ». Находившиеся в ту пору вблизи от Господа перепугались, пали перед Ним на колени и молили, чтобы Он хоть что-нибудь оставил на конце стебля у хлебных растений: «Если мы сами даже и недостойны того, то даруй ради ни в чем не повинных кур, а не то им придется помереть с голоду». Господь, который уже вперед знал, что куры будут в зерне нуждаться, снизошел на эту просьбу. Вот наверху-то стебля и до сих пор еще остался колос в таком виде, как он теперь растет.

Богатый мужик стоял однажды у себя во дворе и окидывал взглядом свои поля и сады: хлеба были всюду чудесные, а плодовые деревья гнулись под множеством плодов. Зерно прошлого года еще такими грудами лежало на чердаке, что балки едва выносили его тяжесть. Потом пошел он в хлев: там стояли откормленные быки, жирные коровы, сытые, гладкие лошади. Вернулся он в свою комнату, бросил взгляд на железные сундуки, в которых лежали его деньги. В то время как он там стоял, озирая свое богатство, вдруг кто-то сильно постучался к нему; но постучался не в дверь его комнаты, а в дверь его сердца… И та дверь отворилась, и он услышал голос, говоривший ему: «Много ли пользы принесло твоим близким все твое богатство? Снисходил ли ты к нужде бедных? Делился ли ты своим хлебом с голодными? Довольствовался ли ты тем, чем обладал, или желал все большего?» Сердце не замедлило ответом на вопросы того голоса: «Да, я был жесток и неумолим и никогда не делал добра моим близким. Когда приходил ко мне бедняк, я отвращал от него взоры. О Боге я позабыл и думал только об увеличении моего богатства. И если бы даже мне принадлежало все то, что существует в подсолнечном мире, мне и того было бы мало…» Услышав этот ответ сердца, мужик страшно перепугался: колена начали у него дрожать, и он должен был присесть на лавку. Тут кто-то опять постучал, но на этот раз у дверей комнаты. То был его сосед, бедняк, у которого на руках была охапка деток, которых он не мог пропитать. «Знаю я, – думал бедняк, – сосед у меня богат, но и жесток, не думаю, чтобы он мне помог; но детки мои хлеба просят, так вот, надо попытаться…» И вот он сказал богачу: «Знаю я, что ты нелегко расстаешься со своим добром, но я нахожусь в положении безвыходном: дети мои голодают – ссуди ты меня четырьмя мерами ржи». Богач долго и пристально смотрел на него – и первый луч доброты стал по капельке растоплять ледяную кору скупости. «Четырех мер взаймы я тебе не дам, – сказал он, – а подарю тебе целых восемь мер, но обязав тебя одним условием». – «Что должен я сделать?» – спросил бедняк. «Когда я умру, ты должен будешь провести три ночи на моей могиле». Не совсем по сердцу бедняку пришлось это условие; но в той нужде, в которой он находился, он готов был на все согласиться; итак, он отвечал богачу утвердительно и понес хлеб домой.

Казалось, что богач предвидел то, что его ожидало: три дня спустя он умер скоропостижно; никто не знал, как это случилось, но никто и не думал о нем горевать. Когда богача похоронили, бедняк вспомнил свое обещание; он бы и не прочь был с этим обещанием развязаться, но он думал так: «Он оказался по отношению к тебе добрым, ты насытил своих голодных деток его хлебом, да если бы этого не было – ты дал обещание и должен его сдержать». С наступлением ночи пошел он на кладбище и присел на могильный холм богача. Кругом была тишина; только месяц светил на могилы да изредка пролетала сова, оглашая воздух своим жалобным криком. При восходе солнца бедняк благополучно вернулся домой; и вторая ночь прошла точно так же спокойно. Под вечер третьего дня бедняку было как-то особенно жутко: ему все казалось, что ему еще предстоит пережить что-то страшное. Подойдя к кладбищу, он увидел у его ограды человека, совершенно ему незнакомого. Он был уж немолод: лицо все в рябинах, а глаза вострые, так и горят. Весь он был окутан в старый плащ, из-под которого были видны только сапоги со шпорами. «Чего вам здесь надо? – спросил у него бедняк. – Или вам не страшно на пустом кладбище?» – «Ничего мне не надо, – отвечал незнакомец, – и бояться мне нечего. Я отставной солдат и собираюсь здесь провести ночь, потому что у меня нет другого приюта». – «Коли вы точно ничего не боитесь, так проведите ночь со мною и помогите мне стеречь одну могилу». – «Стоять на страже – солдатское дело, – отвечал тот, – и что бы ни случилось с нами, хорошее или дурное, мы все поделим сообща». Ударили по рукам и сели рядком на могилу.

Все было тихо до полуночи, а в полночь раздался вдруг в воздухе резкий свист, и оба стража увидели перед собой дьявола, который явился перед ними в своем настоящем виде. «Прочь отсюда, негодяи! – крикнул он им. – Тот, кто лежит в этой могиле, давно уж принадлежит мне: я унесу его с собою, а если вы не отойдете прочь, то и вам обоим сверну шею». – «Господин с красным пером, – заговорил солдат, – вы мне не начальник, и я не обязан вас слушаться; ну а страху я покамест еще не научился. Ступай-ка своей дорогой, а мы здесь останемся». Дьявол подумал: «Золотом, пожалуй, скорее этих оборванцев сманишь». И, значительно понизив голос, спросил их по-приятельски, не согласятся ли они сойти со своего места, если он им предложит кошелек, полный золота. «Это другое дело! – сказал солдат. – Но ведь кошельком, полным золота, нас не удовлетворишь; вот если ты желаешь дать нам столько золота, сколько влезет в один из моих сапогов, так мы тебе очистим место и уйдем». – «Да столько-то у меня с собой не найдется, – сказал дьявол, – но я сейчас вам принесу; в соседнем городе живет у меня приятель-меняла; тот меня охотно ссудит золотом на время». Когда дьявол исчез, солдат снял сапог с левой ноги и сказал: «Давай-ка мы наклеим нос черномазому; подай сюда ножик, куманек». Он обрезал подошву у сапога и поставил сапог в высокую траву, на краю полузаросшей ямы. «Вот так-то ладно, – сказал он, – теперь пускай приходит нечистая сила!»

Оба опять уселись и стали ждать, и немного спустя явился дьявол с мешочком золота в руках. «Высыпай сюда, – сказал солдат и чуть-чуть приподнял сапог вверх, – да только этого недостаточно будет». Дьявол опорожнил мешок, золото просыпалось сквозь сапог, а сапог оказался пустым. «Глупый дьявол! – воскликнул солдат. – Этого не хватит, разве я тебе этого тотчас же не сказал? Возвращайся туда же, да больше приноси». Покачал дьявол головою, опять улетел и через час вернулся с еще большим мешком золота под мышкою. «Пополнится маленько, – сказал солдат, – но я сомневаюсь, чтобы этого хватило сапог заполнить». Золото зазвенело, падая вовнутрь голенища, но сапог все же оставался пустым. Дьявол и сам в него заглянул своими огненными очами и убедился в том, что сапог был действительно пуст. «Ужасно у тебя икры толсты», – воскликнул он, искривя рот со злости. «А ты небось думал, что у меня ноги-то лошадиные, как у тебя? – возразил ему солдат. – А с коих пор ты стал таким скрягой? Тащи скорее сюда денег побольше, а не то из нашей сделки ничего не выйдет». И опять улетел дьявол. На этот раз он пробыл долее в отсутствии и когда наконец явился, то кряхтел под тяжестью мешка, который тащил на плече. Он высыпал все золото из мешка в сапог, который точно так же мало наполнился, как и прежде. Он пришел в ярость и хотел вырвать сапог из рук солдата, но в то же мгновение на востоке прорезался первый луч восходящего солнца, и злой дух улетел с громким воплем. Грешная душа богача была от дьявола избавлена.

Бедняк хотел было поделить золото пополам, но солдат сказал: «Отдай бедным мою долю; а я к тебе переселюсь в хижину, и мы с остальною долею проживем мирно и тихо, пока Господь грехи наши потерпит».

Жил да был на свете король, а у него была дочка. И велел тот король устроить стеклянную гору и сказал, что кто на ту гору взбежит, не упавши, тот и бери его дочку в жены. И был такой человек, который королевну очень любил; он и спросил у короля, может ли он получить руку его дочери. «Отчего же? – сказал король. – Если ты можешь взбежать на ту стеклянную гору и не упадешь, тогда ты можешь на ней жениться». Тогда сказала королевна, что она сама с ним хочет на ту гору взбежать, чтобы поддержать его, если он падать станет. И вот побежали они вместе, и когда уж были на средине горы, королевна поскользнулась, упала, а гора стеклянная под нею разверзлась, и она туда провалилась, и жених даже не мог указать, где именно она через ту гору провалилась, потому что гора опять тотчас же закрылась и сгладилась. Он стал сокрушаться, да и король-то тоже опечалился и приказал тотчас сломать стеклянную гору и думал, что ему как-нибудь удастся вытащить из-под нее дочь, но он не мог даже и найти того места, куда она под горою провалилась. Между тем королевна-то провалилась глубоко под землю и попала в большую пещеру. Тут повстречала она старика с большою седою бородою, и тот ей сказал, что если она хочет у него быть служанкой и все то делать, что он ей прикажет, то он ее оставит жить у себя, а если не хочет, то тут ей и конец. Тогда она стала выполнять все, что он ей приказывал. А старик с утра вынимал свою лестницу из кармана, приставлял ее к горе и, взобравшись по ней, уходил в гору; а лестницу свою он забирал с собою. И вот она должна была варить ему кушанье, и постилать ему постель, и всю указанную ей работу выполнять, и затем когда он снова возвращался домой, то каждый раз приносил с собою кучу золота и серебра. Когда она у него уже много лет прожила и он уж совсем одряхлел, то он стал называть ее Госпожа Мансрот, а ей позволил называть себя старый Ринкранк. И вот однажды, когда его не было дома, королевна ему постель постлала и посуду вымыла, а затем заперла все окна и все двери накрепко, а небольшое окошечко наверху открыла, чтобы свет через него проходил. Когда старый Ринкранк вернулся, то постучал у дверей и крикнул: «Госпожа Мансрот, отвори мне дверь». – «Нет, – отвечала она, – не отворю тебе двери, старый Ринкранк». Тогда он сказал:

«Нет, я уж посуду всю вымыла», – отвечала она. А он опять за свое:

«Нет, я постель тебе уже сготовила», – отвечала она. А он опять ей то же:

Так как она все же не отпирала ему, то он обежал весь свой дом кругом, увидел, что открыто наверху маленькое окошечко, да и подумал: «Дай-ка я загляну в это окошечко, посмотрю, что она там делает и почему она мне дверь не открывает?» Захотел он в то окошечко заглянуть, да длинная борода ему мешает. Вот он и вздумал сначала в окошечко пропустить свою бороду, а потом уж просунуть и голову, но королевна как завидела бороду, так и захлопнула окошечко и защемила в нем бороду. Тут стал он жалобно кричать и упрашивать, чтобы она его бороду выпустила. Она отвечала, что не выпустит прежде, нежели он не даст ей той лестницы, по которой он поднимался в гору. Хочешь не хочешь, а должен он был ей сказать, где у него та лестница припрятана. По этой лестнице выбралась она на землю, пришла к отцу и рассказала ему, где она была. Очень обрадовался ей король, и ее жених тоже, и вот пошли они и сошли в глубь горы и разыскали там старого Ринкранка со всем его серебром и золотом. Король приказал старого Ринкранка убить, а все его золото и серебро с собою захватить. Тут королевна обвенчалась со своим прежним женихом, и зажили они в довольстве и в радости.

Некогда жила на свете волшебница, и было у нее три сына, которые были связаны между собой горячею братскою любовью; но старуха мать им не доверяла и думала, что они хотят у нее похитить ее власть. Вот и оборотила она старшего сына своего орлом, который должен был гнездиться на высокой скале, и лишь изредка можно было видеть, как он плавал в небе широкими кругами. Второго она оборотила китом, и жить ему пришлось в глубине морской, и лишь изредка можно было видеть, как он всплывал на поверхность и выбрасывал мощную струю воды из горла. И только на два часа ежедневно им обоим возвращался их человеческий образ. Третий сын, испугавшись того, что мать, пожалуй, и его обратит в какое-нибудь хищное животное – в медведя или волка, – потихоньку ушел от матери. А он слыхал, что в замке ясного солнышка сидит заколдованная королевна и ждет себе избавителя: каждый желающий ее избавить должен был, однако же, подвергать свою жизнь опасности, да притом, так как двадцать три юноши уже умерли из-за нее жестокой смертью, то за избавление ее мог взяться еще только один юноша – и потом уже никто не мог бы ее избавить. А так как этот юноша обладал сердцем бесстрашным, то он и решился побывать в замке ясного солнышка. Долго пришлось ему бродить по белу свету, и все же он не мог того замка отыскать; и вот наконец во время этих поисков он попал в большой дремучий лес и не знал, как из него выбраться. И вдруг увидел он вдали двух великанов, которые поманили его к себе рукой, и, когда он к ним подошел, они сказали: «Мы спорим о шапке и не можем ни к какому решению прийти; оба мы одинаково сильны, и потому ни один из нас не может отнять эту шапку у другого; вы же, маленькие люди, вы умнее нас, а потому мы и хотим тебе предоставить решение нашей тяжбы». – «Охота же вам из-за старой шапки тягаться?» – сказал им юноша. «Да ты не знаешь, какие у нее свойства! Ведь эта шапка не простая, а волшебная: ее только надень да пожелай где бы то ни было очутиться – в тот же миг там и будешь». – «Ну так дайте мне эту шапку, – сказал юноша, – я пойду вперед по дороге, и когда я вас кликну, бегите ко мне взапуски, и кто первый до меня добежит, тому и шапка достанется». Надел шапку и пошел вперед и, все думая о королевне, совсем забыл о великанах и шел да шел путем-дорогою. И вот, среди дум своих, он вздохнул из глубины души и воскликнул: «Ах, как бы я желал теперь быть в замке ясного солнышка!» – и чуть только произнес эти слова, как уже очутился на высокой горе, перед воротами замка. Он вошел в замок и прошел через все комнаты, пока не нашел королевны в последней комнате. Но как же он испугался, когда взглянул на нее: лицо у нее было пепельно-серое, все в морщинах, глаза мутные и рыжие волосы. «Вы ли та королевна, о красоте которой молва во всем свете разносится?» – воскликнул он. «Ах, – отвечала она, – эта наружность не мне принадлежит, и глазам людей я могу представляться только в таком безобразном виде; но, чтобы дать тебе понятие о моей настоящей наружности, я дам тебе взглянуть на меня в зеркало, которое не обманывает и покажет меня в настоящем виде». Она подала ему зеркало, и он увидел в нем отражение девушки дивной красоты; увидел и то, что с горя крупные слезы текли по щекам ее. Тут и спросил он ее: «Каким же способом можно тебя от чар избавить? Я не боюсь никакой опасности!» Она сказала: «Кто добудет хрустальный шар и поднесет его околдовавшему меня волшебнику, тот этим самым уничтожит его силу, и я буду возвращена к моему истинному человеческому образу. Но, увы! – добавила она, – столь многие из-за этого уже расстались с жизнью, что мне жаль тебя, юноша, если и ты вздумаешь подвергаться тем же величайшим опасностям». – «Меня ничто не может от этого воздержать, – сказал он, – но скажи же мне, что должен я делать». – «Ты все сейчас узнаешь, – сказала королевна, – когда ты сойдешь с горы, на которой стоит замок, то внизу, у родника, увидишь дикого зубра, и с ним-то тебе придется вступить в битву. И если тебе удастся его убить, то из него поднимется огненная птица, которая носит в себе раскаленное яйцо, а в том яйце вместо желтка и находится хрустальный шар. Но птица та не уронит яйца, пока ее к тому не вынудят, а если она на землю падет, то сожжет и спалит все кругом, да с тем вместе и само яйцо растает, а с ним и хрустальное ядро – и все твои усилия пропадут задаром». Сошел юноша к роднику, где зубр встретил его фырканьем и мычаньем. После долгой битвы юноша вонзил в него меч – и зубр рухнул на землю. В тот же миг из зубра вылетела огненная птица и собиралась улететь, но орел – родной брат юноши, – следивший за ним из-за облаков, пал на ту птицу, погнал ее на море и так ударил своим клювом, что она выронила яйцо. То яйцо упало не в море, а на прибрежную рыбачью хижину, которая тотчас стала дымиться и чуть было не загорелась. Но тут поднялись в море громадные волны, нахлынули на хижину и пожар потушили. Те волны поднял в море и нагнал к берегу другой брат юноши, обращенный в кита. Когда пожар был потушен, юноша стал искать яйцо и благополучно нашел его: оно не растаяло от пламени, только скорлупа его была надтреснута от быстрого охлаждения яйца, и юноша легко мог из него добыть хрустальный шар.

Когда же юноша явился к волшебнику и поднес ему то ядро, волшебник сказал: «Мое могущество разрушено, и ты отныне владыка замка ясного солнышка. Этим самым ты можешь и братьям своим возвратить их человеческий образ». Тогда юноша поспешил к королевне, и чуть только вошел в ее комнату, видит, что стоит она там в полном блеске своей красоты, и тут же они, исполненные светлой радости, обменялись друг с другом обручальными кольцами.

Был некогда король, у которого единственный сын задумал свататься к дочери могущественного короля, дивной красавице по имени Малеен. В сватовстве королевичу было отказано, потому что отец-король хотел выдать свою дочь за другого. Но так как юноша и красавица-королевна крепко друг друга полюбили, то они не хотели отказаться от надежды на свой союз, и Малеен сказала отцу: «Не хочу и не могу никого иного избрать себе в супруги». Тогда отец-король прогневался и приказал построить мрачную башню, в которую бы не западал ни один луч солнечный, в которую бы и месяц светить не мог. Когда башня была закончена, тогда король сказал дочери: «Ступай и сиди там семь лет подряд, а просидишь семь лет, так я приду к тебе, посмотрю, будешь ли ты еще упрямиться». На семь лет в ту башню снесено было и пищи, и питья, а затем в нее была введена королевна и ее служанка, и были они в той башне замурованы – отлучены и от земли, и от неба. Так и сидели они во мраке, не зная ни дня, ни ночи. Часто ходил королевич около той башни, часто возглашал ее имя, но ни один звук извне не проникал через толстые стены. Что оставалось им, кроме стонов и слез? А между тем время шло да шло – и узницы стали замечать, что семилетие близится к концу. Они думали, что миг избавления их из страшной тюрьмы уже наступает, но, к удивлению своему, не слышали ни одного удара молотком в их стену, и ни один камень из нее не собирался выпасть: казалось, отец-король совсем и забыл о них. Когда уж у них оставалось очень немного пропитания и ужасная смерть представлялась им близко, тогда королевна Малеен сказала: «Мы должны решиться на последнее средство – попытаемся пробить стену нашей тюрьмы». Взяла она большой хлебный нож, стала им раскапывать известку около одного камня, а когда, бывало, устанет, то ее заменяла в той же работе служанка. После усиленного труда им удалось вынуть один из камней, а потом и другой, и третий, и вот через три дня первый луч света проник во мрак их тюрьмы, и наконец отверстие, проделанное в стене, стало настолько велико, что они уже могли из башни выглянуть на свет Божий. Небо было голубое, и свежий воздух теплою струей веял им в лицо, но как же было печально все кругом: отцовский замок лежал в развалинах, город и окрестные деревни (насколько можно было окинуть взглядом) сожжены, а поля, и вширь и вдаль, опустошены… Нигде не видать было души человеческой! Когда им удалось настолько расширить отверстие в стене, что они уже могли через него вылезти, то сначала спрыгнула на землю служанка, а затем сама королевна Малеен. Но куда же они должны были обратиться? Враги опустошили все королевство, прогнали короля, всех жителей истребили. Пришлось им искать приюта в другой стране, но нигде не находили они себе надежного крова, нигде не встречали человека, который бы им дал хоть кусочек хлеба, и нужда, теснившая их, была настолько велика, что приходилось питаться даже крапивой. Когда же наконец после долгого странствования они пришли в другую страну, то всюду предлагали свои услуги; но где ни стучались в двери, всюду встречали отказ, и никто не хотел над ними сжалиться. Наконец они пришли в большой город и прежде всего направились к королевскому двору; но и там их не приняли, и только повар, сжалившись над бедными скиталицами, оставил их при кухне судомойками.

Сын того короля, в стране которого они находились, и был суженым красавицы Малеен. Отец же предназначил ему в невесты другую, которая так же была дурна собою, как и зла. День свадьбы уже был назначен, и невеста приехала, и, сознавая свое безобразие, она никому не показывалась, заперлась в своей комнате, и королевна Малеен должна была ей носить кушанье из кухни. Когда наступил день свадьбы и невесте предстояло идти с женихом в церковь, то она, стыдясь своего безобразия, стала опасаться, что если покажется на улице, то ее, может быть, осмеют в толпе. Вот и обратилась она к красавице Малеен и сказала: «Тебе предстоит большое счастье: я себе намяла ногу и потому не могу перейти через улицу – надень мой свадебный наряд и стань на мое место. Такой-то чести тебе бы и ввек не дождаться!» Но красавица Малеен от этой чести отказалась и сказала: «Не желаю никакой чести, не подобающей мне». Напрасно та даже и золота ей предлагала. Наконец она сказала гневно: «Если ты меня не послушаешь, то поплатишься жизнью: мне стоит только слово сказать, и голова твоя падет к твоим ногам». Тогда Малеен должна была повиноваться и надеть свадебный наряд и убор невесты королевича. Когда она вступила в королевский зал, все были изумлены ее красотою, и король сказал: «Вот невеста, которую я тебе избрал; ты ее должен вести в церковь». Жених был очень этим удивлен и поражен: «Она похожа на мою красавицу Малеен, и я даже готов был бы думать, что это она сама, – но та, увы! уже давно сидит замурованная в башне или, может быть, даже умерла». Он взял ее за руку и повел в церковь. По пути в церковь попался им крапивный куст, и она сказала:

«Что ты такое говоришь?» – спросил королевич. «Так, ничего. Только вот вспоминаю о Малеен». Он удивился тому, что она знает его милую, но смолчал. Когда они переходили по мосточку, который вел в церковную ограду, Малеен опять сказала:

«Что ты такое говоришь?» – спросил королевич. «Так, ничего. Вспомнилась мне бедная Малеен». – «Да разве ты знаешь Малеен?» – «Нет; как мне ее знать! А так, слыхала о ней». Подойдя к церковным дверям, она опять проговорила:

«Да что ты такое говоришь?» – спросил жених. «Да вот только что о бедной Малеен вспомнила». Тогда он вынул драгоценное ожерелье, повесил ей на шею и скрепил кольца его цепи. Затем они вступили в церковь, священник соединил их руки и обвенчал их. Он повел ее обратно, но она во все время пути не произнесла ни слова. По прибытии в королевский замок она поспешила в комнату невесты, сняла с себя подвенечное платье и убор невесты, надела свое серое простенькое платьице и сохранила только то ожерелье на шее, которое надел на нее королевич.

Когда наступила ночь и новобрачная должна была идти в комнату королевича, то она опустила покрывало на лицо свое, дабы он не заметил обмана. Когда они остались одни, он сказал ей: «Что же ты такое говорила, обращаясь к крапивному кусту, что при дороге стоял?» – «К какому крапивному кусту? – спросила она. – Никогда я ни с каким крапивным кустом не разговаривала». – «Коли ты этого не делала, так, значит, ты ненастоящая моя невеста», – сказал он. Тогда она оправилась и сказала:

Она вышла из комнаты и спросила у красавицы Малеен: «Ты что это крапивному кусту говорила?» – «А только всего и сказала:

Невеста, услышав это, прибежала обратно в опочивальню и сказала: «Знаю я, что я крапивному кусту говорила!» – и повторила только что слышанные ею слова. «А что ты говорила церковному мосточку, когда мы через него переходили?» – «Церковному мосточку? – отвечала она. – Я никогда с церковным мосточком не разговаривала». – «Значит, ты не настоящая невеста». И опять она сказала:

Выбежала и опять давай красавицу Малеен расспрашивать: «Ты что там с церковным мосточком говорила?» – «А только и сказала:

«За это ты мне жизнью поплатишься!» – воскликнула невеста и поспешила в опочивальню королевича и сказала: «Теперь знаю я, что я с мосточком говорила!» – и повторила слова. «А что ты говорила, обращаясь к церковной двери?» – «К церковной двери? Да я никогда с церковной дверью не разговаривала». – «Ну значит, ты не настоящая невеста». Та опять вышла из опочивальни, опять стала красавицу расспрашивать: «Что ты там с церковной дверью говорила?» – «А только и сказала:

Бесстрашный солдат большей частью бывает и беззаботным человеком. Такой-то вот беззаботный сорвиголова и получил однажды отставку; и так как он ничему не обучался и ничего не умел заработать, то и пришлось ему бродить по миру и просить милостыню. На плечах у него еще была накинута старая шинель и пара кавалерийских сапог из буйволовой кожи еще держалась у него на ногах. Случилось ему как-то ни путем, ни дорогою забрести далеко в поле и дойти до леса. Он и сам не знал, куда забрел, и вдруг увидел, что на обрубке дерева сидит человек, одетый в зеленое охотничье платье. Солдат подал ему руку, опустился около него на траву и протянул ноги. «Вижу я, приятель, – сказал солдат егерю, – что у тебя надеты тонкие сапоги и вычищены отлично, ну а вот если бы тебе пришлось столько же бродить, как мне, то недолго бы они у тебя продержались. Вот посмотри на мои: они сшиты из буйволовой кожи и давно уж служат, а все еще в них куда хочешь ступай!» Немного спустя солдат поднялся и сказал: «Не могу здесь больше оставаться, голод меня подгоняет. Но, франт-приятель, не знаешь ли хоть ты тут в лесу дорогу?» – «Не знаю, – отвечал егерь, – я и сам заблудился в лесу». – «Так, значит, и тебе так же солоно, как мне, приходится? Ну что же? Ровня с ровнею товарищи; значит, мы оба вместе и дорогу разыскивать станем». Егерь слегка усмехнулся, и пошли они далее вместе и шли до наступления ночи. «Вижу я, – сказал солдат, – что мы из лесу не выберемся; но вон вдали огонек – там, верно, найдется нам что поесть». И точно, они подошли к каменному дому, постучались у дверей, и им отворила старая женщина. «Мы ищем себе ночлега, – сказал солдат, – да кой-какой подкладки для желудка, потому что мой-то пуст, как старый ранец». – «Здесь вам не место оставаться, – сказала им женщина, – здесь разбойничий притон, и вы отлично сделаете, если отсюда уберетесь подобру-поздорову, прежде нежели они вернутся; если они вас здесь найдут, вам несдобровать». – «Ну что ж за важность! – сказал солдат. – У меня уже два дня во рту маковой росинки не было, и мне решительно все равно – здесь ли погибнуть или в лесу околеть от голода. Как хочешь, а я войду!» Егерь не хотел с ним входить, но солдат втащил его насильно, приговаривая: «Войдем, приятель! Ведь не сейчас же они до нас доберутся?» Старуха сжалилась над ними и сказала: «Залезайте за печку; коли от их ужина что-нибудь останется, то я вам эти остатки подам, когда они заснут». И чуть только успели они усесться в углу, как в дом ворвались с шумом двенадцать разбойников, сели за стол, уже накрытый для них, и громко стали требовать, чтобы им подан был ужин. Старуха внесла большой кусок жареного мяса, и разбойники принялись за него очень деятельно. Когда солдат почуял запах жаркого, он сказал егерю: «Не могу больше выдержать, пойду сяду за стол и стану есть с ними вместе». – «Да ведь ты нас обоих погубишь!» – сказал егерь и стал его удерживать. Но солдат принялся громко кашлять. Как только разбойники это услышали, они сейчас побросали вилки и ножи, вскочили из-за стола и нашли обоих незваных гостей за печкой. «Ага, господа честные, – крикнули разбойники, – вы что тут в углу поделываете? Чего вам здесь надо? Или вы сюда разведчиками присланы? Вот уж, погодите, мы вас научим летать, подвязав к сухой ветке». – «Ну-ну, повежливее! – сказал солдат. – Я голоден, как собака, дайте мне поесть, а там делайте со мною что вам будет угодно». Разбойники опешили, и атаман их сказал: «Вижу я, что ты не из трусливого десятка; ладно, дадим тебе поесть, а там и в петлю». – «Ну это еще не сейчас, – сказал солдат, присел к столу и храбро принялся за жаркое. – Франт-приятель, ступай сюда и ешь, – крикнул он егерю, – ведь и ты не хуже меня проголодался, а такого славного жаркого тебе, пожалуй, и дома не дадут!» Однако же егерь отказался от еды. А разбойники смотрели на солдата с изумлением и говорили между собою: «Бесцеремонный малый! Нечего сказать!» Затем солдат сказал: «Теперь, пожалуй, уж еды-то и довольно, так недурно было бы и выпить чего-нибудь хорошенького». Атаман расположен был даже и это допустить и крикнул старухе: «Принеси-ка нам бутылочку из погреба, да смотри, из лучших». Солдат откупорил бутылку со звоном, подошел с бутылкою к егерю и сказал: «Приметь, приятель, теперь увидишь ловкую штуку: я предложу выпить за здоровье всей шайки». Тут он поднял бутылку над головами всех разбойников и воскликнул: «Пью за ваше здоровье, ребята, чтоб сидеть вам рот раскрывши да правую руку поднявши». И запил этот тост хорошим глотком вина. И что же? Едва он произнес эти слова, как они все словно окаменели: сидят, не шевельнутся, рот открыв, правую руку вверх подняв! Тут егерь сказал солдату: «Вижу я, что ты умеешь всякие фокусы проделывать, однако пойдем отсюда, и поскорее, – домой». – «Ого, приятель! Это уж значило бы слишком рано ретироваться; мы врага разгромили – так надо и добычей поживиться. Они крепко сидят, я видел, как рот открыли от изумления! А двинуться не смеют, пока я не дозволю. Ступай-ка, поешь да выпей!» Старуха должна была еще раз сбегать в погреб и принести еще одну бутылочку «из лучших», и солдат не поднялся из-за стола прежде, нежели наелся на три дня. Наконец, когда уж рассвело, он сказал: «Ну теперь пора снимать палатки, а для того чтобы сократить поход наш, старуха должна нам указать ближайшую дорогу к городу». Прибывши в город, солдат пошел прямехонько к своим старым товарищам и сказал им: «Я там в лесу накрыл целое гнездо висельников – пойдемте со мною разорять его». Приведя их, солдат сказал егерю: «Пойдем с нами опять туда же, и посмотри, как они у нас в руках завертятся». Окружив разбойников солдатами, он взял бутылку, выпил из нее глоток, потом взмахнул ею над ними и крикнул: «За ваше здоровье!» В тот же миг к ним возвратилась способность движения; но их тотчас схватили и перевязали по рукам и по ногам. Затем солдат приказал их побросать в телегу, как мешки, и велел их свезти в тюрьму. Егерь же отвел одного из команды в сторону и дал ему еще одно поручение. «Ну, франт-приятель, – сказал солдат, обращаясь к егерю, – мы теперь врага благополучно одолели да и сами наелись сытно – теперь поплетемся за ними вслед спокойно и полегоньку». Когда они приблизились к городу, то солдат увидел, как толпы людей высыпали из города, махая зелеными ветвями и оглашая воздух радостными криками. Затем увидел он, что им навстречу выступила вся королевская гвардия. «Это что такое?» – с удивлением проговорил он, обращаясь к егерю. «А разве ты не знаешь, – отвечал тот, – что здешний король долгое время отсутствовал, а теперь возвращается в свое королевство: вот все и вышли ему навстречу». – «Да где же этот король-то? – сказал солдат. – Я его не вижу». – «А вот он, – отвечал ему егерь, – я король и возвестил им о моем прибытии». Тут он расстегнул свое егерское платье, так что под ним можно было видеть его королевское одеяние. Солдат перепугался, пал на колени и извинялся в том, что он по незнанию обращался с ним как с ровней и называл его шутливыми прозвищами. Но король протянул ему руку и сказал: «Ты храбрый солдат и спас мне жизнь. Отныне ты не будешь более нуждаться – я о тебе позабочусь. И если ты когда-нибудь захочешь отведать кусок хорошего жаркого, ну хоть такого, как в разбойничьем вертепе, так приходи в королевскую кухню. Но если ты задумаешь пить за чье-нибудь здоровье, то сначала спроси у меня на то позволение».

Жила-была на свете королевна, и у той королевны в замке, под самой крышей, была зала с двенадцатью окнами, которые обращены были на все четыре стороны света; как, бывало, она в ту залу взойдет да кругом-то посмотрит, так и увидит, что во всем ее царстве делается. Из первого окна она могла все видеть гораздо лучше других людей; из второго – еще лучше, из третьего – еще яснее и так далее, пока не доходила до двенадцатого, из которого она все могла видеть, и на земле, и под землею, – и ничто не могло укрыться от ее взора. Но так как она была горда и никому не хотела подчиниться и власть всю в своих руках удержать хотела, то и объявила она во всеобщее сведение, что ее супругом мог бы быть только тот, кто бы сумел так укрыться от ее проницательного взора, чтобы она не могла его найти. А кто укрыться попытается да будет ею разыскан, тому голову отрубят и на кол ее воткнут. И вот перед ее замком постепенно явилось девяносто семь кольев, и на каждом колышке по головушке; и долгое время не являлись желающие за нее свататься. Королевна была этим очень довольна и думала: «Ну теперь я на всю жизнь буду свободна». Но вдруг явились к ней три брата и возвестили ей, что они хотят попытать своего счастья. Старший вообразил себе, что может укрыться от ее взгляда в яме для выжигания извести; но она увидела его уже из первого окошка, приказала из ямы вытащить и голову ему отсечь. Второй запрятался в погреб замка, но и этого она разыскала еще из первого окна, и головушка его мигом очутилась на девяносто девятом колу. Тогда явился перед нею младший брат и стал ее просить, чтобы она дала ему денек на раздумье и так была бы милостива – дважды спустила бы ему, если бы он не сумел от нее укрыться, а если бы и в третий раз ему это не удалось, то он готов и жизнью поплатиться. Потому ли, что он уж очень был красив или просил особенно умильно, королевна сказала ему: «Хорошо, я согласна на твой уговор; но предупреждаю, что и тебе не посчастливится укрыться от меня».

На следующий день он долго придумывал, как бы ему укрыться, но все было напрасно. Тогда взял он ружье и пошел на охоту. Увидел во́рона и приложился в него; уж он хотел курок спустить, как во́рон закричал ему: «Не стреляй! Я пригожусь тебе». Он опустил ружье, пошел далее и пришел на озеро, а на том озере поднялась из глубины большая рыбина да на поверхности и плавает. Он в нее приложился, а рыба и крикнула ему: «Не стреляй, пригожусь тебе!» Он пошел далее и повстречал хромую лисицу. Выстрелил в нее и дал промах; а лисица ему крикнула: «Лучше подойди сюда и вынь мне из ноги занозу». Хотя он это и сделал, однако все же хотел лисицу убить и содрать с нее шкуру. А лисица сказала: «Отпусти меня, я пригожусь тебе!» Юноша отпустил ее, и так как уж завечерело, то он и вернулся домой.

На следующий день он должен был припрятаться, но как ни ломал голову – не знал куда. Вот он пошел в лес к во́рону и сказал: «Я тебя пощадил, так ты теперь скажи мне, куда я должен спрятаться, чтобы меня королевна не видела?» Во́рон опустил голову и долго обдумывал; наконец прокаркал: «Придумал!» Он добыл яйцо из своего гнезда, разломил на две половины и посадил юношу в яйцо; затем он вновь его сложил и положил под себя. Когда королевна подошла к первому окошку, то не могла нигде увидеть юношу и в следующих окнах тоже и уж начинала тревожиться – но наконец в одиннадцатое окошко увидала. Во́рона она приказала застрелить, яйцо из-под него принести и разбить – и юноша должен был из него выйти. Она сказала ему: «Ну один раз тебе прощается, и если ты не сумеешь лучше укрыться, то погибнешь!»

На следующий день он пошел к озеру, вызвал рыбину и говорит ей: «Я тебя пощадил; теперь скажи мне, куда бы мне укрыться так, чтобы королевна не могла меня увидеть». Долго рыбина думала и наконец воскликнула: «Вот что! Я тебя в свое брюхо спрячу!» Проглотила она юношу и опустилась на дно озера. Стала королевна в свои окна смотреть – и в одиннадцатое его не увидела, и очень была встревожена; но наконец в двенадцатое окно таки увидела его. Приказала рыбу изловить и убить – и юношу из нее добыть. Можно себе представить, что у него на душе было! «Два раза я тебя пощадила, – сказала королевна, – но я не сомневаюсь, что голове твоей придется торчать на сотом колу».

На последний день в самом тягостном настроении духа вышел юноша в поле и повстречал лисицу. «Ты такая мастерица, всякие лазейки находишь, – сказал он ей, – я тебя пощадил, так посоветуй же ты мне, куда я должен спрятаться, чтобы меня королевна разыскать не могла…» – «Хитрая штука», – отвечала лисица и наморщила лоб в раздумьи. Наконец воскликнула: «Знаю куда!» Пошла с юношей к одному ключу, окунулась в него и вышла оттуда рыночным торговцем, который разных диковинных зверей продает и показывает. Юноша тоже должен был окунуться в этот источник и вышел из него морской свинкою. Торговец пошел в город и всем там показывал это милое животное. Много сбежалось народа на свинку смотреть. Наконец пришла и сама королевна, и так как ей свинка понравилась, то она купила ее у торговца за большие деньги. Прежде чем передать королевне свинку, он шепнул ей на ухо: «Когда королевна пойдет к окошкам, ты ей под косу спрячься». И вот пришло время, когда королевна должна была искать юношу. Обошла она поочередно все окна от первого до одиннадцатого и нигде его не видела. Не увидев его и в двенадцатом окне, она испугалась и разгневалась так, что все стекла во всех окнах в тысячу кусков перебила – и весь замок у ней ходуном заходил.

Она от окон отошла и тут только почувствовала морскую свинку, которая у нее под косой ворочалась, схватила ее, бросила на пол и крикнула: «Прочь с глаз моих!» Свинка побежала к торговцу и с ним вместе к источнику; оба окунулись туда и вылезли из воды в своем прежнем виде. Юноша поблагодарил лисицу и сказал: «Во́рон и рыбина в сравнении с тобой были просто глупцы, а ты на все руки мастерица».

Затем юноша отправился в замок. Королевна уже ожидала его и покорилась своей участи. Отпраздновали свадьбу, и он над всею тою страною стал королем и повелителем. Никогда он жене своей не рассказывал, куда он в третий раз прятался и кто ему в этом случае оказал помощь, – так она и была уверена, что он всего добился своим умом, а потому питала к нему уважение и думала: «Он похитрее меня оказался!»

имою, в то время как выпал глубокий снег, один бедный малый должен был выйти из дома и на дровнях навозить дров. Когда он их набрал в лесу и навалил на дровни, то так иззяб, что задумал сначала развести огонек и около него погреться, а потом уж отправиться домой. Вот и стал он снег сгребать и расчищать местечко до земли, чтоб разложить огонь, и, при этой расчистке, нашел маленький золотой ключик. И пришло ему в голову, что где ключ, там и замо́к должен быть; и точно: стал рыться в земле и отыскал железный ларец. «Да подойдет ли еще ключик-то? – подумал он. – Ведь в ларце-то, верно, ценные вещи». Стал он оглядывать ларец, искать замочной скважины, наконец разыскал ее: такая малюсенькая, что чуть глазу приметна… Попробовал ключ вставить, ключ как раз пришелся. Вот он его разочек повернул, стал отпирать – а мы уж будем ожидать, пока он тот ларец откроет, да все в нем диковинки перероет – тогда он о них нам расскажет, а может быть, и покажет?..

За триста лет до рождения Иисуса Христа жила одна женщина, у которой было двенадцать сыновей, и была она такой бедной, что не знала, как прокормить их. Она ежедневно молила Бога о том, чтобы он позволил ее сыновьям увидеть Спасителя, о приходе которого возвещали пророки. Когда ее нужда стала совсем невыносимой, она отослала их из дому одного за другим искать себе пропитание.

Старшего сына звали Петром. Шел он целый день и не заметил, как оказался в густом лесу. Тогда он стал искать выход, но вместо этого забредал все глубже в лесную чащу. Он так страдал от голода, что едва держался на ногах. Наконец он совсем ослабел, лег на землю и подумал, что смерть уже близко.

Вдруг перед ним появился маленький мальчик, весь сияющий, приветливый и красивый как ангел. Мальчик хлопнул в ладоши, чтобы Петр посмотрел на него, и спросил:

– Почему ты такой грустный?

– Я пошел искать еду и заблудился, – ответил Петр. – Хотелось мне еще пожить на свете, чтобы посмотреть на обещанного Спасителя, которого я хочу увидеть больше всего на свете.

– Пойдем со мной, и твое желание исполнится, – сказал мальчик.

Он взял бедного Петра за руку и повел его между утесами к большой пещере. Они вошли в подземный чертог, блиставший золотом, серебром и хрусталем. Посреди чертога стояло двенадцать колыбелей.

– Ложись в первую колыбель и немного вздремни, – сказал маленький ангел. – Я убаюкаю тебя.

Петр сделал, как ему было велено, а маленький ангел стал баюкать его и петь колыбельную, пока он не заснул. Тем временем ангел привел в пещеру второго брата и положил его спать. Потом по очереди пришли все остальные, и двенадцать братьев уснули в золотых колыбелях. Они спали триста лет до той ночи, когда родился Спаситель. Тогда они проснулись и пришли к Нему, и их назвали двенадцатью апостолами.

У одной матери было три дочери, и старшая из них была непослушна и зла, вторая – гораздо лучше ее, хотя и у нее были свои недостатки; а младшая была хорошей, доброй девочкой. Мать по какой-то особенной причуде любила именно старшую дочку, а младшую ненавидела. Вот почему она часто посылала бедную девочку в ближний большой лес, лишь бы ее с рук сбыть, и думала, что та в лесу заблудится и никогда более домой не вернется. Но ангел-хранитель, который есть у каждого доброго ребенка, не покидал девочку и постоянно указывал прямой путь из леса. Но однажды как-то случилось, что девочка никак не могла из лесу выбраться. Шла она, шла до вечера и увидела вдали огонек, как увидела, так и побежала на огонек и прибежала к маленькой избушке. Постучалась – дверь отворилась; она вошла и подошла к другой двери, в которую опять постучалась. Старец почтенной наружности, с белой как снег бородой, отворил дверь девочке и сказал ласково: «Войди, милое дитя, садись поближе к огоньку и погрейся; я тебе принесу чистой водицы, коли ты пить захочешь; ну а покормить тебя здесь в лесу ничем не могу – разве дам тебе парочку корешков, которые ты сначала должна почистить и сварить». И старец подал ей корешки. Девочка их чистенько вычистила, а затем вынула кусочек печенья и хлеб, которые мать дала ей поутру, и все это с корешками перемешала в котелке, поставила его на огонь и сварила себе кашицу. Когда это кушанье было готово, старец сказал девочке: «Я очень голоден, дай же мне немного твоего кушанья». Девочка очень охотно на это согласилась и дала ему больше, чем себе самой оставила, однако же, по благословению Божию, насытилась вполне. Покушав, старец сказал: «Теперь пора спать; но кровать-то у меня одна; вот ты на кровать и ложись, а я на полу лягу – соломки подложу». – «Нет, – отвечала девочка, – оставайся ты на своей кровати, а для меня и на соломе будет хорошо». Но старец взял девочку на руки и снес на свою кровать; там девочка помолилась и заснула. На другое утро, проснувшись, девочка хотела с добрым старцем поздороваться, но не нашла его; наконец за дверью она отыскала мешок с деньгами, такой тяжелый, что она едва могла его поднять, и на нем было написано, что он предназначен той девочке, которая здесь сегодня ночевала. Вот и взяла она мешок, побежала домой и благополучно пришла к матери, а так как она отдала матери все эти деньги, то мать волей-неволей должна была ею быть довольна.

На другой день средняя дочка захотела пойти в лес. Этой мать дала и кусок печенья, и кусок хлеба побольше тех, которые дала накануне младшей дочери. С ней случилось как раз то же, что и с младшей ее сестрой. Вечером и она тоже пришла к хижине старца, который и ей предложил корешки для еды. Когда она сготовила из них кушанье, он ей сказал: «Я очень голоден, дай мне от твоей еды немного». И девочка отвечала ему: «Кушай со мною». Когда после того старец предложил ей свою постель, а сам сбирался лечь на соломе, девочка сказала ему: «Нет, ложись и ты тоже на кровать – на ней для нас обоих найдется место». Но старик все же уложил ее в кровать, а сам лег на соломе. Наутро, когда девочка проснулась и стала искать старца, он исчез, но за дверью она нашла мешочек с деньгами, и на нем было написано, что он предназначается девочке, которая здесь сегодня ночью спала. Тогда она взяла мешочек и побежала с ним домой, и принесла его матери, хоть потихоньку оставила из него две монеты себе.

Тут уж и старшую дочку тоже разобрало любопытство, и она тоже захотела на следующее утро побывать в лесу. Мать дала ей про запас и печенья, и хлеба сколько ей было угодно, да еще и сыру. Вечерком девочка тоже отыскала старца в его хижине, как и обе сестры ее. Когда и она тоже приготовила свое кушанье и старец сказал ей: «Я голоден, дай мне поесть твоего кушанья», – девочка отвечала ему: «Погоди, пока я наемся; что останется – то твое будет». А сама почти все съела, так что старцу осталось только блюдо поскоблить. Добрый старец затем предложил ей свою кровать, а сам собрался лечь на соломе, и девочка ему нимало не противоречила – легла в постель, а ему предоставила жесткую солому. На другое утро старец куда-то запропастился; да девочка о нем и не подумала: она всюду искала только мешок с деньгами. Вот и увидела она, что лежит что-то на земле за дверью, стала вглядываться, да и нагнулась близко к тому, что лежало… И вдруг к ее носу что-то пристало, и когда она поднялась, то с ужасом увидела, что к ее носу прирос еще длинный-предлинный нос. Побежала она, стала кричать и, увидев старца, бросилась перед ним на колени и просила его до тех пор, пока он снял с ее носа приросший нос да еще ей же два грошика подарил. Как пришла она домой, мать и спрашивает ее: «Ты что получила в подарок?» Девочка солгала: «Большой мешок, полнёхонек деньгами, да на дороге его потеряла». – «Потеряла?! – крикнула мать. – Ну да нет же! Уж мы его разыщем!» – взяла ее за руку и собралась искать с ней вместе. Сначала девочка стала плакать и не хотела идти с матерью, а потом пошла; но по дороге на них напало такое множество ящериц и змей, что они от них уйти не могли: злую девочку они до смерти зажалили, а мать ужалили в ногу за то, что дурно дочь воспитала.

Однажды жила-была бедная женщина, и было у нее двое детей; младший сынок каждый день должен был ходить в лес и приносить оттуда топливо. Когда он однажды зашел довольно далеко в лес, к нему вышел маленький мальчик навстречу, живой и бодрый, помогал ему собирать хворост и снес ему вязанку до самого дома; а у дома вдруг исчез. Сынок рассказал об этом матери своей; но та не хотела ему верить. Однажды сынок принес с собой розу и рассказал, что тот красавец-мальчик ему эту розу дал и сказал: «Когда эта роза поблекнет, тогда я опять приду к тебе». Мать поставила розу в воду. Вскоре после того сынок в одно утро не поднялся с постели; мать подошла к нему, чтобы его разбудить, и нашла ребенка мертвым; он лежал с улыбкой на устах. И роза в то же утро поблекла.

Жил-был на свете королевич и вышел однажды в поле в великом раздумье и печали. Он посмотрел на небо, прекрасное и чисто-голубое, и, вздохнувши, сказал: «Как, должно быть, хорошо тому, кто там на небе». Тут увидел он бедного старика, который шел по дороге, заговорил с ним и спросил: «Как могу я попасть в Царство Небесное?» Старик отвечал ему: «Бедностью и смирением; надень мои лохмотья, постранствуй лет семь по белу свету и познай всю нищету его: не бери с собой денег и, если проголодаешься, выпрашивай себе кусок хлеба у сострадательных людей – вот тогда и приблизишься к небу». Снял с себя королевич свое богатое платье и оделся в рубище нищего, пошел по белу свету и терпел тяжкую нужду. Он не принимал иного подаяния, кроме умеренной еды, ничего не говорил и все только молил Бога, чтобы он открыл ему путь в Царствие Небесное. Когда минули семь лет, он вернулся снова в замок своего отца, но тот не узнал его. Он сказал слугам: «Пойдите и скажите моим родителям, что я вернулся». Но слуги не верили ему и смеялись и даже не сажали его. Тогда сказал он: «Пойдите и скажите моим братьям, чтобы они сошли ко мне; мне бы очень хотелось на них взглянуть». Слуги и этой просьбы его не хотели исполнить, пока один из них не пошел и не сказал королевичам о пришельце; но те не поверили и нимало о нем не позаботились. Тогда он написал письмо своей матери и описал ей в том письме всю свою нищету, но умолчал о том, что он ее сын. И вот королева из сострадания приказала отвести ему место под лестницей и велела двоим слугам, чтобы они ежедневно кормили его. Но один из слуг был человек злой и сказал себе: «Очень нужно давать нищему хорошее кушанье!» – И брал кушанье себе либо отдавал его собакам и приносил слабому, истощенному королевичу только воду; другой же был честен и приносил то, что ему было назначено. Этого было мало, однако он все же мог некоторое время этим прожить; притом он был крайне терпелив, хоть и слабел с каждым днем. Когда же его болезнь усилилась, то он пожелал исповедаться и приобщиться. И вот вдруг во время обедни зазвонили сами собою церковные колокола и в городе, и во всем околотке. После обедни отправился священник приобщить нищего под лестницей и увидел, что тот лежит уже мертвый – в одной руке у него роза, в другой лилия, а рядом с ним положена бумага, на которой описана вся его жизнь.

Когда его похоронили, то с одной стороны у его могилы выросла роза, а с другой – лилия.

Некогда жили на свете две сестры; у одной детей не было и она была богата; у другой, которая была вдовой, было пятеро детей, и она при этом была так бедна, что у нее даже хлеба не хватало на прокормление себя и детей. Однажды, в тяжкой нужде, она отправилась к сестре своей и сказала ей: «Дети мои вместе со мной страшно голодают; ты богата, так дай же ты мне немного хлеба». Но у богачихи сердце было каменное; она сказала: «У меня у самой ничего в доме нет». – И грубо отвадила сестру свою. Несколько времени спустя вернулся домой муж богачихи и вздумал отрезать себе кусок хлеба; но чуть только разрезал каравай хлеба, как оттуда потекла красная кровь. Увидев это, богачиха перепугалась и рассказала ему все, что случилось. Он поспешил в дом бедной сестры и хотел оказать ей помощь; но едва вступил он в комнату вдовы, как увидел, что она стоит и молится; двое младших детей были у нее на руках, а трое старших уже лежали мертвые. Он предложил ей пищу, но она отвечала ему: «В земной пище мы уже более не нуждаемся; троих Бог уже накормил – он услышит и наши молитвы». Как только успела произнести эти слова, так оба младших ребенка испустили последнее дыхание, а затем и у нее сердце разорвалось от муки, и она пала на землю мертвая.

Однажды жил-был на свете пустынник; жил он в лесу; у подошвы горы, проводил все время в молитве и добрых делах и каждый вечер, во славу Божию, носил два ведра воды на гору. Много твари Божьей он той водой напоил, много растений ею освежал, потому что на горах постоянно дует резкий ветер, иссушающий и воздух, и землю, и дикие птицы, пугающиеся человека, поднимаясь в высь поднебесную, зорко высматривают оттуда, где бы им водичкой поживиться. И за тот подвиг сострадания, по особой благодати Божией, пустынник, взобравшись на гору с ведрами, всегда находил себе там готовую пищу. Так жил он много лет и достиг глубокой старости; и случилось ему однажды издали увидеть, как вели какого-то горемыку на виселицу. Он и проговорил про себя: «Видно, поделом вору и мука». Вечером того же дня, когда он понес воду на гору, он не нашел на горе своей обычной пищи. Он перепугался, увидев в этом явное доказательство гнева Божьего, но не знал, чем он Бога прогневил. И вот не стал он ничего ни есть, ни пить и день и ночь все только молился Богу. Однажды, когда он с горькими слезами покаяния молился в лесу, он услышал чудное пение птички и, еще более запечалившись, проговорил: «Как весело поешь ты! На тебя, видно, Господь не гневается: о, если бы ты могла мне сказать, чем я прогневил Его, чтобы я мог принести покаяние – и вновь бы сердце мое открылось для радости!» Тут птичка вдруг заговорила и сказала ему: «Ты в том поступил неправильно, что осудил того горемыку, которого на виселицу вели; один Бог всем Судья! Но все же если ты готов покаяться и хочешь оплакать свое прегрешение, то Он простит тебя». Птичка замолкла, а к ногам пустынника упала сухая ветвь, и в то же время он услышал голос, говоривший ему: «Эту сухую ветвь ты должен до тех пор носить при себе, пока она не даст от себя трех зеленых свежих отростков; ночью, ложась спать, всегда клади ее себе в изголовье; хлеб свой насущный выпрашивай себе, скитаясь по миру, и ни в одном доме не ночуй более одной ночи. Вот то покаяние, которое на тебя Господь налагает!»

Тогда взял пустынник ту сухую ветвь и пошел скитаться по миру, в котором уже так давно не бывал. Питался он только тем, что ему подавали добрые люди; но многие просьбы его оставались без ответа, многие двери не отпирались перед ним вовсе, так что он часто по целым дням и хлебной корки в глаза не видывал. Однажды бродил он так с утра и до вечера, от двери к двери, и никто ему ничего не подавал, никто не хотел его пустить на ночлег; вот и вошел он в лес, разыскал в лесу жилье, устроенное в пещере, и в том жилье – старуху. Он сказал ей: «Добрая женщина, дозвольте мне сегодня переночевать под вашим кровом». Но та отвечала: «Не смею дозволить, хоть бы и хотела; у меня трое сыновей – и все они люди злые и жестокие; коли вернутся они с разбоя да найдут тебя здесь, то загубят и тебя, и меня». Но пустынник сказал ей: «Уж вы оставьте меня на ночь – поверьте, из-за меня они ничего вам дурного не сделают». И старуха сжалилась над ним и дала себя уговорить. Тогда старец лег под лестницей и сухую ветвь положил себе под голову. Когда старуха это увидела, то спросила старца, почему он это делает? Старец и рассказал ей, что такое наложено на него покаяние, и объяснил, в чем именно он погрешил перед Господом. Тогда старуха стала горько плакать и восклицать: «О! Если Господь так карает за единое слово, – как же Он должен будет покарать моих сыновей, когда они предстанут на суд Его!»

В полночь вернулись разбойники и вошли с шумом и гамом. Они развели огонь, и когда в пещере стало светло, то увидели человека под лестницей; тут они крикнули матери гневно: «Что это за человек! Разве же мы не говорили тебе, чтоб ты не смела никого к нам впускать?» Тогда мать сказала им: «Оставьте его, это бедный грешник, который несет на себе покаяние за свой грех». Разбойники спросили: «А что же он сделал такое? Эй, старик! – крикнули они старцу. – Рассказывай нам свои прегрешения!» Старец поднялся со своего ложа и рассказал им, как он единым словом прогневил Бога – и вот теперь за это несет наложенное на него покаяние. Разбойники были так растроганы его рассказом, что ужаснулись своей жизни и от всей души стали каяться. А старец, обратив троих грешников на путь истинный, опять лег на свое прежнее место под лестницей. Наутро они нашли его мертвым и увидели, что из той сухой ветви, которая служила ему изголовьем, проросли три зеленые свежие ветки. Видно, Господь снова над ним смиловался.

Жила-была в большом городе старушка; и сидела она однажды вечером одна в своей каморке, сидела да раздумывала, как она сначала лишилась мужа, потом обоих сыновей, потом один за другим умерли все ее родственники, наконец и последний друг ее, и вот она осталась одна-одинешенька, покинутая всеми. Так-то сидела и горевала она, особенно об утрате двоих сыновей, – так горевала, что даже на Бога роптать стала. В то время как она сидела погруженная в свои думы, она вдруг услышала звон к ранней обедне. Подивилась она тому, что так скоро ночь у нее в грустных думах пролетела, зажгла фонарь и пошла в церковь. Приходит туда и видит, что церковь освещена, но только не свечами, как всегда, а каким-то бледноватым светом. И людьми уж полна – все места ими на скамьях заняты, так что когда старушка пришла к своему обычному месту, то увидела, что и оно тоже занято, и вся скамья заполнена народом. Взглянула она на людей, собравшихся в церкви, и увидела, что всюду кругом сидят ее умершие родственники, и лица у них мертвенно-бледные, и одеты они в старомодные наряды. И никто из них не пел и не говорил, а по всей церкви разносилось только чуть слышное жужжание. Тут поднялась со скамьи одна ее покойная родственница, подошла к ней и сказала: «Обратись лицом к алтарю и увидишь своих двух сыновей». Тогда старушка обернулась к алтарю и увидела своих двоих сыновей: один висел на виселице, другой привязан был к колесу. Родственница же сказала ей: «Видишь ли, что их ожидало, если бы они остались живы и Господь не прибрал бы их к себе еще в невинном детском возрасте». С трепетом вышла старушка из церкви и горячо благодарила Бога за то, что он поступил с нею лучше, нежели бы она сама могла придумать; и на третий день после того она умерла.

Сын бедняка-землепашца, жившего в страшной глуши, вдали от города, случайно попал в город, пошел бродить по улицам и забрел в церковь, в которой ему пришлось быть первый раз в жизни. Залюбовавшись на благолепие храма, он почувствовал себя так хорошо, так радостно, что и уходить из храма не захотел. Когда служба окончилась и молящиеся разошлись, то причетник приказал мальчику уходить; но тот отвечал: «Нет, не уйду отсюда; я рад-радешенек, что в рай попал». Причетник пошел к пастору и сказал ему, что зашел мальчик в церковь и уходить не хочет – думает, что в рай попал. Пастор отвечал ему: «Коли он это думает, так пусть и остается здесь». Так и остался он на тот день в церкви; и высмотрел он между церковными иконами деревянное резное изображение одного святого, которое особенно поразило его худобою и истомою в лице. «Боженька, Боженька! – сказал сострадательный мальчик, обращаясь к этому изображению. – Какой же Ты худенький! Видно, много пришлось Тебе голодать на твоем веку? Вот постой: я каждый день буду Тебе приносить половину моей еды». И действительно, на другой же день, выйдя из церкви, мальчик нашел себе место близ церкви, стал зарабатывать хлеб свой трудом и каждый день с теплой верою приносил половину своей еды к подножию изображения святого. С особенным удовольствием приметил он, что пища, приносимая им, исчезает, а тощее изображение святого начинает полнеть, и даже щеки его покрываются румянцем. Заметил это и причетник, и пастор и никак не могли понять, отчего происходила эта перемена. Стали следить и присматривать и наконец подсмотрели, что мальчик каждое утро приносит к подножию изображения святого половину своей еды.

Затем случилось, что мальчик дней восемь подряд проболел и пролежал в постели; но чуть только выздоровел, как вновь явился в церковь и принес половину своей пищи с собою. Пастор пошел за ним следом и слышал, как он говорил святому: «Боженька, не сердись на меня, что я так долго ничего Тебе не приносил: я был болен и не мог подняться с постели». И вдруг в ответ ему раздался голос: «Я видел твое доброе желание, и Мне этого довольно; в следующее воскресенье приду за тобой». Мальчик, очень обрадованный этим, сообщил и пастору о своей радости. Когда же священник на следующее воскресенье, не видя мальчика в церкви, пошел навестить его на дом, то узнал, что мальчик умер.

Однажды, после полудня, Христос-младенец уснул в своей колыбельке, тогда подошла к нему Дева Мария, посмотрела на него с радостью и сказала: «Ты уснул, младенец мой? Спи же сладко, а я пока в лес схожу и принесу тебе горсточку земляники; я знаю, что обрадую тебя этим, когда ты проснешься». И точно: в лесу она отыскала местечко с чудесной земляникой; но, когда нагнулась, чтобы сорвать одну ягодку, из травы вдруг поднялась ехидна. Дева Мария испугалась, не тронула тех ягод и поспешила удалиться от этого места. Ехидна погналась за ней, но Матерь Божия, понятное дело, знала, как от нее избавиться: она спряталась за куст орешника и оставалась там, пока ехидна опять не скрылась. Тогда она собрала ягоды и на обратном пути домой проговорила: «Как нынче орешник послужил мне защитой, так пусть и на будущее время другим служит». Итак, с той поры зеленая ветвь орешника – лучшая защита против змей, ехидн и всякого ползучего гада.

лавен и богат город Гамельн.

На главной площади подпирают небо острые крыши ратуши. Еще выше тянутся к небу шпили собора Святого Бонифация. Что ни дом, то загляденье: башенки, балконы, золочёные фигурки. Дорожки посыпаны мягким песком, чтоб приятно было ступать ноге в башмаке из тонкой кожи.

Вот отзвонили колокола Святого Бонифация. Пёстрая толпа выплывает из высоких стрельчатых дверей собора, растекается по широким мраморным ступеням.

Идут богатые бюргеры, важно поглядывают по сторонам. Блестят золотые цепи на бархатной одежде. Пальцы унизаны кольцами.

Зазывают, заманивают покупателей купцы. Прямо на площади раскинулся рынок. Горами навалена снедь. Сало белее снега. Масло желтее солнца.

Глубоким рвом, высокой стеной с башнями и башенками со всех сторон окружён город. У каждых ворот стражники. Если пуст кошель, на колене заплата, на локте дыра – копьями и алебардами гонят бродягу от ворот стражники.

Каждый город чем-нибудь да знаменит.

Знаменит Гамельн своим богатством, золочёными шпилями своих соборов. А гамельнцы знамениты скупостью. Умеют они, как никто, беречь свои запасы, множить добро, отнимать у бедняка последнюю денежку.

Однажды зимой поехал бедный крестьянский мальчонка в лес за хворостом.

Зима была лютая, снежная, день – студеный. Набрал он хворосту полные сани, так что можно бы и домой отправляться, да замерз очень и сперва решил костер развести, погреться…

Стал мальчик место для костра готовить. Разгреб снег под сосной, глядь – зеленая полянка, а на полянке – ключик золотой лежит. Вспомнил он тут, как у них в деревне старики говорят: «Где ключик, там и замок ищи…» Начал на полянке землю копать, земля же – словно и мороза нет – мягкая, рыхлая. Вдруг зазвенело что-то под лопатой. Смотрит – сундучок кованый! «Только бы ключик к нему подошел, – думает мальчонка, – в сундучке, должно быть, сокровища спрятаны».

Хотел он сундучок открыть, а замочной скважины нет, да и все тут! Искал он ее, искал, наконец нашел. Только маленькую-премаленькую, почти неприметную. Вставил ключик в скважину, попробовал сундучок открыть – заиграла музыка, крышка поднялась и…

Как ты думаешь, какие сокровища в том сундучке спрятаны? А? Как по-твоему? Угадал! В сундучке сказок было полным-полно! Да-да! Сказок, тех самых, что ты в этой книжке прочитаешь! Сундучок-то был волшебный! Из разных стран сказки в нем хранились…

Повадился волк ягнят в деревне таскать. Поймали его крестьяне и отдубасили палками за все проделки, но не убили. А вскоре стал волка опять голод донимать. Поплелся Серый добычу искать. Вдруг видит – пасутся на горном склоне лошадь с жеребенком. Собрал волк все силы и мигом лошадь с жеребенком настиг, не успела она от своего лютого врага убежать. Вот волк ей и говорит:

– На здешнем выгоне пастись запрещено – это всякий знает! Ты нарушила запрет. И в наказание заберу я твоего малолетку в залог. Я здесь сторож.

Стала лошадь волка просить, умолять. Но без толку!

– Ах, – заплакала лошадь, – бедный мой несмышленыш! Он в темнице до смерти истомится!

– Сколько лет ему? – спрашивает волк.

– Точно не знаю, – отвечает лошадь, – день его рождения вместе с именем у меня на правом копыте записаны. Вы, поди, читать умеете? Раз вы на выгоне в сторожах, стало быть, и грамоте обучены!

Не хотелось волку признаваться, что в грамоте он ничего не смыслит.

– Покажи-ка твое копыто! – говорит.

Подняла лошадь правое копыто, да как волка по лбу стукнет! Невзвидел он света белого, оглох, ослеп и во всю длину на земле растянулся.

Ну, а лошадь, ясное дело, не стала ждать, пока он очнется и на ноги встанет. Убежала вместе с жеребенком.

С тех пор волк к лошади с опаской подходит. Боится, как бы она его снова не лягнула.

Жили-были на свете рыбак с женой и сыном. Как они ни трудились, никак из бедности выбиться не могли: есть в доме нечего, в кармане – ветер свистит. Вот однажды говорит рыбак сыну:

– Послушай-ка, сынок, пойдем сегодня подальше в море. Может, нам наконец повезет!

А получилось вовсе не так, как рыбаку хотелось. Заплыли они в море так далеко, что и берега не видать. Началась тут буря, поднялись волны с дом вышиной – и лодка опрокинулась. Пришлось рыбаку с сыном вплавь спасаться. Старый рыбак счастливо на берег выбрался. А сына волны все дальше и дальше от берега уносили, пока не выбросило его море на чужой берег, в незнакомую страну. Устал юноша и сразу же глубоким сном заснул. Проснулся – видит, что на лесной опушке лежит. «Как же я сюда попал?» – думает он. Вдруг подходит к нему охотник и спрашивает:

– Откуда ты? Куда путь держишь?

Рассказал тот ему, что с ним приключилось, а охотник говорит:

– Не хочешь ли ко мне в ловчие пойти?

– Я бы пошел, – отвечает сын рыбака, – только какую ты мне плату положишь?

– Всего у тебя вдоволь будет, – отвечает охотник. – Уговор такой! Вся дичь, какую ты в воскресенье до обеда настреляешь твоей будет. А если опоздаешь к обеду и я успею хоть ложку съесть – прощайся с жизнью.

«Придется пораньше вставать, – подумал про себя сын рыбака, – тогда хоть что-нибудь заработаю. Дичь-то продать можно».

Ударили они с охотником по рукам.

Охотился сын рыбака с понедельника до самой субботы. Немало дичи настрелял, а вся выручка за нее хозяину пошла.

Когда же воскресенье настало, пошел сын рыбака пораньше в лес, для себя дичи настрелять. Но сколько ни глядел – ничего так и не увидел. Как сквозь землю вся дичь провалилась. Вдруг откуда ни возьмись под самым носом у него белая олениха из лесной чащи выскочила. Прицелился сын рыбака, выстрелить собрался, глядь, а ее и след простыл. Только он ружье опустил, олениха вновь тут как тут. Все утро так она его по всему лесу за собой водила. Тут он про обед вспомнил. Поспешил к охотнику домой и чуть не опоздал. Тот уже за столом сидит, ложку в руке держит.

– Ну, много дичи настрелял? – спрашивает охотник.

– Ничего я не настрелял, – отвечает.

Стал охотник над ним насмехаться и говорит:

– Коли так охотиться станешь, быстро разбогатеешь!

Кольнули эти слова юношу в самое сердце, и в следующее воскресенье он еще раньше в лес отправился. Думал, что плохое место для охоты в прошлый раз выбрал, и пошел теперь совсем в другую сторону. И снова никакой дичи не увидел. Только белая олениха опять его все заманивала, но ни разу близко не подпустила, не дала себя подстрелить.

Спохватился вдруг сын рыбака, что ему пора домой к обеду. Закинул он ружье за спину и побежал что есть сил. Едва-едва поспел! Вбежал в дом, а охотник уж за столом сидит, ложку ко рту подносит.

– Ну, сколько дичи настрелял? – спрашивает охотник.

– Ничего я не настрелял, – пожаловался сын рыбака.

А охотник знай над ним насмехается. И поклялся тогда юноша самому себе, что уж в следующее воскресенье непременно дичи раздобудет. Пусть даже к обеду опоздает и за это десять раз с жизнью простится.

Снова воскресенье настало. Хоть сын рыбака и на новом месте охотился, никакой дичи он так не увидел. Только белая олениха опять стала его за собой водить! И до того он умаялся!

«Догоню ее во что бы то ни стало!» – решил юноша.

Гонится он за оленихой, сквозь заросли колючего терновника продирается. Руки и ноги в кровь изодрал, платье на нем клочьями повисло, устал так, что с места двинуться не может. А когда вовсе изнемог, опустился на камень и увидел, что солнце к закату клонится. Время обеда давно прошло! Боязно ему стало. Вдруг видит – стоит рядом черноволосая девица-красавица. Спрашивает девица:

– Что с тобой? Отчего невесел? Может, чем помочь могу?

– Помочь мне ничем нельзя, – отвечает юноша.

Однако девица так ласково на него смотрела, что решил он ей довериться: поведал обо всем, что приключилось с той самой поры, как с отцом разлучился.

– Твоей беде можно помочь, – утешила его красавица. – Пойдешь со мной и сделаешь все, что велю. Счастье твое не за горами!

Взяла она его за руку и по глухой тропинке в лесную чащу повела. А там высокий замок стоит. Вошли они в пышные покои, и говорит девица сыну рыбака:

– Здесь будешь жить! Ешь-пей вволю. Наешься досыта, пойди в конюшню, лошадь мою накорми. Потом день-деньской можешь отдыхать. Только не вздумай вечером меж одиннадцатью и двенадцатью спать! И что бы с тобой в это время ни приключилось – молчи!

– Ладно! – отвечает юноша.

Поел, попил он вволю, лошадь в конюшне накормил. Воротился в свои покои и стал ждать, когда часы одиннадцать пробьют. Пробили часы одиннадцать, отворились двери и вошли шестеро дюжих молодцев. Уселись они за стол, вытащили карты из кармана и стали играть.

– Эй, малый! – сказал вдруг один. – Хочешь с нами сыграть?

Прикинулся юноша глухим, будто ничего не слышит.

– Хочешь с нами сыграть? – закричали и другие.

Кричат, кричат, а он молчит. Разозлились молодцы, карты бросили, схватили юношу и давай им вместо мяча перекидываться. Швыряли они его, швыряли, пока часы двенадцать не пробили. Зашвырнули его молодцы в угол, а сами удрали. Лежит он в углу замертво.

Только они скрылись, вошла черноволосая девица. Смазала ему раны целебной мазью, и опять он жив-здоров. Похвалила его девица за твердость и говорит:

– Спасибо тебе! Потерпи еще две ночи – и награда за мной.

На другой вечер вместо шести дюжих молодцев девять объявилось. Стали они юношу спрашивать:

– Не хочешь ли в карты с нами сыграть?

Прикинулся он глухим, будто ничего не слышит. Схватили они его тогда за руки, за ноги, стали пинать, по полу волоком волочить. А как двенадцать пробило, зашвырнули сына рыбака в угол, точно ветошку ненужную, и убрались восвояси. Только они скрылись, в покои черноволосая девица вошла. Смазала она целебной мазью его раны, и снова юноша на ноги вскочил. Как ни в чем не бывало!

– Вот уже две ночи позади, – говорит девица. – Соберись с силами, чтобы и завтрашнюю ночь выстоять.

В третью ночь уже не девять, а двенадцать дюжих молодцев пожаловали.

– Будешь с нами в карты играть? – трижды спросили они.

Прикинулся юноша глухим, молчит, будто ничего не слышит. Схватили его тогда молодцы и давай подкидывать. Так что не раз он головой потолок доставал. Но как его ни швыряли, как ни стукали, он будто в рот воды набрал. Думал, что все кости до единой у него переломаны. Но тут часы двенадцать пробили. Ударили молодцы сына рыбака об пол и исчезли.

Только они скрылись, вошла черноволосая девица, склянку с целебной мазью достала, стала юноше ноги и руки натирать. Потом положила его на постель и вышла. А он так намаялся, что тут же заснул. Спал он, пока солнце не взошло. Открыл глаза и дивится: откуда такой яркий свет? Огляделся – видит: лежит он в королевской опочивальне с высокими стрельчатыми окнами. Вокруг – красота невиданная. Глядит – наглядеться не может.

Вдруг входит в опочивальню прекрасная девица и говорит:

– Я владычица королевства Глубоких Долин, заколдовали меня враги и в дремучем лесу в замке заточили. Пришлось мне белой оленихой по свету бродить. Ты своей храбростью и терпением волшебные чары разрушил, меня от колдовства спас. Будь моим супругом и владыкой королевства Глубоких Долин.

Как услыхал юноша такие речи, вскочил быстренько на ноги, в королевское платье облачился и пошел вместе с невестой в тронный зал, а там уже все к свадьбе готово. Обвенчал их пастор, сыграли они пышную свадьбу.

Долго ли, коротко, живет сын рыбака с молодой женой в счастье да в радости.

Вот однажды и говорит он жене:

– Нет мне покоя: хочется стариков родителей проведать, узнать, как им живется.

Владычица королевства Глубоких Долин ему в ответ:

– Хоть далеко тебе к ним добираться, поезжай, я не против. Только не навлеки на нас беды. Когда домой вернешься, ваш староста станет за тебя свою дочь сватать. Коли ты хоть словечко о красоте моей обронишь, пропали мы. Так что молчи-помалкивай.

Отвечает он жене:

– Уж если я в заколдованном замке молчал, то теперь и подавно буду держать язык за зубами.

Обрадовалась владычица королевства Глубоких Долин и велела золотую карету к крыльцу подавать. А в ту карету два вороных коня впряжены. Подковы у них – чистого золота.

Сняла королева на прощанье с пальца перстень, дала его мужу и говорит:

– Стоит тебе этот перстень на пальце повернуть и пожелать где угодно очутиться, как желание твое тотчас сбудется. А коли ты перстень повернешь и обо мне вспомнишь, я в тот же миг к тебе явлюсь. Только без нужды этого не делай. Не то – быть беде!

– Обещаю ни одному человеку твою красоту не хвалить и без нужды тебя не звать, – говорит молодой король.

Взял он перстень, на палец его надел. Потом сел в золотую карету, легонько перстень на пальце повернул и пожелал:

– Хочу в сей же миг на лугу перед домом отца очутиться.

Глядь, вороные уже на лугу у отцовской хижины стоят. Выбежали рыбак с женой из лачуги. И не знают, как себя с таким знатным господином вести.

– Ну, как вам живется? – спрашивает молодой король.

– Ах, ваше величество, – отвечает старый рыбак, – хуже не бывает. Недолго мы протянем. Скоро, видать, с голоду помрем.

– А разве нет у вас сына, чтоб старость вашу покоил? – спрашивает король.

– Был у нас сын, – говорит рыбак, – да в море утонул.

Рыбачка в ответ плачет-рыдает.

– Тебе это точно известно? – спрашивает рыбака король. – Нет ли у сына твоего отметины какой на теле, чтоб вы его опознать могли?

– Родинка у него на груди была, слева, – отвечает рыбачка, – с виду точь-в-точь как ягода-малина.

Распахнул тогда молодой король камзол и рубашку, увидала рыбачка на груди его родинку, на малину похожую.

Обрадовались родители сыну, на шею ему кинулись. Захотелось им тут с соседями своей радостью поделиться. От соседей весть, что сын рыбака в королевской короне объявился, дошла и до старосты. Решил он молодого короля к себе в гости позвать.

Было у старосты три дочери на выданье, все три молоды да пригожи. Как пришел к нему король в гости, староста про себя думает: «Что, если его в зятья взять? Как бы такого жениха не упустить!» Думал он, думал, а потом и спрашивает:

– Не желаете ли, ваше величество, одну из моих дочерей в жены взять?

Засмеялся молодой король и говорит:

– Благодарствую, только я уже женат, и любая горничная моей жены ваших дочерей краше.

Не поверил староста, усмехнулся.

Обидно стало королю, что его словам не верят. Повернул он перстень на пальце, пожелал, чтоб жена его рядом с ним очутилась. И она в тот же миг – тут как тут! И все ее горничные с нею. До того все собой хороши, что дочки старосты с ними и рядом стоять постыдились. Взяла королева мужа под руку, в сад повела. Сели они на траву, и стала королева ему волосы гладить. Гладила, гладила, пока он не заснул.

Проснулся, а жены как не бывало. Перстня на пальце тоже нет. Вместо платья, золотом шитого, на короле грязные лохмотья надеты. Рядом сапоги железные и письмо лежит, а в нем такие слова:

Опечалился сын рыбака. Да и стыдно ему на люди в лохмотьях показаться. Побрел он в отцовскую хижину и говорит:

– Батюшка, я жену свою обидел, слова своего не сдержал. Придется мне идти по белу свету, ее искать. Буду искать, пока не найду. Возьми карету и вороных, продай их, и вам с матушкой до конца жизни денег хватит.

Распрощался он с отцом, с матерью, железные сапоги надел и отправился по белу свету странствовать. Шел он, шел, от одной деревни к другой, от одного города к другому, по горам – по долам, по кочкам – по пням, через реки и ручьи, а королевства Глубоких Долин нет как нет.

Однажды вечером набрел сын рыбака на маленькую избушку. Там старушка древняя домовничала, богатыря-молодца ужином кормила.

– Не знаешь ли, где королевство Глубоких Долин? – спросил сын рыбака у молодца.

– А что ты мне дашь, коли я помогу тебе его найти?

– Нечем мне за помощь заплатить.

– Ну, ладно, тогда даром тебе помогу. Я – Южный ветер, и пусть люди добрым словом меня поминают. Доставлю я тебя утром к моему брату – Восточному ветру, попрошу его, и он все для тебя сделает.

Обрадовался сын рыбака, отужинал вместе с Южным ветром и спать лег. А как на другое утро встал, понес его хозяин к Восточному ветру. И уже вечером постучались они к нему.

– Братец Восточный ветер, я человека принес, ищет он королевство Глубоких Долин, – говорит Южный ветер. – Не можешь ли ты дорогу туда показать?

– Я-то нет, а вот братец Западный ветер может, – отвечает Восточный ветер. – Оставь человека у меня, завтра я его к Западному ветру перенесу.

Распрощался Южный ветер с юношей и улетел. Отужинал сын рыбака вместе с Восточным ветром, и тот его назавтра к Западному отнес. Но и Западный ветер не знал, где королевство Глубоких Долин, отнес он сына рыбака к самому младшему из братьев – Северному ветру. Как услышал Северный ветер, куда держит путь сын рыбака, засмеялся:

– Туда-то мне как раз и надо: белье владычице королевства Глубоких Долин сушить. Завтра в полдень у нее свадьба. Коли хочешь к свадебной трапезе поспеть, лети со мной.

Отужинали они, отоспались. Утром разбудил Северный ветер своего гостя и понес в королевство Глубоких Долин. Ступил сын рыбака на землю, и железные сапоги на нем тут же и развалились. Стоптал он их, видно. Значит, правду ему королева написала:

Пока Северный ветер белье королевы сушил, пошел молодец в замок. А там в большом зале королева рядом с новым женихом сидит. Сердце у него с горя чуть не разорвалось. Однако он и виду не подал, что тяжко ему. Подозвал слугу, говорит:

– Попроси для меня у королевы ломоть хлеба и кубок вина.

Принес ему вскоре слуга хлеба с вином. Выпил сын рыбака вино, снял с пальца обручальное кольцо, в кубок его бросил и велел слуге тот кубок королеве отнести. Увидала королева в кубке кольцо, вскочила – да к дверям! А у дверей странник стоит. И признала она в нем своего мужа. Повела королева его в свои покои, говорит:

– Ты слово свое не сдержал, потому-то пришлось мне тебя и твою любовь испытать. Раз ты путь ко мне нашел, столько дорог исходил, железные сапоги стоптал, значит, ты и есть мой супруг, любимый да единственный.

Взяла владычица королевства Глубоких Долин мужа за руку, в зал повела и своим советникам говорит:

– Вернулся мой муж-король. Одного его любила и люблю.

Пришлось другому жениху убираться восвояси. И начался в королевстве пир на весь мир. Жили сын рыбака с женой в счастье и радости. Никогда больше он ее не обижал. Потому что узнал и крепко запомнил поговорку: «Давши слово – держи…»

Пас однажды глухой пастух на выгоне коз. Отвернулся он на миг, глядь – козы исчезли, будто сквозь землю провалились. Неподалеку другой пастух овец пас. И тоже глухой. Вот первый его и спрашивает:

– Братец, не видал ли моих коз?

Махнул тот рукой в сторону и отвечает:

– Деревня вон там, за горушкой. Иди все прямо да прямо, с пути не собьешься.

Побежал пастух и вдруг по другую сторону горушки своих коз увидел. Захотелось ему того, что овец пас, отблагодарить.

Выбрал он из своего стада самого хилого, безрогого козленка. «Для подарка сойдет!» – подумал он, взял козленка и побежал к овечьему стаду.

– Вот тебе подарок! – говорит пастуху. – Если б не ты, не найти бы мне коз, я их целых полдня зря искал.

– Что?! – в сердцах закричал тот. – Я козленку твоему рожек не обламывал!

Пустился он от него прочь во всю прыть, а тот за ним следом:

– Возьми подарок! Возьми подарок!

Бегут они чуть ли не наперегонки, а навстречу им пастух, что коней пас, скачет. Надо же такому случиться: и он глухой! А вдобавок еще чужого коня увел и верхом от погони спасался. Подскочил к нему тот пастух, что овец пас, схватил коня под уздцы и говорит:

– Нет, ты только подумай, этот чудак говорит, будто я его козленку рожки обломал.

Пастух, что коз пас, сзади бежит, пыхтит и знай свое кричит:

– Не хочет он мой подарок брать! А если он козленка не возьмет, счастья мне не видать!

Тот, что коней пас, в ответ во все горло кричит:

– Да не видал я ваших лошадей! Отстаньте от меня!

Вырывает он из рук пастуха поводья, хочет ускакать. А тот его не отпускает, свое твердит:

– Нет, прежде скажи – виноват я или нет!

– Ладно, будь по-вашему, – отвечает всадник, – коли этот конь ваш, забирайте его. Нате, подавитесь! Но уж седло ни за что не отдам! Мое седло!

Соскочил он с коня, седло снял и пустился наутек! Бросил тут пастух поводья: заржал конь и к своему стаду помчался. Пастух следом за тем, что коней пас, бежит и кричит:

– Нет, ты мне ответь. Ответь!

А за ним другой, с козленком на руках, мчится и во всю глотку орет:

– Кому говорю?! Возьми козленка! Хоть он и хворый и безрогий, все равно возьми! Это подарок!

Так втроем они до ближней деревни и добежали. Впереди тот, что коней пас, за ним – тот, что овец пас, позади третий – с козленком на руках. Бегут, каждый свое кричит, никто никого не слышит.

Зато люди в деревне услыхали шум да крики и все на дорогу повыскакивали. Не знали они, кто к ним бежит, и подумали: «Видать, разбойники добычу меж собой не поделили». Схватили они троих чужаков и к судье повели. А тот их в сердцах спрашивает:

– Чего вы на деревню страх нагнали? Какую добычу не поделили?

Пастухи ничего не слышат, и невдомек им, о чем судья толкует. Решили они, что ему уж все доподлинно известно, потому-то и гневается. Стало быть, лучше всего честно во всем сознаться.

Первым начал тот, что коз пас.

– Господин судья! – говорит. – Я все скажу! За свою жизнь я больше ста коз украл. Но сегодня хотел безрогого козленка подарить этому пастуху, отблагодарить за то, что моих коз найти помог. А он козленка ни за что взять не хотел! Вот я за ним следом и побежал: коли он козленка не возьмет, мне счастья не видать!

А второй пастух тоже в грехах кается.

– Господин судья! – говорит. – Я все скажу! За свою жизнь я больше тысячи овец украл, но этому козленку рожек не обламывал. Врет пастух, напраслину на меня возводит! А этот, на коне, должен был нас рассудить. Потому-то я и коня его под уздцы схватил. Он же рассудить не захотел. Сам спешился, седло снял и помчался во всю прыть. Я за ним! Не хочу наговор терпеть!

Под конец и третий во всем сознался.

– Господин судья! – говорит. – Я все скажу! Сколько я за свою жизнь коней увел, того не помню. Но нынче не виноват! А когда пастух сказал, что он этому коню хозяин, я с миром отпустил коня, только свое седло снял!

Судья и деревенские старейшины только руками всплеснули. Надо же такому чуду случиться. Сразу три вора к ним в руки попало! Столько черных дел мигом раскрылось! Вот, значит, куда их скотина девалась! Схватили крестьяне трех воров и в темницу бросили. С тех пор не то что в деревне, но и во всей округе никогда больше скотина не пропадала.

Жил-был некогда на свете пастор. И было у него полей, лугов и лесов не счесть сколько! В пасторских свинарниках полно жирных свиней, в коровниках – молочных коров, а на конюшне – рослых коней. Жить бы пастору да радоваться! Но нет, был он такой жадный, что все ему мало! Все на чужое добро зарился, другим людям завидовал! Ни один работник, ни одна служанка долго у него в доме не заживались. Неподалеку от пасторской усадьбы стояла лачуга бедного крестьянина. И было у него земли так мало, что никак крестьянин и его три сына не могли прокормиться. Пришлось старшему службу искать. А в ту пору пастор опять работника прогнал и стал старшего сына крестьянина к себе в усадьбу нанимать.

– В обиде не будешь, – говорит ему пастор. – Плату получишь хорошую. Только уговор такой: не ворчать и не жаловаться, а не то плакали твои денежки!

Пастор был не только жадный, но и хитрый. И уговор такой он придумал, чтобы работникам ни единого талера не платить.

Принялся парень за дело. Работал он день-деньской не покладая рук, а как вечер настал, умаялся, проголодался, сил нет! Только он сел ужинать, встает вдруг младший пасторский сынишка и говорит:

– Хочу погулять!

Пастор крестьянскому сыну и велит:

– Погуляй с ним! Даром я тебе, что ли, деньги плачу!

Делать нечего, пришлось работнику с младшим пасторским сынком гулять идти. Только они назад вернулись, среднему сыну гулять захотелось, а потом и старшему. Нагулялись они наконец вволю и домой вернулись. Глядь – на столе ни крошки хлеба нет. Пришлось парню голодному спать ложиться.

На другой день послал его пастор свиней пасти. Пасет работник свиней, а сам ждет не дождется, когда его обедать позовут или на выпас обед принесут. Но не тут-то было! Уж и солнце село, а никто за ним не приходит. Вечером только он ужинать уселся, как пасторские детишки снова гулять захотели. И на этот раз работнику поужинать не довелось. На третий день его опять ни завтраком, ни обедом не накормили. Не выдержал он, стал ворчать да жаловаться. Прогнал его пастор со двора и ни единого талера не заплатил.

Вернулся парень домой и все отцу рассказал. Не поверил сыну старый крестьянин и давай его ругать:

– Ах ты, обжора! Избаловался дома на даровых харчах!

И послал к пастору среднего сына. Но и с тем то же было. Через три дня прибежал он домой. Отругал парня отец и послал к пастору третьего сына. А звали его Ганс. Все-то Ганс по-своему делал, никого не слушался и часто попадал впросак. Потому-то люди и прозвали его Ганс-Простофиля.

Обрадовался Ганс, что из дому вырвется и станет сам себе хозяином. Отец же от него толку не ждал. Думал, что младший сын в первый же день от пастора сбежит.

Пастор, понятное дело, пытался Ганса, как и старших братьев, перехитрить. Да не на такого напал! Ганс был куда хитрее. Прежде чем вечером с пасторским сынишкой гулять пойти, он миску едой набил и с собой ее захватил. И со вторым и с третьим сынишкой, когда они гулять попросились, все так же было: наелся Ганс досыта.

А утром, перед тем как пойти свиней пасти, отправился Ганс на кухню, набрал хлеба с колбасой, масла с ветчиной столько, что еще и с другими работниками на выгоне поделился.

Сидят они на лугу, пируют, а мимо мясник идет, да и спрашивает Ганса:

– Не продашь ли свиней?

– Отчего не продать, – отвечает Ганс, – если хорошую плату за них положишь.

– По рукам! – говорит мясник.

Отдал он Гансу кошелек, битком набитый талерами, и только хотел свиней с собой увести, как Ганс его спрашивает:

– Можно, я хвостик от самой жирной свиньи себе оставлю?

– Ладно! – отвечает мясник.

Отдал он Гансу свиной хвостик и погнал свиней к себе домой.

Не успел мясник скрыться из виду, как Ганс подошел к песчаной яме, да там хвостик и зарыл. Один лишь кончик из ямы торчит. Оглядел Ганс свою работу и вдруг поднял такой шум и крик, словно черти его на вертеле жарили.

Прибежал на шум пастор да и спрашивает:

– Чего орешь? Что с тобой стряслось?

– Ох, хозяин! – кричит Ганс, надрывается. – Свиньи-то все в песок зарылись! Глянь-ка, ни одной не видать! А от самой жирной свиньи лишь кончик хвоста остался.

Кинулся пастор к песчаной яме, а Ганс ему вслед кричит:

– Осторожней, хозяин! Смотри, хвостик не оторви!

Но было поздно: схватился пастор за хвостик и вытащил его из ямы. Стоит и разглядывает. Сам от злости весь трясется. Хвостик-то есть, а свиньи не видать!

– Теперь прощай! – говорит пастору Ганс. – Свиней у тебя больше нет, и делать мне у тебя нечего. Помнишь наш уговор? Парень я веселый, не ворчу, не жалуюсь. Так что подавай мне плату за верную службу.

Ничего тут не поделаешь. Пришлось пастору выложить Гансу деньги. Отправился тот домой рад-радехонек!

– Нет, гляньте-ка на этого плутишку! – удивился старый крестьянин. – Неужто он жадного пастора вокруг пальца обвел и деньги с него получил?! Ну и ну! С этого дня никто моего младшего сына больше не будет звать Гансом-Простофилей.

Так оно и было!

Жил-был на свете крестьянин. Пахал он однажды свое поле и вдруг видит – в земле большой ларь зарыт. «Любопытно узнать, – подумал он, – что там внутри?»

А узнать нельзя: заперт ларь на большой замок. Пошел тогда крестьянин к мастеру-кузнецу. Взял мастер большущую связку ключей и с крестьянином в поле отправился. Выбрал он самый большой ключ и сунул его в замочную скважину. И вот диво! Подошел ключ, да так точно, будто его для этого ларя выковали.

Открыли кузнец с крестьянином ларь – видят: там другой ларь, чуть поменьше, лежит, и этот ларь тоже заперт. Выбрал мастер ключ поменьше и новый ларь отпер.

Смотрят – лежит в ларе ларец, а в том ларце еще ларец, а в нем – еще. И один ларец другого краше. Под конец нашли они маленький-маленький золотой ларчик. Такой маленький, что кузнецу никак к нему ключа не подобрать. Взял он тогда золотую булавку и из нее маленький ключик сделал. Повернул ключик – ларчик и отворился. И вот чудо! Внутри ларчика крохотная золотая божья коровка сидит. Но хвостик у божьей коровки кто-то отгрыз. Так что от хвостика у нее мало что осталось, один огрызок.

А жаль! Будь тот хвостик побольше, ты и сказку слушал бы дольше!

Жили-были на свете старик со старухой.

Бедно жили. Ходили они оба на поденные работы: старик в поле у богатеев горб гнул, старуха – по хозяйству помогала. Вот однажды нанялась она к пастору. Позвали старуху на кухню обедать, а повариха как раз из котла кусок мяса вынимает. Большой, жирный кусок!

– Господи! – вздохнула старуха. – Хоть бы раз в жизни такого мясца досыта поесть!

Зашла тут на кухню пасторша, услыхала ее слова и говорит:

– Ничего не поделаешь, милая моя. Муженек-то твой не велик грамотей. Проучись он столько, сколько пастор, и вы бы вволю мяса ели.

– Ишь ты, – сказала старуха, – вон оно как.

Вернулась домой и говорит:

– Отец, знаешь что?

– Что, мать?

– Пасторша наша сказала, что ты не больно грамотный. Проучись ты столько, сколько пастор, и мы бы ели такое же жирное свежее мясо, какое у них в котле варится. Вот я и надумала: может, походишь еще в школу, поучишься малость?

– И впрямь! Отчего не поучиться?

– Вот и ладно, отец. Раздобуду я тебе букварь – и вместе с детишками в школу пойдешь.

На другой день входит старик с букварем под мышкой в класс. Как увидел его учитель, глаза у него от удивления на лоб полезли.

– Э-э, любезный, чего тебе здесь надо?

– Да вот жене надо, чтоб я в школу походил, поучился малость.

– Опоздал, добрый человек. Опоздал ты учиться, – сказал учитель. – Отправляйся-ка лучше домой!

Удивилась жена, что муж так быстро домой вернулся.

– Неужто уроки уже кончились? – спросила она.

– Да нет, – отвечает, – учитель меня отослал, сказал, что опоздал я в школу. Завтра надо загодя пойти.

– Вот и хорошо, отец, – обрадовалась старуха, – ничего с тобой не сделается, коли пораньше встанешь.

На другое утро пришел старик в школу на целый час раньше.

– Ну и ну! – подивился учитель. – Опять ты здесь!

– Вчера ты сказал, что я опоздал. Так нынче я на целый час раньше из дому вышел.

– Эх, любезный! Не понял ты меня. Я хотел сказать, что больно ты стар и поздно тебе в школу ходить.

Пришлось старику снова ни с чем домой вернуться. Идет – видит: на дороге большой кошелек, полный денег, валяется.

– Ну, как, отец? – спрашивает старуха, когда старик домой явился. – Неужто уроки уже кончились?

– Да нет, – ответил старик, – учитель меня домой отослал, сказал, что больно стар я для ученья. Однако не зря я в школу ходил. Глянь, какой большой кошелек нашел.

– Ой, отец! Надо кошелек старосте волостному отдать! Чужой ведь это кошелек, кто-то его ищет, мается. А может, и награду какую за находку получишь.

– Ладно! – отвечает.

Пошел он к волостному, стоит, с ноги на ногу переминается.

– Ну, чего тебе надо? – спрашивает староста.

– Да вот, – отвечает поденщик, – нашел я кошелек с деньгами и хочу их вернуть.

– Так! Когда же ты его нашел?

– Когда из школы домой возвращался.

– Вот что, добрый человек! – говорит волостной, а сам во все горло смеется. – Ты, поди, в школу сто лет назад ходил. А тогда деньги совсем другие были. Теперь они не годятся. Можешь оставить кошелек себе!

Старик было рот открыл, чтобы все старосте рассказать. Но тот его и слушать не стал.

– Проваливай! – говорит. – Надоел ты мне!

И выпихнул старика за дверь.

Делать нечего, понес тот кошелек домой.

Старику со старухой те деньги, ясное дело, пригодились. Вот радости-то было!

Ехал однажды помещик на прогулку, карету его упряжка вороных коней везла. Видит помещик – крестьянин поле пашет, и плуг его упряжка серых в яблоках коней тащит. Приглянулись помещику эти красавцы кони, и спрашивает он хозяина:

– Не поменяешься ли со мной? Твои кони куда больше к моей карете подходят, а мои – к твоему плугу!

– Может статься, – отвечает крестьянин. – Только мне мои кони хороши, твоих мне не надо.

Помещик не отстает, знай бубнит:

– Давай меняться, не то худо будет!

Наседал он, наседал. Надоело крестьянину слушать, он и говорит:

– Давай так сделаем: кто из нас лучше соврет, тот чужих коней получит. Вместо одной, собственной упряжки станет у него две.

Обрадовался помещик, решил, что уж в этом-то деле он над крестьянином верх возьмет. Врать-то он был мастак!

– Тебе первому начинать, – говорит крестьянин.

Стал тут помещик рассказывать:

– У батюшки моего было семь табунов кобылиц. И столько они молока давали, что на молоке этом вместо воды семь водяных мельниц вертелись и все зерно в стране смалывали.

– Может статься, – отвечает крестьянин. – А у моего батюшки столько пчелиных ульев было, что он и сам им счет потерял. Проживи батюшка на свете пятьсот лет – и то ему их не сосчитать. Вот велел он мне как-то его пчел покараулить. А одна пчела вечером в свой улей не вернулась. Заметил это батюшка и послал меня пчелу искать.

«Пока пчелу не найдешь, домой лучше не возвращайся», – говорит. Бродил я по всему белому свету, пчелу искал, но нигде ее найти не мог. Собрался я тогда с духом, на небо полез и все небесные ульи обыскал. Только нашей пчелы нет как нет. «Ну, – думаю, – не иначе она в аду». Спустился в ад, да снова попусту, и там пчелы нет. Опечалился я и обратно на землю поднялся. Иду по лесу, и как вы думаете, кого я там на лесной дороге увидел?! Мою пчелу! Запряг ее какой-то крестьянин в телегу вместо вола. Вола-то его волк задрал! Вот и заставил он мою пчелу телегу с хворостом тащить! «Эй, добрый человек! – закричал я. – Зачем ты мою пчелу в телегу запряг?! Ну-ка, выпрягай ее скорее!»

Послушался крестьянин, слова дурного не вымолвил. Видно, боялся, что достанется ему! Ну, взял я пчелу и вижу: натерли постромки ей рану на спине. Присыпал рану землей, и рана тут же зажила.

Увидал батюшка пчелу, до того обрадовался. И говорит:

«Расскажи-ка, что ты на небе и в аду видел». – «Ну и диковин я там насмотрелся, – сказал я. – Поглядел бы ты, какие на небе порядки! Крестьяне за длинными столами сидят да сладкое вино попивают. Ну, а в аду помещики разгуливают, и черт их на вертеле по очереди поджаривает».

Не выдержал тут помещик и как закричит:

– Врешь! Врешь!

– Этого только мне и надо! – расхохотался крестьянин. – Значит, вороные – мои!

Досталась крестьянину упряжка помещичьих коней. А помещику пришлось самому в карету впрягаться и ее на себе домой тащить.

Жила-была в горном замке прекрасная королевна. И был в том замке высоко-высоко под самой кровлей зал с двенадцатью окошками. Не простые были те окошки, а волшебные. Из первого окошка видела королевна лишь малую часть своего государства, из второго – чуть побольше, из третьего – еще больше, из четвертого – еще и еще… Зато из двенадцатого она видела все-все, что творится в ее королевстве – на земле и под землей.

Вот однажды прочитали глашатаи на площади такой указ:

– Королевна выйдет замуж за того, кто ловко спрятаться сумеет. А если она жениха отыщет, он за это головой поплатится!

Немало нашлось охотников счастья попытать. Но никому не удалось спрятаться. Девяносто семь молодцов голову сложили. А королевна рада-радешенька! Не хотелось ей замуж идти!

И вот явились в замок три брата, сыновья одного крестьянина. Первым спрятался старший. Влез он в яму под высоким дубом. Но королевна его из самого первого окошка заметила. Велела слугам вытащить юношу из ямы и жизни лишить.

Средний брат в подвале замка спрятался. Но и его королевна из самого первого окошка увидала. Кликнула она слуг, схватили те молодца и тут же жизни лишили.

Настал черед младшего брата прятаться.

Вошел он к королевне, статный да пригожий. И стал ее просить:

– Любезная королевна, дай мне один день сроку. Надо подумать хорошенько, где спрятаться. И подари мне жизнь дважды! Ну, а если и в третий раз не посчастливится, не стану я жизнью дорожить!

Был младший брат так хорош собой, что сердце ее смягчилось.

– Будь по-твоему! – говорит.

А сама думает: «Все равно ничего у тебя не выйдет!»

Настал день, который королевна младшему брату на раздумье подарила. Но как он голову ни ломал, так ничего придумать и не смог. И не знал, куда ему лучше спрятаться.

Взял тогда парень ружье и пошел в лес на охоту. Увидел на дереве ворону, прицелился и хотел курок спустить. А ворона ему:

– Не стреляй, я тебе отслужу!

Послушался парень и дальше пошел. Шел, шел и на озеро набрел. Видит – рыба огромная плавает по озеру, плещется! Прицелился парень, хотел курок спустить. А рыба ему:

– Не стреляй, я тебе отслужу!

Послушался парень и дальше пошел.

Шел, шел и встретил лиса, который на переднюю лапу припадал. Прицелился парень и хотел курок спустить. А лис ему:

– Иди-ка лучше сюда, помоги мне колючку из передней лапы вытащить!

Послушался парень и вытащил у лиса из лапы колючку. Видит лис, что парню хочется его убить, шкуру с него содрать, и говорит:

– Не убивай меня, я тебе отслужу!

Послушался парень и дальше пошел. Ни разу в тот день так и не выстрелил!

На другой день настал его черед от королевны прятаться, а куда – не знает. Пошел он в лес к вороне и просит:

– Дай совет! Куда мне спрятаться, чтобы дочь короля меня не нашла?

Думала ворона долго-долго и наконец прокаркала:

– Пр-р-р-идумала! Сп-р-р-р-ячу-ка я тебя в яйцо!

Вытащила ворона яйцо из гнезда, на две половинки его разломила и туда парня спрятала. Потом снова обе половинки вместе сложила, яйцо в гнездо спрятала, сама сверху уселась.

Подошла дочь короля к первому окошку. Глянула – ничего не видать! Ко второму подошла – ничего! К третьему, четвертому – ничего! Тут она испугалась! И в пятом, шестом, седьмом, восьмом, девятом, десятом окошке так ничего и не увидела. А в одиннадцатое глянула и увидела парня в вороньем гнезде.

Приказала королевна ворону убить, яйцо из гнезда достать, парня оттуда вытряхнуть. Предстал он перед ней, а она ему и говорит:

– Дарую тебе жизнь в первый раз!

На другой день пошел парень в лес, к озеру, кликнул рыбу и просит:

– Дай совет! Куда мне спрятаться, чтобы дочь короля меня не нашла?

Думала рыба долго-долго и наконец рот разинула:

– Придумала! Спрячу-ка я тебя к себе в брюхо!

Проглотила его рыба и глубоко-глубоко на дно озера опустилась.

Стала королевна во все окошки по очереди глядеть. Только и в одиннадцатом она парня не увидела. Испугалась, кинулась к двенадцатому окошку, глядь – он на дне озера.

Приказала королевна рыбу убить, а крестьянского сына из брюха ее достать. Предстал он перед ней, а она ему и говорит:

– Дарую тебе жизнь во второй раз! Но берегись! В третий не пощажу. С головой простишься!

Опечалился парень, пошел в последний раз к лису и просит:

– Дай совет! Куда мне спрятаться, чтобы дочь короля меня не нашла?

Покачал лис в раздумье головой и говорит:

– Задал ты мне задачу! Но погоди! Придумал. Иди за мной!

Пошли они к волшебному роднику. Нырнул лис в воду и обернулся торговцем, что зверюшек да птиц продает.

– Теперь ныряй ты! – велит.

Нырнул парень в воду и обернулся сурком золотистым. И сказал ему лис, что дальше делать. Направились они в город, и стал торговец на площади зверюшек да птиц продавать. Только никто на них и не смотрел, всем хотелось на сурка поглядеть. Народу сбежалось тьма-тьмущая. Королевна тоже пожаловала и решила сурка купить. Согласился торговец и сурку шепчет:

– Не забудь же, как королевна к двенадцатому окошку подойдет, в косу к ней спрячься!

Унесла королевна сурка в замок. И вспомнила, что пора ей крестьянского сына искать. Подошла она к первому окошку, ничего не увидела, разгневалась, ногой топнула да так створкой окошка хлопнула, что только стекла посыпались! Подошла ко второму окошку и тоже ничего не увидела. Разгневалась она, ногой топнула да так створкой окошка хлопнула, что осколки далеко-далеко полетели. Все окошки переколотила, одно двенадцатое осталось. Испугалась королевна: вдруг и в двенадцатом ничего не увидит?! Прощай тогда ее девичья свобода!

Пошла королевна к двенадцатому окошку, а сурок неприметно в косу к ней спрятался. И в двенадцатом окошке королевна парня не увидела. Хлопнула она тогда створкой так, что замок весь содрогнулся, а изо всех окошек тысячи осколков посыпались.

Вдруг видит: в косе у нее сурок прячется! Схватила его королевна, да как об пол в сердцах швырнет, как закричит:

– Прочь с глаз моих!

А сурку только того и надо. Побежал он к торговцу, и поспешили они оба к волшебному роднику. Нырнул торговец в воду – и снова в лиса превратился. Нырнул сурок – и снова парнем обернулся. Поблагодарил он лиса и говорит:

– Куда вороне и рыбе с тобой тягаться!

Обрадовался лис, что добрый молодец его хвалит, и спрашивает:

– Неужто ты на такой злой королевне женишься?

А парень хотел было в замок пойти, да раздумал: зачем ему такая жена?

– Ни за что на королевне не женюсь, – отвечает он.

Лис ему и говорит:

– Помогу тебе еще раз. Вот золотое зерно. Посеешь его и каждый год будешь со своей земли урожай богатый собирать. Только не ленись, работай в поле на совесть. Земля труд любит.

А парню крестьянский труд не в новинку, работящий он был. Вернулся домой, засеял с отцом свое маленькое поле, а урожай такой сняли, что сразу разбогатели, да еще земли купили.

Выбрал парень себе невесту по сердцу – пригожую, добрую да работящую, – и зажили они счастливо.

А королевская дочь до сих пор жениха не нашла. Ходит от окошка к окошку, все вокруг высматривает. И до того тоскливо ей на свете живется! Охотников жениться на ней все нет как нет!

Жил-был крестьянин. Жил он в достатке, и все его уважали. Потому что свое добро он честным трудом нажил. И было у него три сына, все рослые, крепкие молодцы. Вот выросли сыновья, и крестьянин им говорит:

– Хватит вам дома сидеть. Побродите-ка по белу свету, осмотритесь хорошенько, может, удастся вам в люди выбиться. Да и жен себе поищите. Стар я стал, в доме помощницы нужны. У кого из вас жена самая работящая и самая красивая будет, тому и в усадьбе хозяйничать.

Старший и средний сыны тут же в соседнюю деревню отправились, посватались там к домовитым, пригожим девицам и к отцу с невестами воротились.

Меньшой же – Ганс – был изо всех братьев самый пригожий да ласковый. Отправился он один по белу свету странствовать. Идет лесом, а как ночь настала, видит – домик. В дверях стоит старуха, страшная, как ведьма. Ганс ее спрашивает:

– Нельзя ли у вас, бабушка, переночевать?

Отвечает она ему:

– Ночуй на здоровье. Будешь мою старую белую лошадь хорошо кормить, оставайся сколько вздумается. Ну, а если кафельную печку жарко истопишь, я тебя отблагодарю.

Не стал Ганс отказываться. Пошел в избушку, старуха за ним ковыляет. Глядит он – на земляном полу белая лошадь лежит – спит. Натаскал он ей корму столько, чтоб она по брюхо в сене и в соломе стояла. Истопил кафельную печку, да так жарко, что старуха как забралась туда, так и слезать не захотела.

Старался Ганс изо всех сил. Накормила, напоила его старуха, на чердак отвела: пусть там ночует. Улегся Ганс и, прежде чем заснуть, подумал: «Тут, видно, житье неплохое. Пожалуй, можно и подольше остаться».

Было на том чердаке три окошка. Вот утром, лишь только солнце взошло, проснулся Ганс. И видит: все три окошка отворились – и в первое пташка влетела да запела:

– Я знаю то, чего не знаешь ты!

– А что же ты такое знаешь? – спрашивает Ганс.

– Я знаю могучего короля. У того короля есть глубокий колодец, а воды в колодце ни капли нет!

– Где ж можно воду найти? – спрашивает Ганс.

А пташка ему в ответ:

– Завалено дно колодца сундуками с червонным золотом, потому и воды там нет. Если найдется такой человек, что вытащит сундуки из колодца, колодец тотчас же чистой водой наполнится.

Не успела первая птичка тайну поведать и улететь, как во второе окошко уж другая влетела:

– Я знаю то, чего не знаешь ты!

– А что же ты такое знаешь? – спрашивает Ганс.

– Я знаю могучего короля. У того короля есть любимое деревце тополь. Только оно засохло.

– Что ж тут поделаешь? – спрашивает Ганс.

А пташка ему в ответ:

– Если найдется такой человек, что деревце выкопает да пересадит, оно сразу зазеленеет, а человек – разбогатеет. Потому что меж корнями тополя два огромных драгоценных камня и золотая книга спрятаны. Они на корнях деревца лежат и расти ему не дают.

Не успела вторая пташка тайну поведать и улететь, как в третье окошко уж новая влетела и запела:

– Я знаю то, чего не знаешь ты!

– А что же ты знаешь? – спрашивает Ганс.

– Я знаю могучего короля. У того короля есть любимая дочка. Прекраснее ее нет на свете. Только слепа она.

– Как же ей помочь? – спрашивает Ганс.

А пташка ему в ответ:

– Лишь только на любимом деревце короля первые листочки распустятся, надо принцессе этими листочками веки прикрыть, потом день и ночь неотрывно на нее глядеть. Она тут же и прозреет.

Улетели птички, встал Ганс, спустился вниз к старухе и говорит:

– Доброе утро!

– Доброе утро! – отвечает она. – Ничего тебе не приснилось?

– Приснилось, – говорит он. – Прилетели ко мне три пташки. Они мне про одного короля поведали. У того короля есть во дворе колодец, а воды нет. Есть деревце любимое, но оно расти не желает. Есть дочка-красавица, да слепая.

Приказала Гансу старуха белую лошадь оседлать и велит:

– Езжай и делай то, что тебе сказано.

Поехал Ганс на белой лошади. Полсвета проехал, наконец добрался до государства, которым тот король правил.

Нанялся Ганс на кухню поваренком. Как пришло время обед готовить, повариха ему приказывает:

– Запрягай свою лошадь и езжай за водой.

Пришлось Гансу далеко-далеко за водой ехать. Так было в первый и во второй день. А на третий он вернулся и спрашивает повариху:

– Почему воду издалека возят? Ведь на королевском дворе колодец есть!

Отвечает ему повариха:

– В старину самую вкусную воду из этого колодца брали. Такой ни в одном другом королевстве не было. Теперь же высох колодец – ничего тут не поделаешь!

А Ганс возьми да и скажи:

– Знаю я от этой беды средство.

Побежала повариха к королю, добрую весть несет:

– Поваренок-то средство знает, чтоб вода в колодце появилась.

Велел король позвать Ганса и спрашивает:

– Можешь так сделать, чтобы в колодце вновь чистая вода была? Сможешь, награжу по-королевски.

Обещал Ганс королю помочь.

– Только уговор такой, – говорит он, – что на дне колодца найду, себе возьму.

– Ладно! Будь по-твоему! – обещает Гансу король, а сам смеется. Что уж там на дне колодца можно найти?!

Спустился Ганс в колодец, вытащил оттуда три тяжеленных сундука. И колодец тотчас же чистой, прозрачной водой наполнился. Открыли сундуки, а в них – червонное золото. Так стал Ганс самым богатым человеком при дворе. И пожаловал его король званием королевского советника.

Любил король в своем саду гулять. А в том саду росло деревце. Уж так король его любил, так лелеял. Но как он его ни поливал, засох тополь. Горевал король день и ночь.

Шел однажды с ним Ганс по саду, и подошли они к деревцу. Стал король жаловаться, что его любимый тополь погибает.

А Ганс ему говорит:

– Знаю я средство, как деревце расти заставить. Только уговор такой: что я меж корнями найду, мое будет.

– Уж так и быть, все получишь сполна, – обещает ему король, а сам смеется. Что уж там меж корнями найдешь!

Вырыл Ганс тополь из земли. Видит, лежат меж корней два огромных драгоценных камня и золотая книга. Посадил Ганс деревце на новом месте, и начало оно расти не по дням, а по часам. Достались Гансу камни и книга. С той минуты мудрее его на всем свете человека не было. Пожаловал король его званием первого своего советника и стал с ним всеми тайнами делиться.

Поведал однажды король Гансу про свою великую беду:

– Есть у меня дочка, и она мне жизни дороже. Только ослепла много лет назад, и никакие лекари и знахари ее исцелить не могут.

А Ганс ему и говорит:

– Попробую я дочку твою исцелить, коли ты выполнишь два моих условия. Первое – надо мне листья с твоего тополя сорвать. Те, что самые первые выросли. И еще: дозволь мне сутки у принцессы в покоях пробыть.

Отвечает ему король:

– Обещаю и дозволяю!

Собрал Ганс с тополя первые листочки, пошел к принцессе в покои, двери за собой затворил. Прикрыл он девушке веки зелеными листочками и стал неотрывно на нее смотреть. Смотрел день, смотрел ночь! Как утро настало, прозрела принцесса. А Ганс, пока на нее глядел, понял, что никогда такой красавицы не встречал. Она тоже с первого взгляда его полюбила.

Обрадовался король, что дочка исцелилась, и говорит ей:

– Пора тебе и замуж!

Сына у короля не было, и хотелось ему, чтобы зять после его смерти всем государством правил. А дочь ему в ответ:

– Ни за кого, кроме Ганса, не пойду.

Не перечил король дочери, сразу же согласие дал. Справили пышную свадьбу, повенчали Ганса с принцессой. Вскоре старый король умер, и стал Ганс королем. Вот и говорит он жене:

– Настало время мне к отцу наведаться!

Велел он гонцам вперед скакать и старого крестьянина известить, что сначала королева к нему в гости пожалует, а потом уж сам король.

Как услыхали крестьянин и его сыновья, что король с королевой к ним едут, стали к встрече готовиться. Первой приехала королева. Приняли ее как подобает и самого короля ждут.

А Ганс по пути в дремучий лес завернул и упросил старушку волшебницу в повозку к нему сесть. Приехали они в отцовскую усадьбу, и говорит Ганс отцу с братьями:

– Вот моя жена!

Начали тут отец с братьями хохотать да над Гансом потешаться.

– Ну и красавицу себе Ганс раздобыл! Это же старая ведьма!

А братья про себя думают: «Где ей с нашими женами тягаться. Теперь отцовская усадьба нам достанется!»

Ганс же дурачком прикинулся, а про себя над домочадцами потешается. Как настало время за стол садиться, подсел он к королеве и за руку ее взял.

– Ах ты, глупый, недотепа! – закричал на него отец. – Садись-ка от королевы подальше!

И как стукнет сына деревянной ложкой по лбу!

А королева и говорит:

– Разве не должен рядом с королевой ее супруг и повелитель сидеть?

Поняли тут все, что Ганс король и есть. Обрадовались!

– Придется тебе усадьбу отказать, ведь ты самую красивую жену в дом привел! – говорит отец.

– Твоя правда, – соглашается Ганс. – Только раз я король, хватит с меня моего королевства.

Подарил он отцовскую усадьбу старшим братьям, а сам зажил с королевой в своем государстве.

Вот так и стал сын крестьянина королем. Правил он справедливо, все довольны были! И оставил после себя добрую славу.

Давным-давно жил-был купец. Был у него сын. День-деньской он на скрипке играл и больше ничего делать не хотел.

Разгневался купец на сына и выгнал его из дому: пусть идет куда хочет! Бредет юноша по дороге и видит: мальчонка одной палочкой по другой водит, словно на скрипке играет.

– Хочешь научиться играть на скрипке? – спросил его сын купца.

– Очень хочу! – ответил мальчик. – Только кто меня обучит? Сирота я, и денег у меня нет.

– Я тебя обучу, – сказал сын купца. – Пойдем со мной!

И научил он мальчонку играть. Пошли они по белу свету бродить: на скрипке играли, люди им деньги бросали, тем и кормились. Вот однажды повстречался им на проселочной дороге человек: медведя на поводке вел. Говорит прохожему сын купца:

– Уступи мне медведя, отдам тебе за него все, что у меня есть!

– Идет! – отвечает поводырь.

Отдал сын купца ему все свои деньги, карманы даже вывернул. А мальчонка спрашивает:

– Зачем ты это сделал? На что мы жить будем?

– Погоди немного, – отвечает сын купца. – Мы с тобой на скрипке играть станем, а медведь – плясать. Вот деньги и заработаем!

Бродили они втроем по белу свету. Юноша с мальчонкой на скрипке играли, медведь плясал. Изучил сын купца все медвежьи повадки.

Однажды купил он по случаю медвежью шкуру. Медведя в лес отпустил, а сам в купленную шкуру облачился. С той поры все его за настоящего медведя принимали.

Забрели странники однажды в большой город. Мальчик стал на скрипке играть, сын купца в медвежьей шкуре – плясать. Так искусно они играли и плясали, что со всех сторон люди на городскую площадь сбежались. Стоят, смотрят, рты пораскрывали. Когда же скрипач не ту ноту брал, медведь шлепал его лапой: нечего, мол, врать! Ну, а люди думали, что это взаправдашный медведь мальчонку шлепает. Видать, медведь лучше человека на скрипке играет! Смеялись они до упаду и щедро скрипачу с медведем монеты кидали.

Слухом земля полнится. Дошла и до короля весть, что по владениям его скрипач-мальчонка с плясуном-медведем бродит. Велел он их в замок позвать и до слез над занятным медведем потешался.

А у короля была красавица дочка. И так он ее любил, что не хотел от себя отпускать, замуж отдавать, потому что себя-то он еще больше любил. Был тот король злой, жестокий и тиранил даже тех, кто ему дорог. Спрятал он дочку в горной пещере, в темном дремучем лесу, и ни одна живая душа туда дороги не знала. Только король с верным слугой к принцессе наведывались. Порой, однако, мучила короля совесть, понимал он, что дочкин век заедает. И велел по всему свету возвестить:

– Кто к дочери моей посватается, пусть ее повсюду ищет, а не найдет – с жизнью простится.

Надеялся он так искателей дочкиной руки отвадить. Однако нашлись такие, что захотели счастья попытать, но все до единого смерть нашли. И уже давным-давно никто из женихов в замке не показывался, а король этому только радовался. Как увидел он теперь занятного медведя, так подумал: «Не много дочке радости в горной пещере. Надо и ей когда-нибудь повеселиться!» И велел король верному слуге медведя к дочке отвести.

А в пещеру три потайных двери вели. Ключ от первой под скалой лежал. Взял его слуга и отпер дверь. Перед второй дверью старик с длинной бородой стоял. Подошел к нему слуга, вытащил старик ключ из бороды и слуге отдал. Отпер тот вторую дверь, и подошли они к третьей. Эту дверь дикий лев караулил, потряс лев гривой, ключ и вывалился. Отпер слуга третью дверь и с медведем в горную пещеру вошел. Видят – сидит бледная и печальная красавица, на цитре играет. Услыхал медведь музыку, тут же в пляс пустился. Расхохоталась девушка, так ей весело стало, что она слугу и просит:

– Скажи батюшке – пусть подольше в пещере медведь останется.

Не успел верный слуга за дверь выйти, как медведь вдруг заговорил:

– Не медведь я, красавица, а сын купца. Подойди поближе, лицо мне открой, сама и увидишь!

Подошла девушка, посмотрела на него, и сердце ее от радости забилось. И рассказала она юноше, как добиться ее руки, как от жестокого отца освободить. Вернулся слуга и говорит:

– Дозволил король-батюшка медведю подольше остаться.

А девушка ему в ответ:

– Надоел он мне, уведи его!

Вывели медведя на волю, а у ворот замка его уже мальчонка-скрипач дожидается. Пошли они в лес, сбросил там сын купца медвежью шкуру, красное платье надел и вновь пригожим молодцем стал.

Пришел он утром в замок и велит королю о себе доложить. Принял его король, а юноша ему и говорит:

– Хочу твою дочь отыскать!

Смеется король:

– Раз ты дурак набитый и жизнь тебе не дорога, что ж, изволь. Но гляди, если дочь мою до полудня не отыщешь, с жизнью прощайся!

Обрадовался юноша, взял ружье и решил в лесу время до полудня скоротать. Идет по лесу, видит кабана, хочет в него выстрелить, а кабан говорит:

– Не стреляй! Я тебе отслужу! Возьми клок моей щетины, а как в беду попадешь, по ветру ее развей. Я к тебе мигом на помощь примчусь!

Опустил сын купца ружье, взял щетину и дальше пошел. Увидал он орла. Прицелился, хотел курок спустить. А орел и говорит:

– Не стреляй! Я тебе отслужу! Возьми мои перья, а как в беду попадешь, по ветру их развей! Я к тебе на помощь поспешу!

Опустил купеческий сын ружье, взял перья и дальше пошел. Увидал он вдруг Смерть. Лежала она на краю пропасти и спала. «Попалась! – подумал он. – Отведаешь моего свинца! Не станешь больше людей губить». Прицелился купеческий сын, хотел курок спустить. Проснулась Смерть, увидала, какая ей беда грозит, и взмолилась:

– Не стреляй! Сколько бы бед на земле случилось, если б меня на свете не было! Я тебе отслужу! Возьми эту кость, а как в беду попадешь, поверти ее в руках – и я тут как тут.

Опустил купеческий сын ружье, взял кость и дальше пошел. А потом вспомнил, что всего полчаса до назначенного срока осталось. Пора было королевскую дочь искать. Поспешил он к горной пещере, вытащил из-под скалы ключ от первой двери и ее отворил. Подошел к старику с длинной бородой, тот ему ключ и отдал. Отворил сын купца вторую дверь и дальше пошел. Потряс лев гривой, ключ из гривы вывалился. Отворил юноша третью дверь и к красавице вошел. А она давно его дожидалась. Взял он ее за руку и к королю повел.

– Я твою дочь нашел! – сказал он. – Теперь дело за тобой. Исполни свое обещание!

Разгневался король – не хотелось ему дочку отдавать – и говорит в сердцах:

– Нет, так просто она тебе не достанется! Прежде съешь за одну ночь заплесневелого хлеба столько, чтобы горницу им снизу доверху набить! И пусть ни крошки на полу не останется. А потом на моей дочери женись!

Не знал сын купца, как ему быть. Да вспомнил про кабанью щетину и по ветру ее развеял. Примчался кабан, а за ним целое стадо. Мигом весь хлеб подъели, ни крошки не оставили. Удивился наутро король, что сын купца с этим делом справился, да в сердцах и говорит:

– Нет, так просто ты ее не получишь! Прежде съешь за одну ночь сухого гороха столько, чтобы горницу им снизу доверху набить! И пусть ни единой горошины на полу не останется! А потом на моей дочери женись!

Не знал юноша, как ему быть. Да вспомнил про орлиные перья и по ветру их развеял. Прилетел орел, а за ним целая стая птиц. Разом весь горох склевали, ни единой горошинки не оставили. Удивился наутро король, что с этим делом сын купца справился, да в сердцах и говорит:

– Нет, не отдам я ее тебе никогда!

Что тут с королем сделалось! Дал он волю своему злобному нраву! Грозился сына купца дикими зверями затравить, дочку навечно в подземелье заточить! Вытащил тогда юноша кость, повернул ее в руке. Примчалась мигом Смерть и старого короля с собой утащила. Обрадовались все, что от жестокого злодея избавились.

Протянула красавица руку жениху, и сыграли они свадьбу веселую-превеселую. Стал сын купца королем. А мальчонку-скрипача задумал придворным советником сделать. Но тот не захотел. И стал мальчик королевским скрипачом. Как настает вечер, играют король со скрипачом на скрипках, да так, что заслушаться можно. Королева же им на цитре подыгрывает. Может, они и по сей день еще играют!

В стародавние времена стояла в дремучем лесу маленькая хижина. Жили там пастух с женой и шестеро их сыновей. Семья была бедная, но все друг другу помогали. Вместе вырыли в лесу колодец, посадили яблони и груши.

Отец с утра до вечера стадо в горах пас, а дети носили ему на выгон свежей воды из колодца и спелых яблок с грушами из сада.

Меньшого сына звали Златовлас: волосы у него были – чистое золото. Хоть и младший в семье, был он куда сильнее братьев и ростом выше. Идут дети в горы к отцу – Златовлас с палкой в руках всегда впереди, дорогу старшим братьям показывает. Те следом за ним идут, во всем его слушаются. Отнесли однажды дети пастуху воды, яблок с грушами и домой отправились. Идут лесом, песни поют, аукают, в прятки играют. А уж вечер настал. Вот Златовлас и говорит:

– Пора домой, уже стемнело.

– Гляньте-ка, братцы, месяц всходит, – сказал старший.

И впрямь, меж темных елей какой-то свет мелькнул, потом все небо озарилось. Поглядели дети – никакого месяца на небе нет, а светло, как днем. И вдруг увидали они замшелую скалу: на скале лесная дева сидит, лицом точно месяц светла – всю округу озаряет. В руках у нее хрустальные спицы. Плетет она золотые кружева и ими черную ночь украшает. Кивнула лесная дева Златовласу головой и запела:

Тут золотая нить ее кружев оборвалась. Смолкла дева, а лицо ее светлое, как свеча, погасло.

Поняли дети, что повстречалась им та самая лесная дева-ведунья, про которую говорили, будто она может любому человеку его будущее предсказать.

Темно в лесу стало, хоть глаз выколи. Испугались дети, кинулись врассыпную и разбежались кто куда. Один вправо, другой влево бежит. Бегут, дороги не разбирают – через скалы и валуны перелезают, через ручьи и родники перескакивают. Заблудились, друг дружку потеряли.

Шесть дней и шесть ночей Златовлас по лесу блуждал, но ни братьев, ни дома родительского так и не нашел. Только лес дремучий кругом – дерево к дереву стоит. Бродит Златовлас по лесу, малину с ежевикой собирает. Только ягодами и кормился.

На седьмой день в лесу посветлело. Вышел Златовлас из лесу на большой зеленый луг, видит – сети на лугу натянуты. «Верно, птицелов сети натянул, лесных пташек ловит и в городе продает», – подумал Златовлас.

А птицелов как раз за кустом сидел. Заметил он мальчика с золотыми кудрями и думает: «Что это за златоперая птаха? Может, она мне пригодится?»

Потянул птицелов сети, и – бац! – попался Златовлас! Лежит, не знает, как на волю вырваться.

– Вот так и ловят пташек, что из лесу прилетают, – засмеялся птицелов. – Оставайся у меня, научу тебя птиц ловить.

Недолго раздумывал Златовлас, сразу же согласился. Он давно хотел научиться ловить птиц. Взялся мальчик за дело и вскоре стал птицеловом не хуже хозяина. Но про дом родительский день и ночь вспоминал.

Вот минуло время, и говорит птицелов Златовласу:

– Нужен мне зяблик, можно его выгодно продать. Поймай птицу, покажи, чему обучился!

Расставил Златовлас сети, и попался в них белоснежный зяблик.

– Ну и урод! – в сердцах сказал птицелов. – Что за птица такая? Ясно было сказано: зяблик мне нужен!

– Я зяблика и поймал! – говорит мальчик. – Погляди, какой он красивый. Сам беленький, зеркальца на крылышках красненькие. А как поет!

– Никакой это не зяблик! – еще пуще разозлился хозяин. – Я всю жизнь птиц ловлю, но такого не встречал. Белых зябликов на свете не бывает! Убирайся вместе со своим уродом!

Опечалился Златовлас, взял белого зяблика и в лес пошел – авось отыщет отцовскую хижину.

Дни и ночи бродил мальчик по скалам да по дремучим зарослям. Долго он блуждал, целых шесть дней напролет. На седьмой вдруг в лесу посветлело. Очутился Златовлас в диковинном саду, сад весь солнцем залит, и цветов там каких только нет! Стоит мальчик, любуется цветами, а кудри его на солнце будто подсолнух золотятся. Увидел его садовник и говорит:

– Эй, малый! В помощники ко мне пойдешь?

Недолго Златовлас раздумывал, сразу же согласился. Цветы он любил, да и садовником быть неплохо. Взялся мальчик за дело и вскоре не хуже хозяина садовничал. Однако по дому тосковал, все свободное время по лесу бродил, отцовскую хижину искал.

Вот однажды говорит садовник Златовласу:

– Сходи-ка в лес, выкопай там куст шиповника. Попробую я на том кусте садовые розы вырастить. Розы нынче в цене!

Пошел Златовлас в лес, и не успел хозяин оглянуться, как мальчик уже куст серебристого шиповника несет.

– Ну и чертополох! – говорит в сердцах садовник. – Что за цветы такие? Ясно было сказано: шиповник мне нужен!

– Я шиповник и выкопал! – говорит мальчик. – Погляди, ну разве не диво! Цветы все серебристые. А как пахнут! В королевском саду и то такого шиповника не сыщешь!

– Никакой это не шиповник! – еще пуще разозлился хозяин. – Я всю жизнь садовничаю, но такого не встречал. Серебристых цветов у шиповника не бывает. Убирайся вместе со своим чертополохом!

Опечалился Златовлас, взял серебристый шиповник и в лес пошел, отцовскую хижину искать.

Долго блуждал Златовлас, целых шесть дней напролет. На седьмой вдруг в лесу посветлело. И вышел мальчик на берег бескрайнего моря. В зеркальной глади его солнце отражается. Вода точно золото струится. А по воде корабли, флагами разукрашенные, плывут. На берегу же в простой барке рыбаки сидят. Увидели они Златовласа и кричат:

– Эй, малый, тебя-то нам и надо! Иди к нам в помощники!

Недолго Златовлас раздумывал, сразу же согласился. С детских лет хотелось ему море увидать, да и рыбацкому ремеслу обучиться хорошо. Взялся мальчик за дело и вскоре не хуже старых рыбаков рыбу ловил. Однако все по дому тосковал.

Долго ли, коротко ли, а вырос Златовлас и стал рослым красивым юношей. Вот однажды забросили рыбаки сети в море, но ни одной, даже самой мелкой рыбешки не поймали.

– Попытай ты счастья! – сказал Златовласу старый седой рыбак. – Поглядим заодно, чему ты обучился.

Забросил Златовлас сети, стал их тянуть – и вдруг корону чистого золота вытащил.

– Живи и здравствуй наш новый король! – закричал старый рыбак Златовласу. – Теперь ты – наш король!

Поведали рыбаки юноше, будто старый король перед смертью бросил свою корону в морскую пучину и сказал: «Королевство унаследует тот, кто корону из моря добудет». С тех пор многие пытались ее с морского дна достать, а нашел корону Златовлас.

– Погодите, – говорит вдруг старый рыбак. – Помнится, лесная дева-ведунья предсказала, что новый король не только золотую корону со дна морского достанет, но и белого зяблика, и серебристый шиповник добудет…

– Вот они! – сказал Златовлас и показал свое богатство.

– Ну, значит, ты и есть настоящий король! – обрадовался старик.

– Да здравствует наш король! – закричали рыбаки и надели на Златовласа корону.

Весть о том, что бедный рыбак золотую корону нашел, все море облетела. С корабля на корабль, с лодки на лодку ее передавали. Стали на кораблях из пушек палить, радоваться, нового короля славить.

Правил Златовлас по чести, по справедливости, но про родительский дом не забывал. Во все концы гонцов разослал, чтобы мать с отцом и братьев разыскать. И вскоре прослышал его отец про рыбака Златовласа, который стал королем. Явился старый пастух к нему в замок. Принял его молодой король ласково и сердечно. Потом братьев с матушкой к себе в замок привез. Стали они все вместе жить-поживать да добра наживать.

А белого зяблика и серебристый шиповник Златовлас как зеницу ока берег – ведь они ему счастье принесли.

Жили-были по соседству два помещика. Бывало, дня не проходило, чтоб один из них в гости к другому не захаживал.

Вот однажды сидят они рядом, о том о сем толкуют. Начал тут один из них жаловаться:

– Все хуже и хуже теперь живется. Честные люди вовсе на свете перевелись. На слуг положиться нельзя: почем зря обманывают.

– Зачем ты так говоришь?! – рассердился второй. – Есть еще на свете славные, честные люди! И нечего их равнять со всякими лгунами и обманщиками!

– Честные люди? – кипятится первый. – Среди моей челяди ни одного честного не найдется. Может, ты мне хоть одного назовешь, за которого головой поручишься?

– Как не назвать? Иоганн – мой пастух. Честный, правдивый малый! Ни разу в жизни не солгал.

– Ладно, – говорит первый. – Бьюсь об заклад на тысячу талеров, что он уже завтра солжет и тебя обманет.

Ударили по рукам;

А у Иоганна в стаде был большущий пегий баран, любимец хозяина-помещика. Каждый раз вечером, когда Иоганн овец домой гнал, между ним и помещиком завязывалась такая беседа:

– Добрый вечер, хозяин!

– Добрый вечер, Иоганн! Как поживает мой пегий баран?

– Лучше не бывает! На лугу баран гуляет, жир и мясо набирает!

А помещик, что с соседом об заклад побился, знал про эти беседы. И решил на них сыграть. Позвал он повариху – молодую да пригожую – и говорит:

– Послушай-ка, Лене, попытай счастья, вымани у соседского пастуха пегого барана. Выгорит это дело – получишь десять талеров и пегий баран у тебя останется.

Обрадовалась Лене. Так бы ей эти десять талеров пригодились! Ведь они с Иоганном уже давно друг друга любили, но о свадьбе и думать не могли: надо было денег накопить, чтоб хозяйством обзавестись.

Вот и пошла Лене к своему жениху-пастуху. Обрадовался он, когда ее увидел.

Поздоровались они, а Лене спрашивает:

– Послушай-ка, Иоганн, хочешь мне угодить?

– Очень хочу, – отвечает молодой пастух.

– Подари мне пегого барана! До того он мне нравится!

Иоганн даже побелел от страха.

– Пегого барана? – пробормотал он. – Чего это тебе вздумалось? Ведь он не мой, а хозяйский! Был бы мой – изволь, бери. А хозяйского барана я подарить не могу.

Лене ему и говорит:

– Мне мой помещик десять талеров обещал, коли я этого барана раздобуду. Ведь ровно столько нам надо, чтобы пожениться.

Покачал Иоганн печально головой и сказал:

– Никак нельзя этого сделать!

– Можно, – отвечает Лене, – только ты не хочешь! Значит, ты меня не любишь.

Заспорил с ней Иоганн: любит он ее больше жизни, только желание своей невесты выполнить не может. Ну, слово за слово, заплакала Лене:

– Не желаю больше с тобой разговаривать! И замуж за тебя не пойду! – Сказала и пошла от него.

Бросился за ней Иоганн, догнал в три прыжка.

– Бери! – говорит.

Увела Лене барана, а у пастуха так тяжко на сердце стало… Стоит и думает: «Как теперь быть? Коли хозяин вечером спросит, где пегий баран, что ему ответить?» Знал он: с помещиком шутки плохи.

Взял Иоганн свою пастушью палку, надел на нее старую войлочную шляпу, подошел к палке, поклонился и будто бы с помещиком здоровается:

– Добрый вечер, хозяин!

– Добрый вечер, Иоганн! Как поживает мой пегий баран?

– Хуже некуда! Волки барана догнали. В клочья его разодрали!

– Волки? Разве у нас есть волки? А ну-ка, егерь, скажи, видел ты где-нибудь волчьи следы?

«Нет, так дело не пойдет», – подумал Иоганн и начал сначала.

– Добрый вечер, хозяин!

– Добрый вечер, Иоганн! Как поживает мой пегий баран?

– Хуже некуда! Зашла в болото твоя животина, и засосала ее трясина!

– В болото? Где, спрашивается, в моих владениях болото?

«Нет, этак тоже не годится», – подумал Иоганн и стал в третий раз примериваться, как с хозяином разговаривать.

– Добрый вечер, хозяин!

– Добрый вечер, Иоганн! Как поживает мой пегий баран?

– Хуже некуда! Упал баран на дороге и протянул ноги!

– Как? Он издох? Но ты хоть шкуру с него снял?

– Нет! – вдруг громко закричал Иоганн. – Скажу-ка я правду, а там – будь что будет!

Вот гонит пастух вечером стадо домой и видит – у ворот имения оба помещика стоят, его дожидаются.

– Добрый вечер, хозяин! – говорит Иоганн.

– Добрый вечер, Иоганн! Как поживает мой пегий баран?

– Лучше не бывает! Твоего барана нет на месте. Я сегодня подарил его невесте.

При этих словах опустил пастух голову: ждал, что на него ругань да удары посыплются.

Только ничего подобного не случилось. Хозяин его, помещик, как расхохочется! Похлопал он малого по плечу и говорит:

– Ну, так и заколите барана себе на свадьбу!

Подарил хозяин жениху с невестой тысячу талеров, что у соседа выиграл. Купили Иоганн с Лене усадьбу, поженились и до конца дней своих ни горя, ни забот не знали.

Вот так и получилось, что помещик, от которого никто никогда ничего хорошего не ждал и не видел, доброе дело сделал. И то сказать – доброе это дело ему ровным счетом ничего не стоило. Деньги-то он от соседа получил и ни единой монеты из своего кармана не выложил. Он еще и в выигрыше остался: пошла о нем по всей округе добрая слава!

Жил-был на свете один бедный человек, и был у него сын. А чем мальчика поить-кормить – бедняк не знал. Горько ему стало, и надумал он от сына избавиться. Авось кто-нибудь его к себе возьмет и прокормит. Завел бедняк сына в дремучий лес, съели они вместе последнюю корку хлеба, заснул мальчик, и отец – хоть сердце у него от горя разрывалось – один домой побрел. Проснулся сын, увидал, что отца нет, вскочил на ноги и хотел домой идти. Да не тут-то было! Дороги он не знал и все дальше и дальше уходил в лесную чащу, а к вечеру на маленький домик набрел. «Может, переночевать пустят», – подумал он. Зашел в домик, смотрит – за столом слепой старичок сидит, куриную похлебку ест. Был мальчонка такой голодный, что к столу подошел, ложку взял и стал вместе со стариком из одной миски без спросу похлебку черпать. Заметил это старик и спрашивает:

– Кто мою куриную похлебку ест?

– Я, милый дедушка, – сказал мальчик, – изголодался я, так есть хочется!

Ничуть старик не рассердился, вроде бы даже обрадовался и говорит:

– Долго я тебя ждал. Не печалься, в обиде не будешь.

Наелся мальчик, потом старик его в мягкую постель спать уложил, а наутро говорит:

– Будешь коз пасти!

Мальчонка рад-радешенек. Не велик труд, а если за это еще кормить станут, так лучше и желать нечего. И вправду, когда по вечерам мальчик домой возвращался, всякий раз он вместе со слепым дедушкой вкусную куриную похлебку ел. Старик на него не нарадуется.

Вырос мальчик и стал взрослым юношей. Вот однажды дал ему старик острый меч и сказал:

– Этим мечом всего в жизни добьешься! Носи его с собой.

Погнал как-то юноша коз на выпас. Но они там уже всю траву съели и все кусты обглодали. Так что пришлось ему вместе со стадом дальше уйти. И очутился он в лесу, где листья на деревьях были медные. Красота небывалая! Лес так и горит, так и сверкает! Стоит юноша, диву дается. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетел медный дракон о трех головах да как закричит:

– Эй, человек! Хочешь, чтоб твои козы весь мой лес объели?! Уведи их, а не то проглочу или в свой замок на Медной горе уведу!

Схватился юноша за меч, одним махом все три головы дракону отсек и отправился в драконов замок на Медной горе. Тихо в замке, ни одной живой души не видно, и все предметы из меди сделаны. А на стене медная уздечка висит. Взял юноша уздечку и ушел. Вечером пригнал он коз домой, и дали они молока втрое больше, чем накануне. Рассказал юноша старику, что он медного дракона одолел и медную уздечку с собой захватил.

– Самое дорогое во всем замке – эта уздечка! – молвил старик. – Тряхнешь уздечкой, и рать в медных доспехах встанет. Воинов в той рати – не счесть.

На другой день погнал юноша стадо еще дальше. И очутился вдруг в лесу, где листья на деревьях были из серебра. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетел серебряный дракон о шести головах да как закричит:

– Эй, человек! Хочешь, чтобы твои козы весь мой лес объели?! Убирайся отсюда, а не то проглочу или в свой замок на Серебряной горе уведу!

Схватился юноша за меч, одним махом все шесть голов дракону отсек и отправился в драконов замок на Серебряной горе. Тихо в замке, ни одной живой души не видно, и все из серебра. А на стене серебряная уздечка висит. Взял юноша уздечку и ушел. Вечером пригнал он коз домой, и дали они молока в шесть раз больше, чем накануне. Рассказал юноша старику, что он серебряного дракона одолел и серебряную уздечку с собой захватил.

– Дороже этой уздечки во всем замке ничего нет! – молвил старик. – Тряхнешь уздечкой, и рать в серебряных доспехах встанет.

На третий день погнал юноша стадо еще дальше, в самую глушь. И очутился в лесу, где листья на деревьях были из чистого золота. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетел золотой дракон о девяти головах да как закричит:

– Эй, человек! Хочешь, чтоб твои козы весь мой лес объели? Убирайся вместе с козами, а не то проглочу или в свой замок на Золотой горе уведу!

Схватился юноша за меч, одним махом все девять голов дракону отсек и отправился в драконов замок на Золотой горе. Тихо в замке, ни одной живой души не видно, и все из золота. А на стене золотая уздечка висит. Взял юноша уздечку и ушел. Вечером пригнал он коз домой, и дали они молока в девять раз больше, чем накануне. Рассказал юноша старику, что он золотого дракона одолел и золотую уздечку с собой захватил.

– Самое дорогое во всем замке эта уздечка! – молвил старик. – Тряхнешь уздечкой, и рать в золотых доспехах встанет. И воинов в той рати – день считай, ночь считай, не пересчитаешь!

Наутро говорит старик юноше:

– Верни мне меч. Он – волшебный и службу свою сослужил. Пусть силу для других подвигов бережет. А с тремя уздечками можешь теперь по белу свету отправиться. И если повезет тебе – женишься на самой прекрасной из королевских дочерей.

Обрадовался юноша этим словам и стал собираться в путь. Окликнул его тут старик и повел к черной, мрачной скале, откуда родник бил.

– Надо тебе на дорожку голову вымыть, – сказал старик и смочил волосы юноши родниковой водой.

Вышло тут солнце из-за туч, и кудри юноши засверкали, будто золотые!

– Теперь в путь! – сказал старик. – Но смотри, до поры до времени шапку не снимай, никто не должен твои волосы видеть. Ступай в ближнее королевство, на службу наймись.

Пришел вскоре юноша в город, спрятал три уздечки под деревом, на королевский двор отправился и спрашивает:

– Не нужен ли королю слуга?

На королевской кухне в то время как раз поваренка недоставало, и юношу на службу взяли. А он повару и говорит:

– Только с уговором. Шапку я снимать не буду. Колтун у меня на голове.

– Ладно! – говорит повар.

И до того юноша искусным да усердным оказался, что вместо повара всякие редкие блюда стряпал.

А было у тамошнего короля три дочери – и все три красавицы писаные. Только меньшая прекрасней всех была. Но, на беду, захворала она, и послали поваренка младшей принцессе поесть отнести. Поглядела она на поваренка, заговорила с ним, и так ей вдруг хорошо стало, будто болезнь как рукой сняло.

Настал день, когда со всех сторон ко двору съехались князья да графы, к королевским дочерям свататься. И все хотели жениться только на меньшой, на самой прекрасной. Она же ни на кого и не глядит. Потом посватались все же к двум старшим молодые князья. Стал тогда король меньшую дочку уговаривать:

– Выбери и ты себе супруга! Любой на тебе женится.

А она одно твердит:

– Не хочу замуж ни за князя, ни за графа. Не нужны они мне! Пойду только за нашего поваренка, он один мне мил!

Услыхал эти слова король, испугался так, что сердце у него словно оборвалось.

– Ни за что! – говорит.

Велел король дочку в высокую башню заточить.

Сидит принцесса в башне, а на короля враги напали. Оба князя – его зятья – поспешили ему на помощь. Разгорелась битва, и начал поваренок повара просить:

– Нельзя ли пойти поглядеть, как бьются воины?

– Погляди, коли хочется! – позволил повар.

Видит поваренок, король с зятьями бегством спасаются, а войска их разбиты наголову. Побежал юноша к дереву, под которым уздечки хранились, медную вытащил и изо всех сил тряхнул. Откуда ни возьмись, встала тут рать несметная. Воинов в ней – что листьев в лесу – и все в медных доспехах. Перед юношей оседланный конь стоит, к седлу медные доспехи приторочены. Надел поваренок доспехи, повел свое войско вперед и разбил врага. Не успел король его за спасение поблагодарить, как он со своим войском ускакал. Подъехал поваренок к дереву, медную уздечку спрятал, и все воины тут же исчезли. Будто их и не было!

Воротился король с князьями в замок и наперебой чудеса про неведомое войско и про воина в медных доспехах рассказывают, да сетуют, что спасители так быстро исчезли. Не удалось их даже отблагодарить!

Пришлось вскоре королю снова на войну отправиться. И опять поваренок повара просит:

– Нельзя ли пойти поглядеть, как бьются воины?

– Погляди, коли хочется, – позволил повар.

Видит поваренок, теснят враги короля, вот-вот одолеют королевское войско. Побежал юноша к дереву, под которым уздечки хранились, серебряную вытащил и изо всех сил тряхнул. Встала тут рать несметная. Воины все в серебряных доспехах. Перед юношей оседланный конь стоит, к седлу серебряные доспехи приторочены. Надел поваренок доспехи и ринулся в битву. Остановил короля и бегущих воинов, повернули они коней назад и вместе врага победили. Не успел король молодцев за спасение поблагодарить, как те ускакали. Подъехал поваренок к дереву, серебряную уздечку спрятал, и все воины тут же исчезли.

Воротился король с князьями в замок и снова наперебой чудеса про неведомое войско и про воина в серебряных доспехах рассказывают.

Вскоре на короля опять враги поднялись. Пошел король со своим войском им навстречу. И снова поваренок повара просит:

– Нельзя ли пойти поглядеть, как бьются воины?

– Погляди, коли хочется, – позволил повар.

Видит поваренок, короля с его войском враг теснит. Вот-вот разобьет наголову. Побежал юноша к дереву, под которым уздечки хранились, золотую вытащил и изо всех сил тряхнул. Встала тут рать несметная. Воины все в золотых доспехах. Перед юношей оседланный конь стоит, к седлу золотые доспехи приторочены.

Надел поваренок доспехи, но шлем у него ненароком с головы свалился, и увидали все золотые его кудри. Ринулся поваренок со своим войском в битву. Вовремя подоспела новая рать, и враги побежали. Не успел король молодого предводителя за спасение поблагодарить, как он со своей ратью ускакал. Подъехал поваренок к дереву, золотую уздечку спрятал, и все воины тут же исчезли.

Воротился король с князьями в замок и опять наперебой чудеса про неведомое войско и про воина в золотых доспехах рассказывают.

Решил король победу отпраздновать, устроил пир на весь мир. Гостей съехалось видимо-невидимо! Слуги не успевали еду и вино подносить. Пришлось и поваренку им помогать. Вспомнил на пиру король про свою любимую дочь, что томилась в башне. Смягчилось его сердце, и послал он к ней слугу. Пришел слуга к королевской дочери и говорит:

– Король велел сказать: пойдешь замуж за князя или графа, какой приглянется, он тебе свою милость и любовь вернет.

А бедняжка уже целый год одна-одинешенька на хлебе и воде сидела. Но осталась верна тому, кого полюбила. Вот и говорит она слуге:

– Никогда ни за кого, кроме нашего поваренка, замуж не пойду!

Разгневался король, когда слуга ему такой ответ принес. Тут, как назло, поваренок королю блюдо с дичью подносит, а на голове у него шапка надета.

– Ах ты, бессовестный! Посмел в шапке пред наши светлые очи явиться! – закричал король.

Размахнулся да шапку с головы поваренка и сбил. Отлетела шапка в самый дальний угол, рассыпались золотые кудри у юноши по плечам, и узнал король в нем своего спасителя, пал перед ним на колени и молит:

– Прости меня!

А юноша ему в ответ:

– Прощу, коли ты младшую дочь из башни выпустишь и мне в жены отдашь. Я ее давно люблю.

Привели тут принцессу со всеми почестями из высокой башни. Сыграли свадьбу, и гости по домам разъехались.

После свадьбы отправился молодой король с красавицей королевой в лес, слепого старичка искать, чтобы за все его отблагодарить, да так и не смог найти: исчез он вместе со своим домиком навечно, и до конца дней никто так ничего толком про него и не узнал. Слышали только, будто был он добрым волшебником, который брошенным детям и несчастным сиротам помогал.

Жили-были в одной деревушке муж с женой. И была у них одна-единственная дочка. Такая умница, работящая! Все-то она дома делала: стирала, прибирала, обед стряпала. Везде поспевала: сад перед домом ухожен, в доме чисто прибрано, пол так и блестит. Не нарадуются, бывало, на дочку старики. А уж такой рукодельницы, мастерицы шить да вышивать всю округу обойди – не сыщешь. Шитьем-вышиванием она старикам родителям на хлеб зарабатывала. Красива была та девушка – ни в сказке сказать, ни пером описать. Хоть семерых самых пригожих девиц на свете собери и рядом с ней поставь, все равно она краше всех семерых, вместе взятых, будет. Потому-то ее Семикрасавицей и прозвали.

А уж скромна была! Идет по деревне – лицо платком прикрывает. Не хочет, чтоб люди на нее глядели, ее хвалили.

Увидал однажды Семикрасавицу королевский сын. Смотрит, девушка идет, как березка стройная. Захотелось ему в лицо ей заглянуть, а платок мешает. Спрашивает он своих слуг:

– Отчего Семикрасавица всегда платком прикрывается, так что и лица ее не разглядеть?

Отвечают слуги:

– Оттого, что скромна без меры.

Послал тогда принц слугу с золотым перстнем к Семикрасавице и наказал:

– Проси девушку вечером к вековому дубу прийти. Скажи: принц хочет с тобой потолковать.

Пришла Семикрасавица вечером к дубу, а принц как ее лицо увидел, так влюбился без памяти. И просит Семикрасавицу:

– Будь моей женой!

Она же ему в ответ:

– Ты богат, я бедна, мы друг другу не чета. Да и батюшка твой разгневается, когда услышит, кого ты хочешь в жены взять.

А принц на своем стоит. Просит он ее, молит, так что Семикрасавица под конец сказала:

– Дозволь несколько дней подумать.

На другой день королевский сын снова слугу к Семикрасавице посылает и говорит:

– Отнеси ей башмачки серебряные, проси, чтобы пришла вечером к вековому дубу. Скажи, принц хочет с тобой потолковать.

Пришла Семикрасавица вечером к дубу, принц ее и спрашивает:

– Надумала ли женой моей стать?

– Когда мне думать-то? – спрашивает Семикрасавица. – Голубей и кур надо накормить-напоить, капусту нашинковать, рубашки сшить. А что прежде думала, уже сказала: ты богат, я бедна, мы друг другу не чета. Потому не могу тебе согласие дать.

Принялся принц снова просить ее, умолять. Пришлось Семикрасавице ответить:

– Ладно, подумаю, с батюшкой, с матушкой моими посоветуюсь.

И вот королевский сын снова слугу к Семикрасавице посылает и говорит:

– Отнеси ей платье, золотом шитое. Проси, чтобы пришла вечером к вековому дубу. Скажи, принц хочет с тобой потолковать.

Пришла Семикрасавица вечером к дубу, принц ее и спрашивает:

– Надумала ли женой моей стать?

– Когда мне думать-то? – спрашивает Семикрасавица. – И с родителями поговорить не успела. Дел у меня и в доме и на дворе столько, что вздохнуть некогда. Не до свадьбы мне! Говорила я тебе прежде и сейчас говорю: не могу тебе согласие дать.

Только принц от Семикрасавицы не отступается. Просит ее, молит королевой стать, клянется:

– Что бы с тобой или со мной ни случилось, буду тебе верность хранить, никогда на другой не женюсь.

Поняла Семикрасавица, как крепко он ее любит, и говорит:

– Согласна я!

Ведь и она давно уж его полюбила. Боялась только, что неровня ему.

Стали принц с Семикрасавицей с того дня каждый вечер под дубом встречаться. И так они были счастливы! Видались они, правда, тайком от короля. Боялись, как бы он не узнал, что сын с бедной девушкой встречается.

А при дворе жила злая старуха чернавка. Выследила она их и королю донесла.

Разгневался король, послал своих людей дом Семикрасавицы поджечь: пусть она в огне сгорит!

Семикрасавица как раз у окошка сидела, вышивала. Вдруг дом вспыхнул. Подступило к ней в тот же миг пламя, выскочила она сама не своя из окошка, да прямо в пустой колодец и угодила. А бедные ее родители вместе с домом сгорели.

Взяла бедняжку тоска: горевала она, печалилась, из колодца выходить не хотела. Сидит дни и ночи напролет в колодце да плачет.

Выплакала Семикрасавица мало-помалу все свои слезы и выбралась из колодца. Пришла на пепелище родного дома и несколько монет из золы выгребла. Купила на эти деньги мужское платье, надела его и пошла к королевскому двору. Просит короля:

– Возьми меня в слуги, буду верно тебе служить, а зовут меня Горемыка Злосчастный.

Приглянулся юноша королю. Взял он его в слуги. Служил Горемыка королю верно и усердно. Совсем мало времени прошло – полюбил старый король Горемыку больше всех других слуг. Должен был он при нем неотлучно находиться, никому, кроме Горемыки Злосчастного, не дозволялось его королевской особе прислуживать.

А принц от горя себя не помнил. Как услышал, что дом его суженой сгорел, заперся в своих покоях и думает: «Верно, и невеста моя, которая семерых девиц краше, в доме сгорела». Король же решил сына женить, чтобы он Семикрасавицу позабыл. Хотелось старому королю государство сыну еще при жизни передать. И без королевы тут никак не обойдешься. Хоть не мог принц Семикрасавицу позабыть, клятву нарушить, однако пришлось ему к дочери соседского короля посвататься. Хочешь не хочешь, и обручиться с ней пришлось.

Настал день свадьбы. Поехали король с сыном за невестой, а свита следом тянется. Печальный был поезд, хоть и свадебный. Впереди принц едет, Семикрасавицу вспоминает, слезами горючими обливается. Позади – Горемыка, и на сердце у него словно тяжкий камень лежит. Старался Горемыка в хвосте свадебного поезда держаться. Не хотелось ему, чтобы люди печаль его приметили. А как стал поезд к невестиному замку подъезжать, запел Горемыка, да так чисто, так звонко:

Услышал принц песню и спрашивает отца:

– Кто это так хорошо поет?

– Горемыка, верный мой слуга, – отвечает король.

Завел Горемыка песню во второй раз:

Услышал принц песню и спрашивает отца снова:

– Неужто, любезный батюшка, это и вправду Горемыка, твой слуга, поет?

– А кто ж еще, – отвечает старый король. – Никому больше так не спеть.

Как подъехал поезд к самым воротам замка, завел Горемыка песню в третий раз:

Повернул тут принц коня, подскакал к Горемыке, заглянул юноше в лицо и обмер: Семикрасавица да и только! Хоть и узнал он свою суженую, но ни словечка не вымолвил, только головой ей ласково кивнул. Повернул коня и снова вперед поскакал.

Гостей в невестином замке собралось – не перечесть. Все подданные из двух королевств прибыли. Стали гости петь, плясать, сказки сказывать. Вот невестин отец и говорит:

– Давайте друг другу загадки загадывать, а жених пусть начинает.

Загадал принц загадку:

– Была у меня шкатулка драгоценная, и как-то потерял я к ней ключик. Велел мастеру новый изготовить. Вернулся домой, глядь – прежний ключик на столе лежит. Вот и отгадайте загадку, ваше королевское величество, какой ключик мне дороже – прежний или новый?

– Ясное дело, прежний! – отвечает невестин отец. Не знал он, что сам дочери приговор вынес.

А принц ему и говорит:

– Коли так, забирай свою дочь обратно. Не могу я ее в жены взять, потому что прежняя моя любовь нашлась.

Подошел принц к Семикрасавице, за руку ее взял, к отцу подвел. Старый король ничего понять не может:

– Да это ж Горемыка, верный мой слуга!

Сын ему в ответ:

– Любезный батюшка, не Горемыка это, а Семикрасавица, невеста моя!

Раскрылись тут у придворных глаза, увидали они, до чего прекрасна девица в мужском платье.

Один король ничего слышать не желает, знай свое твердит:

– Какая там Семикрасавица! Ведь слуги ее вместе с домом спалили. Горемыка это, верный мой слуга!

Разгневался принц, понял, что отец его невесту сгубить хотел, что это он ее отца с матерью заживо сжег. Взял он Семикрасавицу за руку и говорит королю:

– Не могу простить тебе твою жестокость. Не нужны нам твои богатства. Руки-ноги у нас есть, а на хлеб мы всегда заработаем.

И пошли они куда глаза глядят. Но сказывают – счастливо они жили, дружно, крепко друг друга любили, никакой работой не гнушались. Семикрасавица-то искусницей была, да и принц ремеслу обучился. Так что ни голода, ни холода они не знали.

Давным-давно жил-был молодой король, и была у него жена – прекрасная королева. А матушка короля – хитрая и завистливая – на людях невестку хвалила, но в сердце только злобу да ненависть к ней таила.

Случилось так, что король собрался на войну. И просил матушку о молодой жене заботиться. Вот старуха о ней и позаботилась. Только не так, как сыну хотелось. Послала она однажды ловчих на охоту. Такой охоты никто в тех краях не помнил. Велено было ловчим тысячу зверей затравить, от каждого по капле крови взять и все капли в одной склянке смешать. Принес старший ловчий королеве склянку, и пригласила она невестку на ужин; себе кубок красного вина налила, а невестке – кубок звериной крови. И говорит:

– Выпьем за здоровье короля!

Выпила старуха вино, а молодая королева – кровь. Правда, она заметила, что не вино пила, но что делать? Как не выпить за здоровье мужа?

Вскоре у молодой королевы сынок родился, но такой уродливый, что все от него в страхе отворачивались. На лице и на теле у мальчика были кровавые пятна.

Написала тогда старуха сыну, что жена его от злости дитя изуродовала, и велел король ее судить. Созвали семерых окрестных королей на суд, и шестеро в один голос сказали:

– Смерть ей!

Только старший из королей не согласился и говорит:

– Отведите ее с ребенком в горы, в глубокое ущелье, а выход оттуда камнями завалите, пусть там погибают!

Потащили молодую королеву и дитя ее в ущелье, а выход из него скалой завалили.

Так и жили молодая мать с сыном в ущелье, травами да корнями кормились. С голоду не помирали, а дикие звери их не трогали. Назвала мать мальчика Вилой, и рос он сильным, крепким.

Прошло много лет, и однажды сказал Вила королеве:

– Матушка, хотелось бы мне из ущелья выбраться.

– Ах, дитя мое, не хватит у тебя сил такой огромный камень убрать.

Не послушался Вила королеву и попытался скалу с места сдвинуть. А та даже не шелохнулась.

Стал тогда Вила каждый день счастье пытать. Через год скала у него под руками зашевелилась, а на другой год – раскачалась. Как третий год к концу подошел, Вила скалу легко с места сдвинул и говорит:

– Ну, матушка, накопил я сил. Хочу на службу наняться.

– Что ж, ступай, только меня не забудь! А я здесь останусь. Завали опять проход камнем, чтоб ни одна живая душа меня, горемычную, не отыскала.

Не стала королева сыну рассказывать, какого он рода. Боялась, что отыщет он отца своего – короля, а свекровь Вилу вовсе изведет.

Распрощался юноша с матерью, снова проход скалой закрыл и пошел по белу свету – службу искать. Был он таким силачом, что самую высокую ель в лесу с корнем вырвал и вместо палицы приспособил. А дышал Вила так, что все на пути сметал. Однажды крикнул он во всю мочь, и деревья с кустами вокруг в прах рассыпались.

Идет Вила по дороге, а навстречу ему какой-то король к невесте спешит, свадьбу играть. Преградил ему путь силач Вила да как гаркнет:

– Не нужен ли тебе слуга?

Выглянул король из окошка кареты, а как Вилу увидал, испугался и глаза руками закрыл. Ведь все лицо и тело у него кровавые пятна изуродовали. Вот король и говорит:

– Нет, не нужен!

Велел король кучеру дальше ехать. А силач Вила просит короля:

– Возьми меня к себе! Служить тебе буду верой и правдой. – А потом и спрашивает: – Отчего ты так дрожишь?

– Тебя боюсь, не хочу такого урода на службу брать, – отвечает король, – и люди мои разбегутся, стоит им тебя увидеть.

– Держи меня взаперти, – говорит Вила.

Понял король: никак ему от Вилы не отделаться.

– Ладно, – говорит, – только дождись меня здесь, пока я свадьбу сыграю и назад вернусь.

– Хочется и мне на свадьбе побывать, – сказал Вила. – А если кто меня испугается, залезу я в погреб, и никто больше меня не увидит.

– Ну, так и быть, поехали! – согласился король.

Прибыли они в невестин замок, и силача Вилу в погреб отвели. Оставили ему еды, питья вволю, а дверь заперли.

Сел король с невестой за свадебный стол, а гости диву даются: невеста весела и прекрасна, светла лицом, а жених печален и мрачен: словечка на пиру не вымолвил. Не знали гости, что это тот самый король был, который на войну отправился, а матушка его тем временем невестку извела. Вернулся он с войны и ни жены, ни сына не нашел. Ведь он сам приказал судить королеву. И думал, что она и сын давно умерли. Много лет прожил король бобылем, а теперь решил жениться. Вот и свадьбу играют, но невесел король. Сидит, первую свою жену вспоминает.

Сыграли свадьбу, а назавтра вдруг беда случилась. Занемогла молодая королева и умерла. Хоть она и раньше хворала, все же подозрение на жениха пало: может, он ей отраву дал либо колдовством извел. Судили короля, а на другое утро и приговор вынесли:

– Замуровать в башню!

Сказано – сделано. Приговор тотчас же исполнили, короля в башню заточили. А Вила в своем погребе все-все слышал. И решил короля спасти. Но пусть за это король на матушке его женится. Хватит ей в ущелье маяться! Однако хотелось ему короля прежде испытать, посмотреть, что он за человек!

Лишь время к ночи подошло и тихо кругом стало, вдохнул Вила изо всех сил воздух. Дверь погреба с петель и сорвалась! Вышел Вила на волю и воздух выдохнул. Стена вокруг замка тут же надвое раскололась, и смог он к башне подойти, где король томился. Окликнул Вила короля, и от голоса его, который точно гром гремел, стена башни треснула. Отозвался король, а Вила спрашивает:

– Хочешь, я тебя из башни вызволю?

– Конечно, хочу. Проси за это у меня что угодно.

– Ничего мне не надо, – отказался Вила. – Исполни только мое желание: женись на моей матушке!

– А что она, как и ты, страшна? – спрашивает король.

– В тысячу раз страшнее, – отвечает Вила.

– Тогда мне лучше остаться здесь и умереть! – говорит король.

Ушел Вила, но вскоре назад воротился.

– Ну как, не надумал?

– Лучше умереть! – снова отвечает король.

Ушел Вила, но снова назад вернулся. И в третий раз спрашивает:

– Ну как, решил на матушке моей жениться?

Король вдруг ему говорит:

– А нравом твоя матушка добра?

– Добрее не сыщешь, – отвечает Вила.

Поразмыслил король: доброта-то с красотой поспорит. И что важнее – неведомо.

– Ладно, – отвечает он, – возьму твою матушку в жены, только надо мне сперва домой съездить, все к свадебному пиру приготовить.

– Ну, это проще простого, – говорит Вила. – Я с тобой отправлюсь.

Открыл тут Вила рот да как крикнет!

Пошатнулись стены башни и рухнули. Вышел король и с Вилой домой поехал. Увидели королевские слуги Вилу и все со страху разбежались. А старая королева стоит, глаз с юноши не сводит.

Кликнул король слуг и рассказал им, какая с ним беда стряслась, как Вила его спас и как он ему за это на его матушке жениться обещал. Хоть матушка его спасителя в тысячу раз страшнее сына, зато добра! Да и Вилу бояться не следует. Лицом он, правда, уродлив, зато разумен и смел. Охают королевские домочадцы, а пуще всех старая королева. Чует сердце ее недоброе! Стали все короля уговаривать:

– Изведи Вилу тайком, не надо будет тогда на его матушке жениться.

Говорит король в сердцах:

– Раз обещано, значит, обещано, слово свое я сдержу!

Велел король домочадцам к свадьбе готовиться, а сам с Вилой за невестой отправился. Прошли они дремучий лес, вышли к ущелью, отодвинул Вила скалу. Король от страха весь дрожит, ждет, какое ему страшилище явится. И видит вдруг женщину невиданной красоты.

– Нет, быть не может! – закричал король. – Жена моя!

А королева ему говорит:

– Смотри, это твой сын!

И поведала она королю, как старая королева ее извести задумала, как получилось, что тело и лицо королевского сына кровавыми пятнами покрылись.

Разгневался король и говорит:

– Едем домой!

Прибыли они в замок, а слуги стоят, глаза руками закрывают, чтоб уродливой невесты не видеть. Одна только старая королева сквозь пальцы на невесту глядела. Только она красавицу увидела, как тотчас же в ней жену сына признала.

– Ох, ох! – вскрикнула она и рухнула на землю.

Подумали слуги, что королева уродства невесты испугалась, кинулись они старой королеве помочь, подбежали, а она бездыханная лежит. В тот же миг спали волшебные чары. Исчезли кровавые пятна на лице и на теле Вилы, и стал он не только самым сильным, но и самым красивым на свете. Слава его по всей земле пошла. Жили с той поры король с королевой да с сыном своим Вилой в радости и счастье.

Правил некогда в одном королевстве король, и были у него сын с дочерью. А в том же королевстве жил бедный старьевщик, и был у него один-единственный сын. Такой умный, что весь белый свет обойди, другого такого не сыщешь. И захотелось ему отцовское дело забросить и стоящему ремеслу выучиться. Но никто его в ученье не брал, все только отговаривались:

– На что он мне? Отец его тряпье собирает, доходы у него никудышные: еще задолжает мне за ученье.

Случилось так, что сын короля захворал и умер. Опечалился старый король, стал дочери жаловаться:

– Нет у меня наследника! Кому государство передать, когда глаза закрою?

– Что ты говоришь, батюшка! – разобиделась принцесса. – Я-то жива! И могу не хуже брата государством править.

– Ты-то можешь, – молвил король, – только ничего из этого не выйдет. Нет, я знаю средство получше: выдам тебя замуж, и пусть твой муж после мой кончины будет королем.

– Меня замуж выдашь? – заплакала принцесса. – Неужели ты думаешь – я за того пойду, кого ты выберешь?

– Не плачь, дитя мое, – говорит король, – не стану я тебя неволить, выберешь себе жениха сама!

– Хорошо, отец! Только уговор такой: жених должен быть не глупее меня.

– Будь по-твоему, – сказал король.

– Но это еще не все, – продолжала принцесса. – Будь он хоть семи пядей во лбу, не пойду за него, коли он трех свидетелей не выставит, что он и по рождению мне ровня.

– Согласен! – говорит король.

И издал король указ: «Кто умом и рождением моей дочери ровня, тот ее в жены возьмет и станет королем всего государства». По всей стране глашатаи королевскую волю возвестили. Услыхал сын старьевщика королевский указ и говорит отцу:

– Сыт я по горло твоим ремеслом. Бегаешь день-деньской с мешком по домам, а вечером выручку подсчитаешь и увидишь – на кусок хлеба и то не заработал. Нет, надоела мне такая жизнь! Пойду-ка посватаюсь к королевской дочери.

– Да ты никак ума лишился! – испугался старьевщик. – Она тебе такое скажет, что у тебя в ушах зазвенит – и придется тебе подобру-поздорову из замка убираться.

– Напротив, батюшка, ума мне не занимать, и я это докажу.

– А толку? Кого ты в свидетели призовешь, что ты ей по рождению ровня?

– Это уж моя забота!

Собрался юноша и отправился в своем старом, рваном платье в королевский замок.

Остановили его у замка караульные и спрашивают:

– Кто такой? Чего надо?

А он в ответ:

– Ступайте к принцессе и доложите: явился один человек, хочет ее в жены взять.

Созвал король весь свой двор и приказал ввести жениха.

Ну и зашумели, ну и зашушукались придворные, когда увидали сына старьевщика в его рваном платье. Но тот прикинулся, будто ничего не замечает.

Подвели юношу к трону, поклонился он королю, а принцессе чуть головой кивнул.

Задело это ее, усмехнулась она и говорит:

– Видать, хозяин твой не знает, каковы обычаи при королевском дворе. Такого неотесанного слугу в замок послал! Обхождение твое ничуть твоего камзола не лучше.

– Мой камзол дороже твоих роскошных платьев и твоего драгоценного убора!

– Как так?

– Чтобы купить это тряпье, я три недели в поте лица трудился. А сколько трудилась ты, чтобы купить свои шелковые платья, золотые браслеты и алмазные перстни?

Потупилась принцесса, сидит – глаз не поднимает. И никак понять не может, что ж такое получилось? Ведь это она должна была нищему старьевщику вопросы задавать! Так почему же он ее спрашивает? Не стала она на вопрос его отвечать, только молвила:

– Мог бы быть поучтивей!

Он же ей в ответ:

– Чистосердечие дороже учтивости!

– Коли ты такой чистосердечный, скажи: отчего ты моему отцу ниже, чем мне, поклонился?

– Ну, – отвечает юноша, – кто хочет девушку в жены взять, не должен раньше времени ей голову под каблук подставлять.

– Как ты смеешь моей любви добиваться?

– Любви я буду добиваться потом, сейчас я добиваюсь твоей руки.

– Сдавайся! – закричал король дочери. – Он умнее тебя!

Принцесса от злости даже покраснела.

– Будь он хоть в сто раз умнее, – говорит, – все равно пусть докажет, что он мне по рождению ровня. Не то не видать ему меня, как своих ушей. Ведь я королевская дочь!

– Это ровно ничего не значит! – ответил он. – А я – сын старьевщика!

Совладала с собой принцесса, поглядела спесиво на юношу и говорит:

– Как же ты собираешься доказать, что сын старьевщика достоин дочери короля?

– Я трех свидетелей привел.

Расхохоталась тут принцесса: ведь этот бессовестный парень один пришел, рядом с ним никого нет, кто бы мог ему помочь!

– Свидетелей? – переспросила она. – А где же они?

– Мои свидетели здесь в зале. Честные, правдивые свидетели, которые ни разу в жизни не солгали. Это – солнце, воздух и земля.

– Ладно! – согласилась королевская дочь. – Признаю их свидетельства. Пусть солнце начинает.

Подошел юноша к высокому окну тронного зала и раздвинул тяжелые шелковые занавеси. Солнечные лучи в зал так и хлынули! Попросил сын старьевщика принцессу рядом встать, показал ей на их тени на белом мраморном полу и сказал:

– Вот что говорит солнце: «Будь королевская дочь достойней сына старьевщика, я бы ее тень куда ярче и красивей нарисовало. Но ее тень ничуть от его тени не отличается».

– Ладно, пусть теперь воздух скажет, – приказала принцесса.

Влез парень на лавку, потом на пол спрыгнул. И просит принцессу тоже на пол прыгнуть. Дочь короля, известное дело, к такому не приучена. Прыгнула она и упала.

Усмехнулся юноша; помог принцессе встать и сказал:

– Вот что говорит воздух: «Будь королевская дочь достойней сына старьевщика, я бы поднял ее ввысь – и полетела бы она, как бабочка. А она возьми да и упади».

Принцесса была девица гордая, она виду не подала, что ушиблась, и спросила:

– Ну, а каково свидетельство земли?

И до того робко слова ее прозвучали!

– Земле куда больше времени надо, чтобы свидетельство дать. Лет этак тридцать после нашей смерти, не менее. И тогда засвидетельствует она, что оба мы превратились в прах.

Сказал юноша, а в зале стало так тихо, что слышно было, как сердце королевской дочери стучит. Опустила она глаза и задумалась, король же то на дочь, то на сына старьевщика глядит.

Подняла вдруг принцесса голову, и все увидели, что лицо ее еще краше прежнего стало.

– Хороших ты свидетелей привел, – молвила она. – Их слово вовек не забуду. Поняла я: ты не только умнее, но и добрее меня. Раз так, пусть светит нам одно и то же солнце! Будем дышать одним и тем же воздухом! А как настанет час, вместе умрем! Но пусть это будет не скоро.

Протянула принцесса юноше руку. Сыграли они свадьбу, и стал сын старьевщика мудрым, справедливым правителем, и народ его любил. А жили они с принцессой в радости да счастье до конца дней своих.

Коли уж ты у моря живешь, так чуда в том никакого нет, если ты как рыба плаваешь! Так и жители Бюзума. Деревенька-то их на берегу моря стояла, и во всей округе знали: лучше их пловцов не сыщешь.

Однажды в воскресенье стали девять умных голов из Бюзума море переплывать. Плыли они, плыли, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, только оборачивается вдруг старший из них и говорит:

– Надо мне вас всех пересчитать. А то, может, кто ненароком захлебнулся да и утонул. Поглядим, все ли тут?

Стал он дружков пересчитывать:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Ну, я и есть я… Я не в счет… Да, восемь. Так оно и есть! Один, значит, утонул!

– Дай-ка я посчитаю, – сказал другой.

Стал он дружков пересчитывать:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Ну, я и есть я. Я не в счет… Да, восемь! Так оно и есть! Один, значит, утонул.

Опечалились дружки, назад к берегу поплыли, стали повсюду девятого искать. А старший снова их пересчитывает:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…

Смотрят, идет по дороге путник. Чего с ним разговаривать? Ведь в округе, кроме умников из Бюзума, одни дураки живут! Однако увидел путник голых дружков и спрашивает:

– Вы чего тут делаете?

Рассказали те ему:

– Стали мы вдевятером море переплывать, потом пересчитали всех – видим: нас всего восемь. Стало быть, одного не досчитались. Не иначе – утонул.

Подумал незнакомец и говорит:

– Дам я вам совет. Суньте носы в песок, а потом ямки в песке пересчитайте. Сколько ямок в песке найдете, столько вас всего и есть!

Обрадовались умные головы: теперь-то уж они точно сосчитают. Сунули носы в песок, потом давай ямки считать.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… Девять!

Ну и радости было! Девять ямок насчитали! Значит, никто не утонул! Натянули умники платье и в деревню отправились. Рады-радехоньки!

Вот какие умные головы в Бюзуме живут!

Жил-был богатый помещик. Работников своих он притеснял, просто голодом морил, и дурная слава о помещике по всей округе шла. Однако прикидывался он, что денно и нощно о слугах своих печется.

Был у него в имении работник. Служил он помещику много лет верой и правдой. Вот состарился работник, ослаб, не мог больше пахать да косить. И попросился старик у помещика зерно молотить. Хоть и трудно ему, но хотелось для семьи побольше заработать.

– Я тебе не помеха, – ласково говорит помещик. Прикинулся, будто и на сей раз о слуге своем заботится. Хитрый был, знал, что от старика проку мало. – Молоти на здоровье, коли себе помощника найдешь.

Заковылял работник со двора, помощника искать.

Идет по лесу, а навстречу ему другой дряхлый старичок бредет. Маленький такой, щуплый, седой.

– Откуда и куда идешь? – спрашивает он крестьянина.

– Из помещичьей усадьбы, – отвечает старик, – искать себе помощника зерно молотить.

– Тебя-то мне и надо, – обрадовался старичок. – Я себе тоже помощника ищу.

– Значит, мы с тобой два сапога пара, – говорит работник. – Много мы не наработаем, ты еще слабее, чем я, но лучше мало, чем ничего.

– А плата вам какая у помещика положена?

– За рожь и пшеницу – каждая тринадцатая мера, за овес – каждая четырнадцатая!

– Не согласен! Такая плата не по мне, – сказал старичок. – Коли я целую неделю молотить буду, пусть мне столько мешков зерна отдадут, сколько я зараз на своем горбу до ворот донесу. И плата мне нужна в субботу вечером.

«Не стоящее дело! – думает работник. – Ну, сколько он на горбу унести может? Ничего я этак не заработаю».

Однако старичок на своем стоял, а крестьянин боялся единственного помощника потерять.

– Так и быть! – согласился крестьянин, и зашагали они вместе к помещичьей усадьбе.

– Хозяин, – начал работник, – вот мой помощник!

Увидал помещик таких работничков да как захохочет.

– А вы хоть цеп-то вдвоем поднимете? Может, вам мальчишку на подмогу дать? – лукаво спрашивает помещик.

– Ничего, без мальчишки обойдемся, – говорит седой старичок.

Сам с виду такой хворый да дряхлый, будто рядом с ним сама смерть стоит и вот-вот его унесет.

– Ну, а какая вам плата требуется? – спрашивает помещик.

– Надо нам столько мешков с зерном, сколько мой помощник в субботу вечером зараз на горбу к воротам унесет, – отвечает крестьянин.

– По рукам! – соглашается помещик. – Думаю, я в убытке не останусь. В следующий понедельник принимайтесь за работу. Начнете на неделю раньше других работников молотить, может, хоть меру зерна выгадаете.

В понедельник на заре отправились оба работника на гумно. Видят, сараи слева и справа снопами до самой крыши битком набиты.

– С чего начнем? – спрашивает седой старичок.

– Думается, со ржи, – отвечает ему работник.

– Мне все едино. Полезай наверх и мне снопы сбрасывай! – говорит старичок.

Стал работник снопы в дверной проем кидать. Кидал, кидал, и думает: «Теперь на целую неделю хватит». Только собрался он на землю спрыгнуть, слышит: старичок ему кричит:

– Ты чего остановился? Кто за тебя работать будет?

Подивился работник, вниз глянул, а помощник его уже все снопы обмолотил: и солома, и зерно, и мякина – все по отдельности разложено.

Испугался работник. Понял, что черта в помощники нанял. Только черт не дал ему времени раздумывать. Стоит, покрикивает:

– Давай сбрасывай снопы! Чего замешкался?

Пришлось крестьянину опять за работу приниматься. Так до захода солнца помощник его всю рожь обмолотил.

На другой день принялись старики за пшеницу, в среду – за просо, в четверг и пятницу овес молотили, а в субботу до полудня всю работу закончили.

В субботу вечером пришел на гумно помещик. Захотелось ему на своих стариков работников взглянуть. Ну и удивился же он! Сараи все мешками с обмолоченным зерном забиты! С такой работой в такой-то срок и дюжине здоровых парней не управиться! Стал помещик стариков нахваливать:

– Хорошо вы, любезные, потрудились! Созову-ка я сейчас других работников, пусть зерно в кладовые снесут.

– Нет, так не уговаривались! – грозным голосом говорит седой старичок. – Прежде надо мне столько зерна взять, сколько я на горбу до ворот дотащу.

Схватил старик один мешок, за ним другой, третий и стал на спину себе взваливать. Так все мешки один за другим на спину взгромоздил; смотрит помещик, будто башня церковная перед ним высится. Такого еще никто с тех пор, как свет стоит, не видывал. У помещика даже в глазах потемнело, ноги подкосились.

– Спустите быка с цепи! – кричит он. А у самого голос от гнева дрожит.

Хозяйского быка все в округе бешеным считали. И этого быка помещик хотел на седого старичка натравить. Только бык на него рогами нацелился, старик и говорит:

– Хорошо, хозяин, что бык явился, к муке нам и мясцо не помешает!

Схватил он быка за рога и подбросил его. Упал бык на гору из мешков, да там и остался. Лежит – четыре копыта вверх торчат.

У помещика от злости вся кровь в голову бросилась. И кричит он не своим голосом:

– Раз ты, черт тебя возьми, меня разорил, все добро присвоил, провались ты в ад!

А черту только того и надо. Сбросил он гору мешков со спины вместе с быком, а сам в ад отправился. Заодно и помещика с собой прихватил. Так бедняку работнику весь урожай да еще бык в придачу достались. Стал старик с тех пор в достатке жить.

Есть на свете такая сказочная страна, куда многие лентяи да лежебоки охотно поехали бы! Только знать бы, как эту страну найти! А зовется она – Шлараффия. Там молочные реки в кисельных берегах текут, жизнь там сытная, бездельная да привольная. И забот у людей никаких нет. Жителей той страны зовут шлараффами, что значит «бездельники», «дураки». Шлараффам только птичьего молока не хватает, а так – все, что только душе угодно, у них есть.

Дома в той стране вместо крыш пирогами с черникой покрыты, двери из медовых пряников да коврижек, стены – из жареной свинины. Окружены дома изгородью, а изгородь из жареных колбас сплетена. Колодцы все медом и соком сладким наполнены. Знай только рот подставляй.

На березах да ивах свежие булочки растут, под деревьями молочные ручьи звенят. Как упадут булочки в ручьи, так сами по себе в молоке и размокают. То-то радости детям их в ручье ловить, самим жевать и птиц кормить!

– Эй, Гретль! Эй, Гензль! Хотите в сказочную страну? Ну, тогда поехали! Только как туда прибудете, бегите к ручью с булочками! Да не забудьте с собой поварешки взять – молоко черпать.

Рыбы в Шлараффии – видимо-невидимо. И рыба та уже печеная или вареная у самого берега плавает. Можно сказать, сама в руки плывет. Знай только не зевай! Даже если ты лентяй, лежебока, бездельник, одним словом – шларафф заправдашний, и тогда не пропадешь! Стоит тебе закричать: «Сюда! Сюда!» – глядь, рыба уже из воды выпрыгивает, по берегу разгуливает и сама прямо в руки лезет. Даже нагибаться за ней не надо. Ей-ей! Не вру! Птицы там тоже жареные летают – гуси, утки, куры, индюшки да голуби. Кому трудно руку за ними протянуть, тому они прямиком в рот летят. Повсюду, куда ни глянешь, поросята жареные так и бегают. А в румяной корочке острый нож наготове торчит. Приглянется кому лакомый кусочек – тут же можно его отведать. Грибы там прямо во рту растут…

Сыры в Шлараффии повсюду точно кочки торчат, большие, маленькие, какие хочешь!

Камни там и не камни вовсе, а сплошь пирожки с мясом да с яблоками. Знай ешь да облизывайся. Когда снег идет, то вместо снежинок сахарная пудра сыплется. Когда град, вместо градин куски пиленого сахара вперемежку с финиками, изюмом и миндалем падают.

Деньги в Шлараффии можно с деревьев, словно зрелые каштаны, стряхивать. Каждый, ясное дело, себе самые крупные монеты стряхивает, а мелочь… пусть другим остается.

Есть в той стране дремучие леса. И растут там на деревьях да на кустах камзолы, плащи, штаны, жилеты, какие только захочешь: черные, изумрудные, желтые, лазурные, алые. Такие они красивые! Кому новая одежда понадобится, тот в лес идет, платье себе по вкусу выбирает. На осинах и на дубах женские платья бархатные да шелковые растут. Травинки на полянах – не травинки вовсе, а пестрые ленты. На можжевеловых ветвях золотые брошки с булавками, часы с перстнями нанизаны, а можжевеловые ягоды и не ягоды вовсе, а чистые жемчужины. На елях сапоги да башмаки, летние шляпы да зимние шапки и всякие картузы с колпаками растут.

Каких только забав-потех в Шлараффии нет! В игре там всегда выигрывают, в стрельбе всегда в цель угодят. А кто лучше других умеет шутки шутить, за нос водить, дразнить, тому всякий раз золотая монета достается.

Ну, а как там сони, лежебоки и лентяи живут? Им в стране Шлараффии не житье, а раздолье! Самая подходящая это для них страна! За каждый час сна там золотую монету платят. За каждый зевок – серебряную. Ну, а трудолюбивым, добрым и честным людям в Шлараффию пути заказаны, жизни им там не будет. Таких оттуда вмиг выгоняют. Ну, а тому, кто ничего не умеет, кроме как спать, есть, пить, плясать, играть, наряжаться, тому в этой стране жить прямо на роду написано. Его там графским званием жалуют. А самого что ни на есть ленивого – королевским. И станет он в Шлараффии королем.

Ну вот, теперь вы знаете, как в этой стране живется. Кому туда захочется поехать, дорогу пусть спросит у Слепого. Да и Немой ему расскажет. Правда, путь туда для молодых и стариков длинный-предлинный. Зима там жаркая-прежаркая, а лето холодное-прехолодное. К тому же вся эта страна окружена стеной из рисовой каши. И стена та с гору вышиной. Кто в Шлараффию хочет пробраться, должен себе сперва ход в этой стене проесть, десять пудов каши съесть. А уж если попал в Шлараффию – на себя пеняй. От праздной жизни там глупеют, от обжорства жиреют. Глянешь на шлараффов – смех разбирает: такие они толстые, прямо что вдоль, то и поперек. Глаза жиром заплыли – ничего не видят; от лени шлараффы ничего не знают, ничего не умеют, знай себе чавкают, как поросята.

Ох, и скучно же в Шлараффии жить! Играть не с кем, читать нечего – всех лень одолела. Чем же заняться? А нечем! Спи да ешь, ешь да спи! Вот и все!

Так-то!