Рюрик ИвневПламя пышет

Пламя пышет

«Смотреть на глуповатые лица…»Смотреть на глуповатые лицаИногда весело. В них естьОсобая прелесть. Любовь струитсяИ убегает лесть.Обыкновенно-ровные зубы,Немного томные глаза,Цвет лица сурово-грубый,Как гроза.Но в них, голубовато-глуповатых,Есть что-то хорошее всегда.Так на накатеБлестит вода.

«Может быть, моя беспомощность Вам нравится…»Может быть, моя беспомощность Вам нравитсяИ на мою безалаберность смотрите снисходительно Вы,Если Вам мысль внезапная, нежная явится –Вы не смотрите в глаза мои, обведенные каймой синевы.Я не знаю ничего. Что было? Что будет далее?Знаю только, что встретились наши взоры вчера,А сегодня уже мы держали друг друга за талиюИ наши губы распустились, как веера.Может, я сказал много лишнего и ненужного,Но сегодня большой праздник (не скрою) для меня.Неужели Вы не чувствуете дыхания ветра южногоИ колебания, содрогания соснового огня?

«Два фонаря желтых, светлых…»Два фонаря желтых, светлыхГорели на лодке. Тишь.Два глаза светлыхУлыбнулись. Шелестел камыш.Кто-то повернул весла…Была темная ночь.Упали весла.Упования – прочь.Два взгляда светлых,Светлых очей,Два огня желтых, светлыхФонарей.

«Я стихами залью свою душу…»Я стихами залью свою душу,Утолю свою горе на мигИ пойду сквозь моря и сквозь сушу,Обезжизнившийся старик.Песня будет в ушах раздаваться:Ты ушел, отошел и исчез.Никогда я не буду смеяться,Пусть врачует меня темный лес.Дорогой, Изумительный Боже,Помоги усыпить мне любовьИ из листьев последнее ложеДля раба Своего приготовь!

«Влюбленность и движенье и схватка…»Влюбленность и движенье и схваткаМолнедающих черных глаз.Я трясусь – от лихорадки-лиИли от того, что горю, как газ.Вот лицо… Я заворожен им!..Вот другое… И снова огонь.Мое сердце! Ведь оно было сожженным,Я поднес к нему свою ладонь.Я горю, весь горю и читаюИ читаю в молнедающих глазах.Потом тихонько вздыхаюИ печаль у меня на губах.Я о чем-то сожалею тихо,Я о чем-то жадно молюсь.Вот влюбленность, как огненный вихрь.Ты во мне, я в тебе кружусь!

«Мне кажется, что я отдал бы и душу…»Мне кажется, что я отдал бы и душу, и деньги, и платье,Чтобы быть около Вас, в Вашем объятье,Но это почти неосуществимоИ я прохожу, опечаленный мимо.Оживленно и разноцветно на пристани…На том берегу – лес лиственный.Но к чему мне все эти прелести!Я весь в Ваших зрачках, в Вашем шелесте.

«Опьяненный запахом воды…»Опьяненный запахом водыИ подгнивших деревянных балок,На пристани проталкиваюсь сквозь рядыТорговок, предлагающих молоко и сало.И как-то легче на душе от тесноты,От русских платков, косынок и шапок;Забавно видеть, как, раскрыв рты,Мальчуганы синеглазые топчутся косолапо.И не хочется, досадно возвращаться, но гудокНастойчиво призывает к каютам.Волосы шевелит легкий холодокИ пахнет каким-то особенным уютом.И, когда отходит, попыхивая, пароход,Мне кажется, что я покидаю свой родной город.Хорошо еще, что ясен небосводИ что я так чертовски молод!

«Среди длинных уличных кочек…»Среди длинных уличных кочек,Среди странных, горящих глазНадеваю я темный платочекИ бегу в назначенный час.И витринных улыбок не вижуИ колесных упругих угроз.Надеваю длинную лыжу.Поздний вечер. Колкий мороз.

«Я – портной, торгую очень бойко…»Я – портной, торгую очень бойко.Шелк, парча, костюмы и пальто.У меня особенная кройкаИ со мной не смерится никто.Для детей и взрослых я умеюСвой фасон единственный найти.Даме полной утончу я шею,Красоту сумею навести.Я – портной. Мои товары – буквы.Их сложу и выйдет мадригал.Ах, от книг моих не оторвете рук Вы,Ведь не даром я страдал, грустил, писал.

«Молоко кипятится на спиртовке…»Молоко кипятится на спиртовке.В окно стучится мерзлый снег.Я рисую силуэты Вашей головки.В соседней комнате песни коллег.Пусть там стучат всё время посудой,Пусть там балалайка беспрерывно бренчит –Я Вас никогда, мой друг, не забуду,Как не забуду русский алфавит.Пью молоко и заедаю галетой,А в мечтах – Ваша шаль и теплый диван.Почему в любви несчастны все поэты!Будет ли мне на этот вопрос ответ дан?

Гибель кучераТуманит голову разжиженная кашаКостей изломанных, покрытых мясом.Теперь – ничто, а был румяный кучер Яша,Кричавший: «берегись, с дороги» басом.Кафтан изодран; две руки отдельноКаким-то чудом целые, окрестясь…Остатки тела грустно, колыбельноОкутала, как ватой, уличная грязь.Толпа зевак струит пустые взгляды,Дрожат колени. Страх блестит, как моль.Холодный воздух отравляют ядыИ на душе печаль и боль.

«Я опять, как маленький…»Я опять, как маленький,Я опять в саду.Ротик чистенький, аленький.Я вишни краду.Садовник не бдительныйУшел с поста.Мой путь утомительный,Как верста.Ах, что Вы скажете:Я горю, как огонь,Может быть Вы завяжетеМою ладонь.Кровь течет струйкой аленькой,Я боюсь и кричу,Я совсем как маленький.(Я не шучу).

«Стоять на пристани плывучей, зажавшись…»Стоять на пристани плывучей, зажавшисьМежду кулями с посыревшей мукой,Прикоснувшись к перилам, к железу, к ржавчине,И быть захваченным неразъяснимой тоской.Смотреть на воду темновато-грязную,Ударяющуюся о быки,Повторять какую-нибудь фразу бессвязную,Шершавую, как башлыки.Пахнет сыростью и еще чем-то особенным,Неразличимым, но густым.Пароход из огромной утробыВыбрасывает сероватый дым.

«С палубы чистенькой и беленькой…»С палубы чистенькой и беленькойЯ смотрю вниз, как носят матросы груз;Мукою измазаны их передникиИ лица, как разрезанный арбуз.Берега заманчивы и ласковы,Но на сердце – странная боль.«Ну, живее, живей подтаскивай,Разболелась, что-ли мозоль?»Воздух светлый и чуточку пахнущийБочонками соленых рыб…Прошел кто-то тяжело ахающийПод тяжестью бесцветных глыб.И внезапно улыбка запряталасьИ безумный, сжигающий стыдВсё сильней, горячей обхватывалСердце, запылавшее от обид.

Бесконечное стихотворениеЯ видел зеленое полеИ медную луну,Опустившуюся на травку,Стосковавшуюся в неволе,Любящую весну,Весну в поле.И цветочки и канавку.Я видел в полеЦветы и почки.Непослушные дочкиБегали на воле.Непослушные дочкиВидели полеИ медную луну,Опустившуюся на травку . . . . . . . .

«В чем? В шелку-ли, в арестантском халате?..»В чем? В шелку-ли, в арестантском халате?Не всё равно?Когда думаешь о вечной расплатеИ смотришь на дно.Будет резать железо ногиИли кольца украшать труп.Все равно, когда на дорогеУступ.Слезы, музыка, шелест платьяИли тихий церковный звон.Я лежу, ты лежишь, в объятьиИ сегодняшний день сотворен.

«Мечтаю, как мальчик, я об этой встрече…»Мечтаю, как мальчик, я об этой встрече,Гадаю, что эта встреча мне принесет;Мою душу вылечит или искалечит?Вылечит, если сосчитаю до трехсот.Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…Боже! Вдруг не успею. Карточный дом упадет.Точно декламатор, которому кричат: «Просим, просим!» –Я волнуюсь. Может быть совсем не придет.Нет! Этого не будет. Я успел сосчитать. Вот удача!Домик не повалился. Значит – хорошо.Не придется больше томиться от плачаИ от бессонницы принимать противный порошок.

«Ветер жестокий бьется о ставни…»Ветер жестокий бьется о ставни.Падает с неба крупный дождь.От воды на улице блестят камни.Вдалеке шорох рощ.Я сижу один дома.Я не увижу сегодня Вас.Открою окно. Не боюсь грома.Слезы у моих глаз.Вы теперь сидите в качалке.Читаете книгу, мой друг.Мои мысли печальны и жалки…Валится перо из рук.

«Шумный смех, опьяняющий и ласковый…»Шумный смех, опьяняющий и ласковый,Разбросанные конфетти, окурки, цветы,Беспорядок, крик, пристав участковый.Мундиры, офицеры, белые кресты.Звуки музыки далекие, неясные.Пыльная аллея. Разноцветы-флажки.Всплеск волн. Катанья ежечасные.Тихий говор грязноватой реки.В толпе нарядной и нищенской,Где смешался с лохмотьями шелк,Вдруг запахло ладаном кладбищенскимИ запрыгал игрушечный волк.И над всей суматохой необыденнойКупол голубой и прозрачныйИ луна – мир, морозом выеденный –Освещает мир невзрачный.

«Мне нравится моя новая прическа…»Мне нравится моя новая прическа.Я сижу перед зеркалом. Вспоминаю Вас.На туалете лежит свеча из воскаИ брильянтин блестящий, как алмаз.Летожар. Окно полураскрыто.Опущены шторы. Помятый журнал.Газета: Балканы. Новая миссия графа Витте.Всё по-старому. В зеркале мой овал.Правда, пробор лучше, чем старая прическа.Где Вы теперь. Я помню Вас.Во мне теперь немного более светского лоскаИ меньше искренности в движении глаз.

«В этой толпе, в этом шумящем водопаде…»В этой толпе, в этом шумящем водопадеМне легче забываться и молчать.Мое сердце в предвесенней прохладеИ на нем горящая печать.Вот приближенье чье-то и вздохи.Может быть я снова – другой.На открытой сцене визжат скоморохиИ гимнасты дрыгают ногой.Подхожу к зеленому столику. Покупаю карту.Что, не выиграл ли № 3?Может быть станет мне легче, если отдамся азартуИ позеленевшим поброжу до зари.Движенье, приближенье чье-то и песниИ призывная музыка, как река.Закрываю глаза, но мне кажется, что стала известнейВсем прогуливающимся моя тоска.

«Что может быть лучше крика грубого…»Что может быть лучше крика грубого,И взмаха плетки, и вздоха стен?Поцелуй – укус в губы,Мимолетный, перелетный плен.Что лучше слез преждевременных,Падающих с синих ресниц,И слов жалких, бесплеменныхДвух противоположных лиц?Вот еще и еще до беспамятства.А кругом тишина.Может быть, как в поэме, явитсяВсегдашняя Луна.Я, закрыв лицо пальцами,Плачу. Хочу,Чтобы оба мы были скитальцами,Оба служили лучу.

«Есть прелесть в этих долгих ожиданьях…»Есть прелесть в этих долгих ожиданьях,В очереди у касс, у заветных дверей.В тихих, невольных и отрывистых прикасаньях,В черной толпе подвижной, как масса угрей.В этих зигзагах лиц одноитежных,Где бы то ни было, в театре или в толпе,Сколько мгновений неожиданно нежных,Уютных, как орех в скорлупе.Вот впивается взгляд в глаза, в тело,Вот отрывается: дальше, назад!Впивается в аромат кожи белойИ опять дальше сверлит наугад.Или, полузакрыв, глаза, прислушиваться к шуму,Застыть, пока кто-нибудь не толкнетИли не прикоснется к костюмуРукою холодной, как лед.

«Пахнет рыбой и палубой мытой…»Пахнет рыбой и палубой мытойИ веревками крепко скрученными.Я в душе своей, как в земле изрытойКопошусь руками измученными.Кружевная и нежная кожаБурой кровью и слизью измазана.Не отнимешь-ли веру, о, Боже,Что Тобою негласно указана?

СтрельбаДрожат детские плечики,Револьвер в бледной руке.Всё осечки да осечки.Нет! Не выучиться стрелять.Легче справиться с ехидной «ѣ»И танцевать от печки,Чем стрелять с офицером на речке!

«Я читаю книгу, но смотрю искоса на Вас…»Я читаю книгу, но смотрю искоса на Вас;Вы пишете что-то уже целый час.Я хочу Вас спросить, но молчу и жду.Нет! Я не скоро еще от Вас уйду.Мне немного жутко, но хорошо.К Вашей руке приблизил свою на вершок.Потом закашлял и со стула встал.Вы вскинули на меня свой овал.И я засмеялся, засияли глаза.Теперь я – против, а Вы – за…

«Я на елку вешаю марионетки…»Я на елку вешаю марионеткиИ прикалываю множество свечей.Вы поддерживаете ножки табуретки,Молча, без лишних речей.Вот звезда самая большая и яркая –Ее надо на верхушку водрузить.Она Вам достанется в подарок…Мне руку обрезала серебряная нить.Что мне делать? Я кровью запачкал фонарик.Он был такой белый, а теперь…Вы сегодня, я вижу, совсем не в удареИ сердиты, как картонный зверь.Когда елку зажгут, я будуЗа портьерами, отдельный, стоять…Вы будете разбирать конфетную грудуИ не будете меня замечать.А когда огни потухнут и станетВ зале пахнуть жженной елкой, воском и тоской,Вы, как в тумане,Моей руки коснетесь своей рукойИ скажете: – До свиданья. –