Рюрик ИвневСамосожжение. Книга стихов 1912-1916 гг.

Самосожжение

Книга стихов1912–1916 гг.

Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв.

Апокалипсис, III, 1.

«Мы знаем наши ошибки…»Мы знаем наши ошибки,Господь простит их нам,Когда в небе, как волны, зыбкий,Зажжется звездный храм.Придем с тобою в полеВ полуночный, урочный час.Здесь будем молиться на волеВ последний, в последний раз…

Москва. 1912.

«Тебе, Создатель, я молюсь…»Тебе, Создатель, я молюсь,Молюсь, как раб немой, покорный.Сегодня я – как тать тлетворный,Но завтра я преображусь.Тебе, Создатель, я молюсь,Молюсь! Дрожит и ноет тело,Молитва новая созрела,И я, как Ангел, вознесусь.Сгорит ненужный пепел – тело,Но дух над миром воспарит.Пусть плоть и кровь в огне горит:Душа моя заголубела.

1912.

«Храм. Святые песни и печали…»Храм. Святые песни и печали,Взоры к Небу все обращены.У святых, расстегнутых сандалийРуки девы, мужа и жены.Сверху Дух святой и величавыйЛьет туман – святую благодать.Здесь равны все, радостны и правы,На душе – горящая печать.И горят над этим морем чистымНад толпой, склоненной у Креста,Свечи желтые в мерцаньи мглистом,И ноют их желтые уста.Эта песнь звучит во мгле негромко,И не всем понять ее напев;И душой невинного ребенкаСтала вдруг душа моя, прозрев.И, склонив дрожащие колениПред огнем – горящим и живым,Я стоял, рыдая средь моленийИ глотая ладан – синий дым.

1912.

«Последний час… Я руку поцелую…»Последний час… Я руку поцелуюТебе, святая.Гляжу наверх. Там бездну голубуюЯ замечаю.Внизу костер. И пламень восхищенныйЖжет, лобызая,Меня, меня, мой профиль утомленный,Не угасая.

1912.

«Глаза полузакрыв, вдыхая пламень яркий…»Глаза полузакрыв, вдыхая пламень яркий,Душой проснувшейся я несся к небесам.Молился я из тьмы примчавшимся часам,Что дали смертному бессмертные подарки:Любви стозначный смысл и мысли трепет жаркий..Я вышел за предел. Рукою твердой самДал Огнь пронзающий лицу и волосам,И, дрогнув, пала цепь, и пали жизни арки.И вот иная жизнь, как явь, проникла в кровь,Рождая новые, незнанные начала.Душа в томлении безмолвном задрожала,Познав все скрытое и скрытую любовь.Внизу костер горел, измученный до ала,И озаряла Верх – Божественная Новь.

Москва. 1912.

«Через слезы, через кровь, через боли…»Через слезы, через кровь, через болиЯ к пристани тихой приду,В своей переменчивой долеЯ стороны хорошие найду.И буду довольствоваться малым,И тихие слова понимать,Весною питаться снегом талым,И нищенку обнимать.Насмешки, ядовитые шуткиЯ с улыбкой отстраню.Мой близкий, мой дальний, мой чуткий,Я свое прошлое хороню.

Петербург. 1913.

«Я буду ждать нашей встречи…»Я буду ждать нашей встречиИ четки перебирать.Будут медленно таять свечиИ огоньки дрожать.Книгу маленькую держать я будуНа коленях худых.Я слов никогда не забудуТвоих.

1913.

«Мне стыдно громко молиться…»Мне стыдно громко молитьсяИ стыдно об этом говорить,Хочется куда-нибудь укрыться,Обо всем забыть.Чулан ли, заброшенный садик,Или жаркий чердак…Чтобы все осталось сзади,А впереди был новый знак.Мне стыдно признаться во многом,Но когда-нибудь я пойдуТуда, где, отмеченные Богом,Зажигают восковую звезду.Молиться, молиться, быть может,Чем тише, тем лучше мне.Ах, кто мне, кто мне поможетНайти любовь в огне!

1913.

«Можно выйти из тела…»Можно выйти из тела,Точно из комнаты, закрыв дверь,И пойти в глубь леса смелоИ сказать: Подойди, зверь!Можно взять лапы медвежьиИ к ним припасть…И с людьми встречаться реже,И целовать пасть.Будут ветки хрустеть звучно,Йоги заплетаться во мху.Нет! Не будет никогда скучноПреклоняться стиху.Можно выйти из тела,Из проклятой комнаты, закрыв дверь на крючок,И устроить жизнь умело,Так, что позавидует даже беззаботный сверчок.

1913

«За старческой дряхлой рукою…»За старческой дряхлой рукоюРазутый, разбитый пойду.Быть может, как старец, откроюСокрытую в тучах звезду.И если жесток перекрестокДвух белых, двух тихих дорог,Я буду стоять, как подросток,Который от горя продрог…И, взявши цветочную руку,Припавши к цветочным губам,Я тихую, гордую мукуБеззвучно, бесслезно отдам.

1914.

«Враг! Слово Враг! Сколько муки…»Враг! Слово Враг! Сколько мукиВ нем. Сколько ужаса в слове Враг.Поцелуйте растянутые рукиИ примите из крови знак!Пусть безумно и страшно будет,Пусть разумники кричат: – Идиот! –Помолиться бы о дивном чуде,Пока не выступит теплый пот.Враг! Слово Враг! Сколько звуков,Сколько звуков в сочетании букв.Я не помню железного стука,И ослабевших я не помню рук!И вот только помню: поцелуй последний,И вот только нижу – бледный лик.И крик: жалкий привередник,Молодой старик!Враг! Слово Враг! Сколько мыслей,Сколько мыслей и сколько мук.Пусть к кликушным я буду причислен,Вот поцелуй мой, – жестокий друг!

1913.

«Я – раб, незнающий и жалкий…»Я – раб, незнающий и жалкий,Я – тела бледного комок.Удар приму от злобной палки,Дрожа от головы до ног.Пусть будут яростны удары,Пусть тело бьется, как змея.Достоин мук, достоин кары,Достоин слез и крови я.Одно лишь слово понимаю,Одну молитву лишь творю:«Сгореть», но сердцем не сгораю,А только медленно горю.

1913.

«Вижу желтые искры и плачу…»Вижу желтые искры и плачу,Далеко, далеко до конца,И не скоро еще обозначуДушу светлым сияньем венца.Будут искры и море немоеЗолотого, святого дождя,А в груди это сердце пустоеЗатихает. Безмолвствую я.И зову. И прошу окончанья.Путь, как нить телеграфная, строг,И лежу, затаивши рыданье,У Твоих осязаемых ног.

1914.

«По дорожке иду и хватаюсь…»По дорожке иду и хватаюсьЗа деревья, за ветки, за кусты.Я многого не понимаю,Не люблю долгой версты.А идти надо. В движенииВетер сильней и острей.Иногда у меня головокружение,Иногда – виденье морей.Но все это, право, не к делу,Кто душу мою разменял?Мне оставил черную, а белую,Завернувши в фартук, – взял…

1914.

«Жгучий стыд до боли, до униженья…»Жгучий стыд до боли, до униженья,Крик сдавленный, удар и боль!Мысли, плачи без звука, без движенияЯ ненавижу свою роль.Ужасная, убивающая середина!Не очень хороший и не очень плохой,С сантиментальной душой арлекинаИ с игрушечной сохой.Ах, куда мне, куда склониться,И кому, кому мне сказать,Что все лица, все лица, все лицаОтразили ужасную печать!Жгучий стыд до боли, до униженья,И обжигающий крик кнута.Мои мысли, мои крики без движенияИ головокружительна моя мечта.

1913.

«Мое сердце еще недостаточно каменно…»Мое сердце еще недостаточно каменно,Но я окаменения хотел,Чтобы кровь не горела пламенно,Чтобы я за других не болел.И когда вдруг внезапно расчувствуюсьИ помочь безкровным хочу,Я в сердце не каменном чувствуюДрожание, приближение к лучу.И молитвой тогда неумелоюОбращаюсь к Тебе, мой Бог!Я тоскою безмозглой, безтелоюОт добрости Твоей далек…А потом, склонившись к железномуИли каменному столбу,Я целую немного грязную,Порыжевшую трубу.

1914.

«Я убил залетевшего в щели…»Я убил залетевшего в щели,Залетевшего в щели жука,И потом на измятой постелиЯ без жизни, без мысли, без целиБольно сдавливал жилы виска.Он был вредный, жестокий, опасный,Но он жил, он шумел, он жужжал.Ах, зачем я комок желтокрасныйС отвращеньем, со злобой напрасной,Завернувши в бумагу, держал?А потом, позабыв свои бредни,С постной миною нищему грошПротяну, возвращаясь с обедни,Как наглец, как обманщик последний!..Боже правый! Простишь ли? Поймешь?

1912.

«Целовать нарисованные ноги…»Целовать нарисованные ногиИ думать и не думать в этот миг,И берег видеть пологий,И прятать в полотно свой лик.Может быть это лучше, чем плакать,Чем кричать хрипло: караул!Запретит ли Он железом звякатьИ ненавидеть людской аул?Я не знаю. Сонно. Пусто.Где-то вдали гудит паровоз.И размякли все мысли и чувства,И зазвенели стекляшки слез.

1913.

«Заплакать бы, сердце свое обнажив…»Заплакать бы, сердце свое обнажив,Спокойно и гордо заплакать.Мой Господи! Я еле жив,Я, как снег растаявший, как слякоть.Я изолгавшийся, уставший крот,Ненавидящий блеск алмазный!Ты видишь, как змеится мой рот,Какой я грязный?И сердце… но есть-ли оно?И голос… Боже! Поймешь-ли?Почему я, как темное дно,Почему я такой нехороший?

«Я пробовал, молился, жег…»Я пробовал, молился, жегСвою душу, свою кровь, свое тело,Но дух мой любить не мог,И плоть моя не горела.Теперь – равнина путь…Нее прямо, без извилистых точек.О, Господи, подыши мне на грудьИ пошли на меня ветерочек.

Ярославль. 1913.

«Себя ударить мне жалко…»Себя ударить мне жалко,Я такой нежный и голубой,Да и не послушается палка,Обструганная тобой.Но вот подойдешь ты дорогой,Которой я навстречу шел.И вспомню я карающего Бога,И вспомню вершины зол.Теперь твой удар ужасен,И не сладок и не могуч.Ты видишь – мой взгляд стал ясен.Еще камней навьючь!Быть может станет легче,А может быть и тяжелей.Я предчувствую свой поздний вечер.Ударь! Приласкай! Согрей!

1914.

«Ах, не надо звонких и колючих…»Ах, не надо звонких и колючихИ беспощадно ужасных слов.Пусть на небе вытанцовывают тучи,Постукивая, гвоздиками каблуков.Мне некуда устремиться и заплакать,Хочется быть малюсеньким совсем;Вымазаться чернилами, лаком,И не решать жизненных теорем.Ах, не надо жестокостей и уколов –Я изнервничался, дайте мне покой.Вокруг, будто осенью, все голо,И нельзя побеседовать с сочувствующей душой.Довольно наркотических откровений,Довольно играть с огнем!Где-нибудь в сыром подвале стать на колени,И без дум, без слез, без мученийКончить со вчерашним днем!

1914.

«В каждом движении гадкая злость…»В каждом движении гадкая злость,Крепкая, как слоновая кость.Ангелы с неба, – желанные гости,Не вытравят нехорошей злости.Имя Его страшно произнести,Вечно с открытою болью брести.Нести свои мерзости в душе больной,Задыхаясь чужою весной.Может быть, станет легче от пестроты,Бумаги, цифр и насмешек простых?

1914.

«Горькая радость в оскорблении…»Горькая радость в оскорблении,В ударе, в визге, в плаче кнута,В мучительном пренебрежении.(Об этом молчат уста).Так сладостно одно движенье,Движенье глаз кричащих и рта:В нем сладость, и нежность, и пеньеИ отвратительная глиста.Закрыть рукою глаза и уши,И улыбнуться на липкий крик.В улыбке этой – все наши души,В улыбке этой – сладчайший лик.

1914, февраль.

«В каждом зрачке, мелькнувшем даже…»В каждом зрачке, мелькнувшем дажеВ злобном и горьком краю,Ищу дешевой и верной продажиИ всю душу, зарытую в саже,Каждому встречному отдаю,Сознавал, что взгляды и встречиИ взмахи прекрасных ресницПолоумной души не излечат, –Только глубже и горше калечатДушу – старенькую девицу.

1914.

«Господи! Тысячу раз…»Господи! Тысячу разИмя Твое повторяюТихим движением глазИ человеческим лаем.Господи! Имя ТвоеТысячу раз повторяю.Пусть в душе сжигаемойИмя Твое поет.Господи! Прости,Что я Тебя тревожу,Как разбойнику Ты простил,Боже!

1914.

«Я знаю, в рваном тулупе…»Я знаю, в рваном тулупеДеревнями буду брести.Все будут считать меня глупым,Сбившимся с пути.Знаю я также, что мука,И горечь, и радость – одно.Старичок близорукийСкажет: – здравствуй, брат родной. –Может быть в ту минуту,Когда отвернется родня,Неразумное сердце кляня,Шалью своею кутая,Заря поцелует меня.

Финляндия. Дорога. 1914.

«О, если прежде надежда сияла…»О, если прежде надежда сияла,Как после дождика купола,Что злоба увянет, что злобаТеперь она вновь обожглаДушу смертельным жалом.И спугнула прекрасные думы,И затмила сознанье мое.Я со страхом слушаю шумСтрашный, как лезвиеБритвы угрюмой.

Тифлис. 1914.

«Я танцую на острой бритве…»Я танцую на острой бритве,Я пою изрезанным ртом,И заброшен мой молитвенник,Надо мною не плачет никто.Только смотрят из ложи бархатной,Да из кресел на танец мой,А я вспомнил, что в детстве моя партаПахла чернилами и смолой.Стало стыдно за танец жесткий,Да румяна впалых щек,За любимый запах известки,За всех, кто груб и жесток.Я танцую на острой бритвеИ кричу сквозь дым и туман:Отдайте мне мой молитвенник,Мой сладкий обман!

1914.

«Точно из развратного дома вырвавшаяся служительница…»Точно из развратного дома вырвавшаяся служительницаДуша забегала по переулкам (без эпитета).Ноги, – как папиросы, ищущие пепельницу.Ах, об этих признаниях другим не говорите!Правда, часто глазам, покрасневшим, от нечести,Какие-то далекие селения бредятся,И даже иногда плавающая в вечности,Обстреливаемая поэтами Медведица.И тогда становится стыдно от мелочей,Непринимаемых, обыкновенно, во внимание.Бейте, бейте железом, за дело! ЧейУдар сильней – тому поклон, покаяние.

1913.

«Точно прихрамывающая собачка по испорченному асфальту…»Точно прихрамывающая собачка по испорченному асфальтуДуша подпрыгивает за убегающим счастьем.Не поможет ей ни небо благородной Мальты,Ни тонкое новомодное платье.О, самое жестокое знать всю ничтожностьДуши, исполосованной трусливой ложью.Какая каторжная невозможностьУвидеть слезу – ласточку Божью!Если раньше была случайная, светлая точечка,Заблудившаяся в организме изворотливом –Она все тает, как светлое облачкоВ тишине, среди голубых высот.И скоро одно только останется:Смотреть в глаза крепкоглазых детенышей,Вспоминая позднее раскаяниеИ что-то подобное чистоте.

Нилова Пустынь. 1914.

«Ноготь, оторванный движеньем случайным…»Ноготь, оторванный движеньем случайным,Образует кровоизлияние (наводнение),И оно страшнее наводнения в Гавани,Страшнее далекого землетрясения.Как больно признаться на площади окружающимВ горьких причинах и горьком следствии,А в душе, беспричинно вздрагивающей,Столько ненужных и горьких наследств.

1914.

«Сюсюкая, пришептывая, сантиментальничая…»Сюсюкая, пришептывая, сантиментальничаяПод видом сострадательного добряка,Стою над трупом собаки раздавленнойС лицом заплаканным, – с душою, как сталь,С душой Аракчеева и крепостника,Изможденной, полоумной, неправильно поставленной.Ничего не поможет: ни небо голубеющее,Ни воздух, в котором мороз и сосна,Ни от ветра соленого темнеющая,Набегающая волна.Если б Имя Твое рассудком мутнеющимВосприять – смерть была бы ясна.

о. Стурамиеле. Финский залив.

1914, февраль.

«С каждым часом все ниже и ниже…»С каждым часом все ниже и нижеОпускаюсь, падаю я.Вот стою я, как клоун рыжий,Изнемогающий от битья.Захвачу я платочек рваный,Заверну в него сухари,И пойду пробивать туманыИ бродить до зари.Подойдет старичок белый,Припаду к мозольной руке,Буду маяться день целый,Томиться в тоске.Он скажет: есть способ,Я избавлю от тяжких пут,Вот достал бы мне папиросу,Без нее горько во рту.Папиросу ему достану,Он затянется, станет курить,Словами лечить мою рану,Душу мою лечить.Но теперь печальна дорогаИ тяжел мой удел,Я не смею тревожить Бога –У Него много дел.

1912.

«Я запою голосом развинченным…»Я запою голосом развинченнымИ сделаю соответствующий жест,А если посмотреть под стеклом увеличительным,Вы поймете, что я, как арестант,Что я с душою, душою развинченной.Что я с тоскою увеличеннойИщу подходящих невест.Вот вы улыбнулись презрительно,Но улыбка ваша, как стон.Пусть сваха захохочет язвительно,Поймите же меня со всех сторон.

1912.

«Господи! За упоминанье…»Господи! За упоминаньеИмени ТвоегоНе осуди мою душу.Каждый час – (я ведь только странник!)Слышу горькое торжествоИ вижу, как храм Твой рушится.Каждый час – укол и удар,Вздрагивает ничтожное сердце.Я нижу будущее: мерзок и стар,Разменивая на гадости Божий дар,Буду у чужого костраТелом, покрытым пупырышками, греться.

1913.

«Душу измученную и перепачканную…»Душу измученную и перепачканную,Отвратительную, но родную мою,Господь, укрепи своею подачкою,Видишь: я на краю.Может быть завтра забуду о раскаянии,Паясничая, как клоун из последнего кабака…Все возмутительней и необычайнееМоя крестящаяся рука.

Новгород. 1914.

«Мне стыдно смотреть на воду и сушу…»Мне стыдно смотреть на воду и сушу,Мне горько смотреть на цветы, на лес.Прячу грязную, рыхлую душуОт безукоризненно синих небес.Больно сжимаются глаза от света,Теплее, когда вокруг горечь и грязь.Так мучительно хочется пройтись раздетым,Плача, ударяя себя и крестясь.Если будет лучше от злобного смеха,Если стану чище от удара кнутаСильнее над сердцем, над грязной прорехойИздевайтесь, смейтесь до пены у рта.А я дорогой пустынной, непролазнойБуду, шатаясь, плестись так себе, в никуда,И забуду, что я мерзкий, колючий и взрослыйИ что за моей спиной – отвратительные года.

1913.

«Только в глухом и томительном одиночестве…»Только в глухом и томительном одиночестве,Без дроблений времени на полосы ночи и дня,Забыв все решительно: имя, звание, отчество,Предсказанья хироманток и злые пророчества –Можно душу свою понять!Пусть не будет фейерверков городского остроумия,Саркастических улыбок и ядовитых книг.О, как сладко заснуть в облаках бесшумных,Не видя котелков, галош и отвратительных мумий,Растлевающих, осаживающих каждый миг.О, время без разделении на глупейшие таксометры,На нелепые, ничем не, оправданные, часы!Вот бы под медленное течение пахучего ветраПрогуливаться без вязаного кашнэ и гетрВ нежных капельках Божьей росы…

1914.

«Ты чувствуешь боль земную…»Ты чувствуешь боль земную,Целуя руку врага.Ты чувствуешь боль земнуюВ висках, в мозгу, в ногах,От пламенного поцелуя.Пусть боль эта будет сильна,Пусть сердце твое цепенеет.Пусть боль эта будет сильна,Но помни – яснее, сильнееПростившей души глубина.

1913.

«Господи! Господи! Господи! Темный свод небес…»Господи! Господи! Господи! Темный свод небес,Монастырская душная келья.Мне в холодное, мертвое сердцеПолоумный и сладкий бесЛьет преступное, сладкое зелье.Неужели бритвой зарезаться?Господи! Господи! Господи! Гордый, злой, пустойДух пляшет в уродливом теле,И выпячивает свои губы.Одинокий и холостой,Я в своей холостой постелиБуду мертвым, колючим, грубым.

Нилова Пустынь. 1914, весна.

«В лиловом мраке окно. За небом…»В лиловом мраке окно. За небомКакая просинь? Какая даль?О, если мог бы кормить вас хлебомИ утолять вашу печаль.Какая музыка за этой синью?Дрожанье влаги или топот труб?О Скандинавские бьется твердыниМоре, молящееся поутру.О, если бы знать… (я одно лишь знаю)Я уже слышу – за скрипом телегБесстрастные песни из Божьего рая,Язвительный вой кликуш и калек.О, только услышать, только отметить –И душа, как служанка, пойдет служить,И будет, скитаться по белому светуИ огненный крест свой носить.

1914.

«Не чистым, но гордым…»Не чистым, но гордымИду в монастырь, –Согбенным, затихшим,Убитым иду.Господь Солнцеясный,Пойми и прости,Ужасную душуВ ладонях зажми.Господь убиенный,Воскресший Господь,Я твой через горе,Чрез ложь и порок.Слезою воздушнойСвоей окропиВоздушную душуИ дикую кровь.

1914.

«Холодный, синий свет звезды…»Холодный, синий свет звездыКолеблется в ночи.О, сколько горечи, тоски, вражды!Лечи, Господь, лечи…Свет звездный, этот санный путь,Воздушный мост.Внизу, вверху, – вода и жуть,А дом Твой – свят и прост.Он свят и прост, Твой ветхий дом,Так что-ж,Что он в краю совсем ином,Не здесь, где в милом и святом,И боль и ложь!О, да святится синий светЗвезды.А в сердце каменном ответ:Крик, свист и визг вражды.

1913.

«Я иду дорогой снежной…»Я иду дорогой снежнойС непокрытой головой,Острый холод ноги режет,Веет ветер огневой…Вот сменилась мгла рассветом,Так пустынна эта ночь.Прошлое, где ты?Неужели точка?Вот селеньеИ огонек,Долготерпенье,Поле и Бог.

1914.

«Душа, как свинец. Рабыней…»Душа, как свинец. РабынейОна рождена,Ты видишь – в пропасти синейДуша ясна.Все – ясно, все – непреложно,Отчего же мнеВсе кажется хитростью, ложьюИ сном во сне?Ты чувствуешь ветер снежныйТы слышишь, как кровь поет,И тенью несчастной и нежнойБледный облак плывет?А мне – только плакать глухоВ одинокой тиши…Коснутся ли Божьего слухаМолитвы порочной души?

1914.

«Не веришь? Что-ж, я не верю тоже…»Не веришь? Что-ж, я не верю тоже,Но тогда почемуПри имени нежном и сладком – Боже –Всякую руку жму?Всякую душу, даже гадюку,Готов прославлять,Но тогда почему невозможную мукуГотов за других принять?Не веришь, а смотришь с такою печалью,Которой имени нет.Вот за лесом, за Петербургом, за дальюЯ вижу свет.И он, этот свет, в душе холоднойГорит, как Бог.Прими меня в свой храм свободный,На свой порог.

1915.

«Ты знаешь, как птицы поют…»Ты знаешь, как птицы поют,Ты знаешь, как пахнет в лесу.Тяжелую долю своюТебе одному несу.Я знаю, придут и к тебеНашептывать, что я плохой.О болях моих, о горбеЗабудешь ты за сохой.Скажи, к чьим ногам прильнуть?Где мать моя? Где мой дом?Ты черным крестом мой путьОтметишь в уме своем!

1915, весна.

«Говорили. В воздухе синем…»Говорили. В воздухе синемБыли звезды, как слезы Господни.– Вы приехали сегодняПоклониться нашим святыням? –Я молчал. Что мог я ответить?Что все мысли, все чувства лживы,Что успел я только заметитьЧей то рот больной и красивыйВ гостинице неприхотливой.Завывали гудки пароходов,Колокола звенели,Из под заплесневших сводовКремля – молодые деревья светлели.

Новгород. 1914.

«Широко разлившийся Волхов…»Широко разлившийся ВолховПред самым моим окном.Все хорошо. Не плохоДаже то, что мы не вдвоем.Тянет с речки прохладой.Солнце за монастырем,Единственная отрада –Носить тебя в сердце моем.Ты можешь мутить в сосудеСердца ясную плоть.Все, что подать мне забудешь,Подаст за тебя Господь.

Юрьевский монастырь. 1914.

«Говорят – есть язва, чума…»Говорят – есть язва, чума,А это что: –Когда сходишь от любви с умаИ делаешься скотом!За кусочек тела когдаБога своего предаешь,И на просьбу: – хлеба подай –Камень рябой подаешь.Я бы лизал языкомТвоего любимого пса,Я бы оставил свой дом,Я бы забыл небеса.Или так надо, чтоб скотКончил концом скота,Чтобы тяжелый потЛиться не перестал?

«И небо, и поле…»И небо, и поле,И стрекозы звенят.Ты идешь на богомолье,Помолись за меня.Вспомни безруких,Вспомни кликуш,И тяжкие мукиПогибших душ.Вижу селеньеВ густых облаках,Божье терпеньеНа воздушных весах.Земную тревогуВсю бы забыть,Только бы Бога,Бога любить.

Осташков. 1914.

«Сосны, березы, небо…»Сосны, березы, небо,Все – для любви.Нет, не для этих прогулокНоги твои.Слышишь, железо бьетсяИ, точно сабля, гремит.Вот твой путь настоящий –Путь унижений, обид.Но и про сосны ты знаешь,Ты ведь в Финляндии жил.За твою мудрую душуГосподь тебя отличил.И вот ты идешь, несчастный,По выжженной солнцем степи,Но ты избранник Господний,Ты радуйся и терпи.Сосны, березы, небо,Все – для любви.Нет, не для этих прогулокНоги твои.

Рыбинск. 1916.

«Смотрю с тревогой на зелень листьев…»Смотрю с тревогой на зелень листьев,На твердую кожу розовых щек.Все пусто, пусто. Господь, очистиОт этих мыслей, от этих строк!Что там, за этой глухой деревушкой,И дальше, дальше, за синью рек?Шумит ли ветер, кукует кукушка,Все – боль, все – горечь, все – нежность калек.Ах, что мне нежность, и горечь, и боли,Ах, что мне сосны с шумом морским!Смотрю с тревогой на зелень поля,Смотрю, не веря глазам своим…

Кирву. 1916.

«Хожу от собора к собору…»Хожу от собора к соборуДушу свою белить,Может быть очень скороЯ перестану жить.Так же будет Россия,Как и теперь, стоять,Будут песни глухиеВ монастырях звучать.Так же в провинции, в слякоть,Дождик будет в окно стучать,Станет в подушках плакатьТолько верная мать.

1914, весна.

«Не о любви прошу тебя я…»Не о любви прошу тебя я,Не о безумстве в поздний час.Пусть пламя света, догорая,Нас озарит в последний раз.Огонь живительный и ясныйВозьмет истлевшие тела,И будет миг святой, прекрасный:Паденье Тьмы. Паденье Зла.И расцветут на поле аломМечтой рожденные цветы,И змеи с прокаженным жаломУйдут под землю, как кроты;И языком бездымно жаркимОгонь лизнет в последний разНас, покоренных мигом ярким и,Во цвете лет – в предсмертный час.

1912.

«Не мне, о Господи, улыбки раздавать…»Не мне, о Господи, улыбки раздавать,Мне только плакать, сжавшися комочком,И сердце мыслью злой полосовать,Привыкшее к компрессам и примочкам.Мне только боль чужую в сорок разПреувеличивать и ждать плевка и плетки,И не увидеть губ, и не увидеть глазРаспятого – хотя б на миг короткий.Не мне, о Господи, заутреню встречатьС смиренным сердцем и в одежде новой,В пальто с чужого, доброго плеча,Томясь, за дверью буду ждать дубовой,И знать и чувствовать, что чтоб не сотворил –Все ложь и гадость и притворный кашель,Не мне, о Господи, дыхание кадил,Не мне любовь Твоя, не мне вино из чаши.

1914.

«Снаружи такой культурный…»Снаружи такой культурныйИ добрый господин.Вот исчез этот вечер бурныйИ с собой я остался один.Выплыли жадные лица,Пахнущий мясом бич.Не лучше ли сразу раскрытьсяИ сбросить величие?Крик румяный и сладкийСлабеет. О, нежная боль!Сколько прелести в лихорадке,В тоске и в неволе.Это невероятно,Что есть крепостники,Любящие ароматБьющей руки.Все так гладко снаружи,Но лучше боль и крик,Мучительна я стужаИ злой крепостник.

1914.

«Грубою тканью…»Грубою тканью (за грубость можноВсе отдать) окутаю слабое тело,И пойду полоумный, тревожный,В степь без плана, без дела.О, как люблю я это небо,Что с таким терпеньем глядит на землю.Я с глуповатой улыбкой внемлюШепоту спелого хлеба.Какая нежность в душе от боли,От горечи низкой и хилой.Хорошо, грубой тканью закутавшись, в полеИскать свою земную могилу.

1915.

«Ударяя в грудь и теребя лохмотья…»Ударяя в грудь и теребя лохмотьяТак, что просвечивалась голая нога,Словами жалкими начала колотьМеня за то, что я не хотел помогать.На грязной лестнице пахло салом и луком,И металась кошка с перекошенным ртом,Равнодушный к чужим болям и мукамЯ думал о благосостоянии своем.Она шептала: – Сербия, Сербия, Сербия! –А я колебался и бумажник сжимал.Может быть вышвырнуть все серебреникиИ, повизгивая, побежать на вокзал…Может быть там, где гудит железо,И рассказывают про Антихриста мужики,Никто не будет язвительно резатьТело мое на пестрые лоскутки.

1914.

«Ненависть – это не слово, а сахар…»Ненависть – это не слово, а сахар,Горечь, мука – это шутка ребенка.Я брожу по улице, как сваха,И смеюсь нарочно звонко.А в душе и в воздухе синем –Так обидно и невероятно больно.Ах, когда мы занозу вынемИз тела безвольного!Ударить себя – не поможет,А других ударить жалко,И идешь к трехрублевой гадалкеПосмотреть, как карты она разложит.И будет все так трафаретно:Король, дама, девятка, двойка,Неприятность, заботы (два валета)И безобразная попойка.И хочется, чтобы выскочила из колодыКакая нибудь новая масть,И чтобы какой нибудь зверь, вышедший из моды,Раскрыл свою старомодную пасть.

1914.

«Найду ли сладость в унижении…»Найду ли сладость в унижении,Пойму ли Страдающего Бога?Холодный ветер. Головокружение,И монастырская дорога.Над чахлою увядшею травоюОблинявшие столбики выстроились в ряд,А над самой душой, над самой душоюАнтихристовы глаза горят.Может быть пойти на открытую сцену,И выплясывать танцы в полосатом трико?Или лучше вернуться к лесу, к сену,В Сибирь, в Манчжурию – далеко, далекоОт всех друзей и от всех близких,Лгущих, как предсказательницы, мне…Перед деревянной церковью склониться низкоИ застыть в летаргическом сне.

1914.

«Каждое оскорбление – бич солоноватый…»Каждое оскорбление – бич солоноватый,Подгоняющий волю к совершенствованию души,Отвратительные, убогие заплатыС тела, ищущего вечной расплаты,Сними, мучитель, и раскроши,Чтобы я мог захлебнуться в истинеИ увидеть себя барахтающимся в грязи,И потом, хоть на сотую долю очищенным,Недоступную душу твою поразить.О, без ложной жалости, без состраданияЖги, как можешь, как хочешь меня,Каждое оскорбление – мое врачевание,Солоноватый бич, подгоняющий желаниеКаждый вздрагивающий мускул обнять.

1914.

«Последние свои грехи…»Последние свои грехиМолитвой твердой очищая,К вратам божественного раяОн шел от людной Серемхи.И вот пришел к пустынным водам,Там остров каменный белел.Там было место зрелым годам,Там лес таинственный шумел.О, если бы я только мог,Хотя частицею ничтожной,К Тебе приблизиться, мой Бог,В тиши или во мгле дорожной,Я все бы громкое забыл,Я все бы жадное оставил,И язвы пышные раскрыл, –И в Палестину путь направил.

1913.

«Хрустящая пожелтевшая бумага…»Хрустящая пожелтевшая бумага,Славянские буквы с церковной печатью.Господи! Было это или не было?Метрическое свидетельство! Рождение! Флаги!Нежное лицо над пышной, кроватью,И выпуклое февральское южное небо.Как жутко и странно. И непонятноТо, что всем понятно, что закономерно.Господи! Было это или не было?Маленькое тельце с красными пятнами,Крошечное сердце, бьющееся неуверенно,И спокойное февральское небо.Ах! маленькая бумага с параграфами и линиями,Пахнущая нафталином, мышами, пылью!Господи! Было это или не было?Вот крошечное лицо – уже большое и синее…И так похоже на черную мантилью,Пахнущее ладаном, февральское небо…

1914. Тифлис.

«Сумасшедшие, неверные, окаянные…»Сумасшедшие, неверные, окаянные,Двуногие, обросшие шерстию,Думайте, думайте постоянноО неминуемом: о втором пришествии.Раскуривая папиросы, икая проспектами,Задыхаясь в материях новомодного покроя,Вы соскучились по пулеметным секторам,По расплющенным мозгам и теплой крови.Вы отравили мою мысль и мое существование,И втиснули в сердце отчаяние и неверие,Но последним уголком незагаженного сознанияУмоляю о перемене кругосветной серии.Вы – когтями отвратительными и черствымиПревратили мир в дьявольского именинника!Можно легко вздохнуть только на заброшенном острове,В деревянной келье умирающего схимника.

1914.

«Я надену колпак дурацкий…»Я надену колпак дурацкийИ пойду колесить по Руси,Вдыхая запах кабацкий…Будет в пол дождь моросить.Будут ночи сырые, как баржи,Затерявшиеся на реке.Так идти бы все дальше. ДажеЗабыть про хлеб в узелке.Не услышу я хохот звонкий.Ах! Как сладок шум веток и трав,Будут выть голодные волки,Всю добычу свою сожрав.И корявой и страшной дорогойБуду дальше идти и идти…Много радостей сладких, многоМожно в горьком блужданьи найти.

1914.

«Все забыть и запомнить одно лишь…»Все забыть и запомнить одно лишь,Что Архангельск не так уж далек,Если, жизнь, ты меня обезволишьИ сломаешь, как стебелек,Все забуду, запомнив одно лишь,Что Архангельск не так уж далек.По дороге узкоколейнойЯ всегда до тебя доберусь.Хорошо, что я не семейный,Хорошо, что люблю я Русь.По дорог узкоколейнойЯ всегда до тебя доберусь.Ну, а там пароходом не долгоИ до вас, мои острова,Не увижу тебя я, Волга,Не вернусь я к тебе, Нева,Ну, а там пароходом не долгоИ до вас, мои острова.И никто никогда не узнаетВ чем смешное несчастье мое,Только ветер, весла срывая,Жалобно запоет,И никто никогда не узнаетВ чем смешное несчастье мое.

1913.

«Обезьяна сидит во мне…»Обезьяна сидит во мнеИ копается лапой своей,Ни в родной, ни в чужой сторонеНе найдешь ни лесов, ни полей…И мне стыдно взглянуть в глазаДаже лгущим и наглым глазам,Не ехидничай. Знаю сам –Не вернется детство назад.И свежа, и тверда печатьУ высоких райских дверей.Как гомункул буду летатьВ стеклянной колбе своей.

1913.

«С расчетливым, холодным жаром…»С расчетливым, холодным жаромМолиться Богу, а потом –У бедняка взять пищу даромИ лошадь пристегнуть кнутом.И даже не вздохнуть над книгой,Где в каждом слове Бог и боль,И только обезьянкой прыгать,Вертя хвостом, блестя, как моль.О, с откровенностью жестокойОткрыта будущность уму:Тащиться к гробу одинокимИ непонятным никому.

1913.

«На темном фоне грязных занавесок…»На темном фоне грязных занавесокРаспять свой мозг румяный, как кармин,Поняв на миг, что выход есть один,Освобождающий от сна и веса.И если я – сегодняшний повеса,Не знающий, что значит горький сплин,То завтра с тонкой страстью балеринЯ выполню ехидный танец беса.В последний раз, отбросив предрассуд,Открою искренности кран опасный,И каждый штрих, до этих пор неясныйИ эластичный, как глухой Талмуд,Зажжется вдруг, как пламень желтокрасный,И обнажит болезнь, порок и блуд.

1914.

«Смотрю холодными и лгущими глазами…»Смотрю холодными и лгущими глазамиВ чужие лгущие, холодные глаза,А вечером любуюсь небесами,Молитву не боюсь пересказать.И в этот час, пожалуй, даже верю,Что и немного лучше и светлей,Хоть так же лгу и так же лицемерю,Вымаливая дружбу у людей.О, как болят глаза от света, от улыбок,И руки от пожатий дорогих,И каждая победа, – как ножи,И каждая любовь, – как каменная глыба.

1914.

«Смотрю в зрачки: в них светлый, честный ум…»Смотрю в зрачки: (в них светлый, честный ум)И думаю: хвали меня, хвали!Я буду лгать про небо, про тюрьму,Про Палестину и про боль молитв.И с каждым преступлением черней –Светлее делать хитрую улыбку,Забрасывать словами: чародей,Архангел, голубь, небо, облак, скрипка.И чувствовать, что каждый ясный звук –Удар кнута по позвонку, по коже,Что внутренность души – паук,На паука простого не похожий.Смотрю в зрачки, томлюсь по похвалеИ невозможных поцелуев жду,Слюною брызгая здесь, на земле,На пышную, цветущую звезду.

1915.

«За спиною холодной и скользкой…»За спиною холодной и скользкойТолько судороги рыбы живой,Разрезаемой на полоски,Только ветер, да волчий вой,Да еще коленкоровый фартукИ соленая кровь на нем.Кровь, не лейся на блузу, на парту…Все – смогу ли очистить огнем?Все – смогу ли руками больнымиПереставить и изменить,Это страшное мертвое имяБожьим Именем освятить?О, не слишком ли стали могучиЭтих сладостных болей следы,Не затмят ли тяжелые тучиВифлеемской моей звезды?

1914.

«О, этот черный день, он чернее…»О, этот черный день, он чернееСамой черной ночи. Так черна душа.Ты безучастно поворачиваешь шеюИ говоришь холодно и не спеша.Все решено. Ничего не будет,Кроме боли и томительного стыда.Поцелуй измученного ИудыЖжет меня сквозь моря и года.О, этот черный день! Этот голос,Мучающий, сжигающий, бьющий, как кнут!На душе не найдешь темно синих полосОт ударов и от горьких минут.Но сквозь толстый слой обид, унижений,Сквозь насмешки и крики во всех рядах,Светит мне, упавшему на колени,Странническая, снежносиняя звезда.

1914.

«Горьким словом зажги меня…»Горьким словом зажги меня,Правду скажи.Вижу только язык огня,Воду черную и ножи.Господи! Где те дни:Няня, Саксонский сад.Этой жизни верни мне, верниНесложный уклад.А над темной душою дымКнизу стелется. Я смотрю,Как сожженный огнем своим,Не сгорая до тла, горю.

1914.

«Я знаю, что все неправда…»Я знаю, что все неправда,Что это шутка скорей,Нет географической карты,Нет городов и людей.Я знаю, что все неправда,Все – только один уголек:И солнце, и звезды, и небо,И ветер, и дождь, и песок.Я знаю, что все неправда –И я, и ты, и они.Нет Ледовитого океанаИ едкого слова «Распни».

1915.

«Что я могу ответить? Разве…»Что я могу ответить? РазвеНе видишь: косточки мои…Удар хлыста по гнойной язвеТакого горя не таит.И как под этим небом БожьимТакие чувства могут быть?Как могут по горячей кожеТакие волны проходить?Вот все, что есть. И вот – пустыня,И нет в ней больше ничего..И только бьется, бьется синий,Неумирающий огонь.

1915.

«Тибет, Тибет! Воет волк за лесом…»Тибет, Тибет! Воет волк за лесом,Гадюка ползет под рыхлой землей,Белка скрипит на ветвистой ели,Человек вьется мелким бесом,Русалка несется над жадной водной,Тибет, Тибет! Ах, сколько язв на теле!Музыка горя, грома, бури!Вода отделилась от твердых частей,Сердце нарушило Божью волю!Корабль черногрудый плывет в лазури.Тибет, Тибет! Как тяжело без вестейВ ясном языческом поле!

Кирву. 1916.

«От ненависти жуткой и полоумный…»От ненависти жуткой и полоумныйКак сердце бьющееся уберечь?Больно, грустно, томительно…Во мне нет ничего благоразумного,И меня всегда будет томить и жечьВсякий пустячок ненужный и утомительный.И я смотрю на небо несудимое, безответноеИ на воду, голубеющую, как бирюза,И мне становится жалко всех имущих и торжествующихИ хочется предпринять путешествие кругосветное;Идти, опираясь на палочку, куда глядят глаза,Дальше от хохочущих, колющих, воюющих.

1915.

«Татарский конь горячится. Руку крепче жми…»Татарский конь горячится. Руку крепче жми.Юноша! Матерь свою не срами!А в синем небе ручей журчит,А в синем поле блестят мечи.Послушай небо – там ручейки,Послушай поле – там всадники.На какого юношу взглянуть?Куда острый меч повернуть?Ах, не страшен, не страшен, не страшенКвадрат поля, кровью окрашенный.О, небо, небо! Всадник родной,Где же твой щит стальной?Юноша! Скажи: вот мой щит –Сладость горьких унижений, обид.

Кирву. 1916.

«Татарская кровь, татарский рассадник…»Татарская кровь, татарский рассадник.О, Московия, Московия, Московия!Вот мчится всадник, горячий всадник.Дорогие, дорогие, дорогие,Глядите, как отражен онВ другом всаднике, солнцем сожженном!Тяжелые доски, запах сосны.Князья захлебнулись от мутной волны.Сосновые доски! Ах, то место не смоет дождь,Где плясал разъяренный татарский вождь.Глохнут уши. Слепнут глаза.Плывет кораблем золотая Рязань.Брат, брат, браг, не гневись, не казни,Вот ладони мои, вот мои дни.Спасите, спасите, спасите!Спаситель, Спаситель, Спаситель!

Кирву. 1916.

«О горе, горе! Моря я не вижу…»О горе, горе! Моря я не вижу.О горе, горе! Я на берегу.О горе, горе! Ближних ненавижуИ ближним о любви священной лгу.Когда б я мог под градом испытанийПрийти к Тебе и умереть с Тобой.О горе, горе! Вот быстрее ланиНесется молодость к пустыне восковой.О горе, горе! Ведь не хватит жизни,Чтоб весь позор, всю мерзость искупить,О горе, горе! – Возлюбил бы ближних,Да не могу я ближних возлюбить!

1916.

«Господи! Отними от меня…»Господи! Отними от меняЭтот подлый взор.Если мало святого огня,Увеличь костер!Ты видишь – на ладони моейВсе пути мои.С каждым часом гаже, хитрейЖало любви.Вот затылок белый, крутой,И над ним мелькает нож.Ах! От этой мысли больнойНикуда не уйдешь.Вот двух глаз светлых, простыхГолубые огни.Пальцем протыкаю их,Наслаждаюсь звуком «Распни».Ах! Ведь можно взять и уйтиВ сумрак полей.Господь! Все мои путиНа ладони Твоей.

Ярославль. 1916.

«Верный отшельник, целую пламень…»Верный отшельник, целую пламень.Ель, склонись, склонись!Мое хозяйство: грибы, кремень,Хижина в лесной лысине.Отшельник, ель неземную целую.Небесной росы капелькиПадают дождичком синим,Дрожу, как испуганный кролик,Телом больным и постылым.Вязкий ветер бьет корой. Паруса, паруса!Сердце, паутинь, паутинь!Воскресни, воскресни, воскресни! В небесаДушу больную кинь!Отшельник, целую ель и пламень твоей руки.

«Если назначено царствовать – царствуй…»Если назначено царствовать – царствуй,Если назначено рабствовать – рабствуй.Ах, синее, синее море мое!Кружится, кружится горе мое!Туман над лесом проплываетИ лес дождливый зашумел,Молитва сердце прожигает,А я молиться не умел.О, рабство, рабство, мое синее море!В Персии царство, или в синем просторе?Голубь мой, голубь мой, голубь!Все пронеслось, унеслось,Осталась лишь синяя прорубьУнижений, молитв и просьб.На землю падаю без сил,Христос, спаси, спаси, спаси!

1916.

«Прости за гордость, за глумленье…»Прости за гордость, за глумленье,За суетливую вражду.Иду к Тебе в уничиженьи,В печали пламенной иду.И вижу небо над собою,И вижу Гефсиманский сад,И слышу, как над головоюСухие ветки шелестят.Вот весь я жалкий и ничтожный,Прими меня таким, как есть.Ужель устам моим возможноМолитву чудную прочесть?

Приютская церковь. 1916.

Безмолвие

Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое.

Псал. 56,8.

(Из «Древнего Патерика»).

Дай мне силы изведать безмолвие,Путь пресветлый к небесному царствию.О, безмолвие, мать сокрушения,О, подательница покаяния.О, безмолвие, душу греховнуюОчищаешь ты пламенем выспренним.Ты даруешь святое смирение,Просвещаешь ты сердце жестокое.О, безмолвие, радость небесная,Матерь разума, нежности, кротости.О, безмолвие, к небу ведущее,К миру светлому, к успокоению.О, безмолвие сладкоголосое,Собеседница Ангелов Божиих,Испытательница грешных помыслов,И родительница блага высшего.О, безмолвие, зеркало ясноеВсех грехов, преступлений и гордости,Посылаешь ты слезы раскаянья,Очистительное воздыхание.О, безмолвие, благо небесное,И досуг для молитв упоительных.О, безмолвие чистое, ясное,Ты – пристанище самое верное.Ты – оружье для подвига чудного,Утвержденье поста и раздумия,Языка обузданье великое,Преграждение невоздержанию.О, безмолвие, открывающееМудрость – разуму, сердцу – смирение,О, безмолвие, душу ведущееКо Христу во хоромы небесные.О, безмолвие страстное, вечное,Видишь смерть ты очами глубокими.Привыкаешь к земле нашей матери,Ожидаешь Христа, Сына Божия.О, безмолвие, вечно враждебноеВсяким мерзостям и многоречию,Матерь ясного благоговенияИ страстей беззаконных пленение.О, безмолвие, радость великая,Ты – страна Сыном Божьим любимая,Изобилуешь благами высшимиИ покоем великим и радостным.О, безмолвие, сохраняющееОгнь светильника неугасаемым.Ты псалом воспеваешь пленительныйВ ожидании Божьего Царствия.

1916.