Рюрик ИвневСамосожжение, Книга 1, Лист 3

Самосожжение, Книга 1, Лист 3

Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв.

Апокалипсис, III, 1.

«В каждом движении гадкая злость…»В каждом движении гадкая злость,Крепкая, как слоновая кость.Ангелы с неба, – желанные гости,Не вытравят нехорошей злости.Имя Его страшно произнести,Вечно с открытою болью брести.Нести свои мерзости в душе больной,Задыхаясь чужою весной.Может быть, станет легче от пестроты,Бумаги, цифр и насмешек простых?

1914.

«Горькая радость в оскорблении…»Горькая радость в оскорблении,В ударе, в визге, в плаче кнута,В мучительном пренебрежении.(Об этом молчат уста).Так сладостно одно движенье,Движенье глаз кричащих и рта:В нем сладость, и нежность, и пеньеИ отвратительная глиста.Закрыть рукою глаза и уши,И улыбнуться на липкий крик.В улыбке этой – все наши души,В улыбке этой – сладчайший лик.

1914, февраль.

«В каждом зрачке, мелькнувшем даже…»В каждом зрачке, мелькнувшем дажеВ злобном и горьком краю,Ищу дешевой и верной продажиИ всю душу, зарытую в саже,Каждому встречному отдаю,Сознавал, что взгляды и встречиИ взмахи прекрасных ресницПолоумной души не излечат, –Только глубже и горше калечатДушу – старенькую девицу.

1914.

«Господи! Тысячу раз…»Господи! Тысячу разИмя Твое повторяюТихим движением глазИ человеческим лаем.Господи! Имя ТвоеТысячу раз повторяю.Пусть в душе сжигаемойИмя Твое поет.Господи! Прости,Что я Тебя тревожу,Как разбойнику Ты простил,Боже!

1914.

«Я знаю, в рваном тулупе…»Я знаю, в рваном тулупеДеревнями буду брести.Все будут считать меня глупым,Сбившимся с пути.Знаю я также, что мука,И горечь, и радость – одно.Старичок близорукийСкажет: – здравствуй, брат родной. –Может быть в ту минуту,Когда отвернется родня,Неразумное сердце кляня,Шалью своею кутая,Заря поцелует меня.

Финляндия. Дорога. 1914.

«О, если прежде надежда сияла…»О, если прежде надежда сияла,Как после дождика купола,Что злоба увянет, что злобаТеперь она вновь обожглаДушу смертельным жалом.И спугнула прекрасные думы,И затмила сознанье мое.Я со страхом слушаю шумСтрашный, как лезвиеБритвы угрюмой.

Тифлис. 1914.

«Я танцую на острой бритве…»Я танцую на острой бритве,Я пою изрезанным ртом,И заброшен мой молитвенник,Надо мною не плачет никто.Только смотрят из ложи бархатной,Да из кресел на танец мой,А я вспомнил, что в детстве моя партаПахла чернилами и смолой.Стало стыдно за танец жесткий,Да румяна впалых щек,За любимый запах известки,За всех, кто груб и жесток.Я танцую на острой бритвеИ кричу сквозь дым и туман:Отдайте мне мой молитвенник,Мой сладкий обман!

1914.

«Весенние лужи и Божие небо…»Весенние лужи и Божие небоЗнают, что я кривлю душой,В ней боль и горькие дебриИ душно от мыслей нехороших.Чужую улыбку и сожаленьеПоложу, как вор, в свой карман.Буду продолжать жизнеобращеньеГорький и злой обман.

1913. весна.

«Точно из развратного дома вырвавшаяся служительница…»Точно из развратного дома вырвавшаяся служительницаДуша забегала по переулкам (без эпитета).Ноги, – как папиросы, ищущие пепельницу.Ах, об этих признаниях другим не говорите!Правда, часто глазам, покрасневшим, от нечести,Какие-то далекие селения бредятся,И даже иногда плавающая в вечности,Обстреливаемая поэтами Медведица.И тогда становится стыдно от мелочей,Непринимаемых, обыкновенно, во внимание.Бейте, бейте железом, за дело! ЧейУдар сильней – тому поклон, покаяние.

1913.

«Кусочки неба, маленькие кусочки…»Кусочки неба, маленькие кусочки,Они, как кофейные чашечки, а вокруг –Маленькие раздробленные ножки,Бессонница, кашель, испуг.О, деточка с солнечным яблоком,С мячиком полосатым,Подойди, полюби; подари мне корабликСиненький в праздник двунадесятый.

1914, декабрь.

«Точно прихрамывающая собачка по испорченному асфальту…»Точно прихрамывающая собачка по испорченному асфальтуДуша подпрыгивает за убегающим счастьем.Не поможет ей ни небо благородной Мальты,Ни тонкое новомодное платье.О, самое жестокое знать всю ничтожностьДуши, исполосованной трусливой ложью.Какая каторжная невозможностьУвидеть слезу – ласточку Божью!Если раньше была случайная, светлая точечка,Заблудившаяся в организме изворотливом –Она все тает, как светлое облачкоВ тишине, среди голубых высот.И скоро одно только останется:Смотреть в глаза крепкоглазых детенышей,Вспоминая позднее раскаяниеИ что-то подобное чистоте.

Нилова Пустынь. 1914.

«Ноготь, оторванный движеньем случайным…»Ноготь, оторванный движеньем случайным,Образует кровоизлияние (наводнение),И оно страшнее наводнения в Гавани,Страшнее далекого землетрясения.Как больно признаться на площади окружающимВ горьких причинах и горьком следствии,А в душе, беспричинно вздрагивающей,Столько ненужных и горьких наследств.

1914.

«Снегу ликующему, лесу, небу, дредноутам…»Снегу ликующему, лесу, небу, дредноутам.Горящим на солнце (о, какая белизна!)Завидует сердце, исполосованное гнетомБолезни тягучей, как ил со дна.И при каждом блеске, при каждом вздрагиванииКрепко сколоченных чухонских санейЯ – непрочностью и цветом напоминаю бумагу,И с каждым толчком становлюсь бледней.О, солнце, деготь, железо, смола и запахМоря замерзшего – капните на меняКаплей исцеляющей и, капая,Сделайте так, чтоб мучительная западняСгорела от воздуха и огня.

Гельсингфорс, море. 1914

«Сюсюкая, пришептывая, сантиментальничая…»Сюсюкая, пришептывая, сантиментальничаяПод видом сострадательного добряка,Стою над трупом собаки раздавленнойС лицом заплаканным, – с душою, как сталь,С душой Аракчеева и крепостника,Изможденной, полоумной, неправильно поставленной.Ничего не поможет: ни небо голубеющее,Ни воздух, в котором мороз и сосна,Ни от ветра соленого темнеющая,Набегающая волна.Если б Имя Твое рассудком мутнеющимВосприять – смерть была бы ясна.

о. Стурамиеле. Финский залив.

1914, февраль.

«С каждым часом все ниже и ниже…»С каждым часом все ниже и нижеОпускаюсь, падаю я.Вот стою я, как клоун рыжий,Изнемогающий от битья.Захвачу я платочек рваный,Заверну в него сухари,И пойду пробивать туманыИ бродить до зари.Подойдет старичок белый,Припаду к мозольной руке,Буду маяться день целый,Томиться в тоске.Он скажет: есть способ,Я избавлю от тяжких пут,Вот достал бы мне папиросу,Без нее горько во рту.Папиросу ему достану,Он затянется, станет курить,Словами лечить мою рану,Душу мою лечить.Но теперь печальна дорогаИ тяжел мой удел,Я не смею тревожить Бога –У Него много дел.

1912.

«Я запою голосом развинченным…»Я запою голосом развинченнымИ сделаю соответствующий жест,А если посмотреть под стеклом увеличительным,Вы поймете, что я, как арестант,Что я с душою, душою развинченной.Что я с тоскою увеличеннойИщу подходящих невест.Вот вы улыбнулись презрительно,Но улыбка ваша, как стон.Пусть сваха захохочет язвительно,Поймите же меня со всех сторон.

1912.

«Господи! За упоминанье…»Господи! За упоминаньеИмени ТвоегоНе осуди мою душу.Каждый час – (я ведь только странник!)Слышу горькое торжествоИ вижу, как храм Твой рушится.Каждый час – укол и удар,Вздрагивает ничтожное сердце.Я нижу будущее: мерзок и стар,Разменивая на гадости Божий дар,Буду у чужого костраТелом, покрытым пупырышками, греться.

1913.

«Душу измученную и перепачканную…»Душу измученную и перепачканную,Отвратительную, но родную мою,Господь, укрепи своею подачкою,Видишь: я на краю.Может быть завтра забуду о раскаянии,Паясничая, как клоун из последнего кабака…Все возмутительней и необычайнееМоя крестящаяся рука.

Новгород. 1914.

«Это не рисовка, это настоящая простота…»Это не рисовка, это настоящая простота,Это потому, что я мучительно хочу исправиться,Я кричу движениями пугливого рта,Что я негодяй и отъявленный мерзавец.В каждом движении – отвратительная ложь,Скрытые и явные недостатки.Я сам не знаю еще, на что похожеСознание в своей гадкости.Уж лучше быть черствым до конца,Без совести, без сантиментальности, на большой дорогеС холодной и бесчувственной улыбкой наглецаГрабить, не испытывая угрызений совести и тревоги.

1914, июнь.

«Мне стыдно смотреть на воду и сушу…»Мне стыдно смотреть на воду и сушу,Мне горько смотреть на цветы, на лес.Прячу грязную, рыхлую душуОт безукоризненно синих небес.Больно сжимаются глаза от света,Теплее, когда вокруг горечь и грязь.Так мучительно хочется пройтись раздетым,Плача, ударяя себя и крестясь.Если будет лучше от злобного смеха,Если стану чище от удара кнутаСильнее над сердцем, над грязной прорехойИздевайтесь, смейтесь до пены у рта.А я дорогой пустынной, непролазнойБуду, шатаясь, плестись так себе, в никуда,И забуду, что я мерзкий, колючий и взрослыйИ что за моей спиной – отвратительные года.

1913.

«После ночи, проведенной с сутенерами…»После ночи, проведенной с сутенерами.Проститутками и сыщиками,Буду голубеющими взорамиВсматриваться в свою душу нищую,И мысленно раскладывать на кубикиСвои чувствования (огорчения):Больше грязных, чем голубеньких,Больше мерзости, чем мучения.

«Все прекрасное – в мертвом мизинчике…»Все прекрасное – в мертвом мизинчике,На трактирной заре голубеющем.Сколько боли в отвратительно взвинченномСердце, изолгавшемся и грубеющем.Радиолечение по новейшей системеНе изгонит ниточек разложения из телесной ткани.И лежу вне дум, вне движенья, вне времени,Жестокими своими мыслями изранен.

1913.

«Только в глухом и томительном одиночестве…»Только в глухом и томительном одиночестве,Без дроблений времени на полосы ночи и дня,Забыв все решительно: имя, звание, отчество,Предсказанья хироманток и злые пророчества –Можно душу свою понять!Пусть не будет фейерверков городского остроумия,Саркастических улыбок и ядовитых книг.О, как сладко заснуть в облаках бесшумных,Не видя котелков, галош и отвратительных мумий,Растлевающих, осаживающих каждый миг.О, время без разделении на глупейшие таксометры,На нелепые, ничем не, оправданные, часы!Вот бы под медленное течение пахучего ветраПрогуливаться без вязаного кашнэ и гетрВ нежных капельках Божьей росы…

1914.

«Ты чувствуешь боль земную…»Ты чувствуешь боль земную,Целуя руку врага.Ты чувствуешь боль земнуюВ висках, в мозгу, в ногах,От пламенного поцелуя.Пусть боль эта будет сильна,Пусть сердце твое цепенеет.Пусть боль эта будет сильна,Но помни – яснее, сильнееПростившей души глубина.

1913.

«Господи! Господи! Господи! Темный свод небес…»Господи! Господи! Господи! Темный свод небес,Монастырская душная келья.Мне в холодное, мертвое сердцеПолоумный и сладкий бесЛьет преступное, сладкое зелье.Неужели бритвой зарезаться?Господи! Господи! Господи! Гордый, злой, пустойДух пляшет в уродливом теле,И выпячивает свои губы.Одинокий и холостой,Я в своей холостой постелиБуду мертвым, колючим, грубым.

Нилова Пустынь. 1914, весна.

«В лиловом мраке окно. За небом…»В лиловом мраке окно. За небомКакая просинь? Какая даль?О, если мог бы кормить вас хлебомИ утолять вашу печаль.Какая музыка за этой синью?Дрожанье влаги или топот труб?О Скандинавские бьется твердыниМоре, молящееся поутру.О, если бы знать… (я одно лишь знаю)Я уже слышу – за скрипом телегБесстрастные песни из Божьего рая,Язвительный вой кликуш и калек.О, только услышать, только отметить –И душа, как служанка, пойдет служить,И будет, скитаться по белому светуИ огненный крест свой носить.

1914.

«Укрепи Господь, укрепи Господь…»Укрепи Господь, укрепи Господь,Мою душу и мою плоть.Господи, помилуй!Господи, помилуй!Пусть в очах моихБудет светлый стих.Господи, помилуй!Господи, помилуй!Научи как жить,Плакать и любить.Господи, помилуй!Господи, помилуй!Укрепи Господь, укрепи Господь,Мою душу и мою плоть.Господи, помилуй!Господи, помилуй!

1914.

«Не чистым, но гордым…»Не чистым, но гордымИду в монастырь, –Согбенным, затихшим,Убитым иду.Господь Солнцеясный,Пойми и прости,Ужасную душуВ ладонях зажми.Господь убиенный,Воскресший Господь,Я твой через горе,Чрез ложь и порок.Слезою воздушнойСвоей окропиВоздушную душуИ дикую кровь.

1914.