Я пересекал гостиную с бокалом мартини в руке для своей жены, оживленно беседовавшей с хозяином дома Амосом Дарреллом, физиком, когда открылась дверь и вошел этот человек. Я не знал его, и он ровно ничего для меня не значил, но с ним была женщина, которую во время войны мы звали Тина.

Я не видел ее пятнадцать лет и не думал о ней, наверное, лет десять, не считая тех редких моментов, когда меня, словно неистовые, хотя и смутные сновидения, охватывали воспоминания. Тогда я задавал себе вопрос: кому из тех, с кем я вместе воевал, удалось выжить и что с ними произошло? Иногда мне даже приходило в голову, что я, возможно, и не узнаю эту женщину, если случайно встречу.

Ведь та операция длилась всего неделю. Задание мы выполнили точно в срок, чем заслужили похвалу Мака, который не имел привычки раздавать благодарности направо и налево, словно визитные карточки, но дело было трудное, и Мак это знал. Он позволил нам отдохнуть недельку в Лондоне, и все семь дней мы провели вдвоем. Иными словами, наше состоявшееся пятнадцать лет назад знакомство длилось всего две недели. До этого я не знал ее, а потом больше ни разу не видел. Спроси меня кто-нибудь, где она сейчас, я совершенно искренне ответил бы, что, по всей видимости, по-прежнему в Европе. Или в любой другой точке земного шара, только не в Санта-Фе, Нью-Мексико.

Тем не менее, я ни секунды не сомневался, что это Тина. Она стала выше, старше, привлекательнее и была несравненно лучше одета, чем та неистовая, кровожадная, убогая бродяжка, которая осталась у меня в памяти. На ее лице не было следов хронического недоедания, а глаза не горели ненавистью, и, по всей вероятности, она уже не прятала в нижнем белье нож парашютиста-десантника. Она выглядела так, будто начисто забыла, как обращаться с автоматом, а покажи ей гранату, вряд ли поняла бы, что эта металлическая штуковина несет смерть и разрушение. И конечно же, под копной волос на затылке она уже не прятала капсулу с ядом. В последнем я не сомневался, потому что у нее была очень короткая стрижка.

Да, в гостиную вошла Тина — в дорогой меховой накидке и стильном платье, совершенно не гармонировавшем с мальчишеской стрижкой. На миг она задержала на мне ничего не выражающий взгляд, и я не понял, узнала она меня или нет. В конце концов, я тоже изменился. На костях у меня наросло мясо, а волосы заметно поредели за пятнадцать лет. Были и другие заметные перемены — жена и трое детей, наполовину выкупленный дом с четырьмя спальнями, счет в банке, при мысли о котором я ощущал умиротворение, и разумная, хотя и не чрезмерная страховка. На подъездной дорожке близ дома стоял «стейшн-вэгон» Бет, а в гараже — мой изрядно помятый пикап. На стене в гостиной висели охотничья винтовка и дробовик, которыми я не пользовался со времен войны.

Хотя я давно превратился в заядлого рыболова — рыба, погибая, не истекает кровью, — в ящике письменного стола, запертого от детей на ключ, хранился мой револьвер. Думаю, эта женщина хорошо его помнила — маленький видавший виды кольт с коротким стволом и заполненной патронами обоймой. Кроме того, в кармане моих брюк всегда лежал складной нож фирмы «Золинген», который она тоже узнала бы, — я вытащил его из руки покойника в ее присутствии.

Этот нож заменил мой, который я сломал о медаль на его груди. Я по-прежнему носил его с собой, а иногда даже брал в руку, — естественно, не вынимая ее из кармана, — когда, возвращаясь с женой из кино, проходил мимо сбившейся в кучки на тротуаре уличной шпаны, которая расступалась, позволяя нам пройти.

— Не смотри на них угрожающе, дорогой, — говорила Бет. — Можно подумать, ты собираешься затевать драку с этими испано-американскими мальчиками.

При этом она смеялась и крепко сжимала мою руку, прекрасно зная, что ее супруг, тихоня-литератор, не обидит и мухи, хотя и пишет рассказы, сочащиеся кровью и бьющим через край насилием.

— Как ты ухитряешься придумывать такие кошмарные сцены? — широко раскрыв глаза, спрашивала она, прочитав какое-нибудь образное описание резни, устроенной команчами, или невероятно жестоких пыток, которым подвергали свои жертвы апачи. Я черпал необходимые сведения из исторических источников, слегка приукрасив их фактами, с которыми мне пришлось столкнуться в годы войны.

— Дорогой, иногда ты пугаешь меня, — любила повторять моя жена, весело смеясь и не обнаруживая ни малейших признаков страха.

— Мэтт абсолютно безобиден, хотя и пишет о страшных вещах, — уверяла она наших друзей. — Я полагаю, у него болезненное воображение. До войны — тогда мы еще не были знакомы — он любил охотиться, а теперь отказался даже от этого развлечения. Ему невыносимо сознавать, что он может кого-то убить, он занимается этим только на бумаге…

Я остановился посреди комнаты, на мгновение отрешившись от всего происходящего вокруг. Я смотрел на Тину, словно на всей земле не существовало никого, кроме нас двоих. Я снова вернулся в прошлое, когда мир был молодым и жестоким, а не старым, цивилизованным и изнеженным, как сегодня.

Казалось, все минувшие пятнадцать лет я был мертв, и только сейчас крышка гроба приподнялась, открыв доступ свету и воздуху…

Потом я перевел дыхание, и видение исчезло. Я снова был респектабельным человеком. Только что перед моими глазами мелькнули картины холостяцкой жизни, способные поставить меня в весьма затруднительное положение, если я не сумею выбрать правильной линии поведения. Следовало вести себя естественно, подойти и приветствовать Тину, как друга, которого я не видел долгое-долгое время, и как боевого товарища давних военных лет, и представить ее Бет, пока ситуация не сделалась неловкой для всех троих.

Я осмотрелся, отыскивая, куда бы поставить бокал. Мужчина, с которым пришла Тина, снял свою широкополую шляпу. Он был крупный, в замшевом спортивном пиджаке и клетчатой хлопчатобумажной рубашке с плетеным кожаным шнурком, которые в западных штатах предпочитают галстукам.

Он потянулся за накидкой на плечах Тины, и она, повернув голову, свободной рукой небрежно и грациозно откинула прядь коротко стриженных волос со своего ушка. Она не смотрела на меня, ее лицо было обращено в другую сторону. Движение ее руки казалось вполне естественным, но во мне еще жили воспоминания о мрачных месяцах суровой тренировки, через которую я прошел, прежде чем меня направили на первое задание. Я знал, что означал ее жест: «Я свяжусь с тобой чуть позднее. Жди!»

Внезапно меня охватил озноб. Я едва не преступил главное правило, которое вдалбливали нам в головы, — никогда и нигде не узнавать людей, вместе с которыми выполнял спецзадания.

У меня не укладывалось в голове, что мы еще можем играть по старым правилам и что появление Тины после долгих лет мира и покоя может означать что-либо, кроме совершенно случайного совпадения. Однако поданный ею сигнал требовал: спрячь в карман идиотское выражение лица, пока не наломал дров. Мы с тобой незнакомы, придурок.

Выходит, она снова работала. Возможно, в отличие от меня она и не прекращала работать. Это означало, что через пятнадцать лет ей потребовалась моя помощь.

Когда я наконец добрался до Амоса Даррелла, он вежливо разговаривал с молодой смуглянкой, на чьи роскошные длинные черные волосы нельзя было не обратить внимания.

— Твоя жена покинула меня, чтобы проконсультироваться о чем-то с активисткой из Ассоциации родителей и преподавателей, — сказал Амос. — Мартини ей больше не требуется, но, я полагаю, что мисс Херрера с удовольствием выпьет содержимое бокала, который ты принес. — После этих слов он представил нас: — Мисс Барбара Херрера — мистер Мэтью Хелм. — Он глянул на меня: — Кто эти люди, которые только что вошли?

В этот момент я протягивал девушке бокал. Моя рука не дрогнула.

— Понятия не имею, — ответил я.

— А мне показалось, ты их узнал, — вздохнул Амос. — Наверное, нью-йоркские друзья Фрэн. Не желаешь сыграть партию в шахматы у меня в кабинете?

Я рассмеялся;

— Фрэн не простила бы мне этого. А кроме того, тебе пришлось бы объяснять, как выглядит ферзь и чем он отличается от ладьи.

— Не прибедняйся, ты не так уж плохо играешь, — галантно возразил он.

Амос — пухлый лысеющий человечек небольшого роста. Взгляд из-под очков в стальной оправе — рассеянный и отсутствующий — иногда придает его лицу глуповатое выражение. В своей сфере деятельности Амос самый знающий человек в Соединенных Штатах, а возможно, и во всем мире. Это мне было известно. Правда, в чем конкретно заключалась его деятельность, я не знал, а если бы знал, мне было бы строжайше запрещено говорить на эту тему. Но повторяю, я ничего не знал и не имел ни малейшего желания узнать. У меня было слишком много своих секретов, чтобы еще совать нос в дела Амоса Даррелла и Комиссии по атомной энергии.

Я знал только, что Дарреллы жили в Санта-Фе потому, что Фрэн Даррелл нравилось здесь больше, чем в Лос-Аламосе, где общество было представлено исключительно наводящими дикую скуку учеными. Ей всегда импонировали колоритные личности вроде меня, подвизавшиеся в близких к искусству кругах, а таких в Санта-Фе пруд пруди. Амос был обладателем скоростного «порше-каррера», на котором ездил на работу зимой и летом, покрывая ежедневно тридцать с лишним миль в одну сторону и столько же в обратную. Маленькая сверхмощная спортивная машина как-то не очень вязалась с его внешностью, но я никогда не был хорошим психологом и судить о характере гения, тем более ученого гения, не берусь.

Но его поведение в обыденной жизни не являлось для меня загадкой, и отсутствующий взгляд был не признаком глупости, а показателем элементарной скуки. Видимо, ему давно приелись разговоры с тупицами вроде нас, неспособными отличить изотоп от интеграла.

Он зевнул, не пытаясь приличия ради прикрыть рот рукой, и сказал тоном смирившегося с судьбой человека:

— Извините. Пойду поприветствую вновь прибывших.

Мы проводили его взглядом. Стоявшая рядом со мной девушка грустно рассмеялась:

— Мое общество не слишком привлекает доктора Даррелла.

— Здесь нет вашей вины, — сказал я. — Просто вы не в меру велики.

Она посмотрела на меня с удивленной улыбкой:

— Как понимать ваши слова?

— Ничего обидного для вас в них нет, — заверил ее я. — Для Амоса интерес представляет лишь то, что не больше молекулы.

Тина и ее эскорт в замшевом пиджаке обходили гостиную вместе с Фрэн Даррелл, которая представляла их другим гостям. Хозяйка дома была сухопарой невысокой дамой, чей главный интерес к жизни заключался в коллекционировании необычных людей. Жаль, подумал я, что Фрэн никогда не узнает, какой кладезь необыкновенного представляет собой Тина…

Я внимательно посмотрел на стоящую рядом со мной девушку. В национальном индейском платье со множеством серебряных украшений она была удивительно хороша. Просторное белое платье с широкой плиссированной верхней юбкой и жесткой нижней создавало серьезное препятствие для передвижения в переполненной гостиной Даррелла.

— Вы живете здесь, в Санта-Фе, мисс Херрера?

— Нет, я приехала навестить знакомых. — Она подняла на меня глаза. Темно-карие глаза, блестящие, мягкие, они очень гармонировали с ее испанским именем. — Доктор Даррелл сказал, что вы писатель. Каким именем вы подписываете свои произведения, мистер Хелм?

Мне уже пора бы привыкнуть к этому вопросу, и все-таки я до сих пор не могу понять его глубинную суть. Видимо, здесь имеет место обходной маневр, с помощью которого мои собеседники стыдливо скрывают тот неприглядный факт, что никогда не слышали об авторе по фамилии Хелм и тем более не читали ни одного из его творений. Правда же состоит в том, что я никогда в жизни не пользовался литературным псевдонимом. Было время, когда я отзывался на кличку Эрик, но это уже другая история.

— Я пишу под собственным именем, — несколько чопорно ответил я. — Большинство писателей пользуются своим именем, мисс Херрера, если они не чересчур плодовиты и не конфликтуют с издателями.

— Ах, извините, — сказала она.

Я подумал, что веду себя как напыщенный кретин, и усмехнулся:

— Лучше всего мне удаются вестерны. И между прочим, завтра утром я уезжаю из города, чтобы собрать материал для очередного опуса. — Я глянул на бокал мартини в своей руке. — Если, конечно, буду в состоянии сесть за руль.

— Куда вы направляетесь?

— Сначала в долину реки Пекос, а затем через Техас в Сан-Антонио. Оттуда сверну на север и буду придерживаться маршрута, по которому в старину перегоняли скот в Канзас. По пути буду фотографировать.

— Так вы еще и фотограф? — Она была симпатичной девчушкой, но чуточку переусердствовала с выражением восторга от беседы со знаменитостью. В конце концов, я ведь не Эрнст Хемингуэй.

— Раньше я работал в маленькой газете. А там надо уметь делать все. Правда, было это давно, еще до войны. Беллетристикой я занялся позднее.

— Вы так интересно рассказываете, — сказала девушка. — Очень жаль, что вы уезжаете. Я надеялась, что вы уделите мне немного времени, и рассчитывала на вашу помощь. Когда доктор Даррелл сказал, что вы писатель, я… — Она умолкла в нерешительности, потом смущенно рассмеялась, но я уже знал, что последует дальше. — Я сама пробовала писать, и мне хотелось поговорить с кем-нибудь, кто…

Подошла Фрэн Даррелл с Тиной и ее спутником, и мы оба повернулись к ним. Фрэн была одета в том же стиле, что и моя собеседница, только ее платье было еще сильнее перегружено серебряными индейскими украшениями. Она могла позволить себе шиковать. Кроме жалования, которое Амос получал от правительства, у нее были и собственные источники дохода. Она представила вновь прибывших мисс Херрере, после чего подошла моя очередь.

— …а вот человек, которого я представляю вам с особым удовольствием, дорогая, — с восторгом в голосе сказала Фрэн Тине. — Это один из наших знаменитых сограждан, Мэтт Хелм. Мэтт, это Мадлен Лорис из Нью-Йорка и ее супруг… Черт возьми, у меня выскочило из головы ваше имя.

— Фрэнк, — сказал блондин.

Тина протянула мне руку. Стройная и загорелая, она выглядела удивительно привлекательно в черном платье без рукавов, в маленькой черной шляпке с вуалью и длинных черных перчатках. Конечно, национальная одежда интересна и очень оригинальна, но если женщина выглядит очаровательной в привычном платье, какой смысл стремиться походить на индеанок-навахо?

Она протянула руку настолько грациозно, что мне захотелось щелкнуть каблуками, низко поклониться и поднести ее пальчики к губам, — я вспомнил, как мне пришлось некоторое время изображать прусского дворянина. Вообще, на меня нахлынули самые разные воспоминания, в том числе и одно, казавшееся абсолютно неправдоподобным: с этой изящной, одетой с удивительным вкусом леди я занимался любовью в канаве под проливным дождем, а вокруг нас люди в военной форме прочесывали густые заросли намокшего под дождем кустарника. Я вспомнил также неделю, проведенную в Лондоне…

Глядя на нее, я понял, что перед ее глазами вставали, вероятно, похожие картины. Ее мизинец несколько раз шевельнулся в моей ладони. Это был сигнал. Он требовал признания и повиновения.

Я ожидал его. Глядя ей прямо в глаза, я не ответил на сигнал, хотя прекрасно помнил, как его следовало подавать. Ее глаза сузились, и она осторожно освободила руку. Я пожал руку Фрэнку Лорису, если его так звали, — я не сомневался, что у него совсем другое имя.

Фрэнк был здоровенным амбалом, чуть ниже меня — такие высокие люди, как я, встречаются не часто, — зато намного шире в плечах и тяжелее. Он выглядел как профессиональный борец. Его нос был сломан, и случилось это, скорей всего, не во время футбольного матча между двумя колледжами.

Пообщавшись с людьми вроде него и Тины подольше, приобретаешь способность узнавать их, выделяя из массы других индивидуумов. Есть что-то характерное в их глазах, поджатых губах, настороженных движениях, в присущей им особой презрительной снисходительности, благодаря чему их легко узнают собратья по профессии. Даже в отмытой, благоухающей дорогими духами Тине проступали эти предательские черточки. Когда-то они были и у меня самого, но я полагал, что сумел избавиться от них. Теперь я не был так уверен в этом.

Мы с Фрэнком Лорисом сразу ощутили взаимную неприязнь. Тем не менее, пожимая друг другу руки, мы обменялись ничего не значащими любезностями. Он надеялся, вероятно, услышать хруст моих костей и неистово шевелил мизинцем, подавая мне сигнал, отвечать на который я не собирался. Пошел он к дьяволу! А с ним и она вместе с Маком, который через столько лет молчания прислал сюда этих ублюдков, чтобы разбудить воспоминания далекого прошлого. Если, конечно, Мак по-прежнему осуществлял режиссуру, а иначе, на мой взгляд, и быть не могло.

Представить, что кто-то другой руководит организацией, было попросту невозможно, да и кто бы взялся за такую грязную работу?

Когда я видел Мака последний раз, он сидел за столом в своем убогом кабинете в Вашингтоне.

— Твой послужной список за годы войны. — Он пододвинул ко мне стопку бумаг. — Прочти внимательно. Я дополнил его своими соображениями о людях и фактах, которые тебе надо знать. Запомни и уничтожь. А здесь знаки отличия, которые ты имеешь право носить, если тебе придется снова надеть военную форму.

Я глянул на бумаги и усмехнулся:

— А где же «Пурпурное сердце»? Я три месяца провалялся в госпиталях.

Он не ответил на мою улыбку:

— Не воспринимай эти документы слишком серьезно, Эрик. Из армии ты уволен, и советую не вспоминать о ней.

— Не понял, сэр?

— Эрик, миллионы парней станут рассказывать своим подругам о героических подвигах, совершенных ими в годы войны. Могу поручиться, что появятся сотни, если не тысячи мемуаров, при чтении которых у наших благодушных обывателей волосы встанут дыбом. Для, авторов и издателей такие воспоминания станут чрезвычайно доходным делом. — Мак глянул на меня. Из-за заливавшего кабинет яркого солнечного света я не мог как следует рассмотреть его лицо, хотя отчетливо видел глаза — холодные, серо-стальные. — Я говорю об этом потому, что в досье упоминается о твоих литературных способностях, проявившихся еще до войны. Из нашей конторы не должно просочиться ни строчки воспоминаний. Мы не существовали, нас не было. Того, что мы делали, никогда не было. Заруби это себе на носу, капитан Хелм.

Он назвал мое настоящее имя в сочетании с моим воинским званием — это означало окончание целого периода моей жизни. Теперь я был предоставлен самому себе.

— Я не намерен писать о своих подвигах, сэр, — сказал я.

— Возможно. Но ты собираешься жениться, и мне известно, что твоя невеста весьма привлекательная юная особа. Поздравляю! Но не забывай, чему тебя учили, капитан Хелм. Ты не имеешь права рассказывать о своем прошлом никому — даже самому близкому человеку. Не имеешь права даже дать понять, что мог бы поделиться интереснейшей информацией о своих приключениях в годы войны. Мне совершенно безразлично, капитан Хелм, что в определенных обстоятельствах подобное молчание может нанести урон твоей репутации или репутации твоей семьи. Ты не имеешь права раскрыть ни единого факта своей биографии. — Он показал на лежащие на столе бумаги: — Мы позаботились о твоем прикрытии, но стопроцентной гарантии не бывает. Тебя могут поймать на какой-нибудь фразе, противоречащей сказанному накануне. Ты можешь встретить человека, с которым, по твоим словам, был тесно связан во время войны. Возможно, он назовет тебя лжецом или еще хуже… Мы сделали все, чтобы исключить подобную возможность, и тем не менее шанс остается. В любом случае ты должен стоять на своем, какой бы затруднительной или даже нелепой ни была ситуация. У тебя нет выбора, только продолжать лгать. Лгать даже своей жене. И не говори, что объяснишь все, как только сможешь. Не проси ее верить тебе, если что-то показалось ей странным. Честно смотри ей в глаза и продолжай лгать.

— Понятно, — сказал я. — Могу я спросить?

— Спрашивай.

— Не сочтите, сэр, что я отношусь к вам без должного уважения, но каким образом вы рассчитываете контролировать выполнение своих распоряжений?

Мне показалось, что на его лице промелькнуло подобие улыбки, хотя это было маловероятно. Этот человек не умел улыбаться.

— Вы уволены из армии, капитан Хелм. Но вы не уволены от нас. Разве можно расстаться с теми, кто не существует?

Я уже направлялся к двери, когда он окликнул меня. Я быстро обернулся:

— Да, сэр?

— Твоя работа достойна всяческих похвал, Эрик. Ты — один из моих лучших людей. Желаю счастья!

Похвала Мака — вещь нешуточная. Она приятно пощекотала мое самолюбие. Пройдя пешком пару кварталов, прежде чем взять такси, я подумал, что он мог не опасаться за меня. Делиться секретами прошлой жизни со своей будущей женой я не собирался. Моя невеста была нежной, чувствительной девушкой из Новой Англии, и я ни при каких обстоятельствах не рассказал бы ей, чем занимался в военные годы один из лучших людей Мака.

Сейчас в гостиной Дарреллов в моих ушах снова звучал голос Мака: «Разве можно расстаться с теми, кто не существует?» Голос из прошлого нес в себе издевательскую нотку, и такая же легкая насмешка читалась в глазах Тины, когда она отошла от меня, сопровождаемая Фрэн и девицей Херрера. Я забыл, какого цвета у нее глаза — не голубые и не черные, и только сейчас вспомнил, что фиолетовые, как небо перед наступлением сумерек.

Амбал по имени Фрэнк Лорис двинулся вслед за тремя женщинами. Он бросил на меня косой взгляд, в котором я без труда прочел предупреждение и угрозу.

Сунув руку в карман, я сжал рукоятку трофейного немецкого ножа. Потом изобразил на лице ухмылку, давая понять, что готов в любое время обсудить с ним все проблемы. В любое время и в любом месте. Возможно, я превратился в миролюбивого домоседа, мужа и отца: моя талия стала шире, а шевелюра заметно поредела. Возможно даже, что некоторые физические нагрузки мне теперь не под силу, но это отнюдь не значит, что у меня подогнутся коленки при виде чьих-то накачанных бицепсов или хмурого взгляда.

Я вдруг с удивлением заметил, что воспринимаю происходящее, как в добрые старые времена. Мы всегда были волками-одиночками. Дух братства и солидарности нам не прививался. Однажды Мак объяснил мне, что старается держать нас по возможности врозь, не допускать частых контактов, чтобы мы не вцепились друг другу в глотку. «Берегите энергию для борьбы с наци, — не уставал повторять он. — Не тратьте ее на свои симпатии и антипатии». Я подумал, что возврат к прошлому произошел в моей душе удивительно быстро, словно все это время я стоял в нем одной ногой.

— Что случилось, дорогой? — послышался за моей спиной голос Бет. — Ты мрачнее тучи. Тебе здесь не нравится?

Я посмотрел на нее, и в который раз она показалась мне неправдоподобно красивой. Бет высокая и стройная. Выносив и родив троих, она безусловно обрела право называться женщиной, хотя по-прежнему выглядит молоденькой девушкой. У нее светло-каштановые волосы, ясные голубые глаза и улыбка, заставляющая мужчин — по крайней мере меня — казаться умнее и значительнее. На ней было синее шелковое платье со скромным вырезом на спине, которое мы купили в Нью-Йорке во время нашей последней поездки на восток год назад. Оно смотрелось на ней великолепно, хотя она и начала уже говорить, что донашивает давно вышедшее из моды старье — гамбит, хорошо известный всем мужьям.

Даже после долгих лет жизни в стране голубых джинсов, платьев в индейском национальном стиле и плетеных сандалий моя жена придерживалась принятых на востоке стандартов, против чего я не возражал. Мне нравится, когда женщина производит впечатление хрупкого, отрешенного от прозы жизни создания и когда на ней юбка, чулки и туфли на высоком каблуке. Я не вижу особой нужды женщине носить брюки, разве что для верховой езды. Больше того, дамское седло и юбка наездницы кажутся мне очень удачным и интересным сочетанием, и мне жаль, что их время безвозвратно кануло в прошлое.

Нет, я не ханжа, считающий смертным грехом для женщины появиться на людях в брюках. Наоборот. Именно потому, что я не ханжа, женщины в брюках и наводят на меня скуку. Люди по-разному реагируют на внешние стимулы, что касается меня, я абсолютно безразличен к женщине в мужском одеянии, как бы очаровательна она ни была и как бы плотно к телу ни прилегали брюки. Окажись Бет любительницей пижамных или просто широких женских брюк, мы, вероятно, никогда не смогли бы заполнить все четыре спальни нашего дома.

— В чем дело, Мэтт? — повторила она.

Глянув вслед удаляющейся Тине и ее гориллообразному спутнику, я пошевелил пальцами и криво усмехнулся:

— Тупицы с мускулатурой быка всегда действовали мне на нервы. А этот недоумок чуть не сломал мне руку. Не знаю, что он хотел доказать.

— Девушка поразительно красива. Кто она?

— Мисс Херрера, — не задумываясь, ответил я. — Она пишет великий американский роман и намерена проконсультироваться у меня.

— Нет, — сказала Бет, — другая. Постарше. Изящная, в черных перчатках. Ты вел себя как истинный европеец, пожимая ей руку. Я даже подумала, что еще немного, и ты поцелуешь ей кончики пальцев. Вы встречались раньше?

Я быстро поднял глаза. Я снова был там, где мне не хотелось быть. Там, где каждую секунду приходится следить, хорошо ли играешь свою роль. Где одно неосторожное слово могло означать смертный приговор. Мышцы моего лица больше не сокращались, как им положено природой. Мой мозг подал сигнал, и лицо изобразило улыбку. Думаю, она была достаточно естественной. Еще юношей я неплохо играл в покер, а в последующие годы мои артистические способности получили углубленное развитие, потому что от них зависела моя жизнь.

Я небрежно положил руку на плечо Бет:

— Ревнуешь? Разве я не могу быть галантным с красивой женщиной?… Нет, миссис Лорис я прежде не встречал, о чем, признаться, немного сожалею.

«Лги, — говорил Мак, — смотри ей прямо в глаза и лги». Почему я должен подчиняться его приказам после долгих лет, прошедших без крови и насилия? Впрочем, ложь далась мне легко, слова казались убедительными. Я нежно прижал Бет к себе, и моя рука ласково, любовно похлопала ее чуть пониже спины. Хотя моего жеста никто не видел, Бет судорожно напряглась.

— Мэтт, немедленно прекрати! — прошептала она, пугливо озираясь.

Бет — забавное создание. Согласитесь, что после стольких лет супружеской жизни мое невинное прикосновение к деликатной части ее тела отнюдь не представляло собой вопиющего нарушения приличий. Но такова Бет, таковы заложенные в ней с детства предрассудки, с которыми приходится мириться. Сейчас, однако, у меня не было времени размышлять о завихрениях ее психики. Собственные проблемы требовали моего внимания без остатка.

— Простите, Герцогиня, — чопорно проговорил я, убирая руку. — Я не имел намерения оскорбить вас… А сейчас я желал бы вновь наполнить свой бокал. Ваш не требует добавки?

Она покачала головой:

— Нет, я пока не справилась даже с этим. — Она посмотрела мне в глаза: — Не злоупотребляй, дорогой. Помни, завтра утром тебе вести машину.

Из другого конца комнаты за нами наблюдала Тина. Не знаю почему, но мне вспомнился промытый холодными многодневными дождями лес в Кронхайме и немецкий офицер, нож которого я носил в кармане. В предсмертной конвульсии он внезапно отпрянул в сторону, и мой нож сломался, ударившись в металлическую бляху на его груди. Из открытого рта немца вырвался душераздирающий вопль, и Тина, воплощение ярости в одеянии французской шлюхи, выхватила его «шмайсер» и ударила офицера по голове, раскроив череп.

Невысокий смуглый мужчина в безукоризненно белом кителе с достоинством и спокойной уверенностью хозяина священнодействовал за столом с напитками. Я хорошо знал этого человека — его нанимали для семейных торжеств во многих домах Санта-Фе.

— Водка? — переспросил он. — Нет, сеньорита, я не могу удовлетворить вашу просьбу. Вы гость в этом доме, и я предлагаю вам мартини. Друзьям Дарреллов не пристало пить перебродившие картофельные очистки и прочие отбросы.

Смеясь, Барбара Херрера по-испански согласилась выпить бокал добропорядочного капиталистического коктейля, отказавшись от ублюдочного напитка, изобретенного в стране коммунистов.

Когда он наполнил ее бокал, я протянул ему свой. Девушка обернулась ко мне, шурша нижними юбками и позвякивая браслетами. Движением головы я указал на ее костюм:

— Санта-Фе должна выразить вам благодарность, мисс Херрера, за поддержку местной промышленности.

Она рассмеялась:

— Наверное, я напоминаю ходячую выставку кустарных изделий? Сегодня у меня не было особых дел, я прошлась по торговым рядам и была очарована. Похоже, я просто потеряла голову.

Благодаря смуглой коже и широким скулам она смотрелась в платье индеанки более естественно, чем остальные дамы. Придав голосу дружелюбную интонацию, я произнес:

— Вы говорите, мисс Херрера, что тоже в определенной мере занимаетесь литературным ремеслом?

Ее лицо осветилось радостной улыбкой:

— О да, и мне хотелось с кем-нибудь это обсудить. Моя рукопись в мотеле, мистер Хелм. Там поблизости очень приятный бар. Утром вы уедете, но если бы сегодня по пути домой задержались ненадолго в этом баре, я сбегала бы к себе в номер за рукописью… Это коротенький рассказ, чтение не займет больше нескольких минут. Я буду счастлива, если вы просто пробежите глазами и поделитесь вашими впечатлениями.

Нью-Йорк кишит редакторами, которые получают зарплату за чтение рассказов. Чтобы узнать их мнение, достаточно заплатить за почтовую пересылку. Однако зеленая молодежь предпочитает плоды своей мозговой деятельности и обильного потовыделения совать под нос друзьям, родственникам, знакомым — любому, кому удалось тиснуть в журнале пару строчек никудышных стихов. Возможно, я закоренелый циник, однако, пробиваясь в литературные сферы, я не тратил сил и времени на то, чтобы показать свои работы людям, у которых не было ни денег купить их, ни типографских машин, чтобы их напечатать. Я не показывал их даже жене. Над авторами, которых не печатают, обычно посмеиваются. Зачем же выставлять себя на посмешище?

Я попробовал объяснить это стоявшей рядом девушке. Сказал, что, даже если рассказ мне понравится, я все равно ничем не смогу помочь ей. Покупать его я не собираюсь. Но она оказалась на редкость настырной, и я опорожнил еще два бокала мартини, прежде чем мне удалось избавиться от нее. В конце концов я обещал, если выдастся несколько свободных минут, заглянуть к ней утром, чтобы познакомиться с ее творением. По правде говоря, я не думал, что у меня найдется для нее время, и она это, похоже, поняла.

Она отошла от меня и направилась в другой конец гостиной попрощаться с хозяином и хозяйкой. Я отыскал глазами свою жену, разговаривавшую с Тиной.

Остановившись в дверях, я смотрел на них. Две привлекательные, хорошо воспитанные, со вкусом одетые женщины впервые встретились в гостях у общего знакомого и сейчас вели оживленную беседу, испытывая легкую взаимную неприязнь.

— Да, во время войны он работал в Управлении по связям с общественностью, — услышал я, приблизившись, слова Бет. — Во время очередного задания, — кажется, это было где-то близ Парижа — джип, на котором он ехал, перевернулся, и он получил серьезную травму. Его привезли в Вашингтон для лечения, я как раз работала в службе организации досуга военнослужащих. Там мы и встретились… Дорогой, мы как раз говорим о тебе!

Она выглядела очень мило — молодая и невинная. О нашей легкой размолвке она уже забыла. Глядя на нее, я в очередной раз подумал, что, женившись на ней, проявил хороший вкус. Обернувшись, Тина улыбнулась мне:

— Во время войны вы служили в Управлении по связям с общественностью? Наверное, это было очень интересно, но иногда опасно?

Я понимал, что в душе она потешается надо мной.

— В нашем управлении в автокатастрофах погибло больше народу, чем от вражеских бомб, мисс Лорис. Я до сих пор вздрагиваю, когда мимо проезжает джип. Сказывалась, наверное, усталость водителей, потому машины так часто опрокидывались.

— А после войны начали писать?

Она продолжала издеваться надо мной. Я не сомневался, что перед тем, как явиться сюда, она детально ознакомилась с моим досье. Возможно, она даже знала обо мне больше, чем я сам. Эта игра в присутствии моей супруги забавляла ее.

Я сказал:

— Видите ли, до службы в армии я некоторое время работал в газете. Меня уже тогда заинтересовала история юго-западных штатов… А то, что я увидел во время войны, хотя непосредственно в боевых действиях и не участвовал, привело меня к мысли об отсутствии коренных различий между борьбой с нацистами в непролазной грязи под проливным дождем и кровавыми стычками с апачами в безводных пустынях. Вернувшись в газету, я в свободное время пробовал себя в беллетристике. Бет тогда тоже работала, через пару лет меня стали печатать. Так все и получилось.

Тина сказала:

— Вам повезло, мистер Хелм, у вас чуткая супруга. — Обернувшись, она улыбнулась Бет: — Не у каждого начинающего писателя есть такая помощница.

Ответив какими-то приличествующими случаю скромными словами, Бет незаметно подмигнула мне, но в данной ситуации это не показалось мне забавным. В голосе Тины звучало знакомое мне покровительственное высокомерие — она была коршуном среди цыплят, волком среди овец.

Потом я ощутил позади движение, и появился Лорис. В одной руке он держал свою широкополую шляпу, в другой — меховую накидку Тины.

— Извините, но я вынужден нарушить вашу оживленную беседу. Нас ждут на ужин в другом конце города. Ты готова, дорогая?

— Да, — ответила Тина. — Только попрощаюсь с Дарреллами.

— Хорошо, но поторопись. Мы и так опаздываем.

Он определенно давал ей понять, что нечто весьма важное срочно требует ее внимания. И хотя она безусловно понимала значение его слов, тем не менее неторопливо расправляла свою накидку, продолжая безмятежно улыбаться, как это делают женщины, демонстрируя нежелание идти на поводу у нетерпеливых мужей. Когда они удалились, Бет взяла меня за руку:

— Эта женщина мне не понравилась. Ты заметил, какая у нее роскошная норка?

— Я хотел подарить тебе норку, когда мы последний раз были при деньгах, — сказал я, — но ты предпочла вложить их в новую машину.

— И он мне не нравится, — продолжала Бет. — Наверное, он ненавидит маленьких детей и отрывает крылышки мухам.

Вопреки своей внешности наивной девушки, временами моя супруга бывает проницательнее многих. Когда мы шли к выходу, я думал о том, что заставило Тину и ее спутника столь стремительно удалиться. А впрочем, это не моя проблема. Я надеялся, что так оно и останется.

Фрэн Даррелл поцеловала меня на прощание. В порядке взаимности Амос поцеловал Бет.

Надо отдать должное Амосу — его поцелуи вызывали наименьшее возражение со стороны супругов, поскольку представляли собой лишь символическое прикосновение губ к щеке. Наверняка он пошел на подобную уступку местному обычаю, уступив настойчивым просьбам Фрэн, которая сумела убедить его, что, отказавшись от лобзаний, он кровно обидит ее друзей.

Во всем, что касается этикета, Амос беспрекословно подчиняется супруге — для него самого это темный лес.

Выполнив свой долг, он продолжал со скучающим видом стоять у двери в то время, как женщины обменивались прощальными словами. Я стоял рядом и внезапно ощутил непреодолимое желание сказать ему, чтобы он поскорее возвращался в дом. Ученый его калибра не должен торчать без нужды в ярко освещенном дверном проеме, представляя собой превосходную цель для снайперов, целый полк которых мог укрыться за стволами кедров. Возможно, мои опасения были беспочвенными, но появление Тины и Лориса заставило мой мозг работать в этом направлении. Конечно, люди Мака не представляли угрозы Амосу, однако само их присутствие означало надвигающуюся опасность.

— Я очень рада, что вы пришли, — сказала Фрэн, — но покидаете вы нас слишком рано. Желаю удачной поездки, Мэтт.

— И тебе того же, Фрэн, — сказала моя супруга.

— Спасибо, мы еще увидимся до нашего отъезда.

— Надеюсь. Я сама не своя от зависти, — сказала Бет. — Спокойной ночи.

Дарреллы возвратились в дом, с ними ничего не произошло, а мы с Бет не спеша двинулись к ее огромному темно-бордовому «стейшн-вэгону», блестевшему в темноте на все четыре тысячи долларов, которые мы за него уплатили.

— Куда они собрались? — спросил я.

— В Вашингтон на следующей неделе, — ответила Бет. — Я думала, ты знаешь.

— Амос был в Вашингтоне всего два месяца назад.

— Да, но ему удалось сделать какое-то важное открытие, и он едет для специального доклада. Фрэн отправляется с ним, они навестят ее родителей в Виргинии и заедут в Нью-Йорк, чтобы немного развлечься.

В ее голосе звучала легкая грусть. Настоящая цивилизация для нее по-прежнему заканчивалась где-то далеко к востоку от Миссисипи. Попадая в Нью-Йорк, она неизменно испытывала огромное наслаждение, хотя у меня этот город не вызывал ничего, кроме ярко выраженной клаустрофобии.

— Если все пойдет нормально, — сказал я, — зимой мы тоже прогуляемся по Нью-Йорку. А сейчас давай немного покатаемся. Миссис Гарсия уже уложит детей к тому времени, как мы вернемся.

Я не хотел возвращаться домой. Перед глазами у меня стояла Тина, подававшая мне сигнал готовности. От меня требовали, чтобы я был дома. И один — в своем кабинете или другом месте, где со мной можно будет войти в контакт. Но я не желал контакта с прошлым.

Выехав из города, я погнал хромированного монстра в горы, где рассчитывал расслабиться, забыть о Тине, о ее внезапном появлении. Но прошлое не желало ослаблять хватки. Из глубин памяти перед моим мысленным взором возник большой черный «мерседес», который я украл на окраине Левенштадта, — это задание я получил уже после того, как распрощался с Тиной и потерял ее след. Я мчался на «мерсе» с бешеной скоростью, — наверное, поэтому и возникла сейчас эта ассоциация — и, когда взглянул на спидометр, стрелка стояла на отметке 180 километров, что в переводе на мили составляет больше ста. Машина шла изумительно плавно, передачи переключались бесшумно и мягко, словно шестерни покрывал бархат, и мне казалось, что я не еду, а плыву в облаках.

И хотя я пришел в ужас от сумасшедшей скорости на грунтовой дороге, впредь меня величали не иначе, как адским водителем, и при последующих операциях за баранку сажали только меня. После войны я никогда не встречал своих пассажиров и не горел желанием увидеть их вновь. Думаю, большинство из них тоже не испытывало ко мне нежных чувств, но пока мы работали одной командой, дело спорилось.

Мы никогда не сбивались с графика и расставляли снайперов в оговоренных местах точно по времени. Мак не позволял нам работать вместе подолгу. Одно-два задания — и он перетасовывал группы или посылал людей на одиночные задания. У людей — даже таких, какими были мы, — могут проявляться со временем не только ненависть, но и взаимные симпатии. Кто мог гарантировать, что вопреки строжайшему приказу какой-нибудь сентиментальный недоумок не пожелает бросить на верную смерть в тылу врага своего товарища, позволившего всадить в себя пулю или сломать ногу. Мак не мог подвергать опасности всю операцию из-за подобных пустяков.

Я вспомнил, как однажды мне пришлось решать похожую проблему в маленьком отряде, которым я командовал. Я решил ее так, как предписывала инструкция, ведь не станешь на вражеской территории рыдать над тяжелораненым, как бы дорог тебе он ни был. Правда, весь обратный путь я непрерывно оглядывался, не уверенный в одобрении других членов группы. Впрочем, я всегда оглядываюсь…

— Мэтт, — негромко спросила меня жена, — Мэтт, что с тобой?

Я тряхнул головой и, повернув руль, повел машину по грунтовой дороге, которая на вершине холма соединялась с шоссе. «Стейшн-вэгон» по всем параметрам уступал «мерседесу». Длинная машина неистово вихляла, я практически потерял контроль над рулем и тормозами. Из-под колес веером вылетала галька. Наконец машину развернуло, и она встала среди сосен.

Бет вздохнула и, приподняв руку, поправила прическу.

— Извини, — сказал я, — наверное, на меня действует мартини. Машина вроде не пострадала.

Под нами сверкали огни Санта-Фе, а дальше, за долиной Рио-Гранде, светился на фоне ночного неба Лос-Аламос, который, в отличие от Амоса Даррелла, меня совершенно не интересовал.

Бет негромко произнесла:

— Дорогой, может, поделишься со мной?

Что я мог ей сказать? Ничего. Сейчас у меня не было желания даже обнять ее.

Миссис Гарсия — невысокая миловидная женщина — жила в нескольких кварталах от нас, так что не было необходимости отвозить ее домой, разве что в особо ненастный день или слишком поздним вечером. Я рассчитался с ней, поблагодарил и проводил до двери. Некоторое время наблюдал, как она идет по бетонной дорожке к калитке. Как и многие другие дома в Санта-Фе, наш особняк окружен каменной стеной десятидюймовой толщины и высотой в шесть футов. Миссис Гарсия вышла за калитку, притворив ее за собой.

В доме царила тишина, если не считать царапанья о дверь нашего кота Тома, пытавшегося проскользнуть внутрь. Я запер дверь перед его носом и протянул руку, чтобы выключить свет во дворе. Наружным освещением можно манипулировать из кухни, из рабочего кабинета, гаража и от входной двери. Установка подобной системы влетела в копеечку, и Бет полагала, что мы напрасно потратились.

Зато ночью я мог практически из любой точки дома простым поворотом выключателя убедиться, что злоумышленник не проник в наши владения.

Я опустил руку, так и не нажав на выключатель. Чего ради облегчать жизнь Тине и ее дружку? Когда, повернувшись, я отошел в сторону, Бет наблюдала за мной, стоя под сводчатым входом в детские спальни.

Словно не обратив внимания на продолжавший гореть свет, она спросила:

— А кот где? Если Тома не выгнать на улицу, он спрячется под мебелью, а ночью заберется в постель к одному из малышей. Конечно, они не имеют ничего против, но спать с животными негигиенично.

— Кота дома нет, — заверил ее я.

Она молча, без улыбки наблюдала, как я пересек холл и направился к ней. Мягкий свет неясными тенями ложился на ее лицо. Есть что-то очень привлекательное в хорошеньких женщинах, вернувшихся из гостей. В них заметна какая-то расслабленность. Они уже не выглядят как новый автомобиль, только что выруливший из магазина. Нос у Бет слегка блестел, волосы чуточку сбились, а помада на губах уже не лежала идеально ровно, как прежде. И я полагал, что она вновь чувствовала себя женщиной, а не неким неуверенным в себе, смущающимся людей произведением искусства.

Я притянул ее к себе и впился в нее губами, стараясь забыть Тину, не думать о том, что нужно от меня Маку. Что бы это ни было, ничего хорошего я не ждал. Задания Мака относились к другой категории. От моих слоновьих объятий у Бет перехватило дыхание. Потом она рассмеялась, обвила руки вокруг моей шеи и поцеловала меня так же крепко, как я ее. Эту игру мы временами практиковали, притворяясь вконец испорченными людьми, не признающими сдержанности в проявлении чувств.

Я поднял ее на руки и, положив на диван, опустился на нее. Ее губы были полуоткрыты, но глаза смотрели на меня чуть опасливо.

— Мэтт, дорогой, — прошептала она, — пожалуйста, осторожно. Ты помнешь мне платье.

Женщину, которую любишь, нельзя брать против ее желания. Медленно поднявшись на ноги, я обтер лицо носовым платком. Потом подошел к двери и стал смотреть на освещенный двор. Бет поднялась и быстро покинула комнату.

Пройдя в спальню, я начал было снимать галстук, но передумал. Мой чемодан стоял в ногах постели. Часть вещей я уже отнес в свой пикап, на котором завтра намеревался тронуться в путь.

К утру я мог бы быть в Техасе.

Я поставил чемодан у двери в кухню и прошел в детскую. Мэтт — наш старший, одиннадцати лет, крепко спал, на соседней кровати, тоже деревянной, сладко посапывал девятилетний Уоррен. Младшенькая, Бетси, еще не достигшая и двух лет, улыбалась во сне. Ее головка была еще слишком велика для хрупкого тельца, а ножки малы. Я смотрел на нее, тоже улыбаясь, потом услышал осторожные шаги, обернулся и увидел Бет.

— Знаешь, — сказал я, — лучше я заберу свое барахло и отправлюсь в путь прямо сейчас. К утру буду уже на полпути к Сан-Антонио.

— Стоит ли? — В ее голосе звучало сомнение. — Ведь ты не так уж мало выпил.

Мне показалось, она хотела что-то добавить, но передумала.

— Не беспокойся. Если я почувствую сонливость, то всегда смогу съехать на обочину и прикорнуть на заднем сиденье. — Это было не совсем то, что я предпочел бы сказать, но мы, видимо, на время утратили способность к искренности.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза. Я легонько коснулся губами ее губ:

— До свидания. Позвоню завтра, при первой же возможности. Но не беспокойся, если звонка не будет. Считай, что я устроил где-то привал.

— Мэтт… — начала она, потом быстро сказала: — Неважно, главное, не гони. И присылай открытки мальчикам. Им так нравится получать от тебя письма.

На заднем дворике в ярком свете двух фонарей я распахнул широкие чугунные ворота. Они выходили в узкий проезд, тянувшийся вдоль нашей усадьбы. В Санта-Фе повсюду натыкаешься на проезды. Я вынес чемодан и бросил его в багажник пикапа. В багажнике были небольшие оконца по бокам, а сзади брезентовая дверца.

Отогнав машину в проезд, я вернулся и закрыл гараж. Потом, оставив мотор включенным, чтобы как следует прогрелся, прошел в свой кабинет.

Там я переоделся в джинсы и шерстяную рубашку. На ноги я натянул сапожки с вывернутым наружу необработанной стороной голенищем — вид обуви, которую, по поверью аборигенов, носят только те мужчины, чья потенция сомнительна. Не знаю, верно ли это в общем и целом, однако в отношении некоторых моих знакомых инженеров и по крайней мере одного писателя, а по совместительству фотографа это безусловно несправедливо.

Я огляделся, чтобы убедиться, что не забыл что-либо из необходимых вещей. И, обойдя вокруг рабочего стола, достал ключ от ящика, где хранил свой кольт «вудсмен» — короткоствольный пистолет двадцать второго калибра. Я мирный гражданин, но в поездках меня всегда сопровождает эта маленькая стальная штучка. Вставляя ключ в замок, я заметил, что ящик уже выдвинут примерно на четверть дюйма.

Я смотрел на него минуту, если не дольше. Потом вынул ключ и вытащил ящик из стола. Пистолета не было.

Не сходя с места, я медленно повернул голову и осмотрел кабинет. С той минуты, как я покинул его сегодня пополудни, в нем ничего не изменилось. Ружья, висевшие на стене в запертой на замок стеклянной витрине и составлявшие мою коллекцию, были на месте. Я отошел на шаг в сторону, чтобы лучше видеть ту часть комнаты, где обычно читал, сидя в кресле. Там тоже все выглядело как обычно. На стульях и на полу были разбросаны листы копировальной бумаги. На подлокотнике кресла лежал большой конверт. Это было инородное тело. Я взял конверт в руки. На нем не было ни надписи, ни каких-либо пометок. Его содержимое оказалось машинописным текстом объемом около двадцати пяти страниц. В верхней части первой, особенно аккуратно отпечатанной страницы значилась фамилия автора и название — Барбара Херрера, «Горный цветок».

Отложив рукопись в сторону, я прошел в темную комнату, служившую мне фотолабораторией. И зажег свет. Херреры там не было. Я нашел ее, открыв другую дверь. Она сидела в ванной, заполненной не водой, а ее пышной юбкой в национальном индейском стиле и многочисленными нижними юбками. Ее широко раскрытые карие глаза, не мигая, смотрели на хромированные водопроводные краны на облицованной кафелем стене.

Признаюсь, я даже почувствовал облегчение. Не хочу показаться черствым, но с того момента, как Тина подала мне у Дарреллов сигнал, я не переставал ждать неприятностей. Сейчас игра пошла в открытую, и я мог взглянуть на карты. Мне было жаль девушку — надеюсь, что я прочту ее проклятую рукопись, она, вероятно, незаметно проскользнула в мой кабинет и стала свидетельницей того, что ей не следовало видеть. Впрочем, на моей памяти много погибших, которых я знал дольше и которые нравились мне несравненно сильнее. Если она хотела жить долго и счастливо, ей следовало больше сидеть дома.

Во мне уже произошла перемена — удивительно быстрая и всеобъемлющая. Три часа назад я был мирным обывателем, нашедшим счастье в браке и время от времени нежно похлопывавшим жену по деликатному месту, показывая, что находит ее привлекательной и весьма желанной. В те казавшиеся уже бесконечно далекими минуты смерть миловидной девушки, с которой я только что разговаривал, вызвала бы у меня оцепенение и ужас. Сейчас она представлялась мне не более чем небольшим неудобством. Девушка — лишь ничтожная пешка в игре, которая никогда не прекращается. Сейчас она стала трупом, а возиться с покойниками мне было недосуг.

Вокруг активно действовали живые люди, внушавшие значительно больше опасений.

У Мака, подумал я, высокие ставки, если он получил право ликвидировать невинных людей, случайно оказавшихся свидетелями. В Европе мы тоже при необходимости занимались подобными делами, тогда это были гражданские лица вражеской стороны, и в то время шла война.

Я задержал хмурый взгляд на мертвой девушке дольше, чем было необходимо, вопреки здравому смыслу ощутив даже легкое чувство утраты. Она казалась мне милой девчушкой, а их не так уж много, чтобы ими разбрасываться.

Вздохнув, я повернулся и, выйдя из ванной, приблизился к застекленной витрине. Отперев ее ключом, я достал пневматическое ружье, на котором лежал многолетний слой пыли. Я сдул ее, проверил ствол, выдвинул ящик стола, где хранились боеприпасы, и достал три патрона с крупной дробью.

У меня давно не было контактов с Маком, но его люди, судя по всему, по-прежнему играли наверняка. Меня они, должно быть, считали теперь чужаком, хотя и подали мне сигнал доверия. С другой стороны, трудно рассматривать как проявление дружелюбия с их стороны труп Херреры, оставленный у меня в ванной. Если они собирались нанести мне визит — а это казалось более чем вероятным, — я предпочитал встретить их во всеоружии, как в добрые старые времена, то есть с чем-нибудь осязаемым в руках.

Вернувшись в ванную, я прислонил ружье к двери, закатал рукава рубашки и склонился над Барбарой Херрерой. Пришло время распрощаться с ненужной сентиментальностью, развившейся во мне в послевоенные годы. Я хотел точно знать, что послужило причиной смерти. При беглом взгляде не было заметно признаков насилия. Я не сразу разглядел вздутие в левой части ее черепа и пулевое отверстие в спине. Длинные волосы и белое платье были вымазаны в крови. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, как все произошло.

Ее застигли врасплох, удар по голове явился для нее полной неожиданностью. Затем ее перетащили в ванную и застрелили из малокалиберного пистолета. В нашем доме толстые стены, они легко поглотили негромкий звук выстрела.

Я заподозрил, что убийца воспользовался моим пистолетом. И действительно, под унитазом валялась стреляная гильза двадцать второго калибра. Я подумал, что так и должно было произойти. Тина увлекалась европейскими миниатюрными пистолетами, калибр которых измерялся в миллиметрах, а Фрэнк Лорис не произвел на меня впечатления искусного стрелка. Если он и носил при себе оружие, то явно что-нибудь бронебойное, — например, «Магнум-44». Несомненно, они сознательно подставили меня, чтобы принудить к сотрудничеству. Я осторожно приподнял мертвую девушку и ощутил что-то твердое между ее лопатками под окровавленным платьем.

Я изумленно ощупал свою находку. Форма не оставляла сомнения в том, чем является этот предмет, хотя в прошлом я лишь раз встречал подобное приспособление. Я даже не стал задирать платье, чтобы как следует разглядеть находку. Я и так знал, что Барбара Херрера прятала на спине плоские ножны с маленьким обоюдоострым ножом. У таких ножей затачивают кончик и обе кромки лезвия, однако не слишком сильно, потому что в противном случае эти предназначенные для метания орудия могут сломаться при контакте с целью.

Метательный нож штука не очень надежная. Человек с хорошей реакцией сумеет уклониться от него, а одежда из плотной, тяжелой ткани для него непробиваемая, как броня. Но если на вас навели револьвер, винтовку или ружье и приказали поднять руки, а еще лучше сцепить пальцы на затылке — можно при определенной тренировке без особого труда просунуть руку за ворот платья, особенно если шея прикрыта длинными, черными, густыми волосами.

Тогда пять дюймов не слишком остро заточенной стали могут коренным образом изменить ситуацию.

Что ж, на этот раз уловка не сработала. Я выпрямился и начал мыть руки. Мне пришлось пересмотреть свое мнение о Барбаре Херрера.

— Извини, детка, — негромко произнес я, — ты оказалась не такой наивной простушкой.

Вытирая руки полотенцем, я задумчиво поглядывал на нее. Потом тщательно обыскал труп. Чуть выше колена я обнаружил маленькую кобуру, прикрепленную к ноге тугим эластичным зажимом. Именно поэтому она носила широкую юбку индеанки. Кобура была пуста. Я посмотрел на сохранившее привлекательность мертвое лицо:

— Я объяснил бы, чем закончится твое предприятие. Тебе стоило лишь спросить у меня. Ты вступила в борьбу не с теми людьми. Ты очаровательна, умна и ловка, но в этой схватке тебе не хватало главного — при виде врага твоя кровь не вскипела от ярости, как у тигра. Но ты сумела провести меня, и я отдаю тебе должное.

Раздался чуть слышный стук. Взяв ружье, я направился к двери.

Ее стройный силуэт в дверном проеме напомнил мне трубу духового оркестра. На ней было то же прямое черное платье, слегка расклешенное книзу. Она быстро вошла в комнату и рукой в перчатке бесшумно прикрыла за собой дверь. Я отступил на шаг, оставив между собой и ею оперативное пространство.

Тина перевела взгляд с моего лица на ружье, которое я не выпускал из руки. Оно не было направлено на нее — если я прицеливаюсь заряженным огнестрельным оружием, оно, как правило, очень скоро выстреливает. Не спеша сняв с плеч меховую накидку, она сложила ее и перебросила через руку, в которой держала маленькую черную сумочку на золотой цепочке.

— Почему ты не выключил этот идиотский свет во дворе?

— Рассчитывал, что он причинит тебе неудобство.

Она усмехнулась:

— Странный способ приветствовать старых друзей. Ведь мы друзья, милый?

Как и у Дарреллов, она говорила без акцента. Настоящей француженкой она не была, в этом я не сомневался, хотя кто она по национальности, так и не узнал. В те дни мы не задавали друг другу таких вопросов.

— Не уверен. Когда-то очень давно и очень недолго мы много значили друг для друга, но друзьями не были никогда.

Она снова улыбнулась, изящно подернула плечиками и, глянув на ружье в моей руке, застыла в ожидании моих действий. Я понимал, что стоять с оружием, не собираясь стрелять, могу лишь определенное время, после чего ситуация начнет выглядеть нелепой, и ей это тоже было понятно. Нелепо выглядел и я сам.

Подобную роскошь я позволить себе не мог. Не мог допустить, чтобы на меня смотрели, как на старого ожиревшего скакуна, давно отпущенного на пастбище щипать травку, которого неожиданно призвали — почти оказали милость — совершить последний прощальный пробег рысью, перед тем как отправить на корм рыбам. Я еще кое на что годился. Во всяком случае, верил, что гожусь. Во время войны я всегда сам был постановщиком своих спектаклей. Даже того, в ходе которого встретил Тину, потому что приказы отдавал я.

Мак Маком, но если судьба уготовила мне участие и в этой пьесе — а мертвая девушка в ванной не оставляла мне выбора, — режиссером мог быть только я. Сейчас, глядя на Тину, я понимал, что достигнуть этой цели будет непросто. Она прошла долгий путь с тех пор, как в тот дождливый день я впервые увидел ее в баре, пивной, бистро — называйте, как принято среди ваших соплеменников, — в маленьком Кронхайме, вопреки тевтонскому названию вполне французском городке.

Тогда ее внешность не вызывала симпатий, она походила на тысячи других беспринципных приспособленок — любовниц немецких офицеров, живших в свое удовольствие в то время, как их соотечественники голодали. Помню, я обратил внимание на стройное гибкое тело в узком сатиновом платье, тонкие длинные ноги в черных шелковых чулках и до абсурда высокие каблуки. Я помню большой ярко-красный рот и тонкие скулы. Но сильнее всего запечатлелись в моей памяти огромные фиолетовые глаза, показавшиеся мне сначала безжизненными и тусклыми — как глаза Барбары Херрера, уставившиеся сейчас на облицованную кафелем стену ванной. Я представил, как казавшиеся мертвыми глаза Тины яростно и возбужденно вспыхнули, заметив сигнал, который я послал через полутемное прокуренное помещение, где звучала немецкая речь и слышался громкий, уверенный смех победителей…

Это было пятнадцать лет назад. Тогда мы были парочкой ловких, коварных, жестоких юнцов. Я был чуть старше ее. Сейчас ее фигура стала мягче и женственней. Она выглядела привлекательней и намного опытней и опасней.

Взглянув на ружье, она спросила:

— Что будем делать, Эрик?

Обозначив покорность судьбе, я прислонил ружье к стене. Первые слова были произнесены.

Она улыбнулась:

— Эрик, я так рада видеть тебя снова! — Свои нежные чувства она выражала заимствованиями из немецкого.

— Жаль, что не могу ответить тебе взаимностью.

Весело рассмеявшись, она шагнула вперед, обхватила мое лицо своими затянутыми в перчатки руками и крепко поцеловала.

От нее пахло намного приятней, чем тогда в Кронхайме или даже в Лондоне, когда мыло и горячая вода были если не роскошью, то во всяком случае редкостью. Я так и не узнал, какой пункт стоял следующим в программе ее действий, потому что, когда она отступила на шаг, я перехватил ее кисть и через мгновение завел руку за спину на уровень лопаток старым добрым борцовским приемом, не делая скидки на то, что мой противник женщина.

— А теперь, — сказал я, — бросай все на пол! Выкладывай свой арсенал.

Она попыталась достать меня острым, как шило, каблуком, но я был готов к такому ходу, а узкая юбка — последний крик парижской моды для вечерних приемов — препятствовала движению ног. Я слегка потянул кверху ее перехваченные за спиной руки и услышал негромкий стон. Стараясь облегчить боль, она слегка наклонилась вперед, и тогда, резко повернув ее спиной к себе, я с силой, так что у нее позвоночник завибрировал, ударил коленом между ее тугими ягодицами.

— Сначала я сломаю тебе руку, дорогая, — негромко пообещал я, — а потом вышибу мозги. Ты имеешь дело с Эриком, моя несравненная, а он не любит находить у себя в ванной мертвых красоток. А теперь брось оружие!

Она не ответила, но ее меховая накидка упала на пол, и звук падения был не мягким, чуть слышным, а тяжелым и тупым. В этом шедевре скорняжного искусства имелся потайной карман, и он не был пуст. Это не явилось для меня неожиданностью.

— А теперь сумочку, детка. Только спокойно, спокойно, иначе твои хрупкие косточки переломятся, а гипсовая повязка не украшает женщину.

Черная сумочка упала поверх накидки, но даже этот меховой амортизатор не заглушил удара тяжелого металлического предмета.

— Итак, мы имеем уже парочку пистолетов, — резюмировал я. — Скажем так, мой и Херреры. Не желаешь ли предъявить старому другу свой?

Она быстро повела головой из стороны в сторону.

— Ну не надо, не надо, ведь что-то у тебя есть? Маленький бельгийский браунинг или крошечная, как детская игрушка, «беретта», которые сейчас так усиленно рекламируют?

Она снова замотала головой; тогда я сунул руку ей за ворот, крепко захватил пальцами платье и сжал. У нее перехватило дыхание. Я услышал, как лопнула натянутая ткань, — сначала в одном, потом еще в нескольких местах.

— Я всегда не прочь взглянуть на обнаженную женщину. Не заставляй меня содрать с тебя все оперение, моя птичка.

— Будь ты проклят! — прохрипела она. — Ты чуть не задушил меня.

Я отпустил ее платье, но не руку. На платье имелся небольшой хитроумный разрез, сквозь который при ходьбе заманчиво проглядывало тело. Сунув в него свободную руку, она достала крошечный пистолет и бросила его поверх уже лежащего на полу арсенала. Я оттащил Тину подальше от этого оружейного склада и отпустил. Резко повернувшись на каблуках, она злобно глянула на меня и начала растирать руку. Потом приступила к массажу своих травмированных ягодиц. Неожиданно она рассмеялась.

— Ах, Эрик, Эрик! — переводя дыхание, сказала она. — Я так испугалась, увидев тебя…

— Что же внушило тебе такой страх?

— Ты так изменился! Брюки, твидовый пиджак, красивая жена. И брюшко… Тебе надо следить за собой, иначе при твоем росте станешь человеком-горой. Горой жира. А глазки у тебя будут как у кастрированного быка в загоне в ожидании забоя. Я даже подумала: этот человек меня не узнает. Но ты меня не забыл.

Разговаривая, она поправляла на голове шляпку с вуалью, приглаживала волосы, проводила рукой по платью, убирая складки. Потом, отвернувшись, слегка наклонилась, как делают женщины, когда чулки требуют их внимания, и вдруг стремительно выпрямилась.

В ее руке сверкнул нож. Я выхватил из кармана свой «золинген» и резким движением кисти раскрыл его. Когда свободны обе руки, вооружиться ножом можно и не так картинно. Но мои резкие, отточенные, выверенные движения выглядели весьма впечатляюще.

Мы смотрели друг на друга, не выпуская из рук ножей. Она держала нож неумело, словно собираясь колоть лед для коктейлей. Насколько я помню, к ножу она прибегала лишь в крайних случаях, когда не оставалось ничего другого. Я же, напротив, с детских лет проявлял интерес ко всем видам оружия, особенно колющего и режущего. Думаю, во мне докипала кровь моих далеких предков-викингов. Ружье и револьвер хороши, но в душе я оставался рыцарем плаща и кинжала. Сейчас я мог искромсать Тину, как индейку на Рождество. У нее не было против меня ни малейшего шанса.

— Да, Тина, я тебя вспомнил, — сказал я.

Она засмеялась:

— Я проверяла тебя, мой сладкий. Мне важно знать, что я могу по-прежнему полагаться на тебя.

— В результате проверки у тебя могло оказаться перерезанным горло. А теперь спрячь свой ножик и давай перестанем изображать идиотов. — Я проследил, как она затолкнула в рукоятку лезвие парашютного ножа и сунула его в чулок. — И расскажи мне о красотке, что покоится в моей ванной. С ножом на спине и кобурой над коленом.

Некоторое время Тина стояла молча, сверля меня взглядом. Экзамен я выдержал, но она явно не была убеждена, что многолетняя безмятежная жизнь не превратила меня в изнеженного сибарита.

На меня и раньше смотрели оценивающе. Я отчетливо помню свою первую беседу с Маком — подобные интервью проходил каждый из нас, новичков. С кандидатами беседовали по отдельности, не раскрывая перед ними всех карт, чтобы в случае непригодности неудачник мог вернуться на прежнее место службы, не обремененный лишней информацией.

Не могу поручиться, как обстояло дело с другими, но мне вспоминается маленький убогий кабинет — все кабинеты, в которых мне в дальнейшем доводилось получать приказы, тоже были маленькие и убогие; за столом сидел плотно сбитый седовласый человек с холодными серыми глазами. Я стоял перед ним по стойке смирно и внимательно слушал. Он был в штатском, я не знал его звания, но вел себя предельно осторожно.

Я уже почуял, что работа у него устроит меня, если, конечно, я устрою его. И я не считал унизительным для себя стоять перед ним на вытяжку и, как попугай, повторять «сэр». Я прослужил в армии достаточно долго, чтобы разобраться в тайном значении его конторы, способной решить судьбу любого, кто умеет стрелять и говорить «сэр». В устах человека, чей рост шесть футов четыре дюйма, слово «сэр» звучит не раболепно, а лишь вежливо и почтительно.

— Да, сэр, — сказал я. — Конечно, мне интересно узнать, почему я приглашен к вам, если вы считаете, что для этого подошло время.

— У тебя хороший послужной список, Хелм. Ты любишь оружие и умеешь обращаться с ним. Ты с запада?

— Да, сэр.

— Охотник?

— Да, сэр.

— В горах охотился?

— Да, сэр.

— За водоплавающей птицей?

— Да, сэр.

— За крупным зверем?

— Да, сэр.

— Олень?

— Да, сэр.

— Лось?

— Да, сэр.

— Медведь?

— Да, сэр.

— Сам разделываешь туши?

— Да, сэр. Если поблизости нет никого, чтобы помочь.

— Это хорошо, — сказал он. — Для нашей работы требуется человек, который не боится запачкать руки кровью.

В течение всего разговора он сверлил меня оценивающим взглядом. Суть беседы сводилась к тому, что на войне разница для солдата лишь в степени того, что он делает. Если, к примеру, мое, Хелма, подразделение внезапно атакует враг, я буду стрелять. Разве не так? А если поступит приказ атаковать, я ринусь вперед и буду делать все от меня зависящее, чтобы убить врага. Я буду совершать эти действия совместно с моими товарищами, в одной упряжке с ними. Но я известен как отличный стрелок, поэтому нельзя исключить, что однажды начальство предложит мне устроиться в каком-нибудь потайном месте с телескопической винтовкой и терпеливо ждать, когда кто-нибудь во вражеском окопе подставит голову или иную жизненно важную часть тела под мою пулю. В этом случае я не выбираю свою жертву, ею становится первый подвернувшийся неудачник. А если мне предложат служить своей стране более упорядоченным образом?

Здесь Мак замолчал, давая понять, что теперь слово за мной. Я сказал:

— Вы имеете в виду, сэр, уничтожать их в собственном логове?

Как Маку удалось добиться одобрения своего проекта в высших эшелонах власти, осталось для меня загадкой. Наверное, ему пришлось приложить немало усилий для достижения этой цели, поскольку Америку в основном населяют достаточно сентиментальные и высоконравственные люди, остающиеся таковыми даже в военное время, а в любой армии, в том числе и в нашей, существует определенный моральный кодекс.

Однако то, что делали мы, выходило за рамки всех правил.

Я так и не выяснил, от кого он получал приказы. Я не мог представить, чтобы какой-нибудь выпускник Уэст-Пойнта отдавал их на нормальном английском языке. Не сомневаюсь, что в письменном виде их не существовало вовсе; и в архивах Министерства обороны не найдется ни малейшего намека на них.

Одну из возможных ситуаций я представлял следующим образом: где-то в небольшом кабинете со звуконепроницаемыми стенами и охранником возле двери на сверхсекретном совещании присутствуют несколько высокопоставленных генералов. Среди них и Мак в своем неизменном сером костюме. Он не участвует в разговоре, а молча слушает.

— Там у них есть некий фон Шмидт, — говорит генерал номер один.

— О да, фон Шмидт, командир крупного подразделения истребительной авиации, — соглашается генерал номер два. — Базируется близ Сен-Мари.

— Толковый вояка, — высказывает свое мнение генерал номер три. Совещание, скорей всего, проходит в Лондоне или его ближайших окрестностях, и беседа, соответственно, ведется в лаконичном и по-британски коварном стиле — с подтекстом. — Говорят, фон Шмидт легко мог занять кресло Геринга, научись он в свое время сгибать свою прямую спину. И конечно, если бы его привычки были не столь омерзительны, хотя у Геринга они не лучше. Мне докладывали, что генерал фон Шмидт не обошел вниманием ни одну смазливую мордашку в радиусе ста миль от Сен-Мари.

При этих словах Мак начинает ерзать на своем стуле. Рассказы о преступлениях и подлостях, совершаемых противником, всегда навевали на него скуку. Мы убиваем людей, любил говорить он, не потому, что они сукины дети и последние мерзавцы, в этом случае было бы трудно провести разграничительную линию, а по той причине, что мы солдаты и ведем войну с наци особым способом.

Но мы не ангелы мщения.

— Наплевать на его сексуальные наклонности, — вновь вступает в разговор генерал номер один, исповедующий, видимо, те же убеждения, что и Мак. — По мне так пусть перепробует хоть всех французских девок. И мальчиков тоже. Объясните лучше, как моим бомбардировщикам спастись от его истребителей. Мы несем умопомрачительные потери каждый раз, когда оказываемся в пределах досягаемости его асов, хотя не летаем без сопровождения своих истребителей. Стоит нам разгадать его тактику перехвата летающих крепостей, как он ее меняет. С профессиональной точки зрения у этого выродка задатки гения. Если нам по-прежнему будут давать цели за его линией ПВО, я рекомендовал бы в первую очередь нанести сокрушительный удар по его базам, а его самого сделать недееспособным хотя бы на время. Однако предупреждаю, нам это обойдется недешево.

— Да, было бы очень кстати, — мечтательно произносит генерал номер два после того, как план действий уже частично обсужден, — если бы с генералом фон Шмидтом произошла какая-нибудь неприятность во время нашего налета или незадолго до него. Окажись он не в состоянии непосредственно руководить действиями своего подразделения, наших парней погибнет намного меньше.

Ни одна голова не поворачивается в сторону Мака. Генерал номер один шевелит усами, словно желая избавиться от дурного вкуса во рту.

— Может, устроим перерыв, джентльмены?

Не ручаюсь за точность терминологии. Как я уже сказал, мне осталось неизвестно, как все происходило в действительности. Кроме того, я не генерал и не выпускник Уэст-Пойнта. Что касается авиации, то единственное, на что я был способен во время войны, это отличить «спитфайтер» от «мессершмидта». Самолеты были для меня просто транспортом, в который я забирался, летел некоторое время, потом вылезал, когда мы приземлялись в темноте на каком-нибудь кочковатом аэродроме, или прыгал с парашютом, что не переставало внушать мне отчаянный страх. Будь у меня выбор, я предпочел бы начинать операцию, двигаясь к месту назначения по воде — на корабле или даже лодке. Наверное, это еще одно очко в пользу моих предков-викингов. Для человека, рожденного в сердце Великой Американской Пустыни, я весьма недурной мореход. К сожалению, отнюдь не во все точки Европы можно проникнуть водным путем.

В действительности немецкого генерала звали Лауше, а не фон Шмидт, базировался он близ Кронхайма, а не Сен-Мари, если городок с таким названием вообще существовал; этот Лауше и правда был военным гением и выродком высшей пробы. Его штаб-квартира — ее можно было узнать по выставленной перед входом вооруженной охране — была расположена буквально в полусотне шагов от таверны, которую я уже упоминал. Установив контакт, я стал вести за этим домом наблюдение. Делать это мне никто не приказывал. Скорее наоборот, я не должен был до поры до времени проявлять никакого интереса к штаб-квартире. При этом я точно не знал, что пытаюсь выяснить, так как уже получил от Тины исчерпывающий отчет о привычках фон Лауше и графике дежурства охраны. Но я впервые работал с женщиной, тем более молодой и привлекательной, которая добровольно согласилась играть отведенную ей роль. В общем, у меня было чувство, что нельзя сидеть сложа руки.

И это чувство меня не подвело, в чем я убедился неделю спустя. В Кронхайме был серый, унылый вечер, с неба крупными хлопьями валил мокрый снег. В приборе ночного видения я внезапно различил неясные движения и крохотную женскую фигуру. Это была Тина, полураздетая. Спотыкаясь, она пробежала мимо часового и двинулась вперед по жидкой кашице из снега и грязи. В руках она держала какие-то вещи — это могли быть только черная юбка и жакет. Час назад именно в этой одежде она вошла в дом.

Я покинул свой наблюдательный пост и, убедившись, что за ней не следят, поспешил ей навстречу. Я не знал, куда она держит путь, думаю, она и сама этого не знала. Встречаться с ней в открытую, как поступил я, тем более в непосредственной близости от цели операции, было строжайше запрещено. А то, что я отвел ее к себе, граничило с преступлением — это могло свести на нет все наши усилия и было смертельно опасно для приютившей меня французской семьи. Однако я понимал, что столкнулся с чрезвычайной ситуацией, которую не предусматривали никакие инструкции.

Везение было на нашей стороне — везение и отвратительная погода. Мне удалось незаметно провести Тину в мезонин, где я сразу задвинул дверную щеколду, опустил шторы и зажег свечку. Тина все еще прижимала к груди узелок с одеждой. Не произнеся ни слова, она резко повернулась и показала мне спину. Плеть исхлестала в лохмотья ее дешевую блузку и сорочку, оставив на коже черно-синие кровоточащие полосы.

— Я убью эту свинью! — прошептала она. — Убью!

— Конечно, — сказал я. — Утром семнадцатого. То есть через два дня в четыре утра.

Именно для этого я и находился здесь — чтобы уберечь ее от опрометчивых поступков. Она впервые участвовала в работе нашей группы, я должен был контролировать ее, а по завершении операции принять меры — если представится возможность — чтобы она осталась жива. В мои обязанности входило убийство часовых. У меня уже накопился богатый опыт по их бесшумной ликвидации. Что касается Тины, она мне нравилась, но я ни разу не прикоснулся к ней, ни словом, ни взглядом не проявил своих чувств. Я отвечал за операцию, а личные отношения мешали дисциплине.

— Ты хочешь сказать, — прошептала она, — что мне надо вернуться? — Ее темно-фиолетовые глаза казались бездонными. — Вернуться к этой свинье?

Я перевел дыхание:

— Детка, ты должна делать вид, что плеть доставляет тебе наслаждение.

Вздохнув, она провела кончиком языка по пересохшим губам. Когда она снова заговорила, ее голос был глухим и равнодушным:

— Да, конечно, дорогой. Ты прав, как всегда. А я просто дура — ведь это такое удовольствие, когда тебя лупят плетью. А теперь помоги мне одеться, только осторожно…

Сейчас, когда от тех событий в Кронхайме нас отделяли пятнадцать лет и пять тысяч миль, она стояла посреди моего кабинета; я, не спуская с нее глаз, поднял с пола меховую накидку. В ней, в потайном кармане за сатиновой подкладкой, был спрятан мой кольт. Я сунул его себе за пояс. Потом извлек из ее сумочки револьвер, принадлежавший — в этом не было сомнений — Барбаре Херрера. Под многочисленными нижними юбками красотка скрывала оружие, которое обычно делают по специальному заказу. Это смертоносное оружие из алюминиевого сплава было известно как тридцать восьмой особый. Я читал о нем в одном из спортивных журналов, куда время от времени направлял заметки о рыболовстве. Видом он напоминал детский пугач. Наверное, при стрельбе такой пистолет отскакивал от руки, словно баба для забивки свай, — при ничтожном весе он не мог поглотить силу отдачи. Я сунул его в задний карман джинсов.

Тина продолжала стоять, задумчиво глядя на открытую дверь ванной комнаты, словно решая, как поступить с той, что там, за дверью. Я передал ей сумочку и пистолет, а меховую накидку набросил на ее плечи. Потом коснулся чуть заметного шрама на ее руке. Она вопросительно посмотрела на меня:

— Еще виден?

— Только тому, кто о нем знает, — ответил я.

В ее взгляде я прочел воспоминание о том далеком эпизоде.

— Ведь мы убили свинью, правда? — глухо пробормотала она. — Мы прикончили его. И того, другого, который едва не настиг нас, когда мы убегали, тоже. А когда мы прятались в кустах, выжидали и совокуплялись, как животные, чтобы из моей памяти изгладился образ нацистского зверя, они не переставали охотиться за нами в темноте, под проливным дождем. А потом прилетели самолеты, самолеты-красавцы, американские красавцы, прилетели вовремя, минута в минуту, на рассвете, наполнив небо адским грохотом и залив огнем землю… А сегодня у тебя жена, трое детей, и ты пишешь рассказы о ковбоях и краснокожих!

— Да, а ты, похоже, выбиваешься из сил, чтобы разрушить мою семью. Было так необходимо застрелить девчонку?

— Конечно, — сказала она. — Или ты считаешь, что Мак послал нас сюда с другой целью?

Это меняло дело. Даже убедившись, что Барбара Херрера появилась в моем доме вооруженной до зубов, я почему-то продолжал думать, что она была лишь мелкой сошкой, случайно, если так можно выразиться, оказавшейся на линии огня. Но если ради нее Мак направил сюда спецгруппу…

Прежде чем я сумел сформулировать для себя вопрос, раздался стук в дверь. Мы с Тиной переглянулись. Я обвел взглядом кабинет. Видимо, заметив, что мой пикап стоит во дворе с включенными фарами, Бет решила помочь мне уложить вещи и заодно выпить чашечку кофе. Ее внимание могли привлечь прислоненное к стене ружье и пистолет у меня за поясом.

И главное Тина.

— Быстро в ванную! — шепотом приказал я. — И спусти там воду. Сосчитай до десяти, потом закрой дверь на задвижку. — Кивнув, она заспешила прочь на цыпочках, чтобы стук каблуков по паркету не выдал ее. Я повернулся к двери: — Минутку!

Она спустила воду в туалете — момент был выбран удачно, — а я сунул пистолет под свою шерстяную рубашку. Потом, убедившись, что тридцать восьмой особый не слишком выделяется в заднем кармане брюк, поставил ружье за стекло витрины. Именно в это время с негромким, но характерным стуком закрылась дверь в ванную. Мне стало не по себе при мысли, что объектом этого рассчитанного по секундам обмана является моя жена, причем некрасивый поступок я совершаю при содействии любовницы. Вряд ли я сумел бы объяснить присутствие в кабинете Тины, не вдаваясь в детали, которые не имел права раскрывать. Тем более я не мог провести Бет в ванную, показать ей труп, а потом предложить сбегать в гараж за лопатой и помочь выкопать могилу… Примерно таким был ход моих мыслей, когда, открыв дверь, я увидел за ней грузную фигуру Фрэнка Лориса.

При всей неприязни к нему я почувствовал облегчение. Отступив в сторону, я впустил его в кабинет.

— Где она? — спросил он.

Я кивком указал на дверь ванной. Он шагнул к ней, но тут, услышав знакомый голос, Тина вышла.

— Что тебе нужно? — раздраженно спросила она.

— Выясняю, чем ты здесь занимаешься, — ответил он. Потом бросил на меня быстрый взгляд: — Упирается? — Повернувшись, он окинул Тину взглядом, проверяя состояние ее одежды, прически и губной помады. — Или вы решили возобновить дружеские отношения? Как ты думаешь, долго я буду сидеть в машине мертвой девки, дожидаясь тебя?

— Ты получил приказ, — сказала Тина.

— Приказ мне не по душе.

— Где сейчас машина Херреры?

— В проезде. А ее барахло в фургоне этого писаки. Я побросал все в багажник — чемодан, сумки, шляпную коробку, плащ, целый ворох платьев. Ее машина чиста, я могу отогнать ее в Альбукерке и там поступить, как мы договорились. Конечно, если вашему величеству не взбредет в голову что-нибудь поумней. — Он шутовски поклонился, затем повернулся и, глянув через плечо, сказал: — Этот парень тебе досаждает?

Тина быстро проговорила:

— Фрэнк, если ты все забрал из машины, отгони ее из проезда, пока ее никто не увидел.

Фрэнк Лорис не обратил внимания на ее слова. Он смотрел на меня, я тоже не отрывал от него взгляда. Мне подумалось, что его квадратная челюсть, вьющиеся светлые волосы и атлетическое сложение не могут не казаться привлекательными для женщин. Его глаза — золотисто-карие, с темными искорками, очень широко расставленные — производили странное впечатление. Считается почему-то, что это признак ума и надежности, но я не имел возможности убедиться в справедливости этих слов.

— Писака, — негромко произнес Лорис, — не доказывай нам, какой ты смелый и независимый. Она говорит, когда-то ты был крутым парнем, но война давно в прошлом. Делай, что тебе велят, писака, и все будет в порядке.

И он ударил меня.

Выражение его глаз ничуть не изменилось, что и ввело меня в заблуждение. Свое дело он знал. Конечно, мне не следовало концентрировать внимание на его глазах, но я все еще оставался прекраснодушным мирным гражданином.

— Вот так, писака. Делай, что тебе велят, и все будет в порядке.

Его голос долетал до меня еле слышно, а смысл его слов меня не интересовал. Я старался вести себя предельно естественно. Удар под грудину обычна частично парализует, но в то же время руки инстинктивно тянутся к травмированному месту. Так я и поступил, лежа на полу и весьма правдоподобно корчась от боли. Одной рукой я ухитрился расстегнуть сорочку, а другой крепко ухватился за рукоятку револьвера. Я видел, как Лорис направился к двери.

Начал поворачивать дверную ручку. Я сел и тщательно прицелился в ту точку на его спине, где спинной корд соединяется с черепом. Он не обернулся. В этой точке человека способна убить игла, а не то что пуля двадцать второго калибра.

Вздохнув, я опустил револьвер и молча наблюдал, как за Лорисом закрывается дверь. Ладно. Пока хватит и одного трупа в кабинете. Я медленно поднялся и глянул на Тину. Она скинула с плеч норковую накидку и держала ее обеими руками, как тореадор красную тряпку. Думаю, она готовилась бросить ее мне на голову, чтобы сбить прицел, если решила бы, что я и впрямь собираюсь стрелять. Накидка явно служила такому многообразию целей, которое не вмещало даже самое богатое воображение скорняка.

Тина энергично замотала головой:

— Нет, дорогой, он нам еще пригодится.

— Мне не пригодится, — убежденно ответил я. — Постараюсь обойтись без него. Вернее, сделаю так, чтобы он был не в состоянии когда-либо оказаться в моем поле зрения. И ты мне тоже не нужна, прощай!

Несколько секунд она молча смотрела на меня. Потом пожала плечами:

— Что ж, если хочешь… Если ты уверен, что хочешь именно этого. Но на твоем месте я бы дважды подумала, амиго. Ревность какого-то идиота не должна отражаться на твоей способности трезво мыслить. — Она сделала небрежный жест в сторону ванной. — И о ней тоже стоит подумать.

Я медленно сунул свой кольт обратно за пояс.

— Не пора ли тебе поделиться со мной своими секретами? Кто такая Барбара Херрера? Чем она занималась в Санта-Фе и почему Мак приказал ее ликвидировать? И как ему удается безнаказанно убивать людей в мирное время? — На моем лице появилось раздражение. — Когда ответишь на эти два вопроса, потрудись объяснить, почему возникла необходимость убить ее именно в моем кабинете и из моего оружия. Я… — Весело рассмеявшись, Тина помешала мне закончить фразу. — Что здесь смешного? — спросил я.

— Смешной ты. — Протянув руку, она нежно похлопала меня по щеке. — Трепыхаешься, как рыба на крючке. Это так забавно!

— Продолжай! — сказал я, когда она умолкла.

Она радостно улыбнулась:

— Помни, дорогой, это твой кабинет и твой револьвер. А кроме того, ты слышал, конечно, Лориса — он перенес ее вещи в твой фургончик. Если сейчас я уйду, ты останешься один на один с достаточно сложной проблемой.

— Продолжай! — повторил я.

— Боюсь, ты не ценишь меня, — сказала она. — Ведь я вернулась, чтобы помочь тебе. Ни для кого другого я не пошла бы на такой рискованный шаг. Лорис понимает это и бесится от ревности… Конечно, ты облегчишь нам работу, если согласишься сотрудничать. — Она снова негромко рассмеялась. — Подумай, Эрик, писатель, естественно, человек с неустойчивой психикой, рассказывает полицейским об одной очаровательной девушке, которую он встретил в гостях у знакомых и с которой договорился увидеться еще раз в тот вечер… И вдруг — о ужас! — он обнаруживает ее в своих сугубо личных апартаментах с пулей в спине. Кто поверит в неожиданность и ужас? Ведь она убита из твоего револьвера. «Послушайте, мистер Хелм, — в голосе Тины внезапно зазвучали жесткие прокурорские нотки, — все мы люди, никто не безгрешен. Почему бы вам не признаться, что вы незаметно передали мисс Херрера ключи от вашего кабинета и попросили ее подождать вас. Вы обещали прочесть ее рукопись, как только ваша супруга уснет». Именно в таком русле пойдет разговор, — продолжала улыбаться Тина, — если вызовешь полицию. И конечно, меня очень интересует, что ты им ответишь.

Наступило молчание. Тина достала сигарету. Я поднес ей зажигалку. Она снова посмотрела на меня, уже без улыбки.

— Ну, что ты решил, Эрик? — Ее голос был негромким и напряженным. — Война давно кончилась. Сколько нужно лет, чтобы все забылось? Тридцать, двадцать или, может, пятнадцать или двенадцать? Мы ведь никогда не давали обет молчания, правда? Мак всегда говорил, что человек, настаивающий на принесении клятвы молчания, первый ее и нарушит. Мы вместе сражались в Кронхайме, любили друг друга. Неужели ты выдашь меня полиции?

Она умолкла, ожидая ответа, я тоже молчал — это ее шоу. Она затянулась и выпустила изо рта дым с гордым видом, как иногда делают женщины, словно поздравляют самих себя, что остались живы, а не задохнулись от запаха горящего табака.

Глянув на меня, она сказала:

— Беру обратно свои угрозы, дорогой, и приношу извинения. Тебе ничто не угрожает. Ты просил меня рассказать обо всем, так слушай. Я убила эту девку, я, Мадлен Лорис, Тина, убила ее, выполняя приказ, потому что она заслужила смерть. Ее смерть была необходима, чтобы не дать умереть другому человеку, может, даже не одному, а многим. После ее разговора с тобой мы, я и Лорис, подумали, что, возможно, она явится к тебе домой и будет ждать тебя. Мы опередили ее. Лорис ждал за дверью — единственное, на что он способен, но это немногое он делает здорово. Она была еще жива, когда он приволок ее к тебе в кабинет. Я нашла пистолет в единственном запертом ящике твоего стола, дорогой, какой жалкий замок! И именно я застрелила ее так же, как она убивала других. Думаешь, нож и револьвер она носила для украшения? Или считаешь, что мы одни знаем, как убивать? — Тина выпрямилась. — Можешь вызвать полицию, я во всем признаюсь, ты окажешься чист. Меня посадят на электрический стул, но я не произнесу ни слова, хотя и не давала обета молчания. И до последней минуты я буду помнить, что человека, пославшего меня на смерть, я когда-то любила… Во мне не будет ненависти к тебе… я буду помнить лишь ту чудесную неделю в Лондоне, которую мы провели вдвоем. Это было так давно… — Она умолкла. Затянувшись сигаретой, она нежно улыбнулась мне: — Ты находишь, что я стала еще красивей, чем прежде? Прямо кинозвезда.

Я перевел дыхание:

— Задание ты могла выполнить в любом другом месте, но не в моем кабинете. Дай мне платочек, ты так разжалобила меня, что я должен утереть слезы. И скажи, какие дальнейшие действия предусмотрены твоей программой?

Ей было незачем выказывать нежные чувства, потому что она абсолютно права — я не могу передать ее полиции и, тем более, ничего объяснить. Выбора у меня нет.

Спустя десять минут мой пикап был готов к путешествию. На первый взгляд в нем не было ничего, кроме видеокамеры, багажа и палатки. О том, что не весь багаж принадлежит мне, мог знать только посвященный.

Присев на корточки, я заглянул под брезент, чтобы убедиться, что с походной кровати не капает кровь, а из-под чемодана и сумок не выглядывает мертвая рука или длинная прядь темных волос. Годы мирной жизни наложили отпечаток на мой характер, и моя нервная система реагировала на труп в машине не так хладнокровно, как прежде. Думаю, в мирное время отношение к трупам вообще серьезнее. Черт побери, попадись я в войну на вражеской территории с мертвым телом, я имел бы шанс пробиться к своим, отстреливаясь от преследователей. Но я с трудом представлял свои действия в отношении местных стражей порядка, задержи меня с трупом Херреры какой-нибудь Мартинес или О’Брайен.

Я помог Тине забраться в багажное отделение пикапа. Она негромко выругалась на незнакомом мне языке.

— В чем дело? — шепотом спросил я.

— Пустяки. Порвала чулок.

— Черт с ним, с твоим проклятым чулком! — в сердцах выругался я.

Я опустил брезентовую дверцу и закрепил ее цепью.

— Устраивайся на матрасе и не слезай с него, — посоветовал я. — А если у тебя вставная челюсть, спрячь ее в карман, не то рискуешь ее проглотить. Амортизаторы в пикапе не предусмотрены, трясти будет отчаянно.

Я собрался залезать в кабину, но внезапно послышался звук отворившейся двери, и из кухни вышла Бет. В ярком свете фонарей она направилась через дворик. Более неподходящего момента моя жена выбрать не могла. Я двинулся ей навстречу.

— Я принесла кофе, — сказала она.

Я взял чашку из ее рук и отхлебнул. Кофе был горячим, крепким и черным, как смола. Она хотела, чтобы он меня взбодрил и я не уснул за рулем. Небрежно наброшенное на плечи пальто и грубые мокасины на босых ногах не сочетались с изящной ночной сорочкой. Некоторые считают, что женщины в неглиже за порогом дома, на открытом воздухе выглядят очень сексуальными, журналы для мужчин изобилуют изображениями этих сказочных фей, но у Бет был, мягко говоря, нелепый вид. И сонный.

— Я задержался, потому что заряжал фотоаппарат, — без особой необходимости солгал я, словно застигнутый врасплох не слишком сообразительный преступник. — Проще зарядить здесь, чем по дороге. А почему ты не спишь?

— Я услышала звук мотора. — Она протянула руку в сторону пикапа. — Думала, ты уже уехал, и не могла понять, что это за звук. Кроме того, кто-то поставил в проезде другую машину, наверное, какая-нибудь влюбленная парочка. Я всегда нервничаю, когда остаюсь дома одна. К тому времени, как машина уехала, я уже проснулась. Решила проверить, хорошо ли ты запер ворота.

— Правильно, — сказал я. — Спасибо за кофе. Постараюсь позвонить тебе из Сан-Антонио.

Мы продолжали стоять, глядя друг на друга.

— Будь осторожен, — сказала она. — Не гони.

— Эту развалюху? — презрительно сказал я. — Возвращайся домой, пока не простудилась.

Она ждала, что я ее поцелую, но я был не в состоянии совершить это простое действие. Маскарад кончился. Я уже не был мистером Хелмом, писателем, фотографом, мужем, отцом. Я был неким субъектом по имени Эрик, с ножом и двумя пистолетами, чьи намерения были сомнительны, а место назначения неизвестно. Я не имел права даже прикасаться к ней — это было бы равносильно приставанию к чужой жене.

Повернувшись, она медленно зашагала к дому. Я забрался в кабину пикапа и выехал в проезд. Потом остановился, вылез из машины, закрыл ворота и повесил на цепь замок. Когда я возвращался к машине, свет во дворике погас. Бет не терпит, чтобы фонари горели без надобности.

Мой пикап пятьдесят первого года выпуска — простенькая, без излишеств машина, изготовленная в те счастливые послевоенные годы, когда производителям не приходилось ломать голову, как продать автомобиль, надо было просто вызвать следующего заказчика. Тогда обходились без стальных надбровий над фарами, рыбьих плавников над задними фонарями и не мудрили с окраской — все машины типа моего пикапа были одинакового зеленого цвета, который, на мой взгляд, не хуже любого другого и уж всяко много лучше приторно-слащавых тонов, столь полюбившихся детройтским снобам.

Мой автомобиль был трудягой, служившим мне верой и правдой. Я мог прицепить к нему передвижной домик, преодолеть в пургу перевал Волчьего Ручья или вытащить из кювета «кадиллак» какого-нибудь бедолаги. Иными словами, мог сделать все, если у меня имелось желание и достаточно времени.

Так я рассуждал в течение многих лет, и таковы были мои чувства в отношении моего старичка пикапа, и лишь сегодня вечером, неторопливо удаляясь в темноте от Санта-Фе, я внезапно понял, что прочное, надежное транспортное средство, которым я в данную минуту управлял, перестало меня удовлетворять. На современной автостраде меня способен обогнать любой семейный автомобиль, не говоря уже о полицейской машине с форсированным двигателем.

По существу, мы представляли собой подвижную мишень, которую, выражаясь фигурально, каждый мог при желании расстрелять. Я чувствовал себя раздетым догола беззащитным человеком — то же самое я испытывал, сидя в крошечных самолетиках, перебрасывающих нас через Ла-Манш. Если на пути попадалась стая летящих к югу гусей, наши машины должны были не мешкая отворачивать в сторону.

Я ехал медленно, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида. Когда Тина громко постучала в мутноватую плексигласовую перегородку, отделявшую кабину от багажного отделения, я включил верхний свет и повернул голову. Лицо Тины показалось мне мертвенно-бледным, как у привидения. В руке она держала крохотный пистолетик. Его рукояткой она колотила по перегородке.

Я съехал к обочине, выпрыгнул и, обежав машину, открыл брезентовую дверцу багажника.

— В чем дело?

— Убери отсюда эту тварь! — Раздавшийся из темноты голос был хриплым. — Выброси вон, или я буду стрелять!

В моей голове мелькнула дикая мысль, что она говорит о девушке, которую сама же и убила. Я представил, как Барбара Херрера поднимается на ноги с закрытыми глазами и запекшейся в волосах кровью… Под брезентом что-то зашевелилось, и передо мной появился наш серый котище. В тусклом свете, проникавшем из кабины, его зеленые глаза сузились, как щелки, шерсть стояла дыбом.

Ему тоже не нравилось общество Тины и мертвой Херреры. Он мяукнул и вытянул ко мне мордашку. Я подхватил его и сунул себе под мышку.

— Черт побери! Что за психоз, Тина? Это всего-навсего кот. Забрался в машину, когда мы грузились. Он тоже любит кататься. Верно, Том?

Из темноты послышался приглушенный голос Тины:

— Тебе понравилось бы сидеть взаперти с покойником и котом?… Я этих тварей не переношу. При виде их у меня по спине мурашки бегают. Омерзительные твари.

Я сказал:

— Он не собирается доводить тебя до мурашек. Не правда ли, Томми? Пойдем, мой мальчик, я отвезу тебя домой.

Я почесал кота за ушком. Не скажу, что коты относятся к числу моих любимцев — Тома мы держим только ради детей, им полезно общаться с домашними животными, а собака слишком шумное существо для дома писателя. Тем не менее из всей семьи Том отдает мне явное предпочтение. Возможно, у нас родственные души. Сейчас он удовлетворенно и мелодично мурлыкал.

Тина с немалыми трудностями переместилась к дверце. Высоты брезентовой крыши было недостаточно, чтобы выпрямиться во весь рост, а передвигаться на локтях и коленях в вечернем платье непросто.

— Что ты собираешься с ним делать? — раздраженно спросила Тина.

— Отвезу домой, — ответил я, — раз уж тебе не нравится его общество.

— Домой?! Ты спятил! Разве нельзя просто…

— Бросить его в пяти милях от дома? Бедное животное не способно отыскать даже блюдце с молоком, если поставить его в другом конце комнаты. Его задавят на дороге, а дети будут переживать.

Она крикнула:

— Ты превратился в сентиментального кретина! Я категорически запрещаю…

Я ухмыльнулся:

— Запрещать, детка, твое право. — Опустив дверцу, я зафиксировал ее цепью, сел в кабину и поехал обратно в город.

Внезапно на душе у меня стало легко и спокойно. Я преодолел психологический барьер. Я возвращался домой с трупом в кузове с единственной целью доставить обратно никчемного кота. Но именно такой бессмысленный, опасный и сумасбродный поступок и был необходим, чтобы вывести меня из почти невменяемого состояния. Протянув руку, я чесал Тому брюшко, и в знак признательности это нелепое существо перевернулось на спинку, подняв кверху все четыре лапки. Вряд ли ему было известно, что в отличие от собак представители гордой кошачьей породы весьма сдержанны в проявлении чувств.

В одном квартале от дома я приоткрыл дверцу и осторожно опустил кота на землю. Бессмысленная на первый взгляд езда туда и обратно не была пустой тратой времени. Возникшие передо мной проблемы стали теперь куда отчетливее. Я снова тронулся в путь, но уже в другом направлении и больше не плелся, а ехал на большой скорости, не заглядывая все время в зеркальце заднего вида. Нас могли остановить, но я перестал беспокоиться о том, чего нельзя избежать.

На последнем, самом крутом отрезке дороги, ведущей к штольне, я перешел на первую передачу, но даже тогда мог двигаться вверх лишь с черепашьей скоростью.

Я затормозил перед входом в подземную галерею, остановив машину на небольшой ровной площадке. Все существовавшие здесь ранее строения были снесены, когда работы под землей прекратились.

Фары освещали лишенный растительности холм и зияющую в его склоне дыру, обрамленную черными полусгнившими бревнами крепления.

Это было самое подходящее место для того, что мы намеревались там оставить.

Выключив фары, я достал карманный фонарик и подошел к задней дверце. Я услышал шорох, потом брезентовая дверца приподнялась, и Тина перебросила ноги через бортик кузова. Зацепившись острым каблуком за подол, она никак не могла освободиться, пока я не помог ей. Встав обеими ногами на землю, она откинулась назад и затянутой в перчатку рукой ударила меня по скуле. Хотя она стала старше на пятнадцать лет, жаловаться на недостаток физических сил ей, судя по всему, не приходилось.

— Думаешь, это шутки! — задыхаясь от ярости, крикнула она. — Сидишь на мягком сиденье и гонишь по кочкам, не думая обо мне. И радостно гогочешь, как последний дебил. Я научу тебя… — Она снова занесла руку для удара.

Я отступил на шаг и поспешно произнес:

— Извини, Тина. Мне следовало пересадить тебя в кабину, как только мы выбрались из города. Но голова у меня была занята другим.

Несколько секунд она злобно смотрела на меня. Потом сняла шляпку с вуалью, которая от тряски съехала на затылок, и бросила ее в кузов.

— Наглый лжец! Я знаю, о чем ты думал. Мол, Тина слишком возомнила о себе. Я поставлю ее на место, укажу этой шлюхе в мехах, корчащей светскую даму, кто здесь хозяин! Проучу ее, чтобы ее любовники больше не смели поднимать на меня руку и сама она надолго запомнила, как подставлять невинных людей! Пусть потрясется, как коктейль в шейкере, превратится в яичницу-болтунью! — Тина глубоко вздохнула, сняла меховую накидку и положила ее под брезент. Потом, как обычно поступают женщины в подобных ситуациях, поправила юбку. Наконец, рассмеявшись, она сменила гнев на милость: — Ладно, я больше не сержусь. Где мы?

Я потер скулу. Неправда, будто я сознательно пытался сделать ее поездку невыносимой, однако, признаюсь, мысль о том, что на каждой рытвине, на каждом ухабе ее заднице изрядно достается, не огорчала меня.

— Если ты узнаешь, что мы в горах Ортиц или в Серрилос-хиллз, это тебе что-нибудь скажет? Раньше ты о них слышала? Мы в двадцати пяти милях к юго-востоку от Санта-Фе, — сказал я.

— Что это за место?

— Заброшенная шахта, — ответил я. — Штольня уходит в глубь горы, не знаю, правда, на какое расстояние. Я натолкнулся на нее, когда пару лет назад собирал материал для статьи. Первая золотая лихорадка в Северной Америке началась именно в этой части штата Нью-Мексико. С тех пор тысячи людей копались в этих горах. Я сделал снимки почти всех заброшенных шахт. Их здесь сотни, но до этого рудника добраться, пожалуй, труднее, чем до остальных. Раньше чем через пять лет здесь никто не появится. Я опасался, что сюда можно проехать только на джипе, но последние недели было сухо, и я решил попробовать.

— Понятно. — Глянув на горы, силуэт которых на фоне звездного неба напоминал зубья пилы, Тина вздрогнула. Натянув длинные перчатки, она прижала руки к груди, защищаясь от холода. — Приступим к делу.

— У войны есть и свои плюсы, — сказал я, — трупы можно не прятать…

На обратном пути первые несколько миль мы ехали молча. Повернув к себе зеркало заднего вида, Тина в тусклом свете приборного щитка удаляла расческой пыль и паутину с волос. Вскоре я услышал ее негромкий смех.

— Что тебя так позабавило? — поинтересовался я.

— Мак так и сказал: он сообразит, что делать. Мне ее слова не показались забавными.

— Я тронут его доверием. Когда это было сказано?

— Мы не ожидали, что так быстро установим с тобой контакт и легко договоримся. Я запрашивала у него инструкции по междугородному телефону. Потому-то меня и не было в твоем кабинете, когда ты вошел. А кроме того, мне пришлось надеть куртку Херреры и взять ее машину, чтобы съездить в мотель за ее вещами.

— Что еще сказал Мак?

Она улыбнулась:

— Еще он сказал, что ты давно живешь в этих местах и наверняка знаешь, где лучше выкопать могилу.

Я сказал:

— Пусть он сам попробует рыть могилы в наших краях. Копать глину здесь труднее, чем дробить камень. Только поэтому я выбрал готовую дыру. Между прочим, как вам удается объяснять убийства в мирное время?

Она засмеялась:

— Ты называешь это мирным временем? Какую красивую и безмятежную жизнь вы ведете здесь на западе! Заткнули уши ватой, а глаза зашорили! — Она взяла с колен сумочку и, сунув туда руку, достала маленькую карточку: — Мы нашли ее в вещах Херреры. Она лишь подтверждает то, что нам было известно, и я сохранила ее с единственной целью показать тебе. Останови машину, дорогой. Пора поговорить.

Карточка, выданная женщине по кличке Долорес, представляла собой удостоверение личности с кратким описанием внешности владелицы и отпечатками пальцев. В ней содержалось требование оказывать ей всемерную поддержку, в которой она может нуждаться при выполнении специальных заданий. Характер заданий карточка не раскрывала. Я вернул ее Тине:

— Ну?

Тина удивленно глянула на меня:

— Ах, да! Я забыла, что с этим противником ты не сражался. В те годы они были нашими благородными друзьями и союзниками. А видел ты обычный членский билет участника боевой группы. Это группы настоящих, практических действий, а не какие-то теоретические кружки, в которых заседают интеллектуалы, попивая чаек, рассуждая о Марксе и чувствуя себя при этом ужасно р-р-революционными!.. Нет, это не обычный билет, беру свои слова обратно. Это билет участника весьма особой группы. Членов в подобной группе немного, не больше, чем таких, как мы. И квалификация у них та же. — Она бросила на меня быстрый взгляд: — Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Эта девочка? — недоверчиво спросил я. — По виду она не способна была обидеть муху. Я полагал, что сумею разглядеть человека нашей профессии темной ночью, даже если он целится в меня с противоположной стороны бульвара.

— Для девочки, не способной обидеть муху, у нее было слишком много мухобоек. Тебе не кажется? Ты стал дряблым и мягкотелым, — проворчала Тина, — куда делась твоя бдительность? У них она была одной из лучших, мы с Лорисом не ожидали, что все окажется так просто. А что касается возраста, милый, вспомни, сколько лет было мне, когда мы познакомились.

В ее словах был смысл. Мне следовало понимать, что Мак никогда не санкционировал бы убийство, не будь это продиктовано высшими стратегическими соображениями. Правда, в чем они состояли в мирное время, я представлял с трудом.

— Мы не ангелы мщения, — заявил он мне как-то в Лондоне, — и не делим людей на плохих и хороших. Я, к примеру, с величайшим наслаждением подписал бы смертный приговор всем без исключения надзирателям концлагерей Третьего рейха, однако это ни на час не приблизит окончание войны. Мы не ставим себе целью карать людей за совершенные ими преступления ради торжества справедливости. Помни это, Эрик!

Из этого правила имелось, пожалуй, единственное исключение. Не знаю, во имя торжества справедливости или ради чего иного мы предпринимали попытки ликвидировать самого Гитлера. Всего их было три, и все неудачные, никто из наших людей не вернулся с задания. Я в них не участвовал. Акции эти были сугубо добровольными, и после ознакомления с планами операции я пришел к выводу, что они нереальны. Я не желал бессмысленно погибнуть в бездарно спланированной акции, в которую к тому же сунулся по собственной воле. Конечно, соответствующий приказ я выполнил бы без малейших колебаний.

Тина между тем продолжала:

— Ты думаешь, Мак — единственный человек, создавший такую организацию, Эрик? У них есть свои спецы по убийствам, и Херрера была одной из них. Причем, пожалуй, самой активной. Но теперь она исчезла. Она выписалась из гостиницы. Исчезли ее одежда и личные вещи. Ее машину никто не опознает — она получит новый номер, будет перекрашена и отогнана на стоянку в Альбукерке, где продают подержанные автомобили. Рано или поздно ее приобретет какой-нибудь добропорядочный гражданин. Я тоже исчезну. Но я исчезну, оставив и автомобиль, и вещи. С собой я возьму лишь одежду, которая в тот день будет на мне. Муж станет искать меня в мотеле. Не найдет и расстроится, возможно, до такой степени, что даже известит полицию. Не исключаю, что вскоре в газетах появится сообщение о моей смерти — меня обнаружат в глухом месте, застреленной из тридцать восьмого особого или зарезанной каким-нибудь необычным ножом. Что тогда подумают люди Херреры? Что бы подумал на их месте ты, Эрик?

— Что ты вступила в единоборство с этой малолеткой и потерпела неудачу. Конечно, если предположить, что они тебя плохо знают.

Она засмеялась:

— Редкий комплимент с твоей стороны. Будем надеяться, что ты прав. Но им уже известно, кто такая я и кто такой Лорис. Они решат, что, выполняя задание, Херрера встретила меня и сумела ликвидировать. Потом сочла за лучшее на время выйти из игры, уйти в подполье. Какое-то время они будут ждать информации, что даст нам определенную фору. А через неделю Амос Даррелл уже закончит отчет и переправит его в Вашингтон. Там ему будет обеспечена надежная защита.

— Амос? — Я был удивлен, но меньше, чем можно было предполагать, поскольку инстинкт, я это хорошо помнил, предупреждал меня, что Амосу может угрожать опасность.

— Кто же еще? Думаешь, они считают тебя настолько важной персоной, что решили ликвидировать? Может, и правду говорят, что перо сильнее меча, но склонности к литературе у этих людей не замечено. Они не станут рисковать хорошим агентом ради того, чтобы помешать тебе написать еще одну книгу вроде… Как назывался твой последний опус? Ах да, «Шериф из Ущелья Палачей».

— Я никогда не писал…

Она кокетливо пожала плечиками:

— Ведь ты не рассчитываешь, что я запомню название, дорогой?

Я усмехнулся:

— Ладно, ладно. Но я не представлял, что Амос такая важная фигура.

— Достаточно важная. Кто сегодня генералы и на чьих полях ведутся сражения, Эрик? Конечно, между такими мелкими сошками, как Лорис, я и Херрера происходят мелкие стычки, но настоящая линия фронта проходит через лаборатории. Или ты не согласен? А если какая-нибудь ключевая фигура неожиданно встретит свою смерть, разве не явится это простейшим способом торпедировать программу научных исследований? Недавно на Западном побережье пьяный рабочий застрелил специалиста по ракетной технике. За то, что тот его оскорбил. А вместе с ракетчиком в могилу ушла ценнейшая информация. В своей лаборатории доктор Даррелл — выдающаяся личность, его смерть явилась бы серьезным ударом для науки. Вот почему в Вашингтоне вспомнили о работе Мака в годы войны и дали ему право действовать так, как он сочтет необходимым, вплоть до применения самых беспощадных методов. — Тина сморщила свой хорошенький носик. — Им потребовалось много времени, чтобы прийти к подобному решению. Вашингтон — город, где живут люди с размягченными мозгами и сердцами трусливых зайцев.

— А Амос? — спросил я.

— Он был бы уже покойником, не вмешайся мы. Херрера явилась с рекомендательным письмом, выдавала себя за журналистку. Разве наивный ученый может отказать хорошенькой девушке, молодой честолюбивой журналистке в пятиминутной беседе? Они прошли бы в его кабинет. Вскоре там прозвучал бы выстрел. Она могла скрыться через окно или продолжать стоять над мертвым телом с растерянным видом и пистолетом в руке. С растрепанными волосами и в разорванном платье. — Тина пожала плечами. — В подобных ситуациях существует много вариантов. Или ты забыл о генерале фон Лауше? Впрочем, агентом, даже такой симпатичной мордашкой, можно пожертвовать. Но в доме Амоса оказались мы, и девушка нас узнала. И поняла, что жить ей осталось самую малость, если она не найдет надежное место, где можно переждать опасность. — Тина улыбнулась. — Войди ты внезапно в свой кабинет, она объяснила бы, что зашла к тебе с рукописью. Но мы лишили тебя возможности выслушать ее объяснения. Жаль, сцена могла оказаться интересной.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Итак, Мак взял на себя функции государственного телохранителя?

— Не совсем так, — возразила Тина. — Есть два способа осуществления охраны. Ты можешь не спускать глаз со своего подопечного день и ночь и надеяться, что твоя бдительность поставит заслон на пути ножа или пули. Или ты постараешься установить личность предполагаемого убийцы и заблаговременно ликвидировать его. У полиции и ФБР на втором пути имеются серьезные трудности. Они не могут приговорить человека к смерти и привести приговор в исполнение до совершения преступления. Для нас подобной проблемы не существует. Мы охотимся за охотниками. Мы ликвидируем убийц еще до того, как они уничтожают свою жертву.

— Еще один вопрос, — проговорил я, поворачивая ключ в замке зажигания. — Ты сказала, что некоторое время тебе придется скрываться. Ты или Мак имели в виду какое-то определенное место?

Негромко рассмеявшись, она положила руку мне на колено:

— Ну конечно, милый. Мы рассчитывали, что я могу скрываться у тебя.

На рассвете я свернул с шоссе на грунтовую дорогу, пересекавшую чье-то ранчо. Я ехал по ней около двух миль, пока в свете фар не заметил впереди небольшую низинку, где растительность была обильнее, чем в других местах. Там мы и остановились.

С трудом переставляя онемевшие ноги, я вылез из машины и осторожно прикрыл дверцу, чтобы не разбудить Тину, которая, свернувшись калачиком, спала на другом сиденье. Затем, поднявшись на невысокий пригорок, я некоторое время любовался полоской неба ни востоке, наливавшейся желто-розовым цветом. День обещал быть ясным, хотя в наших краях почти все дни ясные.

Меня охватило чувство нереальности, отрешенности от происходящего, которое иногда посещает человека после бессонной ночи. Не верилось, что в ста с лишним милях к северу в заброшенной шахте лежит красивая девушка с пулей в спине.

Барбару Херреру вместе с ее сложенными в кучку вещами мы засыпали землей и забросали камнями. Тина назвала наши действия бессмысленной тратой времени в угоду глупой сентиментальности, но я почувствовал себя спокойней, когда это подобие погребения было завершено. Мне становилось не по себе при мысли о крысах и койотах.

Дома я не успел зарядить газовый баллон и сейчас, чтобы приготовить завтрак, мне пришлось развести костер. Под кофейником и сковородой весело потрескивали сухие сучья, когда я услышал, как отворилась дверца машины. Подняв голову, я увидел Тину. Она приглаживала рукой волосы, потягивалась и зевала, как пробудившаяся ото сна кошка. Глядя на нее, я не мог удержаться от смеха. Она быстро закрыла рот:

— Что здесь смешного, Эрик?

Я сказал:

— Детка, взгляни на себя.

Она окинула себя взглядом, потом сделала жест, словно собиралась пригладить платье, но через мгновение ее руки беспомощно опустились. Ситуация требовала кардинальных мер, а не простого латания дырок. В этом наряде она не смогла бы блистать в обществе. Перчатки и шляпка бесследно исчезли, роскошное вечернее платье вымазано в грязи, а его подол изорван в клочья. Туфли порезаны острыми камнями, чулки порваны. Казалось, лишь норковая накидка не подвержена воздействию внешних факторов. Однако ее великолепие лишь подчеркивало плачевное состояние остальных предметов туалета.

Она рассмеялась и повела плечами:

— Ах, черт побери! Ты купишь мне новую одежду, когда мы окажемся в городе?

— Да, да, — ответил я. — Ты можешь привести себя в порядок за тем кедром. И поторопись — яичница почти готова.

Она ушла, а я тем временем расстелил армейское одеяло, расставив на нем походную посуду, и разлил по чашкам кофе. Вернувшись, Тина расчесала волосы, поправила чулки и накрасила губы, хотя до превращения в светскую даму, блиставшую на приеме у Дарреллов, ей было далеко. В журналах для женщин, которые выписывает Бет, ее привели бы в качестве примера, достойного глубокого сожаления. Она не была ни элегантна, ни по-юношески свежа. В нынешнем состоянии у нее было ничтожно мало шансов привлечь внимание мужчин.

Она села рядом со мной. Я протянул ей тарелку и чашку и, прочистив горло, сказал:

— Мы оставили следы колес на холмах, когда ехали к шахте. Впрочем, сомнительно, чтобы кто-нибудь взял на себя труд проследить, куда они ведут. Налить тебе в кофе немного виски?

Она бросила на меня удивленный взгляд;

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Говорят, виски — хорошая профилактика от простуды. Кроме того, после виски представительницы слабого пола легче идут на уступки. Я имею в виду, на уступки мужчинам, преследующим аморальные цели.

— А твои цели аморальны, дорогой?

— Естественно, — ответил я. — Мне вряд ли удастся избежать измены супруге, прежде чем мы с тобой расстанемся. Это стало ясно, как только я увидел тебя вчера вечером. Сейчас мы сидим в уютном, спокойном месте. Если мы согрешим, я успокоюсь и перестану бороться со своей совестью.

Она улыбнулась:

— Не похоже, чтобы ты энергично с ней боролся.

Я развел руками:

— Она слишком слаба, и борьба с ней не требует больших усилий.

Она рассмеялась:

— Твой подход чересчур прямолинеен, а я слишком голодна. Прежде чем ты меня изнасилуешь, дай закончить завтрак. Но немного виски в кофе все же не помешает. — Она наблюдала, как я наливаю виски в чашки. Через некоторое время она сказала: — У тебя очень красивая жена.

— И очень хорошая, — сказал я. — И я люблю ее больше всех на свете. А теперь давай заткнемся о моей жене. Посмотри, внизу долина реки Пекос. Река отсюда не видна, но она там, можешь мне поверить.

— Неужели?

— Эта река вошла в историю. Было время, когда выражение «к западу от Пекоса» означало что-то дикое, первобытное и чудесное. Чарльз Гуднайт и Оливер Лавинг попали здесь в засаду, устроенную индейцами, насколько я помню, это были команчи. Они отгоняли скот на север Техаса. Лавинг был ранен в руку, а Гуднайту удалось ускользнуть и вернуться с подмогой. Но у Лавинга началось заражение крови, и вскоре он умер. Команчи были замечательными наездниками и отличными стрелками из лука. Я пишу о них очень редко.

— Почему же, дорогой?

— Они были нацией великих воинов, и я не хочу изображать их негодяями. С другой стороны, меня тошнит от книг, в которых краснокожие представлены благородными рыцарями. Для литературных целей куда более подходят апачи. Они тоже были неплохими вояками, во всяком случае армии США они долго причиняли головную боль, но в их характере я не обнаружил ни одной черточки, которой можно было бы восхищаться. Самый отъявленный вор и лгун был у апачей в наибольшем почете. Мужество, по их понятиям, совершенно бессмысленное слово. Конечно, апач мог с честью умереть, если не оставалось ничего другого, но это было пятно на его биографии — он должен выкручиваться из любых ситуаций. А от их чувства юмора у нормального человека стынет кровь в жилах. Для них не было ничего веселее, чем совершить набег на одинокую ферму, сожрать мулов — мясо мулов у них считается деликатесом, — а обитателей фермы оставить в самом смешном, самом забавном, по их понятиям, виде.

Они сдирали с человека скальп, отрубали уши, нос и язык, срезали веки. У женщин отрезали груди, а у мужчин половые органы. Всем без исключения ударом ножа перерезали сухожилия на ногах. Потом апачи старой закалки — сегодня, естественно, они все цивилизованные и респектабельные — становились полукругом и, глядя на эти окровавленные, хрипящие обрубки, беспомощно ползающие в грязи, держались за животы, заливаясь громким, радостным смехом. Насладившись зрелищем, они садились на коней и скакали прочь, оставляя свои жертвы еще живыми с тем, чтобы первый пришедший на ферму белый взял грех на душу и выстрелом прекратил страдания этих несчастных. Это не было ритуалом, торжественным испытанием на мужество и силу характера, как практикуется у некоторых племен. Это было просто развлечение для шайки зеленых юнцов. Да, в свое время у апачей не было предрассудков, недаром Нью-Мексико и Аризона долгие годы оставались безлюдной пустыней. Не будь этих злодеев, не знаю, чем я зарабатывал бы на жизнь. — Я протянул руку за пустой тарелкой Тины: — Еще?

Она отрицательно покачала головой:

— Беседа с тобой, Эрик, не способствует возбуждению аппетита. Странная у тебя манера создавать настроение для любовных утех, рассказывая о глазах без век и отрезанных грудях.

— Я просто демонстрировал тебе глубину знания предмета. Мужчина должен о чем-то говорить, пока женщина приводит себя в порядок. Уж лучше я буду говорить об апачах, чем о своей жене и детях.

— Ты первый упомянул о ней.

— Да, — согласился я, — и ясно дал тебе понять, что больше в разговорах между нами ее имя не должно упоминаться.

— Ты всегда любил меня, Эрик?

— Дорогая, об этом я не размышлял уже лет десять.

Она улыбнулась:

— Когда любишь, не размышляешь.

Она сняла норковую накидку и аккуратно положила ее на край одеяла. Потом в мятом и рваном платье без рукавов повернулась ко мне лицом. Из-за обнаженных рук она казалась хрупкой и уязвимой. Мне хотелось прижать ее к себе хотя бы для того, чтобы согреть. Ее губы разомкнулись, а фиолетовые глаза блестели. Смысл ее действий был ясен. Она отложила в сторону единственную вещь, которая была ей дорога, а что случится с остальными, ее мало заботило. Меня же это не заботило вовсе.

Я купил ей джинсы, рубашку из хлопчатобумажной ткани, белые спортивные носки и пару кроссовок размера семь с половиной. Ножка у Тины великовата, и роль Золушки ей не сыграть. Еще я купил две коробки патронов для скорострельной винтовки двадцать второго калибра и бутылку виски. Мы двигались в сторону Техаса, а в этом великом штате смелых мужчин — трудно поверить — практически царил сухой закон. Баров там не было, а в ресторанах подавали лишь легкое вино и пиво. Конечно, имелись различные способы обходить подобные странные правила, однако это было сопряжено с немалым риском.

Городок, в котором мы остановились, чтобы купить перечисленное выше, был небольшим, и все необходимое имелось в одном пыльном магазинчике, который местные жители именовали почему-то торговым постом. Лишь за виски мне пришлось зайти в винную лавку на противоположной стороне улицы. Возвращаясь к своему пикапу, я едва не угодил под проезжавший мимо джип. Это был сравнительно новый автомобиль, окрашенный в зеленый и белый цвета. Почему некоторые хотят иметь двухцветные джипы, остается для меня загадкой. На мой взгляд, это так же бессмысленно, как розовая ленточка на хвосте рабочего мула.

В джипе сидели двое. Один постарше, с усами, вел машину. Другой был молодым парнем в большой шляпе с широкими, загнутыми полями. Я обратил внимание на его холодное, равнодушное лицо.

Когда джип проехал, я пересек улицу и сел за руль своего пикапа. Время приближалось к полудню. Мы никуда не торопились, и поскольку новый маршрут мне предложен не был, я придерживался своего прежнего намерения посетить долину реки Пекос.

Стоял приятный солнечный день. Автострада не была забита транспортом, как это бывает в туристский сезон, когда по дорогам движутся стада автомобилей с техасскими или калифорнийскими номерными знаками. Техасцы гоняют с таким видом, будто являются единственными и полноправными хозяевами страны, а глядя на бешено мчащиеся калифорнийские автомобили, никак не избавиться от ощущения, что их водители страстно стремятся лечь в эту землю, предпочтительно вместе с несколькими аборигенами. Сейчас все они впали в зимнюю спячку, и я без риска для себя и других вел машину на крейсерской скорости шестьдесят миль в час. Я улыбнулся, догнав машину английской марки, к заднему стеклу которой была прикреплена надпись: «Не сигнальте, я и так еду на предельной скорости».

Я обогнал эту маленькую черепашку, прибавил скорости и через несколько минут доехал до русла высохшего ручья. Вверх от него вела автомобильная колея. Я свернул через проход для скота в ограде и несколько сотен ярдов трясся по каменистой поверхности. Доехав до излучины, поросшей кустарником и невысокими тополями, я остановил машину. С этого места я хорошо видел дорогу, но и мой пикап просматривался с дороги.

Кроме нескольких быков, мирно щипавших траву, ничего живого вблизи не было.

Я вылез из машины и, встав за кустом, стал наблюдать за дорогой. Мимо прокатила маленькая иномарка. Вскоре показался бело-зеленый джип, в котором сидел теперь только пожилой усач. Я заметил даже, как он, проезжая мимо, собрался повернуть голову в нашу сторону, но отказался от своего намерения. Тем не менее он нас заметил, именно это мне и требовалось. Он не должен думать, что мы от него прячемся.

Вернувшись к машине, я достал маленький револьвер Херреры из заднего кармана брюк и сунул его за чехол переднего сиденья. Я собирался купить запасную коробку патронов для него, но потом решил не афишировать тот факт, что он у меня имеется. Иногда оружие, о наличии которого противник не подозревает, оказывается весьма кстати.

Я обошел автомобиль и открыл заднюю дверцу. Тина свила себе уютное гнездышко из спальных мешков. Она лежала в моей старой сорочке цвета хаки и черных штанишках-поясе, претерпевших лишь незначительные повреждения в результате нашего недавнего взрыва чувств.

Тина улыбнулась;

— Вот каков твой любимый штат, дорогой! Только что я тряслась от холода, а сейчас уселась на раскаленную печь. Ты купил мне что-нибудь из одежды?

Я бросил ей пакет в оберточной бумаге.

— Пройдусь вверх по ручью и немного постреляю, — сказал я. — Хочу размяться. Догони меня, когда будешь готова. Но не торопись, веди себя спокойно. Нас заметили и сейчас, думаю, наблюдают с одного из холмов.

Ее глаза расширились. Она посмотрела на дымящуюся сигарету в своей руке, потом щелчком выбросила ее в раскрытую дверцу:

— Ты уверен?

Я повернулся, чтобы растоптать носком ботинка тлеющий окурок. В пустыне, особенно в сухой сезон, вырабатывается такая привычка. Она сохраняется и в других местах, где и гореть-то нечему.

— Последние пятьдесят миль от нас не отставал сверкающий хромом «плимут» с хвостовыми плавниками, как у акулы, и крупногабаритным ублюдком за рулем. В черной шляпе и с баками. В городе он прокатился мимо нас в джипе, правда, водитель был другой. Сейчас «плимут» исчез, но на хвост нам сел джип. Могу поручиться, в ближайшее время джип пропадет из вида, и появится кто-нибудь третий. Может, для разнообразия это будет пикап, а его, в свою очередь, снова сменит джентльмен в черной шляпе за рулем «плимута». — Протянув руку, я нежно похлопал Тину по голой лодыжке, которая, будучи весьма стройной, вполне заслужила небольшой ласки. — Веди себя спокойно, детка, даже небрежно. Причешись, подкрась губы так, чтобы они могли это видеть, а потом присоединяйся ко мне.

— Но, Эрик…

— Одевайся, дорогая, поговорим позднее. Если они наблюдают за нами, у них не должно создаться впечатления, что мы держим военный совет. В городе я чуть не сунулся под колеса их машины, и, возможно, сейчас они ломают голову, было это случайно или они чем-то себя выдали.

Я протянул руку, чтобы опустить брезентовую дверцу. Тина сказала:

— Не закрывай. Когда машина стоит, внутри можно задохнуться.

Я достал из кабины револьвер и двинулся вверх по ручью. Вскоре я нашел обрывистый участок берега, здесь пуля не сможет рикошетом угодить в пасущихся неподалеку быков. В то же время берег был недостаточно высок, и наблюдатели, устроившиеся на окружающих холмах, могли видеть, чем я занимаюсь. Я поставил у подножия обрыва металлическую канистру, отошел ярдов на двадцать и, достав свой кольт, расстрелял всю обойму. Из девяти выстрелов семь оказались точными. Десятая пуля из этой обоймы застряла в теле Барбары Херреры. Я снова зарядил пистолет. На этот раз из десяти выстрелов лишь один был промахом. Когда я в очередной раз заряжал пистолет, подошла Тина со свертком в руке.

Я глянул на нее. Она не была создана для голубых джинсов. Ее ягодицы не угрожали разорвать ткань, что, по стандартам старшеклассниц, делало ее безнадежно отсталой, чтобы не сказать замшелой.

— Все подошло? — спросил я.

— Рубашка великовата. А что делать с этим? — Она кивнула на узелок со своей разорванной одеждой.

— Брось в кусты, — посоветовал я, — пусть они поломают голову, что все это значит. — Потом я протянул ей револьвер: — Возьми. Стреляй с интервалами и старайся не смотреть на меня.

Сев на валун, я стал наблюдать за ней. Она внимательно осмотрела пистолет, сняла его с предохранителя и выстрелила.

— Бери двумя дюймами выше. Этой пушкой надо целиться по центру… Понимаю, тебе требуется передать информацию, что мы удостоились эскорта, но часом раньше или позже это будет сделано, роли не играет. Если мы бросимся к телефону-автомату, они сразу сообразят, что их вычислили. Лучше притвориться беззаботными. Пусть думают, что они могут не спешить с осуществлением своих планов — здесь или в Санта-Фе.

Она выстрелила снова и на этот раз попала в канистру.

— Ты не думаешь, что это полиция?

— Не похоже, — сказал я. — С чего бы им наблюдать за нами: фараоны быстренько препроводили бы нас в тюрьму. Наверное, это люди из шайки Херреры. Дамочка договорилась с кем-нибудь о встрече. Когда она не явилась на свидание, они начали действовать.

— Возможно, ты прав. Но как они напали на наш след?

Подождав, когда она сделает следующий выстрел, я ответил:

— Узнали от меня. — Она бросила на меня удивленный взгляд. Я продолжал: — Я сказал Херрере, что утром отправляюсь в долину реки Пекос. Наверное, она успела передать эту информацию своим сообщникам до того, как появилась в моем кабинете. Не встретив ее, они решили перехватить нас, полагая, что я буду придерживаться первоначального плана. Они сумели опередить нас, потому что мы потеряли много времени, занимаясь транспортировкой трупа в шахту. Кроме того, пикап — не гоночная машина. Достаточно было организовать наблюдение за дорогой и при нашем появлении пристроиться к нам в хвост. Теперь им известно, что ты жива. Поэтому, даже не найдя Херреру, они уверены, что ее нет в живых. Теперь к Амосу Дарреллу они вышлют другого агента.

— И тем не менее ты считаешь, что мы должны вести себя так, будто ничего не произошло? — сказала Тина.

— Да. Они ведь не знают, что нам уже известно о слежке. Мы беззаботны, полагая, что оставили их в дураках, думают они. Ты следишь за моей мыслью? Мы, по их мнению, уверены, что Амос на время в полной безопасности. А значит, они не станут принимать скоропалительных решений и дадут возможность агенту как следует подготовиться к заданию. Это дает шанс Маку — или кто сейчас там на его месте — вычислить его и вывести из игры. Вот почему этим подонкам полезно понаблюдать за нашим безмятежным поведением — стрельбой по канистре и любовными играми.

Тина сделала очередной выстрел. Промах. Она глянула на меня:

— Думаешь, они наблюдали за нами, когда мы…

— Вполне вероятно.

Она разразилась смехом, но ее лицо слегка порозовело.

— Нахалы! — Через некоторое время она добавила: — Но мне в любом случае надо передать информацию. Я должна переговорить с Маком.

— Именно этого они от тебя и ждут, — сказал я. — Скоро мы остановимся, чтобы перекусить, и тогда пусть они видят, что ты звонишь по телефону. В этом нет ничего страшного, только надо вести себя спокойно и не выказывать подозрительности.

Она кивнула и, прицелившись, сделала один за другим несколько выстрелов по канистре. Две или три пули попали в цель, остальные пролетели мимо. Как и мне, ей было далеко до Вильгельма Телля. Ни она, ни я не заслужили бы лавров, вышибая пулей сигареты изо рта смельчаков на расстоянии десяти шагов. Погасить выстрелом горящую свечу с того же расстояния нам тоже не удалось бы. Я взял пистолет из рук Тины, перезарядил его, потом, повернув за плечи, прижал женщину к себе и поцеловал.

— Пусть наблюдатель окончательно убедится, что мы в отличном расположении духа, — сказал я.

— Он грязный старый козел, — согласилась она, — но давай немного развлечем его.

Она сделала резкое движение, и я неожиданно приземлился на задницу с такой силой, что испугался за сохранность тазовых костей.

— Какого дьявола…

— Это тебе за вчерашнее, супермен! — смеясь, воскликнула она. — Помнишь, как ты набросился на меня, слабую женщину, застиг врасплох, когда я была в вечернем платье и не могла оказать сопротивления? Или ты забыл, как двинул меня коленом сзади, так что у меня затрещало в ушах?

Она взмахнула ногой. Я попытался перехватить ее, но Тина ловко ушла в сторону и, когда я приподнялся на четвереньки, намереваясь встать, она толкнула меня сзади, и я вновь растянулся плашмя на животе.

Заливаясь смехом, она побежала вверх по высохшему руслу. Я устремился за ней. Она уже успела оторваться на значительное расстояние, но ноги у меня длиннее, и я привык к высокогорью. Расстояние между нами быстро сокращалось. Она, как заяц, петляла из стороны в сторону, но берега ручья были крутыми, и, когда она попыталась вскарабкаться наверх, я сумел ухватить ее за лодыжку и стянул вниз под шумный аккомпанемент скатывающейся гальки.

Ей удалось вырваться из моих рук, и в следующее мгновение она попыталась нанести мне предательский рубящий удар по шее, который мог бы на короткое время парализовать меня, не вспомни я способ защиты. Тина приплясывала на месте вне досягаемости моих рук.

— Быстрее! — тяжело дыша, повторяла она. — Ты ведешь себя как дряхлый старик. Могу поспорить, ты позабыл половину борцовских приемов.

Потом мы схватились врукопашную, наполовину играючи, наполовину всерьез, стараясь не нанести сопернику увечий. Она была быстра и сильна и продемонстрировала несколько незнакомых мне ранее приемов. Под конец она ухитрилась ребром ладони нанести мне сильный удар по переносице так, что из глаз у меня брызнули слезы, но отскочить в сторону не успела. Я поймал ее, бросил на землю и прижал коленом. В разреженном воздухе пустыни мы оба дышали, как выброшенные на берег рыбы. Я не отпускал ее, пока она не перестала дергаться. Потом я ее поцеловал. Когда я от нее оторвался, она засмеялась:

— А как же наш наблюдатель? Где убедительные доказательства нашей беззаботности и хорошего настроения?

— Иди к дьяволу, ненасытная нимфа! — ухмыльнулся я.

— Старик! — насмешливо сказала она, продолжая лежать. — Ожиревший, неповоротливый старик! Где твои животные инстинкты? Хорошо, помоги мне подняться!

Я подал ей руку и слегка отклонился назад, упершись ногами в землю, потому что она попыталась стянуть меня вниз. Мне удалось рывком поднять ее.

— Веди себя пристойно, воплощение похоти! — Я с силой шлепнул ее по мягкому месту в запылившихся джинсах.

Приведя в порядок одежду, мы спустились вниз по ручью. Я испытывал странное чувство — радость, к которой примешивалось ощущение вины, как у прогулявшего урок школьника. Я был пай-мальчиком многие годы, гордился отличными оценками, примерным поведением, но сейчас разом перечеркнул свое прошлое. И сделал это без малейшего сожаления. Я сбросил личину образцового гражданина и вновь стал самим собой.

Я поставил наш грузовичок перед входом в ресторан, рядом с маленьким синим автомобильчиком, который узнал по надписи, приклеенной к заднему стеклу. Именно его мы обогнали на дороге. Это был «моррис». Я где-то читал, что изготовители этих каракатиц увеличили мощность двигателя с двадцати семи лошадиных сил аж до сумасшедших тридцати восьми. Но даже такого количества лошадей было недостаточно, чтобы «моррис» стал любимцем гонщиков.

— Это «моррис», — сказал я Тине, открывая для нее дверцу пикапа. — Помнишь, точно такую же штуковину мы сперли в Лондоне? Машина не заводилась, и мне пришлось своим бойскаутским ножом разобрать бензонасос, который они позаимствовали, наверное, из детского конструктора.

— Помню, — сказала она. — Твои технические способности произвели на меня неизгладимое впечатление.

— Так и было задумано. — Показав рукой на телефонную будку, стоявшую на углу, я сказал: — А теперь иди и сделай так, чтобы тебя заметили. Я буду ждать в ресторане. Десять центов у тебя найдется?

— Найдется.

— Отлично. Выходит, Мак не ограничивает тебя в накладных расходах. — Я усмехнулся. В мирное время подобные задания выполнять намного проще. В Германии я даже не мечтал о возможности позвонить Маку и спросить: «А что делать дальше?» — Как ты поддерживаешь с ним связь? Он по-прежнему сидит в своей конуре на Двенадцатой улице в Вашингтоне?

Этот светский разговор я вел с единственной целью поддерживать видимость полнейшей безмятежности, совершенно не задумываясь над тем, что говорю. Тина, однако, бросила на меня быстрый взгляд. Выдержав паузу, она сказала:

— Извини, дорогой, я не имею права просвещать тебя на этот счет. Ведь ты фактически… Короче, ты слишком долго не был с нами.

Другой бы, возможно, расценил ее ответ как легкий щелчок по носу, но в действительности для обиды не было оснований.

— Нет вопросов, детка, — спокойно сказал я.

Коснувшись рукой моего плеча, она быстро проговорила:

— Я узнаю у него о твоем статусе, дорогой.

Я пожал плечами:

— Не беспокойся. Я могу ограничиться неквалифицированным трудом. Ты продолжай убивать их, а я буду заниматься похоронами.

— Не говори глупостей. Закажи мне гамбургер и кока-колу.

— Так точно. Есть. Конец приема.

— Эрик!

— Да?

В ее глазах застыло виноватое выражение.

— Честное слово, мне очень жаль. Но, поменяйся мы местами, ты ведь тоже ничего не сказал бы мне, если бы у тебя не было соответствующих инструкций.

Я усмехнулся:

— Иди звони и перестань тревожить свое сердечко проблемами служебного долга и воинской дисциплины.

В дверях мне пришлось уступить дорогу выходившей из ресторана молодой паре — худощавому юноше в спортивной куртке и клетчатой кепке — такие когда-то носили только игроки в гольф — и высоченной девице в туфлях без каблуков, твидовой юбке и шерстяном свитере. Тот факт, что она обходилась без каблуков, свидетельствовал о ее недюжинном уме, потому что в противном случае она, как и я, рисковала постоянно биться головой о притолоку.

За свою галантность я был вознагражден улыбкой этой «дюймовочки», обнажившей два ряда больших, белых и очень ровных зубов. Приглядевшись к ней, я подумал, что она по-своему даже привлекательна — длинные, стройные ноги, пышущее здоровьем лицо. Кого-то она мне напоминала, и я, задержавшись у входа, некоторое время наблюдал, как она грациозно усаживалась в крохотный синий автомобильчик. Молодой человек устроился рядом с ней, и они с гордым видом не спеша отбыли.

Только войдя в зал, я сообразил, что высокая девушка напомнила мне мою жену. В недалеком прошлом Бет была такой же симпатичной, молодой и хорошо воспитанной, как эта техасская каланча. Возможно, Бет и сейчас мало изменилась. Трудно судить о внешности женщины, прожив с ней больше десятка лет. Впрочем, в данной ситуации мне меньше всего хотелось думать о том, как выглядит сейчас моя жена.

Взяв со стоявшего возле дверей столика газету, я прошел в зал. Он вызвал у меня ощущение тепла и уюта. Официантки в пышных псевдоиспанских юбках пробудили во мне воспоминания о Барбаре Херрере. Сегодня на меня почему-то напала легкая сентиментальность.

Я сел и, раскрыв газету, обнаружил, что она вчерашняя. Я сложил ее пополам и обвел взглядом помещение.

Сзади бесшумно подошла официантка и, положив на столик меню, так же незаметно удалилась. Музыкальный автомат бил по барабанным перепонкам.

Посетители ресторана — законопослушные, мирные граждане — казались мне странными. Естественно, все они были нормальными людьми, а странным был я — человек с ножом в кармане, пистолетом за поясом и с пылью от тайной могилы на ботинках. Вошла Тина, огляделась и, заметив меня, направилась в мою сторону. В джинсах она выглядела стройной и деловитой. Она была еще одним свирепым плотоядным созданием среди безобидных травоядных. Эту ее особенность нельзя было не заметить — она отражалась в ее глазах и походке, и я немало удивился, что посетители ресторана не воззрились на нее с ужасом.

Она не из тех, кому можно довериться. Впрочем, любому другому члену нашей банды отчаянных головорезов тоже нельзя доверяться. Мне подумалось, что было бы очень полезно лично поговорить с Маком. Тогда бы я точно знал, каков мой статус. Сейчас Тина вряд ли обманывала меня, но я знал: в случае необходимости она солжет, не моргнув глазом, и без малейших угрызений совести бросит меня на полпути. На ее месте я поступил бы точно так же. В годы войны, когда требовала обстановка, я совершал аналогичные поступки. Совесть никогда не мучила меня.

Она села напротив меня и, скорчив гримаску, заткнула пальцами уши.

— Надо запретить подобное издевательство над невинными людьми, — сказала она, имея в виду пронзительные вопли, издаваемые музыкальным автоматом.

Я ухмыльнулся:

— Что ты знаешь о невинных людях? — На ее лице появилось отсутствующее выражение, и я спросил: — Удалось связаться с Маком?

— Да, — ответила она. — Он крайне недоволен тем, что за нами следят. А выбор маршрута, о котором ты успел наболтать, назвал редким кретинизмом.

— Кретинизмом? — переспросил я. — В следующий раз пусть заранее пришлет мне маршрут, который наметил сам.

Она пожала плечами:

— Что сделано, то сделано. В Санта-Фе примут дополнительные меры безопасности. Амоса Даррелла будут охранять день и ночь, пока не вычислят замену Херреры. Вернее, пока не вычислят и не ликвидируют. А в данной ситуации, Мак согласен, твой план оптимальный. Нам следует продолжать путешествие и вести себя беззаботно. И стараться установить, кто за нами следит. Наступит момент, и их арестуют.

— Выходит, нам отведена роль приманки.

— Вот именно, любовь моя. Что же касается тебя, он интересуется, не намерен ли ты вернуться к нам на постоянной основе. Если да, он полностью введет тебя в курс того, что тебе необходимо знать. И произойдет это весьма скоро. Если такого желания у тебя нет, тогда чем меньше тебе известно, тем лучше.

— Понятно.

Она наблюдала за мной.

— Сначала ты должен решить для себя сам. Его требование вполне законно, ты ведь не станешь отрицать. Мак говорит, для тебя у него всегда найдется место. Понятно, тебе придется освежить многое из того, что ты несомненно успел забыть. Поэтому первое время ты не сможешь претендовать на главную роль, руководящую должность, как было в конце войны. Многие из нас работали без перерыва все годы существования организации. Поэтому не считай себя обиженным, если я раскрою не все аспекты теперешней операции. Зачем вводить тебя в курс дела, если завтра ты решишь вернуться к жизни безвредной букашки?

Я сказал:

— Конечно, но в определенной степени это зависит и от того, пожелает ли принять меня обратно моя прежняя жизнь.

Тина улыбнулась:

— Пожелает, милый, если ты вернешься смиренным и раскаявшимся. В конце концов, ситуация отнюдь не уникальная — любовь военного лихолетья, внезапно вспыхнувшая вновь спустя многие годы. Твоя жена поймет и втайне будет еще больше ценить тебя, зная, что ты понравился и другой женщине. Конечно, вслух она этого никогда не признает. В общем, тебя не выгонят, если, вернувшись, ты будешь униженно молить о прощении. Так что решение за тобой.

Я отрицательно мотнул головой;

— Не только за мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Кое-кто настроен к нам не слишком дружелюбно. Ты о них забыла? За смерть надо платить, и, если мне не изменяет память, расчет с долгами был одним из наших главных принципов. Они играют по тем же правилам. Помни, Тина, сейчас мы просто приманка, и, если что-нибудь случится, найти нам замену не составит труда. Поэтому не переживай за мое будущее. Я не уверен, что оно у меня есть.

Сан-Антонио оказался для меня приятным сюрпризом. Хорошо представляя пропитанное смогом, расползшееся по земле чудовище под названием Лос-Анджелес, которое сотворили на красивом океанском берегу цивилизованные жители Калифорнии, я не ожидал, что неотесанные техасцы смогут создать что-то достойное в засушливом, пустынном уголке своего родного штата.

Но вот мы в Сан-Антонио и медленно едем по очаровательным старинным кривым улочкам, по обеим сторонам которых стоят живописные средневековые дома.

Через город, включая и его оживленный деловой центр, протекает симпатичная речушка. Мы катаемся по городу — мне необходимо вжиться в новую обстановку, я выступаю в роли писателя, собирающего материал для очередного произведения. Через некоторое время мы находим отель, в котором забронировали номер.

Швейцар в форме с золотыми эполетами и галунами и глазом не моргнул при виде моего допотопного грузовичка с брезентовым верхом и громоздкими канистрами воды и бензина. Это одно из преимуществ путешествия к западу от Миссисипи — вы можете ехать на чем угодно, вам никогда не предложат войти в гостиницу через служебный вход.

Устроившись в номере и приведя себя в порядок, мы отправились прогуляться по городу. Я повесил на шею фотоаппарат, намереваясь сделать несколько снимков, однако потратил все время, помогая Тине выбрать дорожный костюм — брюки и блузку, а также вечернее платье, которое бросило бы к ее ногам все мужское население Сан-Антонио. Считается, что ходить с женщиной по магазинам для мужчин хуже каторги, но я не вижу оснований для подобных категорических утверждений. Когда привлекательная женщина, с которой вы спали и намерены спать дальше, интересуется вашим мнением относительно соответствия ее фигуры различным выставленным на продажу предметам туалета, у вас возникает приятная гордость. И действительно, почему ваше мнение не должно учитываться при выборе ее нарядов?

Возвращаясь в отель на такси, мы долго не произносили ни слова. Закутавшись в норковую накидку, Тина придвинулась ко мне:

— Эрик…

— Да?

— После войны я ждала тебя. Почему ты не пришел?

Я ответил не сразу:

— Я мог бы сказать, что был ранен и лежал в госпитале, но это была бы неправда.

— Да, — сказала она, — ты встретил девушку. Она была красива, нежна и невинна. И она никогда не видела трупа, разве что на стерильно чистой больничной койке.

— Встретил, — согласился я, — и сказал Маку, что ухожу. Я женился на ней и вычеркнул прошлое из своей жизни. Включая тебя.

— Именно так ты и должен был поступить, — сказала она. — А теперь я все испортила.

— Возможно, — сказал я. — Но я рад, что сумел тебе помочь.

Некоторое время она молчала, потом открыв сумочку, достала расческу и привела в порядок волосы. Подкрашивая губы и глядя в зеркальце, она держала сумочку раскрытой дольше, чем было необходимо.

— Интересно, — сказала она, — как все сложилось бы, приди ты тогда ко мне… А впрочем, что толку рассуждать о несбывшемся, правда?

— Сущая правда, — согласился я.

— Ты знаешь, конечно, что за нами пристроился хвост?

— Конечно. Я давно наблюдаю за ним в боковое зеркало. — Я обернулся и посмотрел на ярко горевшие фары следовавшей за нами машины. — До сих пор они держали нас на длинном поводке, рассчитывая усыпить нашу бдительность. Теперь собираются его укоротить.

Когда мы свернули на ведущую к отелю подъездную дорожку, следовавшая за нами машина проехала мимо. Это был джип, который мы уже встречали, или его брат-близнец.

— Нас преследуют сообразительные парни, — сказал я, помогая Тине выбраться из такси. — Только их увидишь, как они исчезают, а через минуту появляются вновь.

— Да, в голове у них не солома, дорогой, — сказала она, приглаживая платье. — Какая жалость, что мне больше всего идут узкие юбки. Они так неудобны, когда надо бежать или драться!.. Эрик!..

— Да?

— Если что-нибудь произойдет и мы в силу обстоятельств окажемся вдали друг от друга…

— Не впадай в сентиментальность, — сказал я.

— Нет, позволь мне закончить. Может наступить время, когда ты возненавидишь меня за то, что я сделала. Прошу тебя, дорогой, помни, у меня не было выбора. Ни у кого из нас не было выбора. Это правда.

Ее фиолетовые глаза стали темными и серьезными. Впрочем, для подобных мыслей время было самым неподходящим.

— Об этом можешь не беспокоиться, — сказал я. Потом я вспомнил о шофере и, обернувшись к нему, рассчитался. Когда такси отъехало, я сказал Тине: — Все хорошо, но мы не можем стоять всю ночь на тротуаре. Пойдем.

Держа Тину под руку, я повел ее к входу в отель. Внезапно я рассмеялся:

— Знаешь, мне пришло в голову, что сейчас тот редчайший случай, когда мы можем рассчитывать на защиту законных властей. Раньше мне никогда не доводилось оказываться в ситуациях, когда можно было обратиться за помощью в полицию.

Улыбнувшись, Тина покачала головой:

— Мак определенно отвергнет твою мысль. Он не любит делиться своими секретами с фараонами, которые никогда не одобряют его поступков.

Я сказал:

— Что поделаешь. Если события закрутятся сильнее, Маку придется раскрыть карты — нравится ему это или нет. Я не собираюсь спокойно ждать, когда меня застрелят или забьют насмерть, ради того, чтобы не нарушить его душевный покой… А теперь, — прошептал я, — смейся и делай вид, что тебе необыкновенно весело.

Мы вошли в вестибюль. Это был обычный просторный, устланный коврами холл, в разных концах которого стояли диваны и кресла, выдержанные в одном стиле. Одна стена была стеклянной, за ней располагался залитый электрическим светом маленький дворик с густой тропической растительностью. На диванах сидели постояльцы отеля. Подобных любителей посидеть на людях можно найти в любой гостинице, в любое время суток. Почему они предпочитают просматривать газеты, листать журналы в продуваемых сквозняками вестибюлях, остается для меня загадкой.

Я обвел помещение взглядом. За исключением одной особы женского пола, все были пожилыми людьми за пятьдесят. Громко рассмеявшись, я обнял Тину за талию, и мы направились к противоположной стороне холла. Ее ответный смех был слегка натянутым. Нежно прижавшись ко мне, она негромко спросила:

— Где?

Я расхохотался снова, будто она сказала что-то необыкновенно смешное:

— Второй диван слева, если смотреть на дворик. Женщина, молодая, рост около шести футов. Светлая шляпка, коричневый твидовый костюм.

— Откуда ты знаешь, дорогой, какой у нее рост, если видишь только ее затылок?

— Мы уже встречались чуть раньше. С ней был щенок — интеллектуал в шапочке для игры в гольф. Он сидел за рулем крошечного «морриса» с забавной надписью на заднем стекле. Они были в ресторане, откуда ты звонила Маку. Вернее, выходили из него, когда я вошел. Ты не заметила их потому, что в это время разговаривала по телефону.

Она захихикала, как бывает с подвыпившими женщинами. Смех Тины странно контрастировал с ее голосом:

— Да, не заметила, но верю тебе на слово.

— Она здесь, чтобы наблюдать за нами, — продолжал я. — Стоит нам войти в лифт и скрыться из виду, как она сразу бросится к телефону. Доложит, что мы на пути в номер.

— Ты полагаешь, они поджидают нас там?

— В высшей степени вероятно.

Она нерешительно спросила:

— Значит?…

Не останавливаясь, я чмокнул ее в ушко:

— Значит, с играми в постели придется повременить.

Она негромко рассмеялась:

— Лучше думай о серьезных вещах.

— Как я могу о них думать, когда ты сунула руку мне карман и все время ею шевелишь? — Я перевел дыхание, решив, что с шутками действительно пора кончать. — Надо захватить их врасплох. Мы уже давно играем в кошки-мышки, и роль последней мне изрядно приелась.

— Эрик, нам надо избегать ненужного шума, не афишировать себя.

— Что значит ненужного? Они что-то затевают, а играть в чужие игры не в моих правилах.

Мы шли по пушистому ковру. Она с сонным видом положила голову мне на плечо:

— Ты уверен, что это та девка?

— Та самая.

— Если она пойдет звонить, твои подозрения подтвердятся.

— Она не будет звонить, — сказал я. — И даже близко не подойдет к телефону. Теперь инициатива переходит к нам.

Мы встали за спинкой дивана, на котором сидела молодая женщина. Протянув левую руку, я мог при желании погладить ее волосы. Она была увлечена журналом «Харпер». Она читала, не поднимая головы и не следя за нашим отражением в зеркале, которое висело на стене перед ней. Но как бы хорошо она ни была выдрессирована, я мог поручиться, что в тот момент, когда мы проходили в непосредственной близости от нее, по ее спине пробежали мурашки.

Обойдя диван, я остановился перед ней.

— Какая неожиданная встреча! — радостно воскликнул я.

Из нее получилась бы великолепная актриса. Неторопливо приподняв голову, она бросила на меня беглый взгляд. Сделав вид, что видит меня впервые и поэтому мое восклицание, должно быть, адресовано кому-то другому, она продолжила чтение. Поскольку я не сдвинулся с места, она вновь подняла глаза и недоуменно сдвинула брови:

— Прошу прощения?

Она действительно была интересной — высокая, по-юношески свежая, — и, хотя ростом намного превосходила Бет, все же чем-то ее напоминала. Как и при нашей первой встрече, ее туфли были без каблуков, ноги у нее были длинными и стройными. Из нее получилась бы отличная фотомодель. Читала она в очках в темной толстой оправе, но сейчас, глядя на меня, сняла их:

— Извините, что вам угодно?

Тина уже устроилась на диване рядом с ней. Ее рука скользнула в потайной карман норковой накидки. Намерения Тины пришлись мне не по вкусу. Вестибюль отеля — неподходящее место для стрельбы.

— Дорогая, вы не обмолвились ни словом, что собираетесь в Сан-Антонио, — сказала Тина.

— Надо обязательно отметить нашу встречу. В Техасе это трудно сделать за стойкой бара, но в номере у меня припасено немного виски, — сказал я.

— Замечательно! — подхватила Тина. — Ведь вы составите нам компанию? Не откажетесь посидеть с нами?

Лицо девушки оставалось непроницаемым.

— Извините, здесь какая-то ошибка.

Я сел на диван слева от нее и вынул руку из кармана. Лезвие ножа вышло наружу с легким щелчком. Девица быстро посмотрела вниз. Я легонько ткнул ей в бок ножом, проделав отверстие в ее платье.

Глаза у нее расширились, рот приоткрылся, и она с громким свистящим звуком втянула в себя воздух.

— Выпьем самую малость, — сказал я. — На посошок.

— Кто вы? — прошептала она, застыв на диване и пересиливая боль, которую причиняло ей острие моего ножа. — Что вам нужно?

Я сказал:

— Мы простые люди, желаем выпить с вами немного виски у себя в номере.

— Но мне не понятно… — Ее глаза выражали боль, недоумение и страх. Свою роль она играла отменно. — Я совершенно уверена, что произошла какая-то ужасная ошибка.

— Пока еще нет, — возразил я, — но в любой момент может произойти. Я могу даже подумать, что вы не желаете выпить с нами, хотя пока гоню от себя эту мысль. С вашей стороны подобный поступок был бы крайне невежливым. Ну, идем?

Все прошло гладко, без осложнений. Мы вошли в кабину лифта, и лифтер даже не удостоил нас взглядом.

— Порядок, — сказал я, обращаясь к девице, когда мы вышли из лифта и кабина поплыла вверх по очередному вызову. — Порядок, — повторил я, — ножей можешь больше не опасаться, малышка. Но позади тебя два револьвера. Поверни голову и убедись, если желаешь.

После некоторого колебания она обернулась. Ее взгляд переместился с маленького браунинга Тины на мой кольт двадцать второго калибра.

— Что… — Она облизала пересохшие губы. — Что вам от меня нужно?

— Все зависит от тебя. Сейчас мы идем в триста пятнадцатый номер, это дальше, через холл и налево. Ты откроешь дверь и войдешь. Если им требуется условный стук, у нас нет возражений. Если ты желаешь сначала что-то сказать им, действуй. Однако в любом случае ты пойдешь впереди нас и первая пуля, если там засада, твоя.

— Почему вы решили, что там засада? И почему — о Боже! — вы думаете, что я…

— Если я ошибся, буду на коленях вымаливать прощение.

— Но, клянусь, в Сан-Антонио я не знаю никого, кроме своего мужа. Я ждала его, когда появились вы. — Слезинки, катившиеся из ее глаз, были чисты и невинны, как бриллианты. — Вы совершаете ужасную ошибку!

Я сказал:

— Хорошо, я совершаю ужасную ошибку, в номере никого нет, а значит, никто не пострадает. Так пойдем и выясним, как в действительности обстоят дела.

Она хотела что-то сказать, но только поджала губы и перевела дыхание. Мы завернули за угол и двинулись через холл. Тина не отставала. «Дюймовочка» шла впереди. У дверей она остановилась:

— Вы сказали… триста пятнадцатый?

— Да, — ответил я. — Дай ей ключ, Тина.

Тина положила ключ ей на ладонь.

— Эрик, ты уверен…

— В чем? — сказал я. — Я не уверен даже в том, что завтра солнце взойдет на востоке.

Девушка спросила:

— Вы хотите, чтобы дверь отворила я?

— Ты совершенно права, — сказал я. — Но если тебе нужно подать условный сигнал…

— Ах, прекратите! — вскричала она. — Вы ведете себя так, словно насмотрелись дешевых фильмов. Я не знаю никаких условных сигналов, уверяю вас! Так открывать дверь?

— Действуй! — сказал я. — Открывай! Но не пытайся броситься в сторону. Моя пуля тебя догонит.

Она сказала пресекающимся голосом:

— У меня нет ни малейшего желания бросаться ни в одну, ни в другую сторону. Поэтому, пожалуйста, обращайтесь с оружием аккуратно. Если вы готовы, я открываю.

Я промолчал. В ее взгляде читалась нерешительность. Я не сомневался — она стремилась оттянуть роковой момент. Потом, вздохнув, вставила ключ в скважину. Когда она повернула его, я стремительно подался вперед и ударом ноги распахнул дверь. Ухватив девушку за ворот твидового жакета, я толкнул ее вперед.

Номер был пуст.

Я оттолкнул девчонку от себя с такой силой, что она, едва устояв на ногах, ухватилась обеими руками за изголовье кровати. Потом я резко обернулся, чтобы меня не могли достать из ванной. Но через открытую дверь было видно, что там тоже пусто. Я слышал, как рядом со мной двигалась Тина.

— Захлопни дверь! — сказал я не оборачиваясь. Послышался звук закрывшейся двери. — Теперь запри ее.

Щелчка ключа в замочной скважине я не услышал. Девчонка стояла, опираясь одним коленом о край кровати, и наблюдала за мной. На ее лице застыло непонятное выражение. Она как будто была до смерти напугана, но в то же время словно с трудом удерживалась от смеха.

— Тина, — позвал я.

Мне никто не ответил. Я отошел на несколько шагов от «Дюймовочки», чтобы она не могла настичь меня в прыжке, и огляделся. Тина исчезла.

Не отрывая взгляда от шестифутовой красотки, я подошел к двери и повернул ручку. Мне показалось, что я слышу звук быстрых, легких, стремительно удаляющихся шагов. В эту минуту моя пленница в твидовом костюме начала подниматься на ноги, и я переключил внимание на нее. Немало достойных мужчин безвременно завершили свой жизненный путь только потому, что не принимали всерьез противников женского пола, обладавших привлекательной внешностью. Я не собирался пополнять их ряды.

— Стой, где стоишь, — приказал я. — Дернешься — станешь трупом.

Она застыла на месте, не сводя глаз с моего двадцать второго, который смотрел ей прямо в сердце. Я рискнул и левой рукой рывком распахнул дверь. Коридор был пуст, если не считать двух предметов, валявшихся на полу за дверью, — коричневой кожаной сумочки «Дюймовочки» и ее журнала «Харпер». Минуту назад обе эти вещи были в руках у Тины.

В какой-то степени они помогли мне сделать определенные выводы. Если кто-то напал на Тину, похитил ее, причем провел эту операцию абсолютно бесшумно, тогда на полу лежали бы и ее собственная сумка, и ее револьвер. Такой вариант представлялся мне абсолютно нереальным. Нет, для самообмана время было неподходящим. Тина скрылась по своей воле, бросив за ненадобностью, как лишний груз, сумочку и журнал. Я нагнулся и поднял их. Затем закрыл дверь и запер ее на ключ.

— Она сбежала от вас, — злобно глядя на меня, сказала «Дюймовочка». Она по-прежнему стояла, опершись коленом о край кровати. — Я видела ее лицо. Она сыта вами по горло и решила спасти свою шкуру. Я не виню ее. Теперь, когда она исчезла, я хочу сказать…

— Не желаю ничего слышать, — сказал я. — Держи язык за зубами, пока тебя не попросят отвечать. Можешь встать.

Она выпрямилась и сказала:

— Вы должны выслушать меня. Я не…

— Говорю последний раз: заткнись или получишь по зубам рукояткой револьвера. — Она попыталась возразить, но я слегка приподнял свой кольт, и она осеклась. — Так лучше. — Я протянул руку за ее сумочкой. Оружия в ней не было. — Мэри Фрэнсис Чатем, — прочитал я на ее удостоверении личности.

Мне показалось, что она снова попыталась что-то сказать, но одумалась и, поджав губы, презрительно посмотрела на меня. Бросив сумочку на кресло, я некоторое время задумчиво разглядывал девицу. Одновременно я пытался восстановить в памяти все, что произошло со мной после того, как мы вошли в номер. Она не могла избавиться от находившихся при ней нежелательных вещей, потому что мои глаза практически не отрывались от нее. Все же подвергать себя лишнему риску не было смысла.

— Сделай шаг вперед и остановись, — приказал я.

Она не сдвинулась с места, с ее губ сорвалось несколько оскорбительных замечаний. Будь на ее месте мужчина, я не задумываясь исполнил бы свою угрозу и выбил ему зубы рукояткой револьвера. Но передо мной стояла женщина, к тому же напоминавшая мою жену. Поэтому я просто ударил ее. На ее лице застыла гримаса боли. Я причинил ей страдания, но и мне это не доставило удовольствия.

— Четыре нелегких года я занимался этим ремеслом. Мне хорошо знакомы женские уловки, попытки пустой болтовней отвлечь внимание. В любом случае я не поверю ни единому твоему слову. Поэтому не трать попусту время. В следующий раз, когда ты без разрешения откроешь рот, недосчитаешься нескольких зубов. Ясно? — Она не ответила, и я повторил: — Ясно?

— Да, — прошептала она, продолжая глядеть на меня с ненавистью. — Ясно.

— Отлично. Тогда шаг вперед и никаких комментариев.

Она шагнула вперед. Теперь расстояние между ней и кроватью было достаточно велико, и я мог спокойно обыскать ее, не опасаясь, что она выкинет какой-нибудь фокус. При ее сложении и соответствующей подготовке она могла на равных схватиться врукопашную с представителем сильного пола.

Я выпрямился и хмуро посмотрел на нее. Передо мной стояли две проблемы.

Одна из них — внезапное дезертирство Тины. Теперь, размышляя об этом странном эпизоде, я подумал, что она, в сущности, предупреждала меня, обратившись ко мне со словами: «Если нам придется расстаться, не проклинай меня! Выбора у меня не было». Она сказала что-то в этом роде. За всем этим могло скрываться нечто более серьезное, но в данный момент я предпочитал не вникать, в чем оно заключалось. Важнее было решить, что делать сейчас, как действовать дальше без Тины.

Второй была проблема стоявшей передо мной девицы. За ней — я был уверен — таился ловкий, опасный человек, способный рассчитывать свои действия. Сегодня я недооценил его, предположив, что он заманивает меня в примитивную ловушку. Его план был намного сложнее, коварнее, но в чем конкретно он состоял, я не знал. Размышлять над этим сейчас тоже не было времени. Я сказал:

— Раздевайся.

— Что?

— Снимай одежду.

— Но…

Я переложил револьвер в левую руку, а правой вынул из кармана нож. Потом резким взмахом кисти раскрыл его.

— Нет, — сказал я, увидев ее расширившиеся от ужаса глаза. — Я не собираюсь сдирать с тебя шкуру. Такой необходимости пока нет, хотя у меня богатый опыт: я свежевал животных от кролика до лося и медведя. И если понадобится, я без проблем сдеру с тебя одежду. Только тогда ты больше не сможешь ее надеть. Лучше разденься сама.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом она опустила глаза и начала расстегивать пуговицы не кофточке. Немного поколебавшись, она сняла ее и положила на ковер возле своих ног. Еще нерешительнее она расстегнула крючки и молнию на юбке. Отложив в сторону нож, я переложил револьвер в правую руку. Я прилично стреляю и левой — нас натаскали на стрельбе во всех возможных положениях и вариантах, — но было это много лет назад.

— Опусти юбку, — сказал я, видя, что она продолжает цепляться за эту существенную деталь своего наряда. — И пошевеливайся! Я не покушусь на твое белое тело, но если ты продолжишь свой стриптиз, во мне могут пробудиться низменные инстинкты.

Покраснев, она стала раздеваться быстрее. Как я и предполагал, ее белье было практичным, но простым и непривлекательным: ни вышивки, ни кружев, ни нейлоновых манжет, способных подогреть воображение мистера Чатема, если таковой вообще существовал и если у него было воображение.

Тем не менее фигура у нее была безукоризненной, хотя, если так можно выразиться, она больше подходила манекенщице, чем любовнице. При виде ее у меня зачесались руки. Но только по фотокамере.

— Ладно, — велел я, — а теперь отойди в сторону. Сюда!

Не глядя мне в лицо, она отступила на два шага в сторону. Что ж, приятно иногда встретить скромную женщину, стеснявшуюся обнажать свое тело… Впрочем, я старался не думать о подобных вещах.

— Руки за спину. Нагнись.

Она наклонилась, и я провел пальцами по ее волосам. Я обнаружил лишь небольшую шишку, виновником которой был сам. Под мышками и в иных тайничках ее тела я тоже ничего не обнаружил. Не знаю, где они ее откопали, но мне она представлялась чуть ли не патологическим случаем. Ей следовало серьезно поработать над собой, прежде чем браться за ответственные задания. Во всех других отношениях она вела себя безупречно, но разве позволительно использовать агента — мужчину или женщину, — который почти умирает от застенчивости, когда его обыскивают?

Я приказал ей повернуться лицом к стене, опереться о нее обеими руками и наклониться вперед. В таком положении она и стояла, пока я тщательно обыскивал ее одежду.

Меня интересовала капсула цианистого калия, с которым не расстаются многие агенты секретной службы. Я тщательно проверил все швы, но не нашел ничего, даже лезвия бритвы.

— Отлично, — резюмировал я, — можешь одеться. — Она не сразу поняла смысл сказанного. Я повторил более мягким тоном: — Все в порядке. Кошмар позади, можешь напялить свое барахлишко.

Она не произнесла ни слова, пока не надела нижнюю юбку. Частично прикрыв наготу, она вновь обрела способность говорить.

— Надеюсь, найдется человек, который вас пристрелит, — переведя дыхание, произнесла она. — Надеюсь, что вы будете умирать медленно. А теперь можете бить меня.

— Все в порядке, малютка. Выпустила пары, и отлично. Во всех отношениях ты безупречна, кроме одного: нельзя краснеть и смущаться, когда старичок вроде меня, которому на тебя ровным счетом наплевать, видит тебя голой… Считай это бесплатным советом, который профессионал дает профессионалу.

— Почему вы считаете, что я…

— Ты допустила две ошибки, Чатем, вернее, дважды совершила одну и ту же.

— Мне непонятно, о чем вы говорите.

— Думаешь, я садист? Нет! Я не режу на кусочки молодых особ ради удовольствия.

Она заморгала. Практически каждый может выдать себя какой-нибудь мелочью, пустяком, но особенно характерно это для молодых агентов, нуждающихся в дополнительном натаскивании. Моя малютка тоже не лишена этих недостатков. Потерев рукой травмированный бок, она спросила:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — ответил я, — что экзамен ты не выдержала. Ты должна была закричать. Милая, невинная беззащитная девушка, которой неожиданно воткнули перо в бок, подпрыгнула бы до потолка и завопила, что ее убивают прямо в вестибюле отеля.

И второе: когда я ударил тебя по голове рукояткой револьвера, ты не схватилась рукой за ушибленное место, как поступил бы любой нормальный человек. Да, конечно, ты уже подняла руку, но в последний момент вспомнила, что на тебя наведен револьвер и резкое движение может спровоцировать выстрел. Испугалась, что меня подведут нервы… Ну как, нравится тебе моя проницательность?

Я наблюдал за ней. Ее веки слегка подрагивали — здесь ей тоже не мешало поработать над собой. Она облизнула пересохшие губы:

— Не знаю, о чем вы говорите. Если бы вы выслушали меня…

Зазвонил телефон. Она не сразу повернула голову в сторону аппарата — еще один серьезный прокол. Не ожидая звонка, она подпрыгнула бы при первом же звуке.

Мы стояли друг против друга, а телефон на тумбочке между двумя кроватями продолжал трезвонить. Когда звонки прекратились, я сказал:

— Все продумано до мельчайших деталей, детка. Сначала нам показали преследовавший нас автомобиль, который мы должны были узнать, встретив вторично. Это, как и было задумано, насторожило нас. Затем здесь, в вестибюле отеля, нам подсунули тебя. Поскольку наша первая встреча состоялась только вчера, я не мог тебя не заметить. Конечно, я мог запаниковать и пуститься в бега — думаю, такую возможность они допускали. Но я человек смелый и не всегда предсказуемый, я мог совершить нестандартный поступок, скажем, захватить тебя в качестве заложницы или источника информации. Поступи я так, и их план сработал бы. А где бы я тебя укрыл? Естественно, у себя в номере.

Она молчала. И вообще в отеле царила мертвая тишина, но я чувствовал, как сужается круг. Времени для принятия решений оставалось все меньше.

— Не знаю, почему они начали действовать в центре города, когда вокруг толпа людей, в том числе и полицейских. Они могли легко расправиться с нами еще по пути сюда. Но можно не сомневаться, что на это имелись веские основания. Ты получила четкие инструкции: как можно дольше разыгрывать из себя невинную овечку. Мы убедимся, что ты не вооружена, и вообще, разве может представлять опасность девушка, способная так краснеть? Затем раздастся телефонный звонок. Если я сниму трубку, мне ответят, что ошиблись номером, однако для тебя телефонный звонок означает сигнал готовности. Потом постучат в дверь, прозвучат угрожающие голоса, или в замочной скважине заскрипит ключ. И когда все наше внимание сконцентрируется на двери, когда мы забудем о тебе, ты выхватишь неведомо куда запрятанный револьвер и ткнешь его мне в спину. Так где же он, Чатем? — Я обвел взглядом комнату. — Где? Куда его спрятали, пока мы ездили по магазинам? И прятали ли вообще? Ведь в комнате уже есть один револьвер. Не сомневаюсь, они его нашли, устроив обыск в номере. Им нужно было лишь сообщить тебе, где он находится.

Не спуская с нее глаз, я боком подошел к стоявшему возле окна креслу. Дрогнувшие веки снова подвели ее, когда моя рука скользнула под мягкое сиденье. Я вытащил тупорылый револьвер, который сунул туда перед поездкой в магазин, револьвер, принадлежавший некогда Барбаре Херрере.

Только теперь выражение лица девушки изменилось. Когда она заговорила, другим был и ее голос — твердым, решительным. Она уже не казалась испуганной юной невестой, попавшей в кошмарную ситуацию.

— Мистер Хелм…

Я ухмыльнулся:

— Итак, тебе известно, как меня величают.

— Конечно известно, — быстро проговорила она. — Я знаю даже вашу кличку — Эрик. Я все время пытаюсь сказать вам… Да-да, вы не ошиблись насчет меня, но вы должны меня выслушать, вы не можете…

Это была старая как мир отчаянная попытка заговорить противника, затуманить болтовней его мозги перед наступлением последней, решительной минуты. Так отвлекают внимание соперника при стрельбе по мишеням, при игре в гольф и даже в шахматы. Но в нашем деле такие номера не проходят. Конечно, и среди нас попадаются доверчивые идиоты, но у меня не было ни времени, ни желания разбираться, говорит она чистую правду или бесстыдно лжет.

Я сказал:

— Если ты отойдешь от двери и ляжешь на пол, я постараюсь не задеть тебя пулей, когда в номер вломятся твои друзья.

Она яростно выкрикнула:

— Вы не понимаете! Вы совершаете ужасную ошибку, отказавшись выслушать меня! Дело обстоит совсем не так, как вы думаете, вы ни в коем случае не должны стрелять…

— А кто собирается стрелять? — спросил я. — Если никто в эту дверь не войдет, никто и не пострадает. Хочешь, чтобы твои друзья остались в живых? Так предупреди их, чтобы они отказались от своих планов.

— Я не могу! — с отчаянием крикнула она. — Они уже…

Кто-то вставил ключ в скважину. Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание и убедился, что оба револьвера неподвижно замерли — один в правой, другой в левой руке. Я чувствовал, как во мне растет напряжение, предвкушение чего-то необычайно важного, близкого, опасного и вместе с тем манящего и желанного. Я не испытывал подобного чувства с момента окончания военных действий в Европе, в нем было даже что-то сексуальное, хотя оно имело прямое отношение к смерти, а не к продолжению жизни. Девчонка оцепенело уставилась на меня, словно я внезапно превратился в великана двенадцати футов ростом, хотя мужчина действительно будто чуточку подрастает, готовясь убить себе подобного.

— Давайте, ребятки, входите, не стесняйтесь! — пробормотал я, наблюдая за дверью. — Папочка ждет вас! Приходите и получите свое.

Мэри Фрэнсис Чатем метнула отчаянный взгляд в сторону открывавшейся двери, издала душераздирающий крик и ринулась на меня. Я ждал этого. Ее поступок не явился для меня неожиданностью. Я был готов встретить ее…

Сейчас все будет кончено. С пулей в голове она рухнет на пол. Главное для меня — как поступить с первым, кто сунется в дверь, чтобы он надежно заблокировал дорогу идущим следом… Внезапно я понял, что не в состоянии застрелить ее. Я стоял, глядя на нее как последний дебил. Я не ощущал ни малейшей дрожи в руках, но мой палец отказывался нажать на проклятый спусковой крючок. Долгие годы безоблачной мирной жизни и сходство девушки с Бет подвели меня.

Она с неистовством самоубийцы налетела на меня, как таран, отбросив к стене. Теперь вопрос стоял уже не о том, пристрелить ее или нет, а о том, как избежать в этой отчаянной схватке случайного выстрела одного из двух пистолетов, которые я не выпускал из рук, чтобы меня самого не поразила пуля.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Мак.

Разумеется, я сразу узнал его. Такие люди, как он, навсегда остаются в памяти. Какой-то миг я не мог понять, что ему здесь нужно. Самые нелепые, самые фантастические мысли промелькнули у меня в голове. Потом ко мне вернулась способность мыслить логически. Тина исчезла, появился Мак. В итоге получалось то, чего и следовало ожидать.

Ко мне вернулось хорошее настроение. Я не предавался размышлениям о причине исчезновения Тины, но теперь мне было приятно сознавать, что она не бросила меня, а отправилась за подкреплением.

— Мак, ради Бога, заберите от меня эту фурию, пока нечаянно не выстрелил один из револьверов, — сказал я.

Закрыв дверь, он шагнул вперед, ловко ухватил девицу Чатем сзади и оторвал ее от меня. Мне было интересно убедиться, что он знаком с техникой рукопашного боя. В годы войны многие считали Мака неспособным скрутить даже тщедушного подростка, несмотря на его гениальность в подборе кадров и планировании операций.

— Все в порядке, мисс, — сказал он. — Ведите себя пристойно.

Мэри Фрэнсис Чатем перестала дергаться в объятиях Мака и стояла молча, опустив голову и тяжело дыша. Вид у нее был непрезентабельный — взлохмаченные волосы падали на лицо, между кофточкой и юбкой сквозь порванное белье светилось тело. Однако для женщин-воительниц внешность не самое главное. Жанна д’Арк, в конце концов, тоже взошла на костер растрепанная и с грязными ногтями.

Мне было ровным счетом наплевать, как выглядит эта девчонка. Она помешала мне совершить то, что я намеревался, хотя, как показали события, ее вмешательство принесло определенную пользу. У меня привычка стрелять лишь тогда, когда я вижу цель, поэтому я вряд ли нажал бы на спусковой крючок при появлении Мака. Тем не менее женщина, которая отдает себе отчет в степени риска и все же бросается на человека, угрожающего ей двумя заряженными пистолетами, заслуживает уважения независимо от прически или политических взглядов.

Когда Мак отпустил ее, я внимательно посмотрел на него. Забавно, но он не изменился ни на йоту — тот же худощавый, седовласый мужчина, с которым я попрощался в Вашингтоне, после чего срочно отбыл, чтобы жениться на Бет.

Возможно, он даже носил свой прежний серый костюм. Нет, пожалуй, коротко стриженные волосы белее, а морщины на лице не то юноши, не то старца — резче. Вглядевшись, я отметил, что его серые невыразительные глаза еще дальше отступили внутрь глазниц, хотя они всегда были глубоко посаженными. Абсолютно не изменились только брови — удивительно черные, не подверженные процессу старения. Возможно, правда, он их красил. Во время войны. Мы, его подчиненные, даже спорили на эту тему, хотя в искусственную черноту его бровей я никогда не верил.

— Давненько не встречались, сэр, — сказал я.

Он покосился на револьвер, который я не выпускал из руки:

— Ждешь неприятностей, Эрик?

— Все указывает на них, — откликнулся я. — Я чуть не принял вас за представителя противной стороны, сэр. Тина не сообщила мне, что вы где-то вблизи.

Секунды две поколебавшись, Мак сухо произнес:

— Она и не должна была ничего сообщать.

— Какая глубокая мудрость заключена в ваших словах, сэр! — съязвил я. — Ничто так не повышает настроения ваших помощников, как полная неосведомленность, что они делают и какого черта им это нужно. Может быть, теперь, когда благодаря ей вы вышли из своего тайного убежища, вы снизойдете до объяснения, что же все-таки происходит?

На его лице появилось подобие улыбки:

— Она ничего не сказала тебе?

— Тина? О ней можете не беспокоиться, сэр. Даже в постели она не скажет ни слова, если оно относится к категории запретных. Ее можно безоговорочно рекомендовать на представление к высокому званию «Великой молчальницы». Мне удалось узнать от нее лишь, что кто-то пытается убить Даррелла в Санта-Фе и что здесь, в Сан-Антонио, мы играем роль подсадных уток с целью ввести в заблуждение агентов мирового коммунизма…

Я замолчал на полуслове, Мэри Фрэнсис Чатем подняла голову, а Мак бросил на меня пытливый взгляд:

— Амос Даррелл? Доктор Амос Даррелл? Говоришь, в Санта-Фе именно он является целью преступников?

— Конечно, а разве не так?

Мак не ответил. После недолгого молчания он коротко сказал:

— Мне не было известно, что тебе об этом сообщили. — Он глянул на девушку. — А если сообщили, какое ты имеешь право разглашать секретную информацию в присутствии посторонних?

Я заморгал:

— Какой прокол с моей стороны. Сэр! Похоже, я начинаю забывать требования вашей организации, которые в меня так усердно вдалбливали.

— Придется позаботиться, чтобы она не смогла поделиться этой информацией со своими друзьями. — Он посмотрел на девушку тяжелым взглядом. Та опустила глаза и, убрав волосы с лица, принялась приводить в порядок одежду.

— В общем, у меня уйма вопросов, но они подождут. Визитеры могут явиться в любой момент. Где Тина? — спросил я.

— Неподалеку, — ответил Мак. — Забудь о ней, она действует согласно инструкции.

— Нисколько не сомневаюсь. Буду счастлив тоже получить инструкции.

— Тина не успела ничего сообщить, не было времени. Чего конкретно ты в данный момент опасаешься? — поинтересовался он.

— Не скажу точно, — ответил я. — Кто знает, как они собираются отомстить нам с Тиной? Но у них коварный план, а руководитель операции не новичок в подобных делах.

— Сколько их агентов, по-твоему, участвует в операции?

— Я видел троих мужчин и одну женщину. Молодой парень ковбойского вида с бакенбардами, в черной шляпе. За рулем «плимута». Мужчина постарше, с усами. В джипе. Бело-зеленая машина. И еще один ублюдок, похожий на выпускника Гарварда, Йеля или Принстона в шапочке для игры в гольф. Он вел голубой «моррис-купе», а эта «малютка» играла при нем роль застенчивой невесты. Возможно, их больше, но на поверхность выплыли только эти.

Хмурое лицо Мака сделалось задумчивым.

— В данный момент на их стороне некоторое численное преимущество. Меры уже принимаются, но мне неплохо бы обзавестись оружием. Ты не поделишься со мной? У тебя два пистолета. — Он изобразил на своем лице едва заметную улыбку. — Я давно не принимал активного участия в подобных делах, Эрик. Интересно проверить, на что я еще гожусь.

Я протянул ему тридцать восьмой.

— Держитесь за деревянную деталь, сэр, — почтительно проговорил я. — А чтобы выстрелить, надо потянуть на себя эту маленькую железку.

Он фыркнул и заметил:

— Насколько я помню, ты предпочитал пушки калибром поменьше.

— Это не моя пушка, — ответил я. — Военный трофей, сэр. Она досталась Тине от одного из их агентов — которого ей пришлось ликвидировать.

— О да, — сказал Мак, — агента, который проходил под кличкой Херрера.

— Так точно, сэр.

Он глянул на меня из-под черных бровей:

— Значит, ее убила Тина? Это, пожалуй, все, что нам требовалось знать.

Он поднял тупорылый револьвер и прицелился мне в грудь.

Я смотрел на него, не веря своим глазам.

— Брось револьвер, Эрик. Сегодня он больше тебе не понадобится… Сара, будь любезна, возьми оружие.

Я мог и не спрашивать, кого он называет Сарой. Это была та высокая девушка, которая сейчас находилась вместе с нами в номере и была известна мне как Мэри Фрэнсис. Черт возьми, я предполагал, конечно, что чей-то изощренный ум направляет ход событий, но что за этим Мак… Нет, только не он!

Все же подсознательно я, вероятно, что-то подозревал, потому что подобный поворот событий до конца парализовал мою способность мыслить. Полагаю, частично это заслуга Мака — благодаря безжалостной муштре, через которую мы прошли в военные годы под его руководством. Нас, в принципе, невозможно захватить врасплох. Через десяток-другой секунд мой мозг и нервная система вновь функционировали нормально. Я глянул на маленький револьвер со смотрящим на меня неприятным черным отверстием, потом перевел взгляд на Мака и усмехнулся:

— Чисто сработано, сэр, но вы, конечно, понимаете, что заряженный револьвер я никогда бы вам не отдал. — Фраза вырвалась у меня почти автоматически. Я был по-прежнему далек от понимания происходящего. Однако факт налицо — на меня направили оружие, а в мое сознание прочно внедрили мысль, что подобный недружественный акт требует немедленных ответных мер во всех возможных случаях. Человек, который в вас целится, может и убить; таких людей не следует оставлять без внимания. Неважно, что этому человеку я еще полминуты назад безоглядно верил. Угроза есть угроза; в подобных ситуациях нас учили сначала действовать, а размышлять о содеянном позднее. Именно этот принцип помог многим из нас выжить.

Он сработал и сейчас. На мгновение Мак опустил глаза и посмотрел на оружие. Это была непростительная ошибка. Ситуация напоминала детскую игру, когда кто-то говорит: «Нет, ты только глянь, кто у тебя за спиной!» Если в нее играют взрослые, кто-то может нажать на спусковой крючок и дело закончится трупом.

Следует позаботиться лишь о том, чтобы на полу лежал не ваш труп.

Мак сказал, что давно лично не участвовал в операциях. Полагаю, многие винтики его машины заржавели. Итак, он опустил глаза. Кольт был по-прежнему у меня в руке, его дуло смотрело вниз. Конечно, я мог застрелить Мака. Я не сделал этого не из-за сантиментов — мне было не до них, — а по чисто практическим соображениям. Кольт двадцать второго калибра не гарантирует, что ваш противник непременно станет покойником, для этого у пушки не хватает убойной силы. Оружие Мака намного мощнее. Он мог изловчиться и выстрелить. Поэтому ударом своего револьвера я просто выбил тридцать восьмой из его руки.

Его реакция была стремительной. Приемом «на ключ» он захватил кисть моей руки, державшей кольт. Не скажу, что захват был мастерским, но он побудил «Дюймовочку» к незамедлительным действиям. Она метнулась ко мне, схватила револьвер за ствол и резко повернула. Выстрела не последовало лишь потому, что оружие стояло на предохранителе. Мне пришлось выпустить револьвер, иначе мой палец переломился бы. Однако Маку недоставало ни массы, ни энергии молодости, чтобы удержать меня. Я легко оторвался от него и что было сил толкнул в грудь повисшую на мне Мэри Фрэнсис, оказавшуюся Сарой. Она грохнулась спиной на пол, а мой двадцать второй закатился под кровать.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались люди, но Мак был ближе, и прежде всего я должен был позаботиться о нем. Он пытался что-то сказать. Не знаю, что было у него на уме и зачем он собирался тратить время на разговоры. Я разочаровался в нем. Ему следовало придерживаться той системы, которую он сам разработал. Я сделал ложный выпад, отбил руку Мака и рубящим ударом свалил его, словно дерево. Девица на полу что-то кричала. Я никогда не встречал такой шумной банды заговорщиков.

Можно было подумать, что идет соревнование между радио- и телекомментаторами — кто кого перекричит.

Мак лежал у моих ног, затылком ко мне. Ударом ноги я мог без труда прикончить его, хотя в носке моего ботинка и не было свинчатки, которую во время войны мы помещали в обувь. Девица отчаянно взывала о помощи, вломившиеся в дверь неизвестные личности устремились ко мне, и времени разделаться с Маком у меня не хватило.

Они навалились на меня прежде, чем я успел вытащить из кармана нож. Я слишком много времени затратил на Мака и не сумел должным образом подготовиться к схватке с ними. Их было много, слишком много, я знал, что мне с ними не справиться. Мне ничего не оставалось, как схватить за горло первого бросившегося на меня подонка. Я держал этого недоумка, прикрываясь им, как щитом, и выдавливая из него жизнь. На меня сыпались яростные удары — по голове и по спине, но я не обращал на них внимания. Я презирал избивавших меня мерзавцев. Если я не в состоянии разделаться со всеми, а в этом я был почти уверен, мне вполне по силам прикончить хотя бы одного. Мы вместе рухнули на поя. Внезапно я почувствовал, что он ускользает из моих рук. Ясно, что его пытаются спасти сообщники, потому что у самого этого выродка сил уже не оставалось… Ладно, пусть. В церковном хоре в следующее воскресенье ему уже не петь. Впрочем, как и мне…

Очнулся я на одной из стоявших в номере кроватей. На другой кто-то хрипя хватал воздух. Не скажу, что состояние его здоровья не беспокоило меня. Оно было вопросом моей профессиональной гордости. Сегодня я проявил себя не слишком сообразительным. Я был жалостлив и доверчив, меня обвели вокруг пальца и положили на лопатки. Но утверждать, что не понесли потерь, они не могут. Приоткрыв глаза, я увидел склонившегося надо мной Мака. Похоже, мои руки не оставили следов на его физиономии. Что ж, это не так уж плохо, я не испытывал к нему ненависти.

Этому он тоже нас научил. Он говорил, что ненавидеть врагов значит впустую тратить энергию и время. Врагов надо убивать.

— Чертов псих! — негромко проговорил он. В его голосе звучали знакомые собственнические нотки. Мне даже показалось, что он произнес эти слова с гордостью. Хотя, скорей всего, мне это просто померещилось. — Память часто подводит, — продолжал он, — мне следовало помнить, что я имею дело с человеком военного призыва, а не со сворой этих изнеженных дебилов. Я совершил ошибку, когда начал угрожать тебе револьвером… Как ты себя чувствуешь?

Думаю, время не подходило для описания нестерпимой боли во всем теле. Я прошептал:

— Буду жить. Не знаю правда, как долго.

Он улыбнулся:

— Ты стал добреньким, Эрик. Повалив на пол, ты должен был меня прикончить.

— Не успел.

Он удовлетворенно фыркнул:

— Зато ты чуть не свернул шею молодому Чатему.

— Приношу извинения, что не довел дело до конца. В следующий раз постараюсь сделать лучше.

— Мне следовало обрушить на тебя поток ругательств. Мы работали вместе четыре тяжелых военных года, Эрик. Неужели ты мог подумать, что я… — Он замолчал. — Беру обратно свой вопрос. Повторяю, я признаю ошибку, револьвер был ни к чему. В конце концов тебя учили хватать за горло того, кто тебе угрожает. Как это делают свирепые псы.

Я прошептал:

— Что вы пытаетесь объяснить мне, сэр?

— Пошевели мозгами, Эрик. Сейчас ты в собственном номере, в одной из лучших гостиниц Техаса. Ты слышал истошные крики, оглушительную ругань. Но где же служба безопасности отеля? Где полиция? — Я наблюдал за ним, не говоря ни слова. Он продолжал: — Разве похоже, что я работаю на тех, о ком ты думаешь? Ведь мне во всем помогает не только администрация отеля, но и городские власти. Мы договорились, что номера по обе стороны от твоего будут свободны, чтобы избежать несчастных случаев с постояльцами. То же с помещениями под твоим номером и над ним. Именно поэтому мы решили взять вас здесь, только в отеле мы могли полностью контролировать ситуацию. На улице вы могли попытаться бежать, мы начали бы преследовать, и от стрельбы пострадали бы невинные люди. Вначале мы хотели войти в контакт с тобой и заручиться твоей поддержкой, но кто знал, как ты себя поведешь. А кроме того, ты все время был не один. Поэтому мы и решили брать вас вдвоем. Я рад, что все получилось удачно. Я опасался, что тебя придется убить.

Я облизнул губы, продолжая внимательно наблюдать:

— Извините, что заставил вас волноваться.

Он усмехнулся:

— В ФБР считают, что твое поведение в этом эпизоде не было безупречным. Именно поэтому я счел необходимым записать на пленку некоторые твои высказывания… Да, мы установили микрофон в твоем номере. — Он покачал головой, будто осуждая самого себя. — Нет, не подумай, что я всеведущ. Если честно, я был не вполне уверен, с кем ты, на чьей стороне. В конце концов, она очень красивая женщина. Ей удавалось склонить к предательству и других мужчин.

— Тина? — прошептал я.

Он глянул на меня сверху вниз:

— Эрик, если привлекательная женщина подает тебе сигнал пятнадцатилетней давности и рассказывает правдоподобную историю… Тина покинула нас через три недели после твоего ухода, то есть сразу по окончании войны. Мы расстались с ней в Париже. С тех пор у нас не было контактов с ней. Скорее наоборот, имеются все основания подозревать, что контакты у нее установлены с другими… В следующий раз, когда кто-нибудь попытается вовлечь тебя в преступные действия от моего имени, прежде чем принимать решение, установи связь со мной.

— Я так и поступлю, — сухо сказал я, — только не забудьте оставить мне визитную карточку с адресом и телефоном.

Он вздохнул:

— Что ж, критика справедлива. — Он немного помолчал. — Ты веришь мне?

— Конечно, верю. Полагаю, что верю.

Я устал и не желал об этом говорить. Сегодня вечером я не хотел больше думать о Тине. О ней я подумаю завтра.

Утром я проснулся в своем номере один. В окно светило солнце. Комнату привели в порядок, и она выглядела уютной и аккуратной, словно накануне здесь не бушевала баталия.

Вторая прибранная постель была свободна. Мне, словно сквозь туман, вспомнилось прибытие санитаров, которые отвезли лежавшего на ней человека в больницу для капитального ремонта гортани и горла. Подобный казус должен был вызвать у меня горькие переживания. Еще бы — способному и патриотически настроенному молодому человеку оказывают из-за меня срочную медицинскую помощь. Однако, как я уже упоминал, мы никогда не отличались высоким командным духом. Этому недоумку следовало хорошенько пошевелить мозгами, а потом уже подставлять шею малознакомому человеку. Кроме того, владей он хотя бы элементарными навыками борьбы, он знал бы как освободиться от захвата либо молниеносным движением сцепленных рук, либо просто растопыренными пальцами. Не моя вина, что он запаниковал и забыл азбучные истины.

В ретроспективе все дело выглядело нелепым до абсурда, причем моя роль была не менее идиотской, чем роли других.

Что ж, нельзя всю жизнь совершать гениальные поступки, хотя я признавал, что у некоторых людей голова работает лучше, чем у других.

В дверь постучали, и, прежде чем я успел ответить, в номер вошел Мак. За ним проследовал еще один тип. Он прикрыл за собой дверь и повернул ключ. Незнакомец произвел на меня впечатление человека, который приступает к обсуждению дел, лишь убедившись, что его никто не подслушивает. Поскольку Мак упомянул о микрофоне в моем номере — а предполагать, что его убрали, у меня не было оснований, — его внимание к замкам и дверям не произвело на меня особого впечатления.

Спутнику Мака, на мой взгляд, было под пятьдесят, хотя он прекрасно сохранился — мощный, широкоплечий, фигура университетской футбольной звезды, к которой прожитые годы добавили лишние фунты. Его угловатая физиономия слегка напоминала лицо Линкольна, о чем ему, несомненно, не раз говорили.

Я с интересом отметил про себя, что у него в руках меховая накидка Тины, аккуратно сложенная пополам. Наверно, это был ключ к какой-то тайне, но к какой именно, я гадать не собирался. Возможно, ее сняли с тела Тины — живого или мертвого, — или она сама бросила ее, убегая от преследователей. Зачем накидку принесли в мой номер и положили на постель так, чтобы я не мог ее не заметить, выяснится, вероятно, позже. Я не стал тратить умственную энергию, решив дождаться, когда мне сообщат дополнительные факты.

Я глянул на Мака:

— Входить без приглашения невежливо. Мой номер — не общественный сортир.

Мак проигнорировал мое справедливое замечание:

— Со мной мистер Денисон, он выразил желание повидать тебя, Эрик. Покажи ему свое удостоверение, Денисон, пусть все будет официально.

Джентльмен, похожий на Линкольна, предъявил документы, оформленные весьма впечатляющим образом, хотя в принципе при наличии соответствующих приспособлений их можно легко изготовить в домашних условиях.

Я сказал:

— Чудесно. Мы познакомились. Что дальше?

— Он хочет задать тебе пару вопросов, — пояснил Мак. — Говори все, буквально все, что знаешь. Между организацией мистера Денисона и нашей секретов не существует.

Мне понравилось слово «нашей». Оно означало, вероятно, что я снова в их рядах, по крайней мере на данный момент.

— Буквально все? — переспросил я.

— Буквально.

— Понятно. Что вас интересует, мистер Денисон?

Как и следовало ожидать, его интересовало все случившееся со мной с момента появления Тины в доме Даррелла. Я рассказал ему о своих приключениях со всеми подробностями. Он не поверил ни единому слову. Нет, он не считал, что я лгу. Но был уверен, что я не говорю правды. Короче, он предпочел не выносить окончательный вердикт. Пока он лишь собирал информацию — так доктор берет пробы крови и мочи для анализа.

— Отлично, — изрек он после продолжительного молчания. — Основное нам известно. Вы утверждаете, — он сверился с записями, которые делал в моем присутствии, — что эта женщина показала вам членский билет некой подрывной организации?

— Да, по ее словам, она обнаружила его в вещах убитой девушки.

— Возможно, это был ее собственный билет. Вы случайно не помните его номер?

— Нет, но на нем стояло имя Долорес.

— Наверное, у вас не было возможности внимательно разглядеть фото, иначе вы поняли бы, что это не мисс Херрера.

— Возможно, — согласился я. — Они обе брюнетки и примерно одного роста. Конечно, глаза у них непохожие. — Я подумал, что описать глаза Тины — не простая задача.

— Вы говорите, ее труп спрятан в шахте Сантандер?

— Да. Вы можете связаться с Карлосом Хуанесом из Серрилоса, он подскажет, как туда добраться. Советую ехать на джипе или иной машине с двумя ведущими мостами.

— Мне кажется… — начал Денисон и замолчал в нерешительности.

— Да?

— Мне кажется, вы впутались в это дело, не подумав. Трудно представить, что респектабельный женатый человек с тремя малолетними детьми позволил уговорить себя…

Мак отрывисто бросил:

— Теперь с ним буду беседовать я, Денисон. Спасибо, что пришел.

— Да, — сказал Денисон, — конечно, конечно.

Он удалился с довольно чопорным видом. Мак проводил его до двери и запер ее за ним на ключ. Потом он подошел к висевшей на стене картине, приподнял ее и сорвал микрофон. Бросив его в мусорную корзину, он обернулся ко мне:

— Ты везучий, Эрик. Даже не представляешь, до какой степени.

Я бросил взгляд на дверь, в которую вышел Денисон:

— Нетрудно догадаться. Он предпочел бы видеть меня в тюрьме.

Мак покачал головой:

— Я имел в виду не его, хотя о Денисоне тоже не следовало забывать. — Он сел в ногах постели и погладил нежный норковый мех. — Ей удалось покинуть отель, но на улице ее сразу опознали. У нее забрали пистолет и велели положить руки за голову. Там, по всей видимости, и был спрятан миниатюрный нож…

— Я не знал, что он у нее имеется. Наверное, она сняла его с трупа, когда я отвернулся. — Мое лицо исказила гримаса боли. — Но метание ножей — не ее стихия. Могу поспорить, она никого не прикончила.

— Да, но одному из оперативников Денисона накладывают сейчас швы на лицо, хотя ранение не из разряда серьезных. Другому она ухитрилась набросить на голову меховую накидку. Когда он вновь обрел способность видеть, ее уже не было поблизости. Можно сказать, что на этот раз мы сыграли вничью. Ей удалось скрыться, но ты остался жив и способен нам обо всем рассказать.

Некоторое время я смотрел на него. Он молчал. Затем я задал вопрос, которого он ждал:

— Что вы имеете в виду под словами «на этот раз»?

— О, подобными приемами она пользовалась и раньше, делая вид, будто выполняет мой приказ. Но другие поверившие ей кретины ничего не смогли нам рассказать: когда она с ними расставалась, все они были уже трупами. — Он коротко глянул на меня: — Она обошла всех наших агентов, Эрик, с которыми работала во время войны. Поразительно, как легко они соглашались на новую авантюру, хотя многие были обременены семьями. Когда мне стали ясны правила игры, я послал людей предупредить всех, кто имел с ней контакты в военные годы. Херрера, к сожалению, опоздала. — Он сделал паузу. — Тину надо найти, Эрик. Она причинила достаточно вреда. Я хочу, чтобы ты отыскал ее и остановил. Навсегда.

Когда я оплачивал гостиничный счет, служащая в окошке кассы приветливо улыбнулась:

— Будем рады видеть вас снова, мистер Хелм.

Не знаю, почему после вчерашнего погрома она желала увидеть меня снова. Вероятно, этого не знала и она сама — подобная фраза стала чем-то вроде заклинания для всего обслуживающего персонала не юго-западе.

Я ехал на север от Сан-Антонио. Дорога не была загружена, и я мог предаться размышлениям, не опасаясь оказаться виновником дорожного происшествия. Перед моим мысленным взором то и дело возникала физиономия Мака — ее ни с чем не сравнимое выражение, когда я послал его к дьяволу. В его поведении мгновенно произошла разительная перемена — он сразу перестал быть благодушным, улыбающимся Маком мирного времени.

Но что он мог сделать? Обратиться к Денисону, чтобы тот послал людей арестовать меня? Нет, подобный вариант его явно не устраивал. Объяснив, как с ним связаться на случай, если я передумаю, он удалился из номера, не произнеся больше ни слова. Злополучную норковую накидку он оставил на моей кровати. Сейчас она находилась в багажнике моего пикапа, который поглощал милю за милей великолепного шоссе с четырьмя полосами движения в каждую сторону. Благодаря накидке, Тина словно оставалась со мной. Вероятно, это входило в планы Мака — оставить ее по забывчивости он попросту не мог. Вещь была ценной, и Мак, по всей видимости, был уверен, что я не продам ее, не сожгу и не выброшу. Оптимальным вариантом, хотя чрезвычайно маловероятным, для него было, чтобы я разыскал Тину и лично вручил ей накидку. Я знал: если подобное произойдет, он сам или его подручные окажутся неподалеку.

Бог с ним, это его проблема, скорее, даже проблема Тины. Если она желает вернуть свои меха, пусть найдет меня. А если Маку нужна Тина, пусть не упустит этот момент. Я не желаю быть охотничьим псом, натасканным на дичь, или мальчиком, доставляющим товары на дом. Я провел эксперимент с возвращением в свое героическое прошлое, и успехом он не увенчался.

Я предпочитал оставаться мирным писателем, занятым сбором материала для очередного опуса, заботливым отцом и верным мужем, хотя последнее после того, что случилось, вызывало некоторые сомнения.

Я съехал с автострады на узкую грунтовую дорогу, с которой мне было удобней знакомиться с окружающей местностью. Ночь я провел в машине. Весь следующий день лил проливной дождь. Если кто-то преследовал меня не в джипе, а в легковом автомобиле, я мог ему лишь посочувствовать. Местами мой грузовичок с двумя ведущими мостами и цепями на колесах с великим трудом продирался сквозь глинистую жижу. Тем не менее я чувствовал себя уверенно. Огромное преимущество подобных машин в том, что не надо беспокоиться о колесах — они не отвалятся, если дорога окажется не идеально ровной и сухой.

Я проезжал одну реку за другой, и в моих ушах сладкой музыкой звучали имена и названия, от которых неотделима наша история — Тринити, Колорадо, Бразос. Небо прояснилось. И я сумел сделать несколько снимков. Я продолжал продвигаться на север и, миновав Оклахому, вскоре достиг юго-восточной границы Канзаса. На рубеже веков там обнаружили свинец и цинк, после чего десятки тысяч фанатиков перелопатили всю территорию, воздвигнув несчетные холмы серой земли возле заброшенных шахт. Фантастический жутковатый пейзаж; представить, как выглядела здесь поверхность земли в прошлом веке, до нашествия старателей, было практически невозможно.

Выполнив главную задачу — ознакомиться с местностью, я двинулся на запад, хотя мог бы уже возвращаться домой. Однако писателю непростительно, находясь близ таких замечательных городов, как Абилин, Элсуорт, Хейс и Додж-Сити, не поинтересоваться, на что они похожи в действительности.

Абилин оказался пустой тратой времени. Его жителям было глубоко безразлично великое историческое прошлое города, они больше гордились президентом Эйзенхауэром, чем неистовым Биллом Хикоком.

Я, как автор многочисленных вестернов, с трудом понимал их. Элсуорт был маленьким, сонным городком, расположенным в самом сердце прерий. В Хейс я не попал, потому что уже смеркалось, кроме того, для этого пришлось бы сделать большой крюк к северу. Я продолжал двигаться на юго-запад и вскоре после того, как стемнело, оказался в Додж-Сити. Решив, что пора принять ванну и поспать в нормальной постели, я свернул в первый показавшийся мне приличным мотель, привел себя в порядок и отправился в центр города поужинать. Жители Додж-Сити впали в другую крайность — город, по существу, превратился в мемориальный музей добрых старых ковбойских дней. Некоторое время я курсировал взад и вперед по полутемным улицам, мысленно отбирая достопримечательности, с которыми намеревался подробнее ознакомиться утром.

Когда я вернулся в мотель, в номере звонил телефон. Я никого не знал в этом городе, никому не сообщал, что собираюсь сюда приехать, однако кому-то не терпелось со мной поговорить. Прикрыв дверь, я подошел к аппарату и снял трубку.

— Мистер Хелм? — Голос принадлежал управляющему мотелем. — Я видел, что вы только что вернулись. Вас вызывают по междугородному из Санта-Фе, Нью-Мексико. Одну минуту…

Я присел на кровать. Я слышал, как управляющий крикнул что-то телефонистке, потом в пятистах милях от меня тоже зазвонил телефон, и Бет сняла трубку. При звуке ее голоса меня охватило жгучее чувство стыда и вины. Я мог бы, по крайней мере, позвонить ей из Сан-Антонио, как обещал. Правда, пару красивых открыток своим мальчикам я все же послал. На красивых открытках можно ничего не писать.

— Мэтт?

— Да, — ответил я.

— Мэтт, — задыхаясь от волнения, проговорила она, — Бетси пропала! Она играла в нашем садике. Я готовила ужин. Случилось это час назад… Прежде чем я успела поставить в известность полицию, тот мужчина, который был на приеме у Дарреллов, громадный. С неприятным взглядом. Лорис позвонил и сказал, что с ней будет все в порядке, если ты… — Бет замолчала.

— Если я…

— Если ты согласишься сотрудничать с ними. Он велел сказать тебе… сказать тебе, что один человек ждет тебя с вполне конкретными предложениями. Он добавил, что этого человека ты хорошо знаешь… Мэтт, что происходит?

Положив трубку, я некоторое время сидел молча, глядя на аппарат. Наверное, я размышлял, но если вдуматься, то размышлять, собственно, было не о чем. Ход дальнейших событий был ясен. Лорис все подробно объяснил Бет — не только, что сказать мне, но и как со мной связаться. Значит, все последние дни кто-то следовал за мной по пятам. Этот человек и сейчас находился рядом — ему было важно знать, как я поведу себя после разговора с женой.

Мне приказали возвращаться домой, где по прибытии я получу дополнительные указания. Выбора мне не оставили. Они будут ждать донесения своего агента. Я не смогу даже связаться по телефону ни с одним из нужных мне людей. Вполне возможно, что линия прослушивается. От меня требуют, чтобы я сел за руль пикапа и поехал в указанном направлении. Тогда агент позвонит по телефону и сообщит, что первый этап операции закончился благополучно.

Поднявшись, я быстро упаковал свои вещи и погрузил их в машину. Когда я ехал через город, нервы у меня были напряжены до крайности.

Я долго не мог установить, преследует меня кто-нибудь или горизонт позади чист. Я увидел его в зеркале заднего вида, лишь выехав за черту города. Его было трудно не заметить. Он вел новую машину с четырьмя фарами, которые, как я считаю, следует категорически запретить. Свет от них идет на двух уровнях. С одного он временно ослепляет водителя идущей впереди машины, а с другого способен спалить ему сетчатку глаза или вывести из строя глазной нерв.

Поэтому я не столько наблюдал за преследователем, сколько делал все от меня зависящее, чтобы не съехать с дороги в кювет. Он же и не пытался скрываться. Включив свои четыре прожектора, он эскортировал меня в стиле худших голливудских киноподелок.

В такой связке мы ехали до первого маленького городка к западу от Додж-Сити, потом он внезапно пропал из вида. Я понимал: ему необходимо передать последнюю информацию, что давало мне крохотный шанс оторваться от него. Прошло долгих пятнадцать минут, потом откуда-то на бешеной скорости вынырнул автомобиль и промчался мимо меня. Это был «шевроле» последней модели.

Я не был уверен, что это мой новый хвост, но он ждал меня на обочине и сразу пристроился за мной. Мы ехали так около шести миль, потом, заглянув в зеркальце, я заметил, как он съехал с автострады и остановился возле придорожного кафе. Немного выждав, я развернул пикап и направился туда же. Машину я поставил на некотором удалении от входа в кафе, а остаток пути прошел пешком. Белый «шевроле» с непогашенными фарами стоял рядом с полудюжиной других автомобилей. В зале было пусто, мой преследователь находился во внутреннем помещении.

Ждать пришлось долго. Не иначе как после доклада по телефону об обстановке он решил выпить чашечку кофе и закусить яблочным пирогом. Когда он вышел из кафе и, остановившись перед дверцей машины, достал из кармана ключи, я встал за его спиной.

Он был профессионалом. Он не шелохнулся, когда дуло моего кольта уперлось ему в позвоночник.

— Хелм? — спросил он секундой позднее.

— Он самый.

— Ты кретин. Я только что разговаривал с людьми из Санта-Фе. Выкинешь какой-нибудь фокус, и твоя дочка…

Я снял пистолет с предохранителя, и негромкий щелчок заставил его мгновенно умолкнуть. Я тихо сказал:

— Не напоминай мне о Санта-Фе, недомерок, меня могут подвести нервы. Экипаж ждет тебя. Идем!

Мы сели в пикап. Он повел машину, а я, устроившись на месте пассажира, не отрывал пистолет от его ребер. Часы показывали всего девять тридцать, когда машина остановилась возле мотеля в Додж-Сити, из которого я только что выехал. Мне не хотелось возвращаться сюда, но это было единственное место, где я мог появиться, не привлекая внимания, поскольку я не предупреждал администрацию о своем выезде. Мне срочно требовалось помещение с телефоном.

— Приподними сиденье, — приказал я ему, когда мы оба вылезли из машины. — Под ним моток проволоки и плоскогубцы.

Я недаром назвал его недомерком. Он был маленького роста, невзрачный, тщедушный. Его тусклые, безжизненные карие глаза походили на дешевые мутные стеклянные шарики, которыми играют дети. Я предупредил, что без малейших колебаний пристрелю его, если он предпримет попытку бежать, после чего вместе с ним прошел к себе в номер. Там я связал его руки за спиной проволокой и ею же обмотал ему лодыжки. Огнестрельного оружия при нем не было.

Сев около телефона, я набрал номер. Трубку на другом конце сняли сразу же, будто Мак знал, что я позвоню именно в эту минуту.

Я сказал:

— Эрик. Около девяти из кафе «Парадайз», что в десяти милях к западу от Додж-Сити, звонили по междугороднему в Санта-Фе, Нью-Мексико. Узнайте номер абонента, возьмите его под наблюдение и сообщите мне.

Я назвал номер своего телефона и положил трубку. Недомерок наблюдал за мной своими невыразительными глазами.

Я сказал:

— Моли Бога, чтобы они установили номер. Иначе я выбью его из тебя.

Он презрительно рассмеялся:

— Рассчитываешь, что я расколюсь?

Достав из кармана нож золингеновской стали, я начал кончиком лезвия чистить ногти. Они были и без того чистыми и в дополнительном уходе не нуждались, но опыт прошлых лет показывал, что на некоторых подонков нож производит неизгладимое впечатление.

— Расколешься, — уверенно сказал я, не поднимая головы.

Больше он не смеялся. Мы продолжали ждать в полном молчании. Спустя некоторое время я взял журнал и, улегшись на кровать, начал листать его. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем раздался телефонный звонок. Я снял трубку:

— Эрик слушает.

Голос Мака сказал:

— Звонили в отель «Де Кастро» мистеру Фрэду Лорингу.

— Или Фрэнку Лорису?

— Описание совпадает.

— Мистер Лоринг один или с ним жена и маленькая дочь? Или только дочь?

Мак молчал. После минутной паузы он сказал:

— Ты согласен помочь?

— Да, — ответил я.

— Помнишь, о чем я тебя просил?

— Да, — повторил я. Выбора у меня не было. Без его помощи мне не обойтись. — Вашей проблемой я займусь.

— Когда?

Я сказал.

— Не торопите меня. Я все помню. Так Лорис сейчас один?

— Да, — сказал Мак, — один.

Я с облегчением перевел дыхание. Я и не предполагал, что все окажется так просто.

— Он не уйдет? Важно, чтобы он был на месте, когда я там появлюсь — днем или ночью.

— Он не уйдет, — сказал Мак. — Свидание с ним у тебя состоится. Но помни, меня интересует не Лорис.

Эти слова Мака я проигнорировал.

— А еще я советую вам направить ко мне в мотель полицейского — присмотреть за управляющим. Если тот подслушивает через коммутатор, у него может разыграться воображение. Перед входом в кафе, о котором я говорил, стоит белый «шевроле». Если вам не нужны лишние вопросы, прикажите отогнать его. И наконец, о водителе «шевроле». Он здесь, со мной. Пришлите человека, чтобы побыл с ним и не подпускал к телефону. Он уже звонил своему хозяину, докладывал обо мне. Его новые звонки вызовут неразбериху.

Мак сказал:

— Когда мы убедились, что к тебе приставлен хвост, я поручил понаблюдать за тобой, ненавязчиво, на расстоянии. Сейчас мой человек в Додж-Сити. Через десять минут он прибудет к тебе.

— И последнее, — сказал я. — Мне нужна скоростная машина. У вас под рукой нет старенького «ягуара» или на худой конец «корвета»?

Мак рассмеялся:

— Ни того, ни другого, но человек, которого я к тебе направляю, прибудет на «плимуте».

Мне говорили, из него выжимают сто тридцать. Такая цифра тебя устраивает?

Я издал притворный стон:

— Это страшилище с плавниками акулы, которое я видел в Техасе? Сойдет, конечно, если нет ничего другого.

Мак сказал:

— Не угробь себя на дороге, Эрик… Мы не ожидали, что у них хватит наглости вернуться в Санта-Фе. Искали в других местах. Лорис не сообщил, что им от тебя нужно?

— С ним разговаривала жена, — ответил я. — Ничего определенного он не сказал, только, что моя дочь в их руках, а для меня у них есть какое-то конкретное предложение.

— Понятно. — Мак умолк. Должно быть, собирался сказать, что бесконечно мне доверяет и как будет ужасно, если я подведу его. — Ладно, — бросил он наконец твердым голосом, — когда доберешься до Санта-Фе, позвони по этому телефону.

Я записал номер и положил трубку. Затем взглянул на своего пленника, сидевшего на полу в углу комнаты. Он сказал с вызовом в голосе:

— Лорис раздавит тебя, как вошь.

— Лорис? — переспросил я. На моем лице появилась садистская ухмылка. — Не будем о покойниках, коротыш.

Он задержал на мне взгляд, хотел что-то ответить, но счел за лучшее промолчать. Вскоре в дверь постучали. Я достал пистолет и открыл. Предосторожность оказалась излишней. За дверью стоял парень в черной шляпе и с бакенбардами, которого я последний раз видел за рулем «плимута». Теперь, правда, он несколько изменил внешность и работал под студента колледжа.

— Пригляди за ним, — сказал я. — Он только выглядит безобидным, а на деле опасней гремучей змеи. — Я кивком указал на связанного бандита. — Не подпускай его к телефону. А если пожелаешь прокатиться на моем грузовичке, вот ключи. И не жми слишком сильно на газ. Пикап не гоночная машина.

— Ты тоже не развлекайся с педалью газа, когда сядешь в «плимут». Тормоза не всегда справляются с этим зверем. Осторожнее на горных дорогах, — откликнулся он.

Кивнув, я вышел из номера. Доброго здоровья на прощание мы друг другу не пожелали.

Пока работник на бензоколонке заполнял бак «плимута», я подкачал колеса. Потом дважды обошел вокруг машины, разминая затекшие ноги и с удивлением оглядывая одно из самых безобразных творений автомобильной индустрии, с которыми сталкивался в жизни. «Плимут» выглядел еще более отталкивающе, чем хромированный «стэйшн-вэгон» моей супруги.

— С вас три сорок, мистер. Масла и воды достаточно. Ну и машина у вас, просто чудо! Не понимаю людей, которые покупают ублюдочные иномарки, когда у нас в Америке делают такие шикарные лимузины.

«Да, автомобиль — дело вкуса», — подумал я. Рассчитавшись, я сел в машину и некоторое время изучал приборную доску. Спустя минуту выехал на автостраду, а еще через двадцать секунд стрелка спидометра переползла за отметку «100».

Это действительно был зверь, а не машина! Меня поразила не столько мощность двигателя — в Америке сейчас практически не выпускают слабосильных автомобилей, — сколько устойчивость. Если внешним оформлением машины занимались люди дешевого вкуса, то над конструкцией трудились талантливые парни, понимавшие толк в технике. Я решил, что попытаюсь уговорить Бет сменить ее «стэйшн-вэгон» на это чудо технического прогресса.

Я вел машину, а мои мысли перескакивали с одного предмета на другой. Думать о главном я не желал. Я уже достаточно размышлял о главном. Я не знал, что делать. Когда наступит нужный момент, мысли у меня в голове путаться не будут.

Я шел с опережением графика, поэтому, увидев открытую придорожную таверну, заглянул в нее выпить чашечку кофе и слегка подкрепиться. Перекусив, я свернул на юго-запад в сторону Тринидада и Ратона. Жаль, что я проезжал эти чудесные места в темное время суток. В прошлые поездки я непременно останавливался на несколько минут на какой-нибудь площадке на заснеженных вершинах Скалистых гор и наслаждался зрелищем расстилавшихся внизу прерий. При этом я пытался представить, что чувствовали наши предки-первопроходцы, стоя здесь в середине прошлого века и глядя на конечную и теперь уже близкую цель своего двухмесячного путешествия.

Я гнал прочь мысль о Бетси так же, как старался не думать о Бет, Лорисе, Тине и Маке. Я просто вел машину вперед, прислушиваясь к гудению мотора, завыванию ветра и шуршанию шин об асфальт. Там, где позволяла дорога, я держал скорость не ниже ста миль в час. За Тринидадом дорога устремилась в горы, в сторону Ратонского перевала и моего родного штата Нью-Мексико. Подъем при таком мощном двигателе не вызвал проблем, но спуск представлял определенные сложности, поскольку все время приходилось жать на тормоза. Когда горы наконец остались позади, нагревшиеся тормозные колодки с трудом замедляли ход машины.

На пересечении дорог к югу от Ратона я свернул в сторону Лас-Вегаса. Да, я не оговорился, именно Лас-Вегаса, потому что у нас тоже есть городок с таким названием. Там я выпил очередную чашечку кофе, закусил яичницей с беконом, а затем снова тронулся в путь. Вскоре начало светать. В пикапе я добрался бы до Санта-Фе не раньше десяти утра, то есть к тому времени, когда и обещал Бет быть дома.

На «плимуте» я оказался там уже в шесть, что оставляло в моем распоряжении достаточно времени для некоторых необходимых мер.

В город я въехал по пустынной грейдерной дороге, подстраховываясь на тот случай, если на автостраде меня кто-нибудь подстерегал. Первая попавшаяся на пути бензоколонка была закрыта, но возле нее стояла стеклянная телефонная будка. Я затормозил, выбрался из машины и набрал номер, который дал мне Мак.

Когда на другом конце провода взяли трубку, я сказал:

— Экспресс из Додж-Сити прибывает на платформу номер три.

— Что? — озадаченно спросил мужской голос. У некоторых начисто отсутствует чувство юмора. — Мистер Хелм?

— Да, Хелм.

— Объект по-прежнему у себя в номере в отеле «Де Кастро», — сказал мой телефонный собеседник. У него был четкий, отрывистый голос делового человека из восточных штатов. — Он не один, с ним женщина.

— Кто?

— Не та, которая могла бы нас заинтересовать. Он подцепил ее в баре. Каковы ваши планы?

— Когда он спустится, я буду сидеть в вестибюле.

— Это разумно?

— Зависит от того, как будут развиваться события. Пусть ваш агент продолжает вести наблюдение. Объект может воспользоваться запасным выходом.

— Я буду там лично, — сказал голос. — А у телефона, по которому сейчас говорю, останется дежурный. Если вам потребуется связаться с нами, он передаст ваше сообщение.

— Отлично, большое спасибо.

Положив трубку, я достал еще один десятицентовик и набрал следующий номер. Бет ответила почти сразу.

— Доброе утро! — сказал я.

— Мэтт, где ты?

— В Ратоне, — ответил я. Вполне возможно, что наш разговор подслушивали. — В горах у моего пикапа сломался карданный вал, наверное, я его где-то стукнул. Но я договорился с одним человеком, и он одолжил мне свою машину. Я выезжаю, как только положу трубку. — Таким образом я объяснил наличие «плимута» на тот случай, если кто-нибудь наблюдал за мной и видел, что я выехал из Додж-Сити в чужой машине. Есть новости? Дополнительные инструкции для меня?

— Нет.

— Спала?

— Очень мало, — ответила она. — Разве я могу уснуть?

— Я чувствую себя так же. Ладно. Если позвонят, скажи ей, что из-за поломки машины я подъеду чуть позже.

— Ей? — переспросила Бет.

— Да, на этот раз позвонит женщина, — сказал я, надеясь, что окажусь прав.

Она была испано-американкой, смуглой, темноволосой, с манящим взглядом, но пик ее юности уже миновал, у людей ее племени он быстротечен. На ней был короткий жакет из искусственного меха, надетый поверх желтого свитера и узкой серой юбки с оборкой из множества мелких складок внизу. Когда девушки ее профессии наряжаются в узкую юбку, а случается это нечасто, юбка всегда оказывается на несколько дюймов длиннее, чем надо. При этом чем заманчивей взгляд девицы, тем длиннее юбка, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот.

Эта красотка в юбке с перехватом ниже колен напоминала стреноженную лошадь. Неторопливо прошествовав через вестибюль, она скрылась за входной дверью. Вскоре появился мужчина.

Подойдя к киоску, он спросил газету. У него был четкий, отрывистый голос делового человека из восточных штатов, который я только что слышал по телефону. Мужчина был хорошо сложен, выше среднего роста, в сером костюме, слишком молод, слишком красив и, на мой взгляд, слишком коротко пострижен. Он олицетворял современного блюстителя порядка, неплохо разбирающегося в законах и бухгалтерской отчетности, а также в приемах дзюдо и стрельбе. Я чувствовал, что мы с ним не сойдемся во взглядах. Я ощущал это шкурой.

Проходя мимо меня, он, не повернув головы, изобразил что-то вроде легкого наклона, означавшего, вероятно, что именно об этой девице он говорил и что в самое ближайшее время возможна бурная вспышка событий. Да, момент, которого я ожидал, стремительно приближался. Я сидел здесь уже полтора часа.

Едва молодой человек скрылся из вида, как на лестнице, ведущей в служебные помещения, появился Лорис. Он зевал. Ему давно следовало побриться, однако с отросшей на собственном лице щетиной я вряд ли имел право его критиковать. Его габариты уже успели изгладиться из моей памяти. Теперь, стоя не лестничной площадке, он выглядел устрашающе огромным и красивым, как породистый бык. Черт возьми, в этом отеле красавцев не меньше, чем тараканов на кухне у неряшливой хозяйки! Я почувствовал себя древним, как вершины гор Сангрэ-де-Кристо, вздымавшихся на горизонте, безобразным, как необожженный кирпич, и злобным, как гремучая змея. Со вчерашнего утра я проехал в своем пикапе четыреста миль и еще пятьсот преодолел в «плимуте». Усталость подавила мою совесть, в наличии которой я порой сомневался. Мак в свое время приложил немало усилий для ее полного умерщвления. Он любил повторять, что в нашем деле она только помеха.

Глянув с площадки вниз, Лорис увидел меня. Его последующие действия не были отмечены большим интеллектом.

Он мгновенно узнал меня, и его глаза расширились от неожиданности. Потом он глянул в сторону телефонной будки. Его первой реакцией явно было желание доложить о моем присутствии и получить указания.

Я слегка покачал головой и сделал чуть заметный жест в сторону улицы. Потом снова взял в руки журнал, который якобы с интересом читал последние полтора часа. Прошло еще несколько секунд, прежде чем Лорис сдвинулся с места. Природа не наградила его выдающимися умственными способностями, на что я и рассчитывал.

Спустившись по лестнице, он прошел мимо меня и, поколебавшись долю секунды, вышел. Поднявшись, я лениво последовал за ним. Он переминался с ноги на ногу за дверью, а при виде меня немного отодвинулся. Ему не хотелось терять меня из вида, хотя, как поступить, он не знал. Я появился слишком рано, у него еще не было инструкций.

Он двинулся к реке Санта-Фе, то и дело оглядываясь. Зимой река почти полностью пересыхает, и сейчас лишь жалкая струйка пробивалась сквозь песок и камни. Обрывистые берега кое-где укрепила каменная кладка. В прошлом я не раз наблюдал, как вода выходит из берегов, вызывая не панику, а радостное оживление горожан. Вдоль реки узкой полоской тянулся парк — красивые зеленые газоны, высокие деревья, столики для пикников. По низким арочным мостам реку пересекали городские улицы. Дойдя до парка, Лорис двинулся вверх по течению, явно в поисках места, где мы могли бы побеседовать вдали от посторонних глаз. Наверное, уединение ему требовалось не только для беседы, но и для того, чтобы в случае необходимости как следует проучить меня. Думаю, последнее и занимало его больше всего.

Я шел за ним, не отрывая глаз от его широкой спины и чувствуя, как во мне все кипит от ненависти. Сейчас я мог позволить себе ненавидеть. Я дольше не нуждался в душевном спокойствии, необходимом для ясности мысли.

Я выманил Лориса из тайного убежища, и теперь он был передо мной как на ладони; я думал о Бетси и о потерявшей сон Бет. Я мог бы вспомнить — но не хотел мелочиться — и о подлом ударе сомкнутыми пальцами в солнечное сплетение, и о рубящем ударе краем ладони по шее, и о зверском пинке в ребра носком ботинка. Я мог бы составить такой длинный перечень его омерзительных деяний, что возник бы вопрос, стоит ли оставлять в живых подобного негодяя.

Он выбрал место, на котором остановился бы и я, учитывая, что наступил день, город пробудился и законопослушные обыватели спешили на службу. Он перепрыгивал с камня на камень и вскоре исчез под аркой моста. Я проскользнул вслед за ним.

Там царил полумрак. Тусклый свет проникал сверху сквозь серповидные отверстия в середине моста. Струйка воды, протекавшая по пересохшему руслу, жалобно журчала. Лорис остановился, поджидая меня. Он что-то негромко бормотал. Вид у него был нетерпеливый и угрожающий. Думаю, он спрашивал, какого черта я явился сюда, и объяснял, что случится со мной или с Бетси, если я откажусь выполнять его приказы.

Я не разбирал слов — то ли из-за шума воды, то ли просто потому, что не хотел их слышать. Лорис не мог сообщить мне ничего интересного. По мосту над нами проезжали машины. Меня это устраивало. Я вытащил револьвер и пять раз выстрелил Лорису в грудь.

Наверное, хватило бы и меньшего количества выстрелов, но пули были мелкого калибра, а Лорис крупный мужчина. Мне требовалось точно знать, что он покойник. Он казался удивленным, настолько удивленным, что не шелохнулся в течение всего времени, которое потребовалось мне, чтобы наполовину опорожнить обойму.

Под мышкой у него тоже было кое-что припрятано, я видел, как оттопыривался его пиджак. Но до револьвера он дотянуться не успел. Наверное, больше полагался на свои кулаки, на борцовские приемы, чем на оружие. Наклонив голову, он метнулся вперед, пытаясь ухватить меня. Я отступил в сторону, подставив ему ногу.

Он рухнул на землю и уже не поднялся. Воздух со свистом вырывался из его продырявленных легких, этот звук действовал мне на нервы. Будь он оленем, я перерезал бы ему горло. Однако он был человеком, и я не желал, чтобы у него на теле зияла ножевая рана. Маку тогда будет труднее объяснить обстоятельства его смерти газетчикам.

Лорис вздрогнул в предсмертной конвульсии и, скрючившись, застыл. Нагнувшись, я извлек оружие из его пиджака. Это был гигантский револьвер — именно такая пушка подходила человеку подобного склада. Он настолько привык таскать его с собой, что в нужную минуту просто забыл им воспользоваться. Револьвер был липким от крови. Я вышел из-под моста, но тут же нырнул обратно, услышав шаги бегущего человека.

К мосту торопился тот самый цивилизованный фараон в сером костюме, с которым мы обменялись сигналами в отеле. С короткоствольным револьвером в руке он ринулся под арку моста. Такой поступок требует немалого мужества, хотя, с другой стороны, если у человека за лацканом пиджака бэйдж полицейского и он полагает, что чья-то жизнь в опасности, подобные действия являются его прямым долгом.

— Брось оружие! — спрятавшись в тени, приказал я.

— Хелм?

— Брось оружие! — коротко повторил я. Вид трупа, нашпигованного пулями, мог нежелательным образом подействовать на его нервную систему.

— Но…

— Брось револьвер! Больше я повторять не стану. — Непонятно почему, но я ощутил легкую дрожь в теле. Возможно, не слишком твердым был мой голос. Револьвер упал на песок. — Теперь отойди на три шага. — Он сделал, как было приказано. — Обернись.

Он обернулся и посмотрел на меня:

— Черт побери, что вам взбрело в голову? Мне показалось, что здесь стреляли…

Послышался хрип, и он повернулся на звук. Лорис был еще жив. Мужчина в сером костюме оцепенел и через мгновение в ужасе воскликнул:

— Проклятый идиот!..

Я не дал ему договорить:

— Какие тебе даны указания?

— Во всем помогать вам.

— Оскорбления — не помощь.

— Мы помогли вам отыскать этого человека не для того, чтобы вы его хладнокровно застрелили! — возразил он.

— По-твоему, я должен был расцеловать его в обе щеки?

Он упрямо сказал:

— Я понимаю, что вы чувствуете, мистер Хелм. Похищена ваша дочь, но брать правосудие в свои руки… Останься он в живых, он мог привести нас…

— Он бы нас никуда не привел, — перебил я. — Он был туп, но не настолько. У людей вроде него отсутствуют воображение и нервная система. Случись что-то не так, как ему хотелось, он выместил бы злобу на Бетси. Мы не смогли бы своевременно остановить его. А ты, я в этом уверен, стал бы настаивать, что ему надо дать шанс, вдруг он расколется и скажет, где она. Самое верное — убрать его с пути, чтоб не мешал. — Я бросил взгляд в сторону лежавшего на земле Лориса. — Если хочешь, можешь вызвать скорую, он еще дышит. Только скажи врачу, что живой он нам не нужен.

Человек в сером костюме не мог понять моей бесчувственности.

— Мистер Хелм, вы не можете брать закон в свои руки.

Я остановил на нем взгляд, и он умолк.

— Как тебя зовут?

— Боб Кэлхаун.

— Так вот, мистер Кэлхаун, слушай меня внимательно. Я пытаюсь быть разумным и действовать по справедливости. Скажу больше, я стараюсь изо всех сил. Но моя дочь в опасности, и да поможет тебе Бог, если ты встанешь на моем пути со своими сомнениями и призывами к законности. Я прихлопну тебя, как муху… А теперь слушай, что мне от тебя надо. Сейчас ты вернешься к себе в офис и сядешь у телефона. Позаботься о том, чтобы линия была свободна. Неважно, кто тебе позвонит, ты немедленно прекращаешь разговор. Если тебе понадобится в сортир, не ходи, вели принести горшок. В ближайшие час или два мне будет необходимо связаться с тобой — без всякой задержки. Я не смогу ждать, пока тебя разыскивают с собаками. Я понятно объяснил, мистер Кэлхаун?

Он раздраженно начал:

— Послушайте, мистер Хелм…

Я перебил его:

— У тебя приказ — помогать мне. Не напрягай извилины, просто делай, что тебе говорят. Могу заверить, когда все закончится, твое начальство будет вне себя от восторга. — Я перевел дыхание. — Не занимай телефон, линия должна быть свободной, Кэлхаун. А пока ждешь, подбери крепких парней и держи их наготове. Договорись с местными властями, чтобы в ту же минуту, когда я назову адрес, все выходы из города были перекрыты. Я рассчитываю на тебя и на твоих людей, надеюсь, они профессионалы. Когда я скажу, где моя дочь, она должна вернуться ко мне целой и невредимой.

— Хорошо. Мы сделаем все от нас зависящее. — Его голос, как и прежде, звучал холодно и натянуто, хотя откровенной враждебности в нем больше не ощущалось. Немного поколебавшись, он спросил: — Мистер, Хелм?

— Да?

— Вы можете не отвечать, если не хотите, — сказал он. — Какова ваша профессия?

Я бросил взгляд на Лориса, который еще подавал признаки жизни. Парню надо отдать должное — он был крепок, как буйвол. Все же я не думал, что он продержится долго.

— Моя профессия? — переспросил я. — Моя профессия — убийство, мистер Кэлхаун.

Я вышел из-под моста, оставив Кэлхауна наедине с умирающим.

Подъезжая к дому, я испытывал странное чувство — словно бизнесмен, вернувшийся из деловой поездки. Я поставил машину на подъездной дорожке, и сразу же из распахнувшейся двери выбежала Бет. Споткнувшись и едва не упав, она бросилась мне в объятия. Если вы испытываете к женщине нежные чувства, а работаете мусорщиком или на бойне, вам, прежде чем коснуться ее, надо как следует вымыться. Меня не покидало ощущение, что от меня еще исходит запах крови и пороха, не говоря уже об аромате другой женщины.

— Что нового? — оторвав ее от себя, спросил я.

— Звонила женщина, — прошептала она. — И…

Я перевел дыхание:

— Говори!

Вместе с Бет я прошел на веранду.

— Она… посоветовала мне заглянуть сюда. Не знаю, сколько времени он здесь находится, я не слышала, чтобы кто-нибудь входил… Она сказала, чтобы я показала его тебе на случай, если ты считаешь себя умнее других.

Она указала на коробку для обуви, задвинутую под плетеный стул. Я подцепил коробку ногой и бросил взгляд на жену. Ее лицо было смертельно бледным. Разорвав бечевку, я открыл коробку. Там лежал наш котик Том — мертвый и расчлененный.

Странно, но при виде его я ощутил прилив бешенства. Я вспомнил, с каким удовольствием дети забавлялись с этим дурацким существом, как он мяукал, выпрашивая молоко, когда я утром выходил на веранду…

Еще я вспомнил, как кот напугал Тину, забравшись в мой грузовичок. Она была из тех, кто не забывал даже мелкие обиды. Что ж, я тоже их не забывал.

— Пожалуйста, закрой скорей! — умоляюще проговорила Бет. — Бедный Том! Мэтт, что это за люди, которые способны на такое?

Я закрыл коробку и выпрямился. Мне хотелось сказать: люди вроде меня самого. Я понял смысл этого послания Тины: с играми кончено, теперь все будет строго на деловой основе. С этого момента я не мог ждать от нее поблажек из-за каких-то дурацких сантиментов. Что ж, я тоже приготовил для нее послание. И хотя я по-своему привязан к животным и даже способен расстроиться из-за смерти семейного любимца, при необходимости я абсолютно спокойно вынесу зрелище тысячи дохлых котов.

— Так какие указания мне передали?

Бет сказала:

— Вынесем его из дома… Я схожу за лопатой. Сегодня миссис Гарсия убирает дом. Я расскажу обо всем, когда мы выйдем.

Кивнув, я поднял коробку и отнес на задний дворик. Там я поставил ее возле клумбы. Мне пришло в голову, что я становлюсь похоронных дел мастером — и для людей, и для животных. Подошла Бет. Я взял лопату и начал копать.

Она сказала:

— Сразу по возвращении домой ты должен выехать на дорогу в Серрилос. За городской чертой есть мотель, справа от дороги. Обычно там останавливаются водители грузовиков — залить баки бензином и подкрепиться в ресторане. Ты должен помнить его, мы проезжали там десятки раз. Позади главного здания стоят невзрачные кабинки на одну семью — красные и белые. Хозяина зовут Тони. Тебя будут ждать в самой дальней кабинке, но машину ты должен оставить на общей стоянке, близко подъезжать нельзя. Если что-либо вызовет у них подозрение, Бетси…

— Ладно, ладно, можешь не продолжать. — Я сунул коробку в яму, которую вырыл, и засыпал ее сверху каменистым грунтом. — Давай сверим часы. — сказал я. — На моих без четверти десять.

— На моих без десяти, — сказала она, — но они спешат. Мэтт?

— Да?

— Один раз она по ошибке назвала тебя Эриком. Почему? И вообще у меня создалось впечатление, что она тебя очень хорошо знает. На приеме у Дарреллов ты сказал, что впервые ее видишь.

— Правильно, так я и сказал. Но это неправда. Бет…

Я выровнял землю над могилой Тома, выпрямился и облокотился о рукоятку лопаты. Потом взглянул на Бет. Ее светло-каштановые волосы растрепались, в это утро она уделила им меньше внимания, чем обычно. В свободном зеленом свитере и зеленой плиссированной юбке она выглядела очень молодой, словно студентка колледжа, на которой я женился, — хотя не имел права жениться ни на ком, — но в то же время усталой, напуганной и невинной.

Сейчас было самое время вспомнить о бессрочном приказе Мака — смотри ей в глаза и лги. Так он сказал в тот последний день в Вашингтоне. Лги и продолжай лгать. Нет необходимости подробно рассказывать, что я ей наплел. Как у писателя, излагающего на бумаге сюжеты и продающего их, у меня достаточно хорошо развито воображение. Я объяснил ей в общих чертах, что, как и многие американцы, сражавшиеся в годы войны в других странах, в Лондоне я был тесно связан с черным рынком. Теперь некоторые из тех людей внезапно снова возникли в моей жизни. Они обратились ко мне с предложением, от которого я с негодованием отказался. Но, видимо, нужда во мне у них столь велика, что они прибегли к крайним мерам…

Когда я закончил, Бет некоторое время молчала. Я видел, что она глубоко потрясена моим фиктивным преступным прошлым. Она никогда не думала, что ее муж — человек подобного сорта.

— Да, конечно, — медленно произнесла она. — Мне всегда казалось, что ты что-то скрываешь… Ты никогда не был искренним до конца… Правда, я думала, ты не хочешь рассказывать о кошмарах, свидетелем которых стал в Европе.

Возможно, она выглядела наивной простушкой, но в проницательности ей не откажешь. Мне трудно лгать под ее пытливым взглядом. Я заставил себя сделать неуклюжий смущенный жест, как человек, избавившийся наконец от невыносимого груза лжи, давившего на него многие годы:

— Вот так. Такова моя история, Бет.

— А эта женщина? Женщина, назвавшая тебя Эриком?…

— У всех нас были тогда кодовые имена, вернее клички. Но это не то, что тебя интересует. На твой вопрос я отвечу «да».

Немного помолчав, она спросила:

— Что ты собираешься делать?

— Вернуть Бетси, — ответил я. — Не спрашивай как, подробности тебе не понравятся.

Территория мотеля представляла собой унылое, негостеприимное место. Большая ее часть была отведена под стоянку для огромных грузовиков — цистерн, трейлеров, рефрижераторов. Гигантские буквы на прикрепленном к стене листе фанеры гласили: «Водителям грузовиков скидка!» Ресторан — так в наших краях обычно называют заурядное кафе — оказался не так плох, как можно было ожидать, а возле него, к моему удивлению, стояло несколько новеньких сверкающих хромом автомобилей.

Позади ресторана, словно бедные родственники, выстроились ряды убогих красно-белых дощатых домиков — пережитков тех дней, когда кабина для туриста была действительно кабиной, а не отдельно стоящим гостиничным номером с телевизором, кондиционером и коврами, устилающими пол от стены до стены.

Я поставил «плимут» между «крайслером» с номерным знаком Аризоны и «фольксвагеном», более известным под названием «лягушка»; к его заднему стеклу была прикреплена надпись: «Не раздавите меня, я поедаю вредных насекомых!» Она напомнила мне о маленьком голубом «моррисе», который я встретил в Техасе; у него тоже была забавная надпись на заднем стекле. Мне вспомнилась «Дюймовочка». Хотелось надеяться, что ничем чрезмерно трудным она в эти дни не обременена и отдыхает после бурного рандеву со мной.

Но сейчас следовало думать лишь об одной женщине, и я, взяв лежавший рядом со мной на сиденье бумажный пакет, вышел из машины. Пройдя вдоль ряда кабин, я остановился возле последней.

Дверь открыла Тина. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. На ней было необычное одеяние, напоминавшее костюм тореадора, переделанный с учетом особенностей женской фигуры, — пышная белая блузка и расшитые шелком обтягивающие брюки, тоже белые, доходившие до середины икр. Как я уже упоминал, на женщин в брюках я не реагирую. Данное обстоятельство упрощало мою задачу.

— Заходи, дорогой, — сказала она. — Ты прибыл точно в срок, хотя жена сказала, что ты, возможно, задержишься.

Я прошел в полумрак кабинки.

— Я спешил. Неуютно, — добавил я, обводя глазами помещение.

Она пожала плечами:

— Я останавливалась в местах и похуже. — Она подняла на меня глаза и улыбнулась: — Никаких упреков? Даже не скажешь, что я воплощение зла?

— Ты сука, но это мне было известно еще пятнадцать лет назад. Сейчас я корю себя за провал в памяти.

— Я чувствовала отвращение к себе самой за то, что пришлось тебя обмануть. Поверь, дорогой, это действительно так.

— Прекрати. Ты наслаждаешься своей ролью. Была в восторге держать меня на крючке. Ты превратила меня в своего сообщника, я помог тебе похоронить убитую тобой женщину и скрыться от властей. Ты делала вид, что звонишь Маку и убеждала меня хранить все в строжайшем секрете, когда я становился не в меру любопытен. В душе ты потешалась надо мной… Спектакль ты разыграла классический, он доставил тебе ни с чем не сравнимое удовольствие. И особенно тебя радовало то, что в свое шоу ты впутала мою семью. Ведь ты ее ненавидишь, Тина? Тебе было интересно, как я объясню все жене.

Она улыбнулась:

— Ты заставляешь меня чувствовать себя чудовищем, хотя все, что ты сказал, — сущая правда. Я ненавижу ее. Она отобрала тебя у меня. Не будь ее, после войны ты отыскал бы меня и вернулся. Мы были бы вместе и… тогда, возможно, я никогда не стала бы тем, чем являюсь сейчас.

Я сказал:

— Человек, допрашивавший меня в Сан-Антонио, полагает, что карточка, которую ты мне показала, — твоя собственная.

— Он прав, — сказала она. — Это моя карточка, и я горжусь ею. Среди наших людей мало кто обладает таким документом.

— Почему ты перешла на другую сторону, Тина?

— Тебе интересно? Ты не можешь представить, что кто-то способен выступить против Америки и всего, что с ней связано? — Она рассмеялась. — Нет, дружок, я не какая-нибудь фанатичная патриотка. Я обладаю определенными способностями, даже талантами, и, когда кончилась война, мне надо было найти им применение. Я поступила, как многие из моих товарищей военных лет, — продалась тому, кто платил больше. В своем деле я мастер высочайшего класса, Эрик. Мне платят по максимуму.

— Именно такое впечатление у меня и сложилось. — Я похлопал по бумажному пакету, который держал под мышкой. — А это, наверное, премия за отличное выполнение задания?

— Что там у тебя?

— Вещь, оставленная тобой в Сан-Антонио. Никто не предъявил на нее прав, поэтому я взял ее с собой.

— Норка? — спросила она довольным тоном. — Как любезно с твоей стороны. Мне ее очень недоставало. Но мы теряем время. Ты готов сотрудничать с нами?

— Каким образом?

Она удивленно подняла брови:

— Это так важно? Разве Маку ты задавал подобные вопросы?

— Обстоятельства были иными.

— Конечно, — согласилась она. — Тогда ты рисковал только своей жизнью.

Я задержал на ней взгляд:

— Теперь ты выразилась достаточно ясно. Что тебе надо?

Она сказала:

— Ты согласился подозрительно быстро, Эрик. Или рассчитываешь переиграть меня? — Она умолкла, ожидая ответа. Я не произнес ни слова. Она продолжила: — За тобой следили с того момента, как ты вышел из дома. За нами следят и сейчас, незаметно, с расстояния. Если что-нибудь пойдет не так или я подам условный сигнал, наблюдающий за нами человек сразу же отправится туда, где мы спрятали твою девчонку. Ему даны четкие инструкции, а любовью к детям он не страдает. Это понятно?

— Вполне. Кого я должен ликвидировать?

Она бросила на меня быстрый взгляд:

— Надеюсь, ты говоришь серьезно. Подумай сам, разве ты понадобился бы для чего-либо иного? — Помолчав с полминуты, она продолжала: — Ты знаешь кого, я назвала его имя несколько дней назад. Все, что я тогда сказала, — правда, хотя роли главных действующих лиц прямо противоположны. В Санта-Фе я с самого начала намеревалась использовать тебя под предлогом, что мы якобы работаем на Мака. Мне следовало держаться очень осторожно, чтобы ты понял, кто мы в действительности, лишь в последний момент, когда будет уже поздно. Но неожиданно вмешалась эта девка, и выполнение нашего плана пришлось перенести на более поздний срок. Но все к лучшему. Амос Даррелл должен умереть. Его убьешь ты.

В кабинке стояла тишина, если не считать мерного гудения компрессоров, установленных на грузовиках-рефрижераторах. Я задумчиво смотрел на Тину, размышляя над ее словами. Мы отлично знали друг друга. Я не сомневался, что она не проявит ни капли жалости к Бетси и сделает с ней все, что сочтет необходимым. И она была уверена, что ради спасения Бетси я не остановлюсь ни перед чем. Даже если потребуется уничтожить Амоса. В конце концов, Амос не принадлежал к числу моих ближайших друзей.

— Но почему я, Тина? В твоей команде есть специалисты в подобных делах. Насколько я помню, ты и сама неплохо с ними справлялась. Зачем все усложнять, впутывая человека с улицы для грязной работы?

Она улыбнулась:

— Никто не должен знать, что моя команда вообще существует. Любая информация о ней может вызвать нежелательные политические последствия. Именно поэтому мы предпочитаем делать грязную работу, твое выражение, дорогой, чужими руками, если имеются подходящие кандидаты. Они, помимо всего прочего, лучше ориентируются в окружающей обстановке. В отношении тебя это особенно справедливо, потому что ты близко знаком с доктором Дарреллом.

Я прикинулся наивным:

— Но здесь мой дом! Ты не можешь потребовать от меня, чтобы я пошел и убил человека!

На этот раз она громко рассмеялась:

— Дорогой, не будь ребенком. Что значит для меня твой дом? Ничего, абсолютно ничего! Это твоя проблема. Если ты сделаешь все, не вызвав подозрений, нас это вполне устроит. Если ты попадешься, тебя отправят за решетку. Ты объяснишь, что тобой руководила слепая ревность, ненависть или еще какое-нибудь не поддающееся контролю чувство. Помни, твоя жена и дети весьма уязвимы, и, если ты произнесешь хоть слово правды, я гарантирую, что их настигнет случайная пуля, если они не попадут под колеса автомобиля. Тебе не следовало жениться, Эрик. Ты сам отдал себя в руки беспощадных людей вроде меня.

— Ты хочешь отомстить мне? Рассчитаться со мной за все эти годы? Сначала ты вынудила меня оставить жену, демонстрируя свою власть надо мной. Потом совершаешь очередной кульбит и пытаешься погубить меня с помощью моих детей. Уверен, тебе безразлично, умрет Амос Даррелл или нет. После провала вашей попытки люди, на которых ты работаешь, наверняка предпочли бы оставить на время все, как есть. Но тебе неймется, ты не в состоянии остановиться, тебе невыносима мысль, что я вернусь к семье и выброшу тебя из памяти — на этот раз навсегда.

Некоторое время она молчала.

— В твоих словах немало правды, — наконец произнесла она, — но все же ты не совсем справедлив.

— Возможно, но разве это меняет суть дела?

— Нет, — согласилась она, — теперь не меняет. Конечно, ты хорошо знаешь доктора Даррелла, но все же я хочу поделиться с тобой некоторыми сведениями, которые могут оказаться полезны. Он каждое утро ездит в Лос-Аламос на своем автомобиле и каждый вечер возвращается. Мы можем дать тебе тяжелую скоростную машину. Дорога там извилистая и крутая.

Я засмеялся:

— Дорогая, подумай сама, смогу ли я перехватить Амоса на горной дороге, если у него «порше» с астрономическим количеством лошадиных сил, а у меня тяжелый автомобиль? Он оставит далеко позади любого преследователя, даже если тот гонится за ним на «ягуаре». Нет такой вариант отпадает.

Она сказала:

— Теперь понимаешь, почему я выбрала тебя? Не только из-за желания отомстить, а потому, что ты знаешь толк в этих делах. Эрик?

— Да?

— Неужели ты не понимаешь? Мы все делаем то, что предназначено судьбой. Выбора нет.

— Да, выбора нет, — сказал я и ударил ее.

Одним из наставлений Мака, когда он наводил последний глянец на своих выпускников, было оставшееся в моей памяти глубокомысленное поучение:

«Чувство собственного достоинства — главное препятствие на пути того, кто хочет сломить сопротивление человека, будь то мужчина или женщина. До тех пор, пока ему разрешено ощущать себя свободным гражданином с соответствующими правами и уважением к самому себе, он в состоянии держаться столько, сколько сам пожелает. Возьмите, к примеру, солдата в чистой, аккуратной военной форме, вежливо подведите его к столу, предложите присесть и вытянуть перед собой руки. А потом загоните ему под ногти заостренные спички и подожгите их. Поразительно, но многие из этих юношей станут спокойно наблюдать, как скрываются под огнем их ногти, обгорают пальцы, и, мало того, некоторые при этом рассмеются вам в лицо.

Но если вы возьмете того же молодого солдата, как следует над ним поработаете, не жалея костяшек пальцев, в общем, продемонстрируете ему, что считаете не человеком, а слизняком, грязью под ногами, вы увидите, что его очень быстро покинет чувство собственного достоинства, он расстанется с образом благородного упорствующего романтического героя».

Я застиг ее врасплох. Она отлетела к стене с такой силой, что кабинка закачалась. Потом она сползла на пол, некрасиво раскинув ноги и уставясь перед собой невидящим взглядом. Медленно подняв голову, она ошеломленно посмотрела на меня и коснулась ладонью разбитого рта. Потом поднесла руку к глазам и посмотрела на кровь. Компрессоры грузовиков-рефрижераторов продолжали свое неумолчное гудение.

Минуту или две Тина энергично трясла головой, пытаясь вернуть себе ясность мысли. Когда она провела рукой по бедру, на белых брюках осталась кровавая полоса. Заметив, что она пытается подняться, я ухватил ее за расшитую шелком блузку, почувствовав, как затрещала ткань. Удерживая левой рукой, свободной правой я начал методично хлестать ее по щекам, пока из носа не хлынула кровь. Затем оттолкнул. Она попятилась, обернулась, попыталась устоять на ногах, но не сумела и тяжело упала на колени и локти. Я поднял ногу и что было силы пнул ее в зад. Ее бросило вперед, несколько футов она проскользила на животе по пыльному деревянному полу.

Я дождался, чтобы она пришла в себя.

— Дорогая, если я увижу в твоих руках оружие, ты станешь женщиной без лица — я превращу его в лепешку.

Та Тина, которая с трудом поднялась и обернулась ко мне, была другим человеком — грязная, окровавленная, в рваной одежде. Слава Всевышнему, она почти не напоминала женщину.

Она походила на загнанное раненое животное, не спускавшее глаз с охотника.

— Мерзавец! Идиот! — прерывисто дыша, сказала она. — Ты что собираешься доказать? — Она шагнула в сторону и внезапно метнулась к окну. Жалюзи с характерным потрескиванием поползли вверх. Тина обернулась ко мне. Ее лицо исказила ярость. — Сейчас туда отправится Лорис. Я предупреждала тебя! Теперь поздно, его уже не остановить!

Ухмыльнувшись, я поднял с кровати бумажный пакет и бросил ей. От неожиданности она едва не уронила его.

— Открой! — приказал я.

В ее фиолетовых глазах я прочитал недоумение и страх. Положив пакет на стул, она разорвала бумагу — под ней был мех на блестящей сатиновой подкладке. Она вновь взглянула на меня и осторожно развернула накидку. У нее перехватило дыхание, ее рука замерла в воздухе, когда она увидела револьвер Лориса в сгустках запекшейся крови.

Протянув руку, она осторожно коснулась оружия;

— Он мертв?

— Несомненно. Чтобы остаться в живых, ему требовались новые легкие и сердце. Это конец, Тина.

Она круто обернулась ко мне. Наверное, она не слышала моих слов, продолжая думать о Лорисе. Нет, она не любила этого человека, и он не считал нужным сохранять ей верность. Но она ощущала потребность в нем, как испытывают необходимость в органе, без которого не обойтись. Они были хорошей парой, лучше, чем она и я. В последнем составе было слишком много мозгов и избыток честолюбия.

Она негромко произнесла:

— Как мужчина он был лучше тебя.

— Не собираюсь спорить, — сказал я. — Я не соревновался с ним в сексуальной мощи. Он был сильнее меня как мужчина, но несравненно слабее как убийца.

— Если бы он дотянулся до тебя руками…

— Если бы у бабушки были колеса, она была бы дилижансом. Я никогда не встречал громилу, который доставил бы мне много хлопот. Где уж твоему недоумку.

Она стояла передо мной в рваной блузке и нелепых белых брюках — грязных, окровавленных и разорванных на коленях. Она смахивала на подростка, ввязавшегося в драку и вышедшего из нее с разбитым носом. Я отогнал эти мысли. Сейчас не время для сантиментов. Я имел дело с опасной преступницей, на совести которой многочисленные убийства и по крайней мере одно похищение.

— Тина, тебе конец, Мак передает тебе привет.

В ее расширенных глазах появилось недоверчивое выражение:

— Это он послал тебя?

— Твой конец может стать быстрым и безболезненным или мучительным и долгим. Не обманывай себя, Тина. Посмотри в зеркало. Я показал, что не боюсь испачкать руки. Нам обоим будет легче, если ты поймешь, что я не остановлюсь ни перед чем.

— Твой ребенок. Твоя девочка. Если к оговоренному времени от меня не получат сигнала… Нет, ты не посмеешь… — быстро проговорила она.

— О чем ты говоришь, Тина? — перебил я ее. — Будь Лорис жив, я не пошел бы на риск. Вот почему его пришлось убрать. И не говори: «Не посмеешь!» Не знаю, что ты приказала людям, у которых сейчас Бетси — младенец, еще не научившийся говорить, не способный свидетельствовать против тебя, но чтобы убить двухлетнего ребенка, нужно иметь крепкие нервы, вернее, не иметь ни нервов, ни сердца. Может, они способны на подобное, может, нет, но уверен, они ее и пальцем не тронут, пока не получат четких указаний.

А кто эти указания даст? Не Лорис. И не ты, Тина.

— Ты не сделаешь этого! — прошептала она.

Я от души рассмеялся:

— Не забудь, я — Эрик, твой старинный друг, моя драгоценная. Ты совершила ошибку. Мак просил отыскать и ликвидировать тебя. Тебе это известно? В Сан-Антонио мы с ним долго беседовали. Я послал его к черту. Сказал, что выбываю из игры, что в моем сердце нет ненависти ни к кому. Я был мирным гражданином, жил в собственном доме, имел семью. У меня начисто отсутствовало желание возвращаться к его головорезам, снова пачкать руки чужой кровью. Я старательно смывал ее последние полтора десятка лет. Я сказал ему, что запах крови мне отвратителен. Вот какой у нас был разговор! И вот каким было мое решение! А затем ты приказала Лорису похитить моего ребенка. — Я перевел дыхание. — У тебя ведь никогда не было детей, Тина? Роди ты хотя бы одного, ты не смогла бы и пальцем коснуться моей Бетси. А теперь скажи мне, где она.

Она облизнула губы:

— Люди получше тебя пытались заставить меня говорить, Эрик.

— Любовь моя, здесь нужны люди не лучше, а хуже. А сейчас, когда мой ребенок в опасности, я для тебя хуже всех.

Я шагнул вперед. Она внезапно бросилась к постели и схватила револьвер Лориса. Вряд ли она верила, что оружие заряжено. Но для нее это был последний шанс. Ни секунды не колеблясь, она прицелилась мне в грудь и нажала на спусковой крючок. Я рассмеялся ей в лицо.

Она швырнула револьвер мне в голову, но я легко уклонился в сторону. Тогда она сунула руку за ворот блузки, и я услышал щелчок — выдвинулось из рукоятки лезвие ножа. Но она всегда была беспомощна в обращении с холодным оружием. Уже через десять секунд нож был в моих руках. Теперь это не была игра, которой мы забавлялись несколько дней назад в пустыне, и вскоре послышался хруст костей. Она вскрикнула и уперлась спиной в стену, прижимая к груди сломанную кисть.

В ее глазах горела ненависть.

— Ты никогда не найдешь ее! — прошипела она. — Я скорее умру, чем назову тебе адрес!

Глянув на нож, я коснулся пальцем его острого, как игла, кончика.

— Назовешь! — заверил я.

Я вытер руки и вышел из ванной. Едва слышный звук заставил меня резко обернуться к окну.

На подоконнике, свесив одну ногу внутрь, сидела Бет. Наверное, она сумела открыть раму, пока я находился в ванной и из-за шума воды ничего не слышал. Думаю, что, увидев на полу неподвижное тело Тины, она резко остановилась на полпути. Ее лицо покрывала смертельная бледность, зрачки глаз казались огромными.

Я подошел к ней и помог забраться в комнату. Затем закрыл окно и опустил жалюзи. Оставив Бет возле окна, я пересек комнату и поднял с пола свой кольт, из которого застрелил Тину. Вынул обойму и тщательно обтер. Потом вставил ее на место и несколько раз провел носовым платком по револьверу.

Вложив его в руку Тине, я постарался придать телу позу, естественную для самоубийцы. Потом я обвел комнату взглядом. Кроме револьвера, в ней не было ничего принадлежащего мне, если не считать мою жену.

Я подошел к Бет и хотел взять под локоть, но она в ужасе отшатнулась. Я вышел, не прикасаясь к ней. Она молча последовала за мной. Ее «стейшн-вэгон» стоял перед входом. Я надеялся, что никто не обратит на него внимания. Поручение Мака я выполнил, и теперь он постарается, чтобы не возникло осложнений. Нет смысла доставлять ему лишние хлопоты. Полиция проверит револьвер и убедится, что из него прикончили не только Тину и Лориса, но и Барбару Херреру.

Все можно будет списать на классический любовный треугольник — обезумевшая от ревности жена убивает молодую соперницу; узнав о совершенном преступлении, муж зверски избивает ее; ей удается вырваться, и она пять раз стреляет ему в грудь, после чего кончает с собой. В этом треугольнике много несуразностей, но я не сомневался: Мак позаботится, чтобы они не очень бросались в глаза.

Я сел на место водителя, выехал с территории мотеля и примерно через милю остановился возле торгового центра.

— Какого черта ты приехала? — спросил я.

— Я не могла, просто не могла оставаться дома… — прошептала она.

— Я ведь сказал, тебе лучше не видеть, чем я буду заниматься.

Бросив на меня взгляд, она облизала губы, но не произнесла ни слова. Достав из перчаточного отделения карандаш и листок бумаги, я написал номер телефона и адрес.

— Не хочу пугать людей своим видом. Лучше, если позвонишь ты. Есть у тебя монетка? Набери этот номер и попроси мистера Кэлхауна. Скажи, что Бетси прячут по этому адресу — двухэтажный дом в небольшом проулке. Посоветуй ему подключить к операции людей, говорящих по-испански. Тех, кто хорошо знает район.

Бет нерешительно спросила:

— А разве мы… мы сами туда не поедем?

— Нет, это работа полиции, пусть они ею и займутся. Я уверен, что все закончится благополучно.

— Мэтт, я… — Она подалась ко мне и хотела коснуться меня, но в последний момент отдернула руку. Наверное, у нее перед глазами еще стояли убогая комнатушка и изуродованный труп Тины на полу возле стены. Теперь при взгляде на меня ей всегда будет мерещиться эта девка.

Открыв дверцу, она вышла.

Я наблюдал, как она быстро шла к телефонной будке, держа в руке листок бумаги. Я думал о том, сколько времени потребуется Маку, чтобы установить связь со мной. Наверняка он не станет тянуть. Не так-то просто найти в наши дни человека, на которого можно положиться. Скоро, очень скоро он сделает новое, важное и интересное предложение одному из своих лучших людей.

Сидя в машине, я размышлял о своем ответе ему. И самым ужасным было то, что я не знал, каким он будет.

Иногда происходят такие вещи, что даже не знаешь, как на них реагировать.

Патриция время от времени поглядывает в мою сторону, а потом опять смотрит в окно комиссариата, за которым уже наступила ночь.

Итак, она меня обманула.

Ее волосы по-прежнему такие же рыжие, а глаза — синие. Она так же, как и я, дышит, в общем, осталась той же очаровательной женщиной, которую я подцепил между двумя танцами на одной из вечеринок. Ей тогда только-только исполнилось восемнадцать, а я лишь начинал работать в полиции. Мы заключили союз и обещали друг другу его беречь…

Да. А теперь она все втоптала в грязь.

Теперь ее губы дрожали, прическа была в беспорядке, а веки опухли от слез.

«Шлюха! Надо было надавать ей пощечин!» — подумал я.

В кабинете капитана Карвера собрались полицейские и детективы. Почти все они знали о случившемся, и некоторые даже мне сочувствовали.

Честно сказать, убитый меня волновал не сильно. Так уж получилось, что они часто встречаются на моем пути. Повернувшись к ней спиной, я посмотрел в окно…

Было около часа ночи, но это не мешало прогуливающимся по улице парочкам. Мы тоже когда-то делали так — Пат и я. В окнах некоторых домов еще горел свет.

Почему те, кто живут там, не спят? Может быть, жена кормит ужином только что вернувшегося с работы мужа? Или супруги уже занимаются любовью?

А может, они успокаивают не желающего засыпать ребенка?

Вот по улице прошли несколько бродяг. Вслед за ними, с трудом передвигая заплетающиеся ноги, протопал пьяный. Наверняка ищет один из тех маленьких, поздно закрывающихся ресторанчиков. Пара долларов, и он найдет там выпивку, а также сговорчивую девицу…

Там, за окном, целовались влюбленные. А я смотрел на них и думал о том, что все-таки очень скверно зарабатывать на жизнь, работая детективом. Приходится видеть столько грязи, что даже страшно становится. В течение многих лет видеть только обман и мерзости. Встречаться только с попавшими в беду людьми, и каждый день мошенничества, кражи, шантаж, наркотики, убийства…

Замужние женщины торгуют своим телом. Мужчины, чтобы оттянуть уплату долгов, запросто могут предложить свою сестру или дочь. Они умоляют дать им последнюю возможность, последний шанс, а когда его даешь, начинают над тобой издеваться. Нет, им верить на стоит. Черное — всегда черное, а белое — всегда белое. И вообще, имеет значение лишь то, что написано в законе.

Я вздохнул.

А потом неожиданно все, что имеет для тебя значение, оказывается сплошным обманом. Ты попадаешь в такое отчаянное положение, из которого можешь выкарабкаться только с помощью веры, а ее у тебя уже нет.

Я присел на край стола.

Помощник прокурора Ховерс выглядит типичным маменькиным сынком. Он маленького роста, с розовыми пухлыми щечками, в очках. Лицо его выражает полнейшее удовлетворение жизнью.

— Итак, сделайте усилие и попытайтесь осознать свое положение, миссис Стон. Я понимаю, вам это очень тяжело, но вы должны попытаться.

Нет, вмешиваться я не буду. Да это и не имеет смысла. Ховерс рассчитывает отличиться и будет действовать строго по закону.

Для того чтобы продвинуться по службе, он в подобной ситуации не пожалел бы и собственную мать.

А тот продолжал объяснять:

— Поймите, мы знаем все. Лил Кери буквально охотился за замужними женщинами, чтобы, вступив с ними в связь, потом их шантажировать. Его смерть является небольшой потерей для общества. Если вы проявите благоразумие и подпишете заявление, что убили его, я могу вас заверить как член прокуратуры — мы будем требовать для вас наказания в виде принудительных работ сроком…

Пат отрицательно покачала головой:

— Нет.

— Что — нет? — спросил Ховерс и, сняв очки, стал протирать их.

Она стала повторять то, что уже говорила:

— Я не стреляла в Кери. Я не была его любовницей. Я не имею представления, каким образом очутилась в его квартире.

Ховерс посмотрел на стоявшего позади нее капитана Карвера:

— Капитан, арестовавшие ее патрульные еще здесь?

Прежде чем Карвер успел открыть рот, ответил Джим Пурвис:

— Ну конечно. Я просил их подождать.

— Отлично. Пусть они придут.

Монте пошел за патрульными, а Пат посмотрела на меня. В глазах у нее стояли слезы. Я ответил совершенно безразличным взглядом, показывая, что происходящее с ней меня абсолютно не волнует.

Моей решимости хватило ненадолго. Отвернувшись, я посмотрел на револьвер в руках Джима. Самый обычный стандартный револьвер. Никелированный.

— Придется это дело расследовать, — сказал Джим.

— Если не ошибаюсь, это уже сделано, — пробормотал я и закурил сигарету.

Итак, значит, Пат была любовницей Кери и он пытался ее шантажировать! Но почему она не рассказала об этом мне?

Кстати, она могла рассказать и Джиму. Я был ее мужем, а он хорошим другом. Я детектив, а он шеф бригады по расследованию убийств в восточной части Манхэттена. Чем больше я обдумывал то, что случилось, тем ужаснее оно мне казалось.

Ко мне подошел Абе Фитцель, парень, в свое время первым назвавший меня Большим Германом и совершенно серьезно считавший, что я распутываю убийства не без помощи магии.

— Что ты думаешь об этом, Герман? — спросил он.

Я ответил вопросом на вопрос:

— А что я, по-твоему, должен об этом думать?

— Ну ты, по крайней мере, попробуешь для нее что-нибудь сделать?

— Еще не знаю.

Я внимательно посмотрел на Пат и заметил, что она умудрилась привести свои волосы в порядок. Теперь они красиво падали ей на плечи, словно парик какого-нибудь лорда. Да, Пат всегда умела делать себе красивые прически. Вот только лицо у нее все — еще опухшее, а веки красные. Честно сказать, вид у нее был довольно подавленный.

Нет, теперь она совсем не похожа на ту девочку, которую я когда-то встретил на вечеринке.

— Добрый вечер, малютка! — сказал я ей тогда.

— Вот как, полиция? — воскликнула она. — Ну, хорошо, салют, дружок!

А потом мы гуляли по Вашингтон-сквер, зашли в бар, чтобы выпить кофе и съесть по куску вишневого торта. Я действовал довольно напористо и в первый же вечер заработал пощечину. После нее Пат плакала. Она боялась, что я ее больше никогда никуда не приглашу. Со мной она всегда была предельно искренней!

Я попробовал представить, что она сейчас ощущает. Наверное, чувствует себя чужой. Да, она чувствует себя чужой среди людей, которых знает по крайней мере десять лет нашей совместной жизни. Все это время они были друзьями. Когда они заходили к нам в гости, Пат их с удовольствием кормила.

И вдруг они все стали чужими, а она превратилась в преступницу.

Монте вернулся вместе с Жилем и Маком. В это время Ховерс просматривал рапорт осмотра места происшествия. Он поднял глаза и спросил:

— Вы патрульные Жиль и Мак?

— Да, сэр, — ответил Жиль.

— В двадцать два ноль пять в полицию поступил сигнал о том, что в доме, расположенном позади «Клуба флибустьеров», кричит женщина.

— Да, сэр.

Жиль наконец сообразил, что разговаривает с большим начальством, и снял фуражку.

— Квартира, из которой доносились крики, находится на самом верхнем этаже, не так ли?

— Да, сэр.

— В квартире вы обнаружили миссис Стон?

— Совершенно верно.

— Она и была кричавшей женщиной?

— Безусловно.

— Как она выглядела?

Жиль замялся и кинул на меня вопросительный взгляд.

— Послушай, — сказал я, — помощник прокурора задал тебе вопрос…

— Хорошо… гм… — откашлялся Жиль. — Ну, в общем, она была без одежды и в состоянии сильного опьянения.

— То есть голая и крепко пьяная? — уточнил Ховерс.

— Да, сэр.

Ховерс снова уткнулся в рапорт:

— Тут написано, что вам пришлось взломать дверь.

— Совершенно верно, она была закрыта на замок. — Жиль указал на своего напарника. — Мы с Бобом некоторое время колебались, но потом решили взломать дверь и узнать, почему эта женщина кричит.

— Как прореагировала миссис Стон на ваше появление? Вообще, что она делала, когда вы взломали дверь?

— Она вела себя словно сумасшедшая. Все время кричала: «Герман, Герман, помоги мне! Умоляю, забери меня отсюда!», а потом попыталась убежать, даже не сделав попытки одеться.

Рассказывая это, Жиль сконфуженно вертел в пальцах свою фуражку.

— Как действовали вы?

— Ну, Боб снял куртку, и накинув ее миссис Стон на плечи, стал ее успокаивать. Тем временем я занялся осмотром помещения и обнаружил труп. Он был в другой комнате.

— Как выглядело помещение?

Я подумал, что Жиль обладает острым взглядом и хорошей памятью. Похоже, его вскоре заберут из патрульных в следственный отдел.

— Мне показалось, что в квартире была интимная встреча. Это доказывали стоявшие на низеньком столике возле дивана пустая бутылка из-под скотча и два стакана. Надо сказать, что в первой комнате был почти идеальный порядок, если не считать того, что на полу валялись трусики и лифчик миссис Стон, а также одна туфля и платье. Они лежали так, будто их не сорвали, а просто торопливо сняли…

Пат крикнула:

— Он лжет! Я никогда не могла так поступить! Герман, ты же меня отлично знаешь, ну скажи им, что я не могла этого сделать!

Я притворился, что не слышу ее.

Миссис Андресс, одна из работниц полиции, похлопала Пат по плечу и протянула ей чистый носовой платок.

— Ну, малютка, успокойся, — сказала она.

— В каком состоянии находилась другая комната? — продолжал расспрашивать Ховерс.

— Там был дикий беспорядок.

Сказав это, Жиль машинально надел на голову фуражку, потом, вспомнив, с кем разговаривает, снова ее снял.

— Кровать была забрызгана кровью. Похоже, на ней боролись, вы понимаете? Мертвый был тоже полностью голым, если не считать ботинок на ногах. Он лежал, наполовину свесившись с кровати. Около окна на полу валялось манто из лисицы. Кстати, стена возле кровати была испачкана… ну, как будто кому-то стало плохо…

— Это я, — всхлипнула Пат. — Мне было очень плохо. Когда я пришла в себя, мне было очень плохо.

— Вы взяли пробы этого… вещества? — спросил Ховерс у Пурвиса.

— Да, в данный момент они находятся в лаборатории.

Ховерс стал рассматривать большую фотографию Пат.

Точно такая же стояла в квартире Карвера. Это была одна из шести фотографий, сделанных по ее заказу у очень хорошего мастера. Та, что в руках Ховерса, была надписана «Моему любимому Лилу. Навсегда. Патриция».

— Нет, — прошептала Пат.

Ховерс сделал вид, что ничего не слышал, и спросил:

— Где вы обнаружили эту фотографию, сержант?

— Моя фамилия Жиль, сэр, — подсказал он. — Я нашел эту фотографию на камине. Правда, я до нее не дотрагивался, впрочем, как и до всего остального в комнате. Обнаружив труп, я сейчас же спустился вниз, позвонил в комиссариат и сообщил о случившемся.

— Вы разговаривали с соседями, до того как приехала бригада по расследованию убийств?

— Да, сэр. Я разговаривал с теми жильцами, от которых звонил по телефону.

Достав из кармана записную книжку, Жиль заглянул в нее и сказал:

— Это Чарльз Свенсон и его жена.

— Что они сообщили?

— Они сказали, что чего-то подобного следовало ожидать.

— Почему?

— Потому что молодая рыжеволосая женщина, которая приходила к Кери два или три раза в неделю в течение шести месяцев, по их мнению, была замужем.

— Они опознали в этой женщине миссис Стон?

— Конечно, они не знали ее имени, но я попросил Свенсона подняться со мной, где Боб караулил миссис Стон. Мистер Свенсон опознал в ней молодую женщину, приходившую на квартиру Кери.

Помощник прокурора повернулся к Пат;

— Как вы это объясните, миссис Стон?

— Он лжет, — ответила Пат. — Он безусловно лжет. Я не знала этого Кери. Я увидела его в первый раз только тогда, когда очнулась в его квартире.

— Другими словами, несмотря ни на что, вы не сознаетесь?

— Да.

Пат снова умоляюще посмотрела мне в глаза, и я вдруг засомневался. В конце концов, ведь я прожил с ней так долго. Она не могла обмануть. Правда, все факты были против нее.

Я почувствовал, как у меня закружилась голова. Ведь, в сущности, я совершенно не знал, чем она занималась, когда меня не было дома.

Пат опустила глаза. Ее распухшие губы дрожали. Ховерс закурил.

— Последний вопрос, сержант… Как вела себя миссис Стон, пока не приехала бригада по расследованию убийств?

Жиль положил записную книжку в карман.

— О! Она вела себя как многие перепившие женщины. Временами она впадала в транс, потом вдруг приходила в себя и пыталась оттолкнуть Боба. При этом она говорила, что ей необходимо накормить Германа обедом. Должен отметить, что агрессивности она не проявляла.

— Благодарю, — сказал Ховерс. — Это все, сержант?

— Жиль, — терпеливо подсказал сержант.

Отпустив патрульных, Ховерс сказал Пурвису:

— Ну вот, теперь я вас покину. Постарайтесь вести дело как можно деликатнее. Надеюсь, вы понимаете, что это в ваших интересах. — После этого он повернулся ко мне и снисходительно сказал: — Я очень огорчен, Стон. Я считаю, что она, без всякого сомнения, виновна, и будет очень хорошо, если вы уговорите ее признаться… По крайней мере, это расположит к ней судей.

Я отвернулся.

Пожав плачами, Ховерс вышел из кабинета.

Джим спросил у меня:

— Ты не хочешь с ней поговорить?

— Нет, — мрачно ответил я.

В кабинете клубился сигаретный дым, без конца звенел телефон, стучал телетайп. Большинство полицейских ушли, а я все сидел и думал.

Итак, жена изменила мужу и убила своего любовника? Ну и что дальше?

Джим придвинул свой стул поближе к Пат и сел;

— Как дела, малышка?

Пат попыталась улыбнуться:

— Не очень-то хорошо, Джим.

— Может быть, что-нибудь выпьешь?

— Нет, — отказалась Пат.

Джим Пурвис нервно провел желтыми от никотина пальцами по начинающим седеть волосам. Я знал, что он очень любит меня и Пат, но не знает, как ее утешить. Похоже, он бы сейчас с удовольствием поменялся местами с любым постовым, лишь бы не вести дело Пат.

— Ну хорошо, детка, — сказал он. — Давай-ка начнем все с самого начала.

Пат вытерла щеки рукавом платья.

— Как тебе угодно, Джим. — Она постаралась улыбнуться и добавила: — Я знаю, что это твоя обязанность.

— Ты правильно все понимаешь, — участливо сказал Джим и взял со стола протокол допроса. — Итак, по вашим показаниям, вы вчера побывали в донорском пункте и сдали там кровь. После этого вы пошли в продуктовый магазин.

— Да, это так.

— Сделав необходимые покупки, вы пошли домой, но по дороге зашли в бар купить Герману сигареты.

— Да.

— «Кэмел», которые курит Герман, там на было, но хозяин бара сказал, что их завезут с минуты на минуту, и вы решили подождать. Вы выпили кока-колы… — Он бросил взгляд на протокол. — Один стакан кока-колы, как здесь написано. Что с вами произошло дальше не помните… Очнулись в совершенно незнакомой квартире обнаженной. Это была квартира Кери. Ее хозяин в это время уже лежал мертвый в своей постели.

С трудом, словно ей мешал говорить комок в горле, Пат выговорила:

— Да.

— Тогда скажите мне… Вы поехали к Кери на своей машине?

— Нет! — возмущенно воскликнула Пат. — Как я могла это сделать?

— Ну да, конечно! Ведь последнее, что вы помните, то, как вы пили кока-колу в баре человека по фамилии Майерс.

— Да, все было именно так.

— И вы утверждаете, что в тот вечер побывали в квартире Кери впервые?

— Да.

Пурвис задумчиво посмотрел на лежавший на столе портрет Пат из квартиры Кери.

Перехватив его взгляд, Пат сказала:

— Я не могу объяснить, каким образом у этого человека оказалась моя фотография.

— Но ведь надпись на ней сделана вами?

— Я не могу объяснить, как появилась эта надпись, — пробормотала Пат. — Скорее всего мой почерк подделан.

— А как вы объясните то, что в квартире найдены ваши чулки, пеньюар, щетка, пудра, белье, духи?

Пат чуть не рыдала:

— Я не знаю… не знаю, как это там оказалось…

Джим успокаивающе похлопал ее по коленке:

— Послушайте, дорогая, не надо так отчаиваться. Иногда происходят совершенно невероятные совпадения. Я просто хочу вам помочь. Не сомневаюсь, что Герман тоже. Мы ваши друзья, но нужно, чтобы и вы нам помогли. Расскажите, как все было на самом деле.

Пат снова умоляюще посмотрела на меня:

— Но я говорю чистую правду. Не имею представления, каким образом мои вещи оказались в квартире того мужчины. Я не имею представления, каким образом там очутилась моя фотография. Заявляю, что не была его любовницей. Никогда в моей жизни не было другого мужчины, кроме Германа!

Джим очень терпеливо произнес:

— Ну тогда послушайте… — Вынув из стола рапорт полицейского врача, он заглянул в него и прочитал: — «… кровь на правом бедре, на руке и животе. И хотя молодая женщина утверждает обратное, в результате осмотра было установлено, что она вступала в сексуальные отношения с мужчиной, возможно, не один раз, не более чем за два часа до осмотра. Никаких следов насилия…»

Неожиданно Пат вскочила и, гордо выпрямившись, отчеканила:

— Мне плевать на этот паршивый рапорт. Я предпочла бы скорее умереть, чем принадлежать другому мужчине, кроме Германа. Вполне возможно, меня изнасиловали, но только это произошло, когда я была без сознания.

Из ее глаз брызнули слезы.

— Осторожно! — крикнула миссис Андресс. — Она сейчас упадет в обморок!

Вскочив, я вовремя успел подхватить потерявшую сознание Пат. Когда в моих руках оказалось ее такое знакомое, теплое тело, я вздрогнул. Похоже, пока с уверенностью можно было сказать лишь одно: я все еще продолжал ее любить.

— Итак — произнес Абе Фитцель.

Тут я взорвался:

— Господи Боже! Вам не надоело задавать вопросы? Можете убираться и писать отчеты до одурения. Не знаю, чем я буду заниматься в ближайшее время, но что-нибудь уж точно придумаю.

На лице Фитцеля появилось обиженное выражение. В тот момент на письменном столе Карвера зазвонил телефон. Сняв трубку, он через несколько секунд передал ее Джиму:

— Это вас. Полицейский врач.

— Пурвис слушает. Я понимаю. — Он махнул рукой Монте:

— Быстро запишите… Пуля попала в голову. Стреляли с близкого расстояния… Пуля вышла через левое ухо… Калибр 6,35… Около восьми или часом раньше… Большое спасибо, старина. Да, это соответствует калибру обнаруженного в комнате револьвера.

Джим быстро повесил трубку и начал набирать какой-то номер. Тут я обнаружил, что все еще держу Пат в объятиях, и осторожно посадил ее на стул. Миссис Андресс положила ей на затылок мокрую салфетку.

— А знаете, — сказала она, — иногда меня радует, что я некрасивая.

А вот Пат очень красива, и к тому же она моя жена.

А Пурвис говорил в трубку:

— Да, понимаю… Нет, в анализах никаких следов хлорала. В крови семнадцать сотых миллиграмма алкоголя. Говорите, на его коже обнаружены оспины от пороха? Хорошо, я ожидал этого… Да, это один из дешевых револьверов, которые так легко купить…

Пат открыла глаза и сказала:

— Я не делала этого… Я не могла так поступить с Германом.

Миссис Андресс успокаивающе похлопала ее по плечу.

— Ну-ну, давайте-ка поспокойнее.

Меня почему-то задела ее фальшивая жалость, и я подумал, что эта Андресс довольно противная баба.

Пурвис повесил трубку и махнул рукой сидевшему возле двери седому мужчине:

— Теперь можно поговорить с вами.

Тот встал:

— Да, сэр?

— Ваша фамилия Свенсон?

— Да, сэр. Чарльз Свенсон.

— Вы хорошо меня слышите?

— Да, я слышу вас отлично.

— Это вы сообщили, что в квартире Кери кричит женщина?

— Да, сэр. Я еще сказал Жан, моей жене, когда раздался первый крик: «Слышишь, похоже, наверху что-то происходит. Надо бы позвонить в полицию». И я сделал это.

— А звук выстрела вы слышали?

— Нет, сэр, только крики.

— Кстати, как вы определили, что наверху происходит что-то требующее срочного вмешательства полиции?

— Ну, рано или поздно, это нужно было как-то прекратить. Уж слишком много женщин ходило к этому мистеру Кери.

Пурвис указал на Пат:

— А эту даму вы знаете, мистер Свенсон?

— Да, сэр. Она последнее время очень часто ходила к мистеру Кери. — Слегка поколебавшись, старик добавил: — Правда, я видел лишь, как она поднимается по лестнице наверх.

— Вы видели ее и в этот день?

— Да, сэр.

— Она была с Кери?

— Нет, сэр. Совершенно одна.

— Скажите, а вам не показалось, что у нее в этот день был несколько неестественный вид? Например, она не казалась пьяной?

Мистер Свенсон отрицательно помотал головой:

— Нет, сэр. Вид у нее был самый что ни на есть естественный. Как обычно. — Опять помедлив, он с извиняющимся видом добавил: — Конечно, нас это совершенно не касается, но мы, я и моя жена, не могли ее не заметить. Она так часто приходила.

— Как же часто она бывала у Кери?

— Приблизительно два-три раза в неделю.

Пурвис стал перелистывать лежавшее перед ним дело, пока не нашел нужную страницу.

— Вы сообщили сержанту, что вам показалось, будто она женщина, изменяющая своему мужу. Почему вы так подумали?

— Но ведь у нее на пальце было обручальное кольцо. А один раз мы слышали, как она, прощаясь с Кери на пороге его квартиры, сказала, что ей нужно спешить, так как она обязана приготовить обед Герману, чтобы он ничего не заподозрил.

— Вы лжете, лжете! — возмущенно закричала Пат. — Старый пень! Вы врете!

Мистер Свенсон ответил вежливо:

— Простите, миссис, но зачем это мне лгать?

Между тем Пурвис решил закончить допрос и сказал старику:

— Большое спасибо за сведения, которые вы сообщили.

Мистер Свенсон боязливо поежился:

— Я не очень люблю гулять по улице ночью.

Джим вышел вместе с ним, очевидно, чтобы приказать кому-нибудь из полицейских отвезти старика домой.

Я совершенно четко понимал — он сделал все, что мог. Но закон неумолим. Теперь ему осталось предъявить Пат обвинение в убийстве.

Я опустился на колено возле стула, на котором сидела Пат, и, взяв ее за подбородок, заставил поднять лицо. Она попробовала улыбнуться, но это у нее не получилось, поскольку слишком дрожали губы. Тогда она попробовала вытереть слезы и поправить волосы.

Боже мой, даже в таком виде она была для меня самой красивой!

Прикурив сигарету, я сунул ее в рот Пат. Честно сказать, с сигаретой во рту у нее становился жутко пикантный вид.

Мне она нравилась любой. Поэтому я на ней женился. А теперь нам на голову свалилась беда.

— Пат, это ты убила Кери?

Она отрицательно покачала головой.

— Ты спала с этим типом?

Ее сигарета задрожала.

— Ты же отлично знаешь, что нет, Герман. — По ее щекам снова потекли слезы. — Я не могла пойти к другому мужчине, потому что ты для меня — все.

— Значит, последнее, что ты помнишь, это как ты сидела в баре Майерса и пила кока-колу?

— Да.

— И ты до этого никогда не была у Кери?

Поскольку дым ел ей глаза, я вынул у нее изо рта сигарету. Она бросила на меня умоляющий взгляд и сказала:

— Я никогда до этого не была у Кери.

— И фотографию ему свою не дарила?

— Нет.

Я затянулся и медленно выпустил дым, не спуская с нее глаз. Если Пат и врет, то делает это чертовски искусно.

«Добрый день, малютка!» — сказал я ей когда-то.

«Вот как, полиция? — воскликнула она. — Ну хорошо, салют, дружок!»

А потом я соединил с ней свою жизнь, на горе и на радость. И вот теперь такой случай. И единственное, что мне может помочь, это слепая вера в нашу любовь.

Она прикоснулась к моей щеке кончиком пальца:

— Это не я. Это не я! Ты можешь поверить мне, Герман?

В этот момент в кабинет вернулся Джим Пурвис.

Я выпрямился и сказал:

— Я верю Пат.

— Но ведь факты, Герман… — начал Джим.

— К дьяволу факты! — оборвал его я. — Пат не могла быть любовницей Кери и, конечно же, не убивала его. Все это подстроено.

— Кем?

— Еще не знаю.

— Но зачем? Для чего это кому-то нужно?

— Откуда я знаю?

— А как ты объяснишь фотографию?

— Объяснить ее я не могу.

Некоторое время Пурвис молчал, потом строгим, официальным тоном сказал:

— А показания свидетеля, который видел, как она ходила к Кери два или три раза в неделю в течение шести месяцев?

— В это я просто не верю. Мне плевать на этого свидетеля.

Пурвис задумчиво пожевал сигарету:

— Но я должен ее задержать, Герман.

— Да, ты должен это сделать. Я знаю.

Я осторожно помог Пат встать. Она вопросительно посмотрела на меня, и тогда я ей сказал:

— Давай смотреть фактам в лицо, дорогая. Ты попала в очень грязную историю, и Джим должен тебя арестовать. Тут я ничем помочь не могу. — Я осторожно поцеловал ее и продолжил:

— Ничего веселого в этом нет, а дальше будет еще хуже. Полицейские вывернут наизнанку всю нашу жизнь. Тебя будут допрашивать часами, тебе предъявят обвинение в убийстве. Ты будешь одна среди самых настоящих волков в течение многих дней. Газеты будут пестреть заголовками вроде «Жена полицейского убила своего любовника в Гринвич-Виллидж». — Я посмотрел на Абе Фитцеля. — Газеты объявят, что ты виновна в измене и убийстве. Но раз ты сказала, что невиновна, я тебе верю…

— Извини, Герман… — начал Абе.

— Заткнись, — сказал я ему. Потом поцеловал Пат и добавил: — Теперь нужно, чтобы тебя увел Джим. Это его обязанность. Только я хочу, чтобы ты помнила одну вещь…

Пальцы Пат вцепились мне в руку:

— Да?

— Я сделаю все, что смогу, чтобы вернуть тебя домой. Так что держись, милая. Ты понимаешь?

Пат еще крепче вцепилась в меня. Она вдруг прямо на глазах похорошела, и хотя ее верхняя губа все еще дрожала, в глазах у нее больше не было выражения безысходного страдания. Я подумал, что ее глаза похожи на темные сапфиры.

Пат легонько вздохнула и провела рукой по моей щеке.

— Понимаю, — сказала она. — Теперь я буду спокойна.

Итак, я дал обещание и теперь во что бы то ни стало должен его выполнить…

Когда Пат повезли в тюрьму, я поехал вместе с ней.

Сухо шуршали шины. Влюбленных на улицах уже не было. Малолетние хулиганы отправились по своим темным делам. Обыватели укладывались спать. Засыпали накормленные дети, а пришедшие с работы мужья уже получили все, что хотели. Манхэттен засыпал.

По дороге в тюрьму мы с Пат не сказали друг другу ни слова.

Пока заполняли документы, я стоял возле Пат, обняв ее за плечи. Чувствовалось, что Джиму вся эта процедура неприятна, но он добросовестно исполнял свои обязанности.

— Позаботься о ней, парень, — сказал я.

— Ты можешь на меня рассчитывать, Герман.

Пат забеспокоилась, потому что у нее не было ночной рубашки, но я ее успокоил, сказав, что завтра к утру принесу чемоданчик со всем необходимым.

Потом я поцеловал ее и ушел. Мне не хотелось видеть, как за моей женой захлопывается дверь камеры. Когда я уходил, Джим окликнул меня, но я сделал вид, что не слышал.

Дежурил старый Хансон. Он спросил меня:

— Опять ночная работенка, Герман? Кого привезли? Наверное, опять очередную потаскушку, ухлопавшую своего парня?

Я посмотрел ему прямо в глаза и вдруг понял, что он задает этот вопрос без всякой задней мысли. Скорее всего, он не в курсе дела, хотя, может, и слышал что-то про меня и Пат. Все равно это было очень неприятно. Скорее всего, старый Хансон — единственный в полиции — не знает, что я обзавелся парой больших рогов. Остальные полностью в курсе. Друзья опечалены, а те, кто меня недолюбливает, вне себя от радости.

Я ответил:

— Да, там был большой переполох.

Инспектор Греди стоял на каменных ступенях перед входом. Похоже, он дышал свежим воздухом. Когда я проходил мимо, он махнул мне рукой:

— Привет, парень!

Я остановился. К этому меня обязывала элементарная вежливость и, кроме того, служебное положение.

Да, легко было сказать Пат, чтобы она не беспокоилась. Вот только дело-то уж больно сложное. Все против нее. Я знал случаи, когда люди с гораздо меньшим набором доказательств вины запросто садились на электрический стул.

Греди вынул изо рта сигарету:

— Скверная история приключилась с твоей женой, не так ли?

— Да, скверная, — согласился я.

Сняв с головы шляпу, я стал ее сосредоточенно рассматривать. Похоже, она нуждалась в чистке. Да и форму не мешало бы исправить. С другой стороны, до сезона соломенных шляп осталось не так уж и много.

— Такое случается даже в очень хороших семьях, — продолжал инспектор Греди. — Тем не менее жаль, что не существует способа, при помощи которого можно было бы с уверенностью сказать, обманывает тебя жена или нет.

Тут я сказал, что верю Пат на слово.

Он меланхолично сунул сигарету обратно в рот и спросил:

— А, так она все еще продолжает водить тебя за нос?

Я решительно надел шляпу и поинтересовался:

— Что вы хотите этим сказать… инспектор?

— Не больше чем сказал, — хмыкнул он.

Я сунул руки в карманы.

Право, не стоит позволять себе лишнее в разговоре со старшим по чину.

— О’кей! Остановимся на этом. Она продолжает водить меня за нос.

Я уже спустился на несколько ступенек, когда он догнал меня и схватил за руку:

— Кто поверит, что она потеряла сознание, выпив стакан кока-колы? Ты когда-нибудь слышал, чтобы случилось такое?

Я сказал ему, что нет, не слышал.

Тут он отпустил мою руку и воскликнул:

— Вот видишь! Я знаю, дружище, это очень задевает. Даже мысль о том, что любимая женщина способна на такую вещь, может свести с ума. Вот только зря ты так переживаешь. Не стоит переживать из-за точно такой же, как и все остальные, шлюхи. Кстати, можешь взять два дня отдыха или даже целую неделю. Хорошенько выпьешь, познакомишься с какой-нибудь куколкой… Они все одинаковы: Уж поверь мне, я знаю, что говорю.

Я выплюнул сигарету. Она упала на ступеньки, и от нее веером рассыпались искры.

— Пат не шлюха. Я не верю, что она убила Кери. Похоже, ее подставили.

— Кто?

— Еще не знаю.

— Но кому это может быть нужно?

— Не имею понятия.

— Но ведь должен быть кто-то, кто все это организовал?

— Об этом я пока ничего не знаю.

Греди сдвинул шляпу на затылок.

— Герман, прошу тебя, не будь идиотом. Тебя попросту не поймут. — Он махнул рукой в сторону Манхэттена. — Подумай, что происходит каждую ночь.

Тысячи раз! В шикарных отелях и не очень шикарных, на задних сиденьях машин, в канавах, в конторах, на улице, в трущобах и роскошных особняках… И почти всегда последним об этом узнает муж. А временами происходит то, что случилось с Пат. Все просто: она поссорилась с Кери и застрелила его.

Я стал спускаться по лестнице, а Греди продолжал говорить мне вслед:

— Ну хорошо же! Проведи свое собственное расследование, но только не надейся на чью-либо помощь. Это дело попахивает! Учти, все парни из Восточного Манхэттена уже давно знали об этом, только не хотели тебя огорчать.

Я резко остановился и, повернувшись к нему, крикнул:

— Это ложь!

— Это правда! — возразил мне Греди. — Я мог бы сказать тебе о том, как ведет себя твоя жена, еще пять месяцев назад… Да, я отлично знаю, что вы, молодые полицейские, думаете обо мне. Вы считаете, что я старая ирландская развалина, глаза у которой ничего не видят, а вместо крови в жилах течет уксус… Даже если это и так, то только потому, что я в течение сорока лет занимался проститутками, ворами, убийцами. Это изменило меня. Я был инспектором уже тогда, когда ты еще под стол пешком ходил! Конечно же, ты слышал про меня много всяких басен. В них, наверное, мало приятного. Но слышал ли ты хоть раз, чтобы меня называли лжецом?

Я был вынужден признать, что нет.

Тогда старик поправил шляпу и сунул в рот сигарету.

— Ну хорошо. Я видел Пат и Кери вместе не менее шести раз. У меня еще довольно хорошее зрение, и я не мог ошибиться. А если хочешь проверить меня, то спроси Линду. Поспрашивай в «Пероке», в «Клубе высоких», а также Эдди Гинеса.

После этого он резко повернулся и ушел.

Я некоторое время стоял на ступеньках, потом спустился на тротуар. Кто-то из друзей пригнал мою машину к комиссариату.

Она теперь стояла неподалеку, возле парка.

Я обнаружил, что кто-то уже успел сунуть под дворник извещение о штрафе за стоянку в неположенном месте. Я кинул эту бумажку в канаву. Сев за руль, я вспомнил — в рапорте было написано, что обнаруженные в машине отпечатки пальцев принадлежали только Пат.

Лицо у меня горело, голова слегка шумела. Словно я заболел, будто подцепил простуду. Болезнь по имени Пат. Закрыв глаза, я снова увидел дрожащие губы Пат и ее бледное лицо, когда она кричала:

— Да мне плевать на этот рапорт! Я никогда не обманывала Германа. Я не могла даже подумать о том, чтобы сделать это. Меня могли изнасиловать лишь тогда, когда я потеряла сознание.

Забавная история. Обычно такое рассказывают самые отчаянные лгуньи.

На лбу у меня выступил пот, и я вытащил платок, чтобы его стереть. Интересно, сколько дури вмещается в типе ростом метр восемьдесят пять сантиметров и весом девяносто килограммов? До какой степени он способен быть слепым и глухим? Неудивительно, что Джим и Корк, Абе и Монте, а также Ховерс так вели себя! Они просто-напросто знали. Они знали это уже давно. Если еще точнее, то полгода.

Инспектор Греди очень ясно дал это понять.

Да, подобное происходит каждый вечер. Все триста шестьдесят вечеров в год. В шикарных отелях и трущобах. Почему же я должен быть исключением?

Господи, до чего же я дошел. И я сказал Пат, что люблю ее, а также верю!

Я даже открыл дверцу машины. Мне захотелось вернуться и сказать ей, что я о ней думаю теперь, после того, — что рассказал Греди. Впрочем, я одумался.

К чему? Она снова мне солжет.

Потом я сказал себе, что с меня этой истории вполне достаточно. Наверняка мне стоило сделать то, что советовал инспектор Греди.

Надо взять несколько дней отпуска, поехать куда-нибудь и вдребезги напиться. Потом позвоню одной из курочек, которые довольно часто пытаются со мной заигрывать, и приглашу ее. И так будет продолжаться целую неделю.

Ну хорошо. А потом?

Легкий ночной ветерок ласкал мои руки и лицо, Он был таким же нежным, как пальцы Пат.

А что же будет потом?

Я понял, что мне сейчас совсем не хочется напиваться. У меня также не было желания уложить в свою постель первую попавшуюся девицу. Мне хотелось сейчас остаться одному, совершенно одному, там, где меня никто не найдет.

Я посмотрел в зеркальце над лобовым стеклом.

Стало быть, это я, Большой Герман, сижу в своей машине и предаюсь отчаянию. Какая жуткая нелепость!

В конце концов, я оказался в квартале базаров, магазинов, складов. Здесь жизнь замирает только под утро.

Я захлопнул дверцу и включил зажигание… Я въехал на одну из площадей, где стояли фургоны и грузовики. Возле них суетились водители и работники магазинов и ресторанов, выбиравшие товар. Один из баров работал, и, углядев возле него свободное место, я поставил там свою машину.

Открыв дверцу, чтобы вылезти из машины, я сделал это так неловко, что с соседнего сиденья упал большой бумажный пакет. Его содержимое рассыпалось. Чертыхнувшись, я стал поспешно запихивать все на место. В пакете, как оказалось, лежали эскалопы, бычье сердце, салат, цветная капуста и пара консервных банок. Несколько капель крови попало на мои брюки. Я стал их вытирать и вдруг замер.

Бычье сердце! Вареное или жареное, с соответствующим гарниром, оно являлось одним из моих самых любимых блюд. Пат его никогда не ела. Она говорила, что его очень часто готовили в том пансионе, где она воспитывалась.

Она столько раз ела это блюдо, что дала себе слово, став взрослой, никогда его не есть. Вот только я его очень любил, и Пат, зная это, частенько его готовила.

Чувствуя, как у меня застучало в висках, я стал восстанавливать по памяти ее рассказ о том, как она провела этот день.

После клиники, до того как повидаться с человеком, с которым она изменяла мне, Пат зашла в лавку и, среди всего прочего, купила бычье сердце… Это было нелогично.

Обманывающая своего мужа шлюха, идя на свидание к дружку, покупает бычье сердце, которое надо приготовить на ужин как раз в то время, что она проведет у своего любовника.

Я медленно покачал головой. Нет, что-то не так.

Но ведь инспектор Греди сказал… Тем хуже для него. Он мог видеть Пат с этим Кери хоть тридцать шесть раз, но я-то ее знаю. Я знаю Пат вот уже десять лет. И если она что-то делает, то вкладывает в это всю себя. Для нее не существует полумер. Она либо что-то делает до конца, либо не делает вовсе…

Если бы Пат хотела спать с этим Кери, она ни за что не стала бы ходить тайком на его квартиру. Она просто развелась бы со мной, и это для нее было бы логично.

Неподалеку, на площади, закукарекал какой-то полоумный петух. Я словно очнулся и завертел головой, пытаясь определить, откуда же доносится кукареканье.

Да кто я такой, чтобы сомневаться?

Старательно уложив в пакет все, что из него высыпалось, я сел за руль и поехал прочь.

Я не желаю знать, что видел или, тем более, думал инспектор Греди! Я не желаю знать того, что свидетельствует против Пат!

Бывают в жизни обстоятельства, когда надо только стать слепым. Бывают в жизни обстоятельства, когда надо во что бы то ни стало верить!

Похоже, ничего другого не оставалось, как поступать именно так.

С Гудзона тянуло свежестью.

Стоя на пороге своего дома в белой ночной рубашке, из-под которой виднелись волосатые ноги, Майерс чем-то походил на сыча. Это сходство еще более усиливали очки с темными стеклами, в серебряной оправе.

— Да, именно так, мистер Стон, — подтвердил он. — Как я уже говорил вашим коллегам, миссис Стон была в моем заведении вчера, во второй половине дня.

— В котором часу?

Он задумался.

— Примерно в четыре. Да, теперь я припомнил точно. Было без пятнадцати минут пять. Я еще посмотрел на часы. Она хотела купить пачку «Кэмел», а поставщик запаздывал. Я сказал, что сигареты должны быть здесь с минуты на минуту, и она согласилась подождать.

— Были ли в это время в вашем заведении другие посетители?

— Не могу припомнить, мистер Стон. — Майерс развел руками. — Люди входят и выходят без конца.

— Другими словами, вы не можете сказать, кто был тогда у вас в баре?

— Нет, не могу.

— А вы видели, как уходила моя жена?

Майерс задумчиво потер нос:

— Нет, этого тоже сказать не могу. Наверное, в тот момент я кого-то обслуживал. — Еще немного подумав, он добавил: — Вот сейчас мне кажется, что миссис Стон взяла с полки журнал и стала его просматривать. Ах, если бы все посетители, которые смотрят журналы в ожидании, когда их обслужат, еще к тому же их и покупали…

Я слегка ослабил воротничок рубашки.

Пока все совпадало. Пат не курит. Кроме того, окурки, усеивавшие пол в квартире Кери, были от египетских сигарет. Некоторые из них измазаны губной помадой.

Пачка «Кэмел» предназначалась мне. Кроме того, Пат сказала, что пила кока-колу у стойки, и это подтвердилось.

Я спросил Майерса, как зовут его официанта.

— Симсон, — ответил он. — Карл Симсон.

— А где он живет?

Владелец бара с сожалением покачал головой;

— Вот этого я вам сказать не могу. В конторе у меня, конечно, его адрес записан. Но только недавно он переехал в отель где-то в нижнем квартале, около Таймс-сквер.

— А как долго он у вас работает?

Тот пожал плечами:

— Месяца два. Девять-десять недель. По-моему, он из тех парней, которые долго на одном месте не задерживаются. Только, поверьте мне, вашу жену в моем заведении усыпить просто не могли. Так что вы напрасно разбудили меня в пятом часу утра. Поверьте, у меня не торгуют наркотиками. К тому же… — Майерс пожал плечами и замолчал.

Я схватил его за ворот ночной рубашки:

— Ну-ка, продолжай. Так что ты хотел сказать? К тому же… что?

Майерс нервно облизал губы:

— Да, они никогда не приходили ко мне вместе. А то бы я ей сказал: «О, миссис Стон, как вам не стыдно!» Однако я несколько раз видел ее с ним.

Я ударил его по лицу:

— Ты врешь!

Но Майерс не собирался сдаваться:

— Сдачи я вам дать не могу, поскольку вы гораздо сильнее и к тому же вы из полиции. Могу только сказать, что не вру. Я много раз видел, как миссис Стон встречалась с этим человеком в конце улицы, неподалеку от моего бара. А однажды, когда мы с женой ходили в кино и после него зашли поужинать в «Пероке», мы увидели, что они уже сидят там. Они держались за руки…

Я отпустил его:

— Вы совершенно уверены в этом?

Майерс поднял правую руку:

— Совершенно уверен, и Бог мне в этом свидетель. Только я теперь не знаю, что мне думать…

— Ладно. Я сожалею, что ударил вас.

— Ну, в этом нет ничего ужасного, мистер Стон. Такое случается чуть ли не каждый день.

— Я очень сожалею. Представляю, что вы должны чувствовать.

Он закрыл дверь перед моим носом.

А я не спешил уйти. Я смотрел на туман, поднимавшийся с залива.

Наверное, день будет жаркий.

Медленно сойдя по ступенькам, я двинулся к своей машине. Что-то в этой истории было не так…

Если верить свидетелям, то Пат проявляла чудеса изворотливости, умудряясь, несмотря на эти встречи, всегда точно к моему приходу приготовить ужин и сделать домашние дела. Мною опять овладели сомнения. Может, я и в самом деле в ней ошибался? Может, она гораздо хитрее, чем я думал?

Я проехал до Бродвея и направился к Таймс-сквер. На улицах не было почти никого, кроме уборщиков мусора.

Ник Казарос, патрулировавший Сорок седьмую улицу, стоял и смотрел на отель «Астор». Я остановил машину и подозвал его.

— Ник, хочешь оказать мне услугу?

— С удовольствием, Герман.

— Нужно найти одного парня. Его зовут Карл Симсон. Рост около метра шестидесяти сантиметров, лет двадцати — двадцати пяти, темные волосы. Вид у него обычно слегка глуповатый. Служит официантом в баре Майерса. Он живет где-то здесь, в одном из отелей.

Казарос улыбнулся:

— Считай, что он уже у тебя в кармане. Хочешь, чтобы я его привел?

— Нет, только узнай, где он живет. Я позвоню тебе, когда ты отдежуришь.

— Хорошо, буду ждать. — Вдруг он помрачнел. — Как дела, Герман?

— Учитывая сложившиеся обстоятельства, могли быть лучше.

— Мы можем для тебя что-то сделать?

— Спасибо. — Я покачал головой. — Спасибо за все, Ник. Я этого не забуду.

Потом проехал по Седьмой авеню до Гринвич-Виллидж и остановил машину перед дверью клуба Эдди Гинеса.

В небе разгоралась заря. Перед клубом стояли две или три машины.

Я вошел.

Оркестр уже не играл, а официанты неторопливо собирали со столиков посуду. Возле стойки бара сидели четверо мужчин и три женщины. Две из них были так заняты друг другом, что не обратили на меня внимания. Один из мужчин, оглянувшись, машинально опустил руку к бедру. Третья женщина, молоденькая, лет двадцати, схватила меня за руку, когда я проходил мимо.

— Добрый вечер, милок, — проворковала она и сделала попытку потереться своим бедром о мое. — Ты не мог бы для знакомства предложить мне стаканчик вина? Я…

Я оттолкнул ее, и в этот момент возле меня оказались трое сидевших возле стойки парней. Один из них был Pег Хенсон. Это высокий и красивый парень, в свое время испортивший свою репутацию маменькиного сынка тем, что начал добывать деньги не совсем честным путем. Отношения у нас с ним натянутые.

— Смотри-ка, — сказал он. — Никак это ты, Герман? Что-то мне тут совсем недавно рассказывали, будто у твоей рыженькой жены неприятности?

К сожалению, этого Хенсона мы пока не могли ни в чем уличить. Похоже, ему пока везло. Как бы то ни было, я промолчал. А он все не унимался:

— Как выяснилось, нормальной женщине мало любви такого большого и красивого парня, как ты. А может, ее любовник обладал какими-то скрытыми талантами?

Я ударил его. Он врезался в стойку и рухнул на пол. Из носа у него хлынула кровь.

В этот момент вмешался Гинес, хозяин бара:

— Послушай, Герман, Peг сказал это только потому, что сильно пьян.

Я вздохнул и приказал дружкам Хенсона:

— Платите за выпитое, подберите своего приятеля, и чтоб духу вашего здесь не было. Когда Хенсон очнется, втолкуйте ему, что отныне, завидев меня, он должен перейти на другую сторону улицы, если не хочет неприятностей.

Один из парней мрачно буркнул:

— Как хотите, Стон.

Бросив на стойку банкноту, он с помощью своего товарища помог Хенсону выйти. Тот уже слегка пришел в себя и ругался, как сапожник.

Как только они ушли, все та же девчонка повернулась ко мне и сказала:

— Эй, старина, вы мне очень нравитесь!

Сделав вид, что не слышу, я прошел в глубь зала. Гинес последовал за мной. Он очень толстый, с двумя подбородками, и, когда шел за мной, под его ногами потрескивал пол. В глубине бара была еще одна небольшая комнатка, куда не допускались посторонние. Вот в нее-то я и прошел.

— Однако послушайте, — сказал толстяк. — Вы, конечно, представитель порядка и власти. Вам лучше знать, как поступать, но что вы можете иметь против меня? Герман, я не хочу с вами ссориться. Может быть, конечно, я должен был вам сказать о поведении вашей жены, но как вы себе это представляете? И кроме того, она достаточно взрослая женщина и имеет право делать все, что ей хочется.

— Иначе говоря, у Пат были здесь свидания с этим Кери?

— Очень часто.

— Как именно часто?

Гинес затряс своим двойным подбородком:

— По крайней мере раза два в неделю, после полудня и один или два раза вечером. Это длилось около пяти месяцев.

— Когда это было в последний раз?

— Два дня назад. У них тут произошла ссора. Она хотела пойти к нему, а он — нет. Вы понимаете?

Я попробовал припомнить. Во вторник я работал до трех часов дня.

— Почему он не хотел вести ее к себе?

— Ну, насколько я понял, она ему надоела. — Он вынул из шкафчика бутылку рома, стакан и поставил их на небольшой столик рядом с собой. — К этому времени Кери вертелся вокруг другой женщины, певицы из моего бара. Так вот, ссора кончилась тем, что миссис Стон выпила несколько коктейлей, взяла в руки бутылку и пригрозила, что если Кери ее бросит, то она разобьет ему голову.

— Джиму Пурвису вы об этом рассказывали?

Гинес удивился:

— Ну конечно! Он и Монте были здесь, и я рассказал им все.

Я налил себе рома и спросил:

— И чем же эта ссора кончилась?

— Ну, мистер Кери принял ее слова за шутку. Хотя теперь. Судя по тому, что пишут в газетах, мне кажется, что она вовсе не шутила. Только вместо бутылки использовала револьвер.

Ром у него был неплохой, и я налил себе еще одну порцию.

— Вы уверены, что это была моя Пат?

На лице толстяка отразилось недоумение:

— Конечно, вы никогда не представляли мне своей жены, но как-то инспектор Греди, который был здесь и видел, как эта парочка тут нежничала, сказал, что ваша жена зашла слишком далеко, и, если вы об этом узнаете, все кончится очень плохо. Потом еще двое ваших товарищей говорили примерно то же самое.

Я налил себе третью порцию.

Господи, сколько можно упрямиться? Игра сделана. Белое — всегда белое, а черное — всегда черное.

Неверных жен целый легион. Они повсюду: в Нью-Йорке, Сан-Франциско и во всех остальных городах, по всему белому свету.

В этот момент ко мне кто-то прижался. Это оказалась маленькая блондинка. Она была неплохо сложена и казалась забавной. Может быть, имеет смысл напиться еще больше и попробовать забыть Пат?

Между тем блондинка все сильнее прижималась ко мне:

— Если вам интересно, то знайте, вы мне жутко нравитесь.

— Не глупи, — предупредил ее Гинес. — Между прочим, он полицейский.

— Ну и что? — безмятежно возразила она. — Разве полицейские не способны любить?

Тут я сказал Гинесу, что неплохо бы ему достать еще один стакан. Он так и сделал. Наполнив его бурбоном, он продолжал:

— Все это очень неприятно, но я не мог ошибиться. Посудите сами. У женщины были рыжие волосы, и Кери называл ее Патрицией. Кроме того, однажды вечером мне сказали, что он рискует многим, заводя шашни с женой полицейского.

Пока он говорил, маленькая блондинка терлась своим бедром о мое. Она походила на шаловливую кошечку.

— А почему бы вам не подняться ко мне? — предложила она. — Всегда мечтала переспать с фликом ростом метр восемьдесят пять, у которого к тому же сломан нос.

— Между прочим, — задумчиво сказал Гинес, — раз вы уже здесь, то можете забрать одну вещь. Я хотел отдать ее Джиму Пурвису, но меня отвлекли. Ну, вы понимаете, тут находилась банда шалопаев, да к тому же две девицы вцепились друг другу в волосы… Короче, я забыл об этом предмете.

— И что же это?

Гинес открыл один из шкафов и достал из него белую кожаную сумочку. Я ее хорошо знал.

— Вот. — Он подал ее мне. — Ваша жена забыла ее здесь во вторник вечером. Мне кажется, она забыла ее потому, что ссорилась с этим Кери и не могла ни о чем думать, кроме него. Кстати, вы знаете, что рассказывают о том, как он делает это со всеми женщинами?

— Нет, — сухо ответил я. — И не имею не малейшего желания узнать.

У меня было такое ощущение, словно я с размаху плюхнулся в выгребную яму и теперь безуспешно пытаюсь из нее выкарабкаться. Кроме того, ром был мне не совсем по вкусу.

Бедро блондинки прижималось ко мне все настойчивее.

— Ну вот видите, вы все отлично понимаете, — пробормотал Гинес.

Я тем временем открыл сумочку. Когда-то я подарил ее Пат ко дню рождения. В ней находилась расческа, на которой еще осталось несколько рыжих волосков, пудреница, несколько пятидолларовых купюр и какая-то мелочь. Там были также счета за электричество и газ, адресованные мистеру Стону.

Я запихнул все это обратно в сумочку и снова налил себе рома.

Как же я был слеп! Но рано или поздно все кончается. Похоже, я наконец-то прозрел.

В этот момент девушка положила мне на плечо руку и сказала:

— А почему бы и нет?

Я резко повернулся и посмотрел на нее внимательно. Гинес задумчиво проговорил:

— Вот именно, Герман, вам ничего не остается, как запачкаться тоже. Я знаю, это на вас подействует. И поскольку я вас очень уважаю, то можете не беспокоиться, все за мой счет. — Он бросил взгляд на девчонку. — Кстати, я как чувствовал, что вы сюда зайдете, и держал эту кошечку наготове.

— Это обо мне, — улыбнувшись, сообщила блондинка.

— Ну хорошо, только напоследок скажите мне одну вещь, — попросил я Гинеса.

После этого я поднес стакан к губам и вдруг, кое-что сообразив, резко поставил его на столик, да так, что ром из него выплеснулся.

Вскочив, я схватил Гинеса за отвороты рубашки:

— Одну минуту. Так сколько выпила Пат во вторник вечером?

Он удивленно посмотрел на меня:

— Ну, порций восемь, а может, и больше. А почему вам это так интересно?

— Прекрасно. Что она пила?

— Ром.

И тут я засмеялся. Я хохотал во все горло и никак не мог остановиться, а успокоившись, отпустил рубашку Гинеса и отодвинул от себя бутылку.

— Что случилось? — испуганно спросил хозяин бара. — Что я сказал такого смешного?

— Совершенно ничего. Просто все сходится чудесным образом.

От избытка чувств я хлопнул блондинку по заду и ушел. Один.

Похоже, в первый раз за многие часы я снова стал самим собой. Теперь я не только верил в Патрицию, но и имел доказательства ее невиновности.

Итак, инспектор Греди и Майерс видели вместе с Кери молодую рыжеволосую женщину. Гинес слышал, как она угрожала Кери. Мистер Свенсон видел, как рыжеволосая женщина поднималась по лестнице к Лилу Кери. Вот только это был кто угодно, но не Пат. Это просто не могла быть она.

Выйдя из бара, я остановился и стал смотреть, как в небе разгорается заря.

Я должен был все понять и раньше. Хотя бы из-за анализа крови. Гинес сказал, что Пат была совершенно пьяна. Еще бы, ведь анализы показали наличие у нее в крови 0,17 миллиграмма алкоголя. Выпив столько, кто угодно потеряет самообладание. Но только не Пат. Она просто-напросто потеряет сознание. Дело в том, что она совершенно не переносит алкоголь и может опьянеть от стакана пива.

Таким образом, о восьми порциях рома не могло быть даже речи.

Сам собой напрашивался вывод: где-то в Нью-Йорке есть девица, очень часто посещавшая Кери. У нее рыжие волосы, ее походка, голос и все прочее настолько похожи на Пат, что она может даже сойти за нее. По неизвестной причине она выдает себя за мою жену.

Дом был из серого камня, раньше он наверняка выглядел довольно угрюмо, но теперь, когда вырубили окружавшие его деревья и убрали живые изгороди, он стал самым обыкновенным домом.

Солнце уже поднялось над горизонтом. Свет горел только в окнах второго этажа, там, где жили Свенсоны.

Я поднялся на третий этаж.

Полицейский в форме сидел перед квартирой Кери, качаясь на стуле, так что временами его ножки целиком отрывались от пола, и читал газету. На другом стуле, стоявшем рядом, находились чашка кофе и тарелка с домашним печеньем.

— А вы неплохо устроились. Совсем как у себя дома, не так ли?

Смутившись полицейский вскочил:

— Прошу прощения, лейтенант. Я не слышал, как вы поднимаетесь.

Прислонившись к стене, я закурил.

— Сколько времени ты служишь в полиции, парень?

Вид у него стал совсем сконфуженный.

— Чуть меньше года, сэр.

— Меня зовут Стон. Детектив Стон. Прекрати называть меня лейтенантом, а то можно подумать, что ты не имеешь к полиции никакого отношения. Ты же отлично знаешь, что в уголовной бригаде нет лейтенантов, а есть только детективы первого класса, получающие содержание лейтенантов.

Спохватившись, он застегнул пуговицы на мундире:

— Да, сэр.

Я указал на снедь, лежавшую на стуле:

— А это откуда?

— Снизу, сэр. Меня этим угостила одна старушка. Понимаете, у них в доме такая история произошла впервые. Ну конечно, это их очень волнует. Мы поговорили. Оказывается, она видела курочку, поднимавшуюся к убитому наверх. Правда, она не знала, что она замужем, но, естественно, думала, что Кери с ней спит. А потом, когда она…

Тут до полицейского дошло, что речь идет о моей жене, и он стремительно покраснел. Он хотел что-то сказать, может быть, извиниться, но потом, видимо, решил, что от этого станет еще хуже, и промолчал.

Пройдя мимо него, я открыл дверь и шагнул в квартиру. Я уже видел несколько сотен подобных, но эта квартира значила для меня гораздо больше, чем все предыдущие.

Включив свет, я стал осматривать первую комнату.

Этот Кери жил за счет женщин. Судя по всему, они приносили ему довольно приличный доход. Гостиная была очень элегантна, мебель подобрана со вкусом. Огромный камин занимал почти всю стену.

Потом надо было осмотреть спальню, кухню и ванную.

Я вошел в спальню. Здесь царил жуткий беспорядок. В корзине для бумаг лежали перегоревшие лампы, обычно используемые для фоторабот. Мебель и стены во многих местах покрывал тальк. Простыни с кровати сняли. Место, где лежало тело Кери, было обозначено меловым контуром.

Я плюнул в центр.

Трудно себе представить Пат в этой квартире.

Итак, позвонили в комиссариат и сказали, что по такому адресу убийство. Я еду туда и кого там вижу? Я вижу Пат в одной туфле и пиджаке Боба, полы которого при малейшем движении распахиваются, позволяя увидеть ее грудь, а также все остальное, чем наградил ее Бог. К тому же она настолько пьяна, что всего этого даже не замечает. Ее платье и белье лежат на полу, там же валяется манто из чернобурки, за которое я еще не выплатил всех денег…

Джим не дал Пат даже одеться, до тех пор пока ее не осмотрел врач. Это, конечно, было неприятно, но тут Джим поступил абсолютно правильно, в соответствии с буквой закона.

Потом, когда Пат одели и вывели из комнаты, Джим спросил у врача;

— Ну, что вы об этом думаете?

И тот, моя руки, совершенно спокойно ответил:

— У нее кровь на правом бедре, на руке и животе. Кроме того, несмотря на то что молодая женщина это отрицает, осмотр показал, что недавно она имела сношения с мужчиной, возможно, не один раз.

Когда я все это вспомнил, радостное волнение, испытываемое мной с тех пор, как я побывал у Гинеса, почти испарилось.

У меня снова заболела голова.

Может, все-таки Пат меня обманула? Может, она хотела, чтобы я считал ее неспособной пить, и для этого всю нашу семейную жизнь делала вид, что пьянеет даже от капли алкоголя? Если она обманула меня в этом, то все остальное не более чем наглая ложь.

Окурок обжег мне пальцы, и, прежде чем его выкинуть, я прикурил от него новую сигарету.

Я посмотрел на стену, на то место, куда по словам Пат ее вытошнило. Нет, анализы показали, что следов наркотика у нее в организме нет.

С другой стороны, Лил Кери жил за счет женщин. С Пат он не мог получить ничего. Она ничего не могла ему дать, кроме своего тела. Черт побери, я бы дорого заплатил, чтобы знать, как действовать дальше.

Бычье сердце, ожидание сигарет, то, что она ничего не помнит, — все это может быть результатом хорошо продуманной комбинации. Но с другой стороны, наша машина была обнаружена перед этим домом и внутри не было других отпечатков пальцев, кроме отпечатков Пат. Кроме того, Жиль и Мак вынуждены были взломать дверь, поскольку она была заперта.

Да, вероятнее всего, Патриция виновата. Не может быть двух настолько похожих женщин, чтобы такой опытный сыщик, как Греди, их перепутал. Дверь в квартиру, конечно, запер Кери, а потом они неплохо позабавились. И если верить словам врача, они проделали это не один раз.

Потом они поссорились. Тут Пат вынула револьвер…

Я подошел к открытому окну, чтобы подышать свежим воздухом и успокоиться. Естественно, я выглянул наружу и вдруг увидел пожарную лестницу. Она была около самого окна. Кто угодно мог, взобравшись по ней, проникнуть в эту квартиру, убить Кери и скрыться. Лестница тянулась почти до самой земли.

Господи, да ведь это мог проделать любой из восьми миллионов живущих в Нью-Йорке людей!

Чувствуя, как ко мне возвращается вера в Пат, я сделал несколько глубоких вдохов.

Те, кто все это подстроил, должно быть, совершенно уверены, что я буду действовать так же, как любой другой разгневанный и обманутый муж. Им очень нужно, чтобы я не мог все трезво обдумать. Они хотят, чтобы я верил не собственной жене, а фактам.

Джим Пурвис считает, что она виновна…

Инспектор Греди тоже считает ее виновной…

Помощник прокурора Ховерс считает ее виновной…

Итак, они считают, что она самая обыкновенная женщина, обманувшая своего мужа. Это происходит триста шестьдесят пять дней в году… Если я не докажу обратного, дело пойдет обычным путем… Соединенные Штаты против Патриции Стон. Два голосе за Пат против десяти в пользу Соединенных Штатов…

Я подумал, что нужно поговорить с Пат, после того как она отдохнет. С глазу на глаз. Также мне хотелось увидеть Джо Симсона, официанта из бара, где она пила кока-колу. Мне почему-то казалось, что именно кока-кола является ключом ко всей этой истории. Итак. Пат выпила ее и очнулась только на квартире Кери. Стоп, но ведь имя официанта не Джо, а Карл! Да. Майерс назвал его Карлом.

Я вытер платком струившийся по лицу пот и попытался понять, почему я решил, что имя официанта Джо.

Быстро набрав нужный номер, я позвонил в участок и спросил у дежурного сержанта, не передавал ли мне чего-нибудь Ник Казарос.

— Нет, он даже не пришел, Герман, — ответил сержант. — Это странно, поскольку обычно Ник никогда не опаздывает. А сегодня он опоздал уже на четверть часа. Хочешь, чтобы я его нашел. Или будешь ждать, пока он позвонит сам?

Я ответил, что не стоит беспокоиться. Я сам позвоню Нику, когда он закончит дежурство.

— Падди, погоди, ты не можешь мне подсказать, почему у меня фамилия Симсон ассоциируется с именем Джо?

Почти не задумываясь, Падди ответил:

— Шесть месяцев назад мы поймали одного маленького прохвоста. Его звали Джо Симсон. Ну помнишь, Герман? Он еще был замешан в истории с девушкой за сто долларов в ночь, по телефонному вызову.

— Точно, — вспомнив, о чем он говорит, сказал я. — А что с ним было дальше?

— Не знаю. Наверное, он сейчас в тюрьме.

Я повесил трубку и вышел из квартиры. Почему-то, прежде чем пойти к Пат, мне захотелось выкупаться и переодеться. И еще нужно было приготовить ей вещи. Из одежды у нее сейчас лишь платье и туфли, поскольку остальное Джим отправил в лабораторию. Без белья она должна чувствовать себя неудобно… Хотя, возможно, ей сейчас все равно…

Да, когда-то я встретился с ней на одной из вечеринок.

«Ты — первый мужчина в моей жизни», — сказала она мне позднее.

Я попытался не думать об этом.

Теперь полицейский стоял, видимо, не решаясь присесть на стул, пока я не уйду.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Джек Митчел, — ответил он.

— Садись, Джек, не беспокойся. Я сегодня утром не на службе.

— Да, сэр, — сказал он таким тоном, будто я был, по крайней мере, начальником полиции. — Спасибо, сэр.

Я стал спускаться по лестнице, а когда достиг второго этажа, дверь квартиры Свенсонов отворилась и маленькая, пропахшая нафталином старушка высунула наружу морщинистое личико.

— Простите, сэр, — сказала она. — Вы детектив Стон?

Я остановился:

— Да, это я.

— Вы муж той высокой красивой дамы, убившей Кери?

Я ее поправил:

— Которую обвиняют в убийстве Кери.

Улыбка у старушки была сладкая, насквозь фальшивая.

— Ну конечно, конечно, — вздохнула она и прикоснулась к моей руке. — Я лишь хотела сказать, до какой степени мы огорчены. Мы были бы рады сделать что-нибудь…

Она замолчала, и я на мгновение задумался. Передо мной был свидетель, давший показания против Пат. Приподняв шляпу, я вытер платком пот со лба.

— Послушайте, миссис Свенсон, — наконец сказал я. — Там, в комиссариате, ваш муж настаивал на том, что моя жена и есть та самая особа, приходившая к Кери два или три раза в неделю, на протяжении полугода…

Щеки старой дамы слегка порозовели.

— Так уж получилось! Да и, живя в этом доме, мы не могли не встречаться с ней время от времени. Кроме того, сейчас тепло, и я частенько оставляю дверь открытой. Я видела, как она поднималась по лестнице наверх. Правда, мы не знали, кто она, вернее, не знали этого до вчерашнего вечера.

Я вынул из бумажника фотографию:

— И вы готовы подтвердить под присягой, что это и есть та самая молодая женщина?

Старушка улыбнулась и покачала головой:

— К сожалению, без очков я ничего не вижу. Может, вы войдете, мистер Стон?

Квартира представляла точную копию той, что выше, только, конечно, обставлена была гораздо скромнее. Дверь в спальню была открыта, и миссис Свенсон осторожно закрыла ее.

— Чарльз только что заснул, — объяснила она и печально улыбнулась. — Но у меня бессонница, так как я все время думаю о вашей несчастной жене. Удивительно, на какие безумства способны женщины! Я не могу понять, как может женщина, у которой свой дом, семья, пойти на подобное…

Смутившись, она замолчала и принялась искать очки.

Наконец она их отыскала и, надев, стала рассматривать фотографию.

— Да, — через некоторое время сообщила старушка. — Это та самая молодая женщина, которую мы видели.

— А не могли вы принять за нее другую, тоже рыжую, очень похожую на нее женщину?

Она снова внимательно посмотрела на фотографию.

— Нет. Я очень огорчена, но это так. Я хорошо запомнила эту маленькую родинку у нее на подбородке.

Ну хорошо. Значит так.

Я положил фотографию обратно в бумажник и, покинув квартиру Свенсонов, спустился по лестнице.

На улице я закурил и отправился к своей машине. На полпути к ней был подъезд. Едва я его миновал, как на мой затылок обрушился удар. Моя шляпа свалилась на землю, а сам я пролетел вперед и, ударившись лицом о стенку, упал.

— Он жутко хитрый, — сказал за моей спиной чей-то голос.

— Но не хитрее нас, — возразил ему другой.

Я перевернулся на спину и попытался достать свой револьвер.

В этот момент те двое стали меня пинать. Один пинок пришелся в подбородок. Мне удалось поймать одного из них за ногу и резко ее вывернуть. Послышался треск, с которым обычно ломается кость. Тот, чью ногу я сломал, заскрипел зубами и застонал от невыносимой боли. В этот момент второй обрушил на мою голову дубинку…

Когда я очнулся, их уже не было. Возле меня стоял малец лет восьми. В руках у него был пакет с молоком и хлебом. Увидев, что я открыл глаза, он сказал:

— Шел бы ты лучше отсюда. Того и гляди налетят фараоны. Моего старика на прошлой неделе забирали два раза.

Цепляясь за стену, я встал. Похоже, кости мои уцелели, но вот револьвер, бляха и бумажник исчезли без следа. Я спросил малыша:

— Ты никого здесь не видел?

— Нет, — покачал он головой. Похоже, я его заинтересовал. — Эй, ты весь в крови. С кем-нибудь подрался, а?

— Да так, неприятности, — сказал я и двинулся вдоль стены, туда, где за углом стояла моя машина.

Свернув за угол, я очутился на улице. Теперь по ней катил бесконечный поток машин, прохожих тоже было много. Конечно, тех, кто напал на меня, уже и след простыл. А ведь я даже не успел их хорошенько рассмотреть и запомнил лишь голоса. Кстати, у одного должна быть сломана нога.

Добравшись до тротуара, я случайно толкнул одну из проходивших мимо девушек.

— Вы не могли бы вести себя поосторожнее? — спросила она.

— Да разве ты не видишь, что он едва держится на ногах?! — воскликнула ее подруга.

Не сказав ни слова, я доплелся до своей машины и сел за руль. Достав из бардачка пачку салфеток, я попытался вытереть кровь с лица. Может быть, то, что на меня напали, не так уж и плохо… Как-то не верилось, что это обыкновенные грабители. Тем бы хватило бумажника. Но эти прихватили мою бляху и револьвер, а это уже в духе Рега Хенсона.

Я ударил его по лицу в баре Эдди Гинеса. Теперь он сделал так, чтобы я написал убийственный для меня рапорт: «У меня украли бляху и револьвер…»

Нет, лучше уж сдохнуть.

А может, это нападение имеет отношение к делу Пат? Кто-то заподозрил, что я ей поверил? Кстати, он мог это предположить, потому что я не впал в отчаяние, а стараюсь узнать об этом деле побольше.

Вот это было вполне возможно, я займусь этим после того, как опрошу помощника Майерса. А сейчас мне в первую очередь необходимы другой револьвер, чистая одежда и, конечно же, ванна.

Я тронул машину с места и поехал домой.

Голова у меня страшно болела, во рту чувствовался привкус крови.

Дом! Нет, без Пат у меня не будет дома.

На углу Сто восемьдесят второй улицы какой-то тип продавал газеты. Он громко выкрикивал:

— Сенсационное преступление! Сенсационное! Ужасающие подробности! Жена детектива убивает любовника на его квартире в Гринвич-Виллидж!

Я обнаружил в кармане завалявшуюся монету и купил газету. На первой полосе была помещена фотография Пат с надписью: «Моему любимому Лилу. Навсегда. Патриция».

Продавец газет, конечно же, не мог меня знать.

— Недурная девчонка, правда? — возбужденно спросил он. — Дайте мне еще раз на нее посмотреть. Ах, прожить бы с ней всего лишь год, а потом можно уйти в монастырь!

Я остановил машину на обычном месте и пошел к дому, на ходу просматривая газету.

Надо сказать, Абе в своей статье, из симпатии ко мне, постарался смягчить некоторые факты. И даже несмотря на это, их было более чем достаточно для того, чтобы посадить Пат на электрический стул.

Она была любовницей Кери, недавно он заинтересовался другой, и Пат его застрелила.

Я провел рукой по измазанному кровью и потом лицу. Возле дома, в котором я жил, стоял черный «кадиллак». Квартира у нас небольшая: гостиная, спальня, кухня и, конечно же, ванная. Помогать Пат управляться по хозяйству приходила наемная горничная.

Не понравилось мне, что возле дома, в котором мы живем, стоит именно этот «кадиллак». Уж очень он был мне знаком. Действительно, за рулем сидел Керк Аверс. Заметив меня, он воскликнул:

— Черт возьми, Герман, что с тобой приключилось?

Я сказал ему, что у меня небольшие неприятности, и спросил, не Джим ли у меня наверху. Он подтвердил мою догадку. Перед моей квартирой стояли Джим Пурвис и Монте, а также управляющий. Они разговаривали.

Когда я подошел к ним, Джим спросил меня о том же, что и Аверс.

— Напоролся на неприятности в Гринвич-Виллидж.

— Кто это был? — спросил Джим.

— Подозреваю, двое парней Peгa Хенсона. Кстати, у одного из них должна быть сломана нога. Ну а вы что здесь делаете?

— Мне необходимо с тобой поговорить, — сказал Джим. — Я также хочу получить список телефонов ее знакомых.

Я почувствовал, что краснею.

— Значит, стараешься её во что бы то ни стало утопить?

Джим остался совершенно невозмутимым.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, Герман, — сказал он и, повернувшись к Харперу, спросил: — Когда я смогу увидеть эту Миру Велл?

— Да хоть сейчас, — ответил управляющий. — У нее комната на верхнем этаже.

Посмотрев на мое лицо, он спросил:

— Могу я попросить ее спуститься в квартиру мистера Стона?

— Да, так будет лучше, — ответил Джим.

— Кто такая Мира Велл? — поинтересовался я.

— Привратница, мистер Стон, — ответил Харпер. — Обычно она дежурит с восьми часов утра, но сегодня почувствовала недомогание и попросила одну из подруг ее подменить.

Я направился к своей квартире, спросив Джима:

— Так о чем ты хотел со мной поговорить?

— О тебе самом. Поскольку ты меня очень беспокоишь. Я понимаю, какое впечатление должно произвести то, что случилось с Пат, но боюсь, как бы ты не наделал глупостей.

— К глупостям ты причисляешь то, что я могу поверить в ее невиновность?

— Нет, — мрачно сказал он. — Если можешь, продолжай ей верить. Ты же знаешь, что я вас обоих люблю и дорого бы дал за то, чтобы ошибаться. Однако я работаю с тобой восемь лет и прекрасно знаю, что, попытавшись сунуть нос в дело Пат, ты можешь наделать столько глупостей и влипнуть в такие неприятности, из которых мы тебя вытащить уже не сможем.

— Давай, о себе я буду заботиться сам, — предложил я.

Наша квартира на третьем этаже. С ее широкого балкона виден Гудзон. Чтобы попасть в большую гостиную, надо спуститься на две ступеньки, а чтобы попасть в спальню, — подняться на две.

За мебель я выплачивал кредит два года, но она такая же красивая, как в кинофильмах. Честно сказать, это было то, о чем мы мечтали. Так уж случилось, что до этого ни Пат, ни я не знали настоящего комфорта. Пат провела детство в Бруклине, в пансионе для сирот. И вот наконец мы почувствовали себя людьми. А теперь вся жизнь превратилась в горсточку пепла.

Да, Джим действительно мой друг, и я хорошо знаю, почему он пришел.

— Прекрасно. Можете осмотреть все что угодно, и я не спрошу у вас ордер на обыск, — сказал я и, открыв бар, достал бутылку рома и стакан. — Нет, вам я, конечно, не предлагаю. Поскольку вы на работе и, кроме того, стараетесь во что бы то ни стало посадить Пат на электрический стул.

Похоже, Монте мои слова огорчили.

— Да ладно, — сказал он. — Неужели ты на самом деле о нас так думаешь?

Сделав вид, что не слышал его слов, я вошел в спальню, нашел несессер и стал укладывать в него необходимые Пат вещи.

Джим последовал за мной и небрежно осмотрел ящики шкафов.

Интересно, для чего он это делал? Ведь доказательств у них больше чем достаточно.

— Будь я на твоем месте, — посоветовал он, — я бы влез в ванну, хорошенько вымылся, а потом поспал. Пат этот несессер раньше вечера не понадобится.

Я поинтересовался, откуда он это знает.

— Она попросту спит. Как только я устроил ее в камеру, она заснула. Я приказал, чтобы ее не беспокоили, по крайней мере, в течение двадцати четырех часов.

Да, он делает свою работу. Он старается быть беспристрастным. Наверное, я должен был преисполниться благодарности.

— Кстати, — продолжал Джим, — скажи-ка мне, что это за драка, в которую ты ввязался в клубе в Гринвич-Виллидж? Это там тебя так изукрасили?

— Нет. В другом месте. На меня неожиданно напали около дома Кери.

— Тебя ограбили?

— Нет, всего лишь забрали немного денег, — сказал я.

— Ну-ну, будь поосторожнее. А что ты хотел узнать в Гринвич-Виллидж?

— Мне нужно было поговорить с Эдди Гинесом.

— И что он тебе рассказал?

— Он вернул мне сумочку Пат. Сказал, что она забыла ее во вторник вечером, после бурной ссоры с Кери. Кроме того, он рассказал мне, что перед ссорой она выпила порций восемь рома. Это очень странно, поскольку Пат может опьянеть даже от стакана пива. — Я схватил его за руку: — Послушай, Джим, ты сам видел Пат с Кери?

— Да нет, — ответил он.

И тут я спросил его;

— Скажи, а ты можешь допустить, что в Нью-Йорке существует еще одна рыжая женщина, чертовски похожая на Пат, да так, что их могут перепутать?

Джим задумался:

— Почему бы и нет? Вот только зачем кому-то это нужно?

— Не знаю, — неохотно признался я.

— У твоей жены есть большие деньги?

— Нет, у нее может быть только то, что я даю.

— А может, она знает что-то, что ей знать не положено?

— Сомневаюсь, — ответил я. — Мы поженились, когда ей было восемнадцать. То, что она рассказывала в комиссариате, — сущая правда. Я был ее первым мужчиной и до вчерашнего вечера был уверен, что единственным.

Усмехнувшись, Джим присел на край дивана:

— Дьявол, не знаю, что и думать.

Сняв пиджак и рубашку, я положил их на стул перед трюмо Пат. На нем стояла такая же фотография, как та, что обнаружили на квартире Кери. На ней было написано: «Моему любимому Герману, навсегда. Патриция».

Сняв брюки, я остался в трусах и ботинках.

— Я тебя понимаю, — пробормотал Джим. — Я бы тоже сто раз на твоем месте подумал, прежде чем поверить, будто она убийца. Вместе с тем вот уже пять или шесть месяцев разные люди сообщают мне, что видели ее в обществе Кери.

Я прошел в ванную и открыл воду. Вернувшись, я спросил:

— Почему же ты тогда мне ничего не сказал?

Джим пожал плечами:

— Ты ее муж. Это очень трудно — рассказывать мужу о шалостях его жены.

Похоже, они с Эдди Гинесом думали одинаково.

— В конце концов, Пат вполне взрослая.

Я снял ботинки.

— Лучше бы ты в это дело все же вмешался. Понимаешь, когда-то я решил верить Пат до тех пор…

В дверь позвонили.

— До каких пор, Герман?

Прежде чем я успел ответить, Монте крикнул из гостиной:

— Эй, тут пришла привратница, которая дежурит днем!

Джим сейчас же вышел в гостиную.

Я принял душ, сначала теплый, а потом как можно холоднее. После этого я почувствовал себя несколько лучше. Вот только голова побаливала, да во рту по-прежнему ощущался привкус крови.

Я начал одеваться, уже надел брюки и тут вспомнил, что смогу поговорить с Пат не раньше вечера. Может быть, к тому времени мне удастся найти официанта Майерса. Поэтому, надев тапочки и чувствуя, что ноги у меня слегка заплетаются, потопал в гостиную. Там Джим и Монте допрашивали привратницу. Это была высокая блондинка лет двадцати пяти. Кстати, на больную она вовсе не походила. На ногах у нее были бледно-голубые босоножки. Внимательно на нее посмотрев, я почему-то подумал, что платье она накинула прямо на голое тело. Глаза у нее были синие, а возле носа виднелись веснушки.

Джим нас познакомил:

— Мистер Стон — мисс Велл.

— Очень приятно, — любезно сказал я. — Мне кажется, я вас уже где-то видел.

Она засмеялась, и смех ее почему-то показался мне чертовски похожим на смех Пат.

— Безусловно. Ведь я работаю на этом месте уже год. Все это время вы проходите мимо и даже иногда здороваетесь.

Я налил себе рома.

Почему, черт возьми, я должен обращать внимание на каждую привратницу?

Джим продолжил допрос:

— Итак, вы работаете с восьми часов утра до четырех часов дня, мисс Велл?

— Совершенно верно, — ответила блондинка. — Правда, иногда, когда кто-то из моих сменщиков болен или ему очень нужно отпроситься именно на это время, мы друг друга заменяем.

Присев на диван рядом с мисс Велл, я вдруг совершенно неожиданно для себя обнаружил причину ее болезни. От нее довольно сильно пахло ромом. Этот запах не могли заглушить даже духи.

А Джим продолжал:

— Вы регистрируете телефонные звонки жильцов этого дома?

— Да, — подтвердила она.

— И вы ведете, так же как управляющий, телефонный счет каждого жильца?

— Да.

— И что же, миссис Стон часто звонила по номеру 17-36-46?

Мисс Велл провела рукой по своей туго обтянутой шелком высокой груди:

— Мне бы не хотелось об этом говорить.

— Вы знаете, что я детектив?

— Управляющий мне сказал.

— А он сказал вам, что я возглавляю уголовную бригаду Восточного Манхэттена?

Она бросила на меня взгляд и быстро провела языком по губам.

— Я понимаю.

— Прекрасно! Тогда ответьте на мой вопрос.

Она продолжала упорствовать:

— Я не хотела бы этого делать.

— Почему?

— Ну, скажем так, меня это не касается.

— Однако миссис Стон довольно часто звонила по телефону 17-36-46?

— Не помню, — явно забавляясь, сказала мисс Велл.

Джим взорвался. Похоже, бессонная ночь не пошла ему впрок. Вскочив, он закричал:

— Черт возьми! Сначала эта Пат, а теперь еще такая, как вы! Где вы родились, мисс Велл?

— В Голдене, штат Колорадо.

— И что, в Голдене не принято оказывать содействие полиции, когда она проводит следствие по делу об убийстве?

Глаза мисс Велл округлились.

— Но я действительно не могу вам этого сказать. Понимаете, я впервые оказываюсь замешанной в подобное дело.

— Итак, вы отказываетесь отвечать на мой вопрос?

— Совершенно верно.

— А вы знаете, что я могу вас, если вы откажетесь отвечать на мои вопросы, задержать?

Мисс Велл снова облизнула губы:

— Хорошо, я отвечу отрицательно. Миссис Стон никогда не звонила по телефону 17-36-46.

— Тогда откуда вы его знаете?

— Это моя обязанность. Кроме всего прочего, я еще и телефонистка. И уж можете мне поверить, свою работу я знаю превосходно.

Джим встал и нахлобучил на голову шляпу:

— Прекрасно. Мы просмотрим счета за телефонные разговоры.

Он направился к двери, за ним последовал Монте. Перед тем как выйти, он остановился и сказал мне:

— Не лезь в это дело, Герман. Считай, что с сегодняшнего дня у тебя двухнедельный отпуск.

— Это приказ? — спросил я.

— Да… инспектора Греди. Мне не меньше тебя хочется вытащить Пат из болота, в которое она попала, но это не должно влиять на служебные отношения.

Я горько усмехнулся:

— Понятно. Значит, это твоя работа. — Я глотнул рома. — Только учти: Греди я этого не прощу. Тебе тоже. Пат не убивала Кери. И я это докажу.

— Как?

— В данный момент Ник Казарос ищет официанта Майерса. Если он его найдет, все будет прекрасно, а если нет, я займусь этим делом сам. Мне кажется, этот тип является ключом ко всей истории. Последнее, что помнит Пат, это как она пила кока-колу. Симсон мог подмешать туда наркотик. Если он это сделал, то моя жена сказала правду. Поверь, я заставлю его сказать мне, как все было на самом деле, даже если для этого ему придется оторвать ногу или разбить башку.

Похоже, Джима это сильно разозлило, но он умел держать себя в руках.

— Во имя нашей дружбы, Герман, не делай этого, — попросил он. — Я приложу все силы, чтобы вытащить Пат, но только ни в одном деле об убийстве, которое я вел, не было таких исчерпывающих доказательств, как в этом.

— Что ты хочешь этим сказать? — мрачно спросил я.

— Ты сам отлично знаешь, — ответил он и закрыл за собой дверь.

Я взял бутылку с ромом и стал рассматривать. Блондинка забрала ее у меня, сделала глоток и вернула обратно.

Я внимательно на нее посмотрел. Над верхней губой у нее выступили капельки пота, а грудь ходила ходуном.

— Что это с вами? — спросил я.

— Мне это просто необходимо, — ответила она.

Тут я заметил, что от выреза ее платья и до пояса вшита молния. Поскольку женщина продолжала бурно дышать, молния потихоньку расстегивалась, давая возможность увидеть грудь.

Да, я был прав, под платьем на ней ничего не было. Кстати, грудь у нее была большая и красивая.

Еще немного посмотрев на нее, я вспомнил газетчика, сказавшего: «Дайте мне еще раз на нее посмотреть. Ах, прожить бы с ней всего лишь год, а потом можно уйти в монастырь!»

Мисс Велл была такая же высокая, как Пат, и, кстати, довольно хороша собой. Я отвел глаза в сторону и попытался не смотреть на то, что она мне показывала. Честно сказать, мне это удалось довольно плохо.

— Что это с вами? — снова спросил я.

Она вытащила из кармашка платья несколько бумажек:

— Я боялась, что мистер Пурвис станет меня обыскивать.

— Что это?

Она протянула мне бумажки. Внимательно их просмотрев, я увидел, что это список телефонных звонков, сделанных из моей квартиры в последние месяцы. Пат мне лгала. Она утверждала, что не знала Кери, пока не очнулась голой в его квартире. А между тем она звонила по номеру 17-36-46 в течение последних шести месяцев раза по два на дню.

Я, не поворачивая головы, скосил глаза в сторону мисс Велл. Она как раз откинулась на спинку дивана, и вырез позволял видеть большую часть ее тела.

— Да что с вами происходит? — в третий раз спросил я.

— Вам интересно, почему я спрятала это от мистера Пурвиса?

— Да.

Тут она подняла руки, сцепила пальцы на затылке и расставила локти в стороны.

— Может, потому, что я вас знаю, может, потому, что вы мне нравитесь. Может, я уже давно заметила одного детектива ростом метр восемьдесят пять сантиметров и весом девяносто килограммов. У него волосы ежиком и сломанный нос. Он проходит мимо меня каждый день в течение года. Кто знает, может, я захотела, чтобы он был моим, а не той женщины, которая его обманывает, стоит ему уйти из дома?

Тут она задышала еще сильнее. И с каждым вздохом молния опускалась по крайней мере на сантиметр. Мисс Велл была красива, как и Пат, и если я захочу, то могу обладать ею прямо сейчас!

Причем это будет не каприз, она, похоже, действительно ко мне неравнодушна. Подумать только, привратница, влюбленная в одного из жильцов, которого она видит в течение года!

Я снова глотнул рома, и он попал мне не в то горло. Я чуть было не выплюнул его на ковер, но все-таки каким-то образом умудрился проглотить. Похоже, это подействовало на меня странным образом.

Стены квартиры заколебались. Мисс Велл казалась все красивее и красивее. Я никак не мог понять, почему не замечал ее раньше. Потом стал думать, какие у нее красивые платиновые волосы. А еще мне очень понравились веснушки вокруг ее носа. Они придавали ей слегка невинный вид.

— Как вас зовут?

Она вздохнула и пододвинулась ко мне ближе:

— Мира. А почему вы это спрашиваете?

Голова у меня кружилась. Я протянул руку и стал играть молнией ее платья, то поднимая ее вверх, то опуская вниз.

— Кто знает, почему все происходит в жизни? Мне кажется, я рад, что познакомился с вами.

Тут она так вздохнула, что молния опустилась до самого пояса. Я во все глаза уставился на то, что мне открылось.

— Это хорошо, мистер Стон.

Сказав это, она повалила меня на диван и буквально впилась своими губами в мои. Поцелуй наш был долог, и вдруг, оторвавшись от меня, она простонала:

— Герман! Герман!

В этот момент, несмотря на то что я был пьян, как скотина, мне вдруг стало стыдно. А потом я успокоился, потому что для меня эта женщина стала Пат, той Пат, которая была давно, еще до того, как я вошел в ту проклятую квартиру, до того, как все это случилось.

Все же чисто машинально я попытался ее оттолкнуть, соскользнул на край дивана, и вдруг мы упали на пол. Причем она оказалась наверху.

— Сейчас, сейчас, прошу тебя, — шептала она. — О, прошу тебя…

Ее пальцы вцепились мне в волосы. Другой рукой она расстегнула молнию на моих брюках. Потом она слегка приподнялась, платье мгновенно соскользнуло с ее тела и с легким шелестом упало рядом с моей головой.

Так вот как бывает в самый первый раз, когда встречаешься тайком, когда изменяешь!

Я вяло трепыхался, все еще непонятно для чего, пытаясь освободиться. Это было бесполезно. На мне лежало нежное, надушенное тело, и я вдруг почувствовал, что задыхаюсь. Вдруг я вспомнил, что сказал мне инспектор Греди там, на ступеньках перед тюрьмой:

«Я знаю, это тяжело, это очень тяжело. Да, ваша любимая женщина нанесла вам предательский удар. Попробуйте ее забыть. Выпейте и постарайтесь забыться…»

И тогда я вернул Мире ее поцелуй с той же страстью, с какой она поцеловала меня. Я больше не ощущал во рту привкуса крови. Я больше не ощущал вообще никакого вкуса, кроме вкуса соли…

Наверное, я в этот момент плакал.

Три часа пополудни. Громко кричат возвращающиеся из школы дети. Они звонят звонками своих велосипедов, играют в догонялки и другие игры. А еще они играют во взрослых.

К этому времени я уже слегка протрезвел, только голова была еще словно набита ватой, но в основном я уже вернулся в форму.

Я взял стоявшую на столике возле кровати бутылку и отхлебнул глоток, потом вытянулся на кровати и посмотрел в сторону окна.

Судя по высоте солнца, сейчас могло быть около четырех.

Итак, я последовал совету инспектора Греди. Напился до поросячьего визга и очень близко познакомился с некой блондинкой. Интересно, что будет дальше?

Почему-то царившая в комнате тишина на меня неприятно действовала. Я подумал, насколько же я одинок. И нет никого, чтобы меня утешить. Нет даже никого, кто мог бы мне сказать, что я вел себя как последняя скотина, а после этого принес мне холодного томатного сока. Обычно на следующее утро после ежегодного бала полицейских это делала Пат. Тут я посмотрел на лежавший в углу небольшой несессер и подумал, что, как только у меня перестанет болеть голова, я позвоню в комиссариат и скажу, что сейчас приду, чтобы передать его Пат.

После этого я повернул голову и посмотрел на вторую половину кровати. Она принадлежала Пат десять лет. Миры там не было, но на подушке остался отпечаток ее головы и лежали несколько длинных светлых волосков. Я взял один и стал накручивать его на палец.

Честно сказать, Мира оказалась славной девочкой и очень мне помогла в том невменяемом состоянии, в котором я был. Теперь я чувствовал себя как бы обновленным. Вот только бы у этого приключения не было продолжения.

Я посмотрел на волос, который накрутил себе на палец. Итак, в моей жизни был один приятный момент. Один раз — и точка. Она меня хотела, и она меня получила. Теперь мы в расчете.

Тут мне показалось, что я чувствую запах кофе. Ничем иным, кроме разыгравшегося воображения, это быть не могло. Все же я надел халат, шлепанцы и потопал на кухню.

Там была Мира, и она энергично манипулировала кофеваркой. Вообще, одетая, она показалась мне более чужой. Она изменилась. Теперь волосы ее были причесаны и собраны на затылке в пышный пук.

Веснушки на коже, казалось, стали более заметны. На ней была темная юбка и белая блузка. Короче, она выглядела как самая настоящая привратница.

— Я думала, ты будешь валяться до полуночи, — увидев меня, сказала она.

Я неторопливо уселся на один из табуретов и попытался сообразить, должна она быть довольна или нет.

— Неужели я столько выпил?

— Еще сколько. — Она облизнула губы. — Только я думала не об этом… — Она налила мне чашку кофе. — Ну на тот случай, если ты вдруг проснешься, я осталась у тебя, чтобы приготовить, когда понадобится, кофе.

Кофе был вкусным. Я выпил чашку, даже не наливая в него молока, попросил еще. Мира прижалась ко мне крутым бедром, и это оживило некоторые мои воспоминания.

— А на работу ты разве не пойдешь? — спросил я. Она села напротив:

— К сожалению, мне придется это сделать. Мейбл подменила меня с восьми до четырех дня, но не может же она дежурить две смены подряд. — Мне опять показалось, что передо мной сидит Пат. — Как ты себя чувствуешь, Герман?

— Я в отличной форме, — ответил я.

Она внимательно на меня посмотрела:

— Но почему у тебя не очень жизнерадостный вид? — Мира положила свою руку на мою. — В общем, так, пей свой кофе, а потом возвращайся в постель и постарайся уснуть.

Эта мысль была не так уж плоха.

По крайней мере, если, проснувшись, я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим, то сейчас, не знаю почему, ко мне снова вернулось плохое настроение. Может, из-за того глотка рома…

— Наверное, я так и сделаю…

— А когда пробьет полночь, твоя маленькая Мира вернется… — игриво сказала она, слегка наморщив веснушчатый носик.

Как раз этого я и боялся. Похоже, она хочет, чтобы это продолжалось.

На столе лежала пачка сигарет, и я закурил.

— Значит, ты настоящая маленькая Золушка?

Она погладила мою руку:

— Да, все будет именно так, дорогой. А теперь мне пора на работу. — Она обошла вокруг стола и наклонилась, чтобы я мог ее поцеловать. — По крайней мере, ты… после того, что было… Я могу ведь опоздать на несколько минут…

Вдруг я понял, что не хочу этого. Спасая положение, я нежно похлопал ее по округлому бедру:

— Мне кажется, что до полуночи я выдержу.

Она нежно поцеловала меня:

— Жди меня.

Потом она пошла к выходу, а я смотрел ей вслед. Худенькой ее не назовешь. У нее довольно аппетитный зад, который при ходьбе соблазнительно подрагивает.

Я налил себе еще чашку кофе, но выпить его не смог, потому что меня стошнило. К счастью, умывальник был недалеко. Когда мне стало полегче, я его тщательно вымыл и подумал, что больше кофе пить не буду. Я не хотел его, я его ненавидел. А еще я не хотел вспоминать о Пат. Я хотел о ней забыть…

В шкафчике стояла бутылка отличного виски, которую я берег на черный день. Ну вот, кажется, он настал. По крайней мере, это было лучше, чем кофе.

В спальню я вернулся с бутылкой под мышкой. В этот момент я не слишком гордился Германом Стоном. Ладно, Пат меня обманула, теперь ее обманул я, но спокойствия мне это не принесло. Кстати, теперь у меня на руках еще и эта девчонка Мира.

Я сел на кровать и стал смотреть в окно, любуясь заливом.

Да, от Миры отделаться будет не так-то легко. И что потом?

А ведь мы поклялись… и в радости, и в горе, на всю жизнь.

Я встал и подошел к шкафу, чтобы взглянуть, там ли находится запасной револьвер. Может быть, все же удастся что-то сделать для Пат. Во всяком случае, я могу попробовать что-нибудь узнать у Хенсона. Револьвер находился там, где ему и было положено, под стопкой рубашек. Я вынул его и положил на столик.

А потом, вспомнив одну вещь, заглянул на полку, где лежали вещи Пат. В самом углу лежала маленькая книжечка. На ней было написано: «Интимный журнал».

Книжечка была снабжена замочком, не дававшим возможности ее открыть, но, сунув палец под планку, я сломал ее.

На первой странице стояла дата: «1 января 1969 года». Пат писала: «Вчера ходили смотреть очень хорошую пьесу «Пасифик Сид». Потом ужинали в ресторане. Герман хотел, чтобы мы еще куда-то пошли, но я отказалась… Когда мы вернулись домой и легли спать… Ах, как он меня любит! Мы заснули только спустя пять часов. Наверное, это один из самых прекраснейших дней нашей совместной жизни…»

Я хотел засмеяться, но не смог. Да, тогда мы были именно такими. Это было два года назад, мы были женаты уже восемь лет.

Я быстро пролистнул дневник до записей, сделанных пять месяцев назад, и стал их внимательно читать. Нет, она нигде даже не упоминала о Кери. И всегда писала, как сильно меня любит… Да, мы играли в покер с Джимми, Авис, Абе и Ширли. Пат проиграла пять долларов и шесть центов, а я выиграл восемнадцать… На следующий день она ходила за покупками с Ширли и купила себе божественную шляпку…

Я лихорадочно перелистывал страницы дневника.

Все остальные записи — в том же духе. Нигде не было упоминаний о Кери, а также белых пятен в описании ее жизни. Все дни она чем-то занималась.

«Теперь, когда Герман получил содержание лейтенанта, можно подумать и о расширении семьи… Мы ходили… Мы видели «Голубую вуаль»… Мы обедали у Мишу и поехали ради развлечения железной дорогой до Исланда. Там мы гуляли…» Последняя запись была сделана позавчера, перед тем как она отправилась сдавать кровь. В ней она назвала меня «моя любовь».

Герман здесь, Герман там. Судя по всему, я был для нее каким-то особенным типом вроде Эйнштейна. И это после десяти лет семейной жизни. Когда-то в одной из статей Абе полушутя назвал меня Большим Германом. Вот только Пат приняла это всерьез. Для нее я всегда был самым замечательным человеком, который может быть. Я — лучший лейтенант в Манхэттене. Я — муж, о котором можно лишь мечтать. Я — самый пылкий любовник.

Я закрыл тетрадь и посмотрел на залив. Теперь его вода показалась мне пурпурной.

Нет, Пат не могла быть настолько хитра. Притворством тут и не пахло.

У меня по спине побежал холодный пот.

Господи! И эту женщину обвиняют в том, что она играла в недозволенные игры с Лилом Кери! Но как же? Нет, никто меня в этом не уверит. Мне плевать на доказательства ее вины. Даже несмотря на то что я видел Пат в квартире этого Кери голой и совершенно пьяной.

Нет, все эти доказательства были не более чем хитроумной комбинацией, с помощью которой кто-то пытался опорочить Пат. Теперь я был уверен, что где-то в Нью-Йорке на самом деле существует рыжая девушка, непонятно по каким причинам выдающая себя за Патрицию Стон вот уже пять месяцев.

Прихватив дневник, я прошел в гостиную и снял телефонную трубку.

— Привратница слушает, — вежливо сказала Мира.

— С тобой можно поговорить? — спросил я.

Она очень тихо сказала:

— Ну, это не рекомендуется. А что случилось, дорогой?

— Послушай, Мира, я хочу спросить насчет телефонных звонков по номеру 17-36-46. Ты действительно слышала, как Пат разговаривала с этим Кери?

Очевидно, мистер Харпер находился неподалеку, поскольку голос Миры стал очень сухим и официальным:

— Мистер Стон, телефонистки никогда не подслушивают телефонные разговоры. Если одна из них будет замечена в чем-то подобном, ее немедленно уволят.

Я положил трубку.

Может быть, эти разговоры велись тогда, когда Пат не было дома? Но кто их вел?

Тут я почувствовал, как в голове у меня опять зашумело.

А может быть, все эти телефонные разговоры вела мисс Велл? Может быть, она сделала это, чтобы вернее достигнуть того, чего ждала целый год?

Я поднял трубку и назвал номер телефона Ника Казароса. Несколько минут я слышал длинные гудки, очевидно, трубку не снимали, потом послышался голос Миры. Теперь он стал нежным и теплым:

— Милый, похоже, никого нет дома.

Я хотел было попросить ее соединить меня с комиссариатом, но решил прикинуться настоящим дурачком. А голос Миры старался убаюкать:

— Послушай, Герман, иди и ложись в постель, согрей ее для меня.

Я повесил трубку.

Потом я принял холодный душ и оделся. Физиономия у меня, конечно, здорово опухла, но я чувствовал себя в полной форме. Сунув револьвер в наплечную кобуру, а дневник Пат в карман пиджака, я взял фетровую шляпу, обычно надеваемую мной лишь по воскресеньям. Прихватив несессер, вышел в коридор и запер квартиру на два оборота ключа.

Мира видела, как я проходил через холл. Она даже привстала со своего стула, словно хотела меня позвать, но все же не посмела этого сделать.

Мистер Харпер был совсем рядом и обсуждал с двумя коммивояжерами качество предлагаемых ими товаров. Увидев меня, он очень удивился, а я подумал, что ему самое место, с его постной физиономией, быть, например, гробовщиком.

— Я глубоко опечален, мистер Стон, — сказал он.

— Я тоже! — Мне хотелось от него поскорее отделаться.

Выйдя из дома, я быстрыми шагами направился к заведению Майерса, возле которого оставил свою машину. За стойкой стоял новый парень, а Майерс занимался клиентами. Я подождал, пока он освободится, и спросил, явился ли Симсон на работу.

— Полиция, полиция… Все задают вопросы. А когда же мне зарабатывать себе на хлеб? — проворчал Майерс. — Нет, он не вернулся. Я нашел ему замену. Мне пришлось просидеть в полиции битый час и отвечать на всякие дурацкие вопросы, рассказывать, где он живет да кто его рекомендовал… Откуда я это могу знать? Дьявол, я очень мало зарабатываю, потому что почти весь доход уходит на жалованье этому официанту. Как вы думаете, сколько я зарабатываю на одной чашке кофе?

Он ударил по прилавку кулаком и снова что-то забормотал, но я его уже не слушал, поскольку торопился к выходу.

На улице первое, что я увидел, была газета в руках одного из мальчишек. Крупный заголовок на первой полосе гласил: «Таинственное убийство детектива».

Я выхватил у мальчишки газету и стал ее внимательно проглядывать. В заметке говорилось, что приведенные в ней сведения самые свежие. В ней сообщалось, что полицейский Ник Казарос, прикрепленный к комиссариату на Сорок седьмой улице, по окончании смены не явился с рапортом. Ему позвонили домой, и его жена сообщила, что он не возвращался.

Через некоторое время режиссер расположенного на Сорок седьмой улице театра, открыв склад реквизита, обнаружил труп Казароса, лежавший на одном из сундуков…

Вдруг я сообразил, что мне кто-то говорит:

— Послушайте, мистер, если не возражаете, то просто купите эту газету или не мешайте тем, кто хочет ее купить. Если вам жалко денег, можете прочесть ее в библиотеке.

Я машинально сунул руку в карман и вдруг вспомнил, что истратил последнюю монету на утреннюю газету. Хорошо, мне все расскажут в комиссариате.

Вернув мальчишке газету, я пошел к машине и только стал открывать ее дверцу, как меня снова затошнило. Уже во второй раз за последний час. И причиной тому был отнюдь не ром.

«Ты не мог бы мне помочь, Ник?» — «С удовольствием, Герман!»

А теперь он мертв. Может быть, его убили, когда я забавлялся с блондинкой и изо всех сил старался ей доказать, какой я замечательный мужчина. А в это время Ник пытался поймать негодяя по имени Карл Симсон. Того самого мерзавца, который подал Пат роковой стакан кока-колы.

В комиссариате смена дежурных происходит в четыре часа. Вот только сегодня никто из сменившихся не пошел домой. Тротуар перед комиссариатом на Сорок седьмой улице был заполнен полицейскими. Конечно, убийства случаются чуть ли не каждый день, но сегодня был особый случай. Сегодня ухлопали одного из наших.

Чтобы дать мне пройти, полицейские расступились. Все-таки у меня неплохая репутация. Я — Герман Стон, довольно известный детектив, каждый день имеющий дело с мошенниками всех мастей.

Ходят слухи, что при раскрытии преступлений я пользуюсь магией.

Итак, Герман, может, ты скажешь нам, кто убил Ника Казароса?

В дежурке был лейтенант Физчетти. Я спросил у него, здесь ли дежурный наряд.

— Они уехали, — ответил лейтенант. — Похоже, в центральный комиссариат.

— Что-нибудь уже нашли?

Голос Физчетти слегка дрогнул:

— Ничего особенного.

Я прошел в зал дежурных и увидел там Петерсона, товарища Казароса. Это высокий швед с короткой стрижкой. Надо сказать, очень хороший парень. Вид у него был совершенно понурый, даже несколько недоуменный и вместе с тем чертовски злой. Обычно на всех подобные случаи действуют именно так.

Каждому приходит в голову мысль: «А ведь я мог быть на его месте!»

Я сел рядом с ним:

— Как это случилось, Свен?

Петерсон перестал перелистывать книгу рапортов дежурного наряда. Это очень нужная книга, в ней записывается буквально все: полицейский, явившийся на место преступления первым, показания полицейского врача, соседей, случайных свидетелей, полицейского, занимавшегося следствием, и того, кто производит арест. Все эти вроде бы во многом незначительные мелочи могут неожиданно оказаться весьма важными.

— Ничего, — ответил он. — Совершенно ничего. Ни единой ниточки. Есть несколько свидетелей, но они не хотят говорить. Получается, что никто не слышал выстрела, никто ничего не видел и никто не знал, что Ник уже несколько часов лежит на этом складе мертвый.

Я протянул ему пачку сигарет:

— Расскажи-ка все, что произошло с самого утра, Свен.

Он закурил сигарету.

— Я на минуту зашел в отель «Астер» по делу. Когда я оттуда вышел, Ник сказал, что приезжал ты и просил найти некоего Карла Симсона, живущего где-то в этом квартале. Единственным, кто подходил под указанные тобой приметы, был Джо Симсон, редкий негодяй, которого мы зацепили полгода назад по мокрому делу.

— Похоже, именно этого типа я и искал. Чем он сейчас занимается и как выкрутился в тот раз?

— Ему светило от двух до десяти лет, но он вышел под залог в пять тысяч долларов и исчез. Ну так вот, у нас с Ником оставались свободными еще полчаса, и мы решили, что обойдем все отели, какие только успеем. Ник пошел по одной стороне улицы, я по другой. Короче, я ничего не обнаружил… В восемь часов я вернулся в комиссариат, а Ника еще не было. Правда, тогда я не сильно обеспокоился…

— Почему?

— Ник мне сказал, что очень тебе признателен за услуги, которые ты ему не раз оказывал. Поэтому, если к восьми часам ничего не найдет, позвонит в комиссариат и продолжит поиски один. Кстати, этот Симсон имеет отношение к тому, что случилось с твоей женой?

— Да, похоже, имеет.

Петерсон пожевал сигарету:

— Во всяком случае, о случившемся я не имел понятия до тех пор, пока три часа назад мне не позвонил лейтенант Физчетти и не сообщил, что обнаружен труп Ника.

Тут я попробовал выяснить некоторые детали.

— А с какой улицы вы начали обход?

— С Сорок пятой.

— Дверь театра открыта всю ночь?

— Сторож клянется и божится, что нет.

— Держу пари, он уже стар.

— Тут ты прав.

— Когда был убит Ник?

— Полицейский врач утверждает, что к тому моменту, как труп обнаружили, Ник был мертв уже около семи часов.

— Другими словами, его убили почти сразу же после того, как вы разошлись?

— Похоже…

— Как его убили?

— Пустили пулю в затылок.

Я встал:

— Спасибо. Похоже, это все, что я хотел знать.

Петерсон тоже вскочил и стал быстро ходить по комнате, время от времени ударяя кулаком одной руки о ладонь другой. В этом не было ничего нарочитого, просто он действительно не мог сидеть и спокойно ждать дальнейших событий.

Один раз он сказал:

— Вот ведь мерзавец! Мерзавец! Боже, сделай так, чтобы он попал мне в руки!

Я подумал, что Ника убили почти сразу же после того, как я попросил его найти Симсона, но это могло быть и совпадением. Может, он вспугнул выходившего из театра вора. Вот только шансы на такой вариант были слишком малы. Скорее всего, за ним следили от Сент-стрит до Таймс-сквер. Если этот Симсон замешан в деле с моей женой, он должен предполагать, что его могут разыскивать. Еще бы, ведь он, похоже, является ключом к тому, что произошло с Пат.

«…и я, присев у стойки, выпила стаканчик кока-колы…»

Я спросил у Петерсона, нет ли у него фотографии Симсона.

— Нет, — ответил он. — Хотя в ней нет необходимости, поскольку я знаю этого типа в лицо. Правда, Пурвис отдал приказ найти ее в архиве.

Похоже, мне не оставалось ничего другого, как только ждать. Поэтому я устроился возле телефона и стал следить за поступающими новостями. Таким образом, я все время был в курсе того, как идет охота за этим типом. Кроме всего прочего, я хотел увидеться с Джимом.

Я надеялся, убийство Ника и дневник Пат убедят его в том, что она невиновна.

Через некоторое время я понял, что ждать мне придется еще долго, и решил все-таки съездить в тюрьму. На выходе из полицейского участка меня остановил лейтенант Физчетти.

— Все в порядке, Герман, — сказал он. — Манхэттен перекрыт настолько, что из него не улетит даже муха.

Я подумал, что, похоже, так оно и есть, и направился к своей машине.

По дороге я остановился у цветочного магазина Крамера и купил для Пат большой букет цветов. Надзирательница, которой я отдал букет, чтобы она предупредила Пат, спросила, не хочу ли я ее видеть.

По правде, после того, что было у меня с Мирой, мне этого как-то не хотелось, но вдруг мне пришла в голову одна мысль.

Я снял шляпу.

— Если это возможно.

Надзирательница провела меня в комнату свиданий и оставила в ней одного. Я почему-то вытер платком лицо, словно стараясь стереть с него следы Мириных поцелуев.

Да, я вел себя как последний похотливый самец… с первой же попавшейся шлюхой… Она оказалась рядом, была привлекательна, и вот, пожалуйста…

На Пат было ее платье, а не тюремное. Это доказывало, что она все еще считается задержанной. Вид у нее был слегка получше, чем когда я видел ее последний раз.

Увидев Пат, я подумал, что никогда до конца не осознавал, как она все же красива. Большинству рыжих женщин не шел цвет их волос. Но только не ей. Единственным маленьким дефектом ее лица была родинка, которую, кстати, заметили Свенсоны.

Надзирательница вела себя очень деликатно. Она даже села на подоконник и стала смотреть в окно, стараясь сделать вид, будто ее в этой комнате и вовсе нет.

Я обнял Пат и спросил:

— Ну, как дела, малышка?

Она прижалась ко мне:

— Герман, я очень боюсь. Прошу, если можно, уведи меня, забери меня отсюда. — Она заглянула мне в глаза и спросила: — Ты по-прежнему мне веришь? Несмотря на факты и на то, что пишут обо мне газеты?

— Да, я тебе верю.

И тут она тихо сказала:

— Я счастлива, я счастлива…

Рот у нее нежный и мягкий. Для того чтобы поцеловать ее, мне не приходится наклоняться… Совсем как с Мирой…

Пат очень красивая, очень красивая.

Я вдруг понял, что сравниваю их. Да, они сложены почти одинаково. Если бы не цвет волос и веснушки Миры, их можно было бы принять за близняшек.

— Ты знаешь Миру Велл? — спросил я.

— Нет, — сказала она, и я почувствовал на своей щеке прикосновение ее волос.

— Она наша привратница.

— А… блондинка? Я вспомнила ее, — пробормотала Пат. — Довольно красивая женщина.

— Да? Ты с ней когда-нибудь разговаривала?

— Никогда.

— Она никогда не была у нас в квартире?

— Вроде нет. А почему ты про нее расспрашиваешь, Герман?

Я стал рассказывать:

— Видишь ли, Джим пытался узнать, не звонила ли ты этому Кери, а она отказалась дать ему эти сведения. Кстати, судя по счетам, из нашей квартиры по крайней мере два раза в сутки кто-то звонил по телефону 17-36-46…

— Это номер телефона Кери?

— Да.

— Но я не звонила ему, Герман. Поверь мне, я никогда раньше не видела этого человека и не могла ему звонить.

— И еще. Помнишь, у тебя было домашнее платье из бледно-зеленого шелка?

— Да.

— Где оно сейчас?

Она потерла лоб:

— Я не могу сейчас вспомнить.

Я сжал ее руку:

— Подумай, подумай хорошенько. Ты должна вспомнить, где оно.

— Ах да, я же его отдала. Ну конечно, я вспомнила. Ко мне пришла женщина и сказала, что собирает вещи для бедных. Я отдала ей это платье и некоторые другие вещи, которые мне были не нужны.

— Это была мисс Велл?

— Привратница?

— Да.

— Нет, это была не она. Очень приятная, совсем седая старушка. Кроме платья я отдала ей немного белья, чулки и мое старое манто. Оно только зря висело в шкафу. — В уголках глаз у нее появились слезы, и вдруг, ткнувшись мне головой в грудь, она сказала: — Герман, мне здесь не нравится… Я, конечно, храбрюсь, но мне страшно…

— Успокойся, — сказал я. — Это очень важно. Скажи, потом ты когда-нибудь видела эту старуху?

— Нет, больше не видела.

Мы помолчали, и я спросил:

— Этот подлец, ну, официант Майерса, никогда ничего тебе не предлагал?

— Нет, но он несколько раз… как бы это сказать… намекал, что ли.

— А точнее?

Она покраснела:

— Ну, неделю назад он сказал, что я очень красивая женщина, и если хочу подработать примерно сотню долларов в неделю, то он мог бы мне это устроить…

— И что ты ему ответила?

— Я дала ему пощечину.

— А почему ты не сказала об этом мне?

— Я боялась, что ты его изобьешь.

Да, похоже, можно было не сомневаться в том, что настоящее имя Симсона не Карл, а Джо. Кроме того, этот тип, похоже, не бросил своего грязного ремесла и, даже работая в баре официантом, старался завербовать хорошеньких женщин.

— То, что ты от меня сейчас узнал, поможет в расследовании убийства Кери? — спросила Пат.

— Безусловно.

В этот момент надзирательница бросила на меня выразительный взгляд. Я понял, что она имела в виду, и, взяв со стола букет, протянул его Пат. Она сейчас же понюхала цветы и, хотя в глазах у нее стояли слезы, улыбнулась:

— Дорогой, ты все еще меня любишь?

Чувствуя себя очень скверно, я поцеловал ее и сказал:

— Я никогда не любил тебя больше, чем сейчас. Потом я ушел.

Да, врач сделал заключение, что Пат имела сношения с мужчиной и, возможно, не один раз, но она была при этом без сознания. А я…

Выйдя из тюрьмы, я позвонил в участок. Джим уже был там и сказал с той же самой интонацией, с которой это мне говорила Мира:

— А я надеялся, что ты еще отдыхаешь.

Я попросил его никуда не уходить и поехал в управление.

Дежурил старый Хансон.

— Это ужасно, Герман, — сказал он мне. — То, что случилось с твоей женой, просто ужасно. Знаешь, у меня тоже когда-то была жена. Она меня обманула. Это было много лет назад…

— Что же ты сделал?

— Я? Развелся. Правда, я жалел об этом потом много раз, возвращаясь после дежурства в пустую квартиру. Если бы ты знал, как это тяжело.

Он все говорил и говорил, а я шел за ним к кабинету инспектора Греди и не слушал. Мне было не до этого.

В кабинете кроме Греди сидел комиссар Рейхард, отвечавший за весь восточный и западный Манхэттен, а также Джим.

Греди говорил:

— …значит, ты в дружеских отношениях с миссис Стон? Со вчерашнего дня она является лишь подозреваемой и не более того. Забудь об этой истории и немедленно займись поимкой убийцы детектива. Мне нужен тот мерзавец, который это сделал. Ты меня понял, капитан?

— Да, я вас очень хорошо понял, — тихо сказал Джим.

Походив по комнате, Греди сел за свой стол и спросил:

— Ну а почему ты так прицепился к этому делу? Джим не сдавался:

— Я считаю, что эти два дела между собой связаны.

— Черт возьми! — воскликнул Греди и вдруг, заметив меня, спросил: — Что это ты вынюхиваешь тут, Герман? Я ведь приказал тебе взять отпуск на пятнадцать дней!

— Да, сэр, вы действительно дали такой приказ, но я должен распутать это дело.

Комиссар Рейхард подошел поближе и, скрестив руки на груди, спросил:

— А что вам в этом деле неясно?

— Мне многое в этом деле неясно, — ответил я. — Но прежде всего хочу сказать, я абсолютно согласен с капитаном Пурвисом. Мне тоже кажется, что эти два дела между собой связаны.

— Это почему? — воскликнул Греди.

— Да потому, что Ник Казарос прожил тридцать четыре года, из которых шесть был полицейским. Я попросил его найти Симсона, официанта из закусочной Майерса, и через полчаса Нику пустили пулю в затылок…

— А мне кажется, — вздохнул Грэди, — что ты понапрасну тратишь время. Я ведь тебе уже говорил, что видел твою жену вместе с Кери.

Я сказал как можно вежливее:

— Вы мне это говорили. Но сейчас я пришел к выводу, что это была не Пат, а другая, загримированная под нее женщина.

— Тогда кто она?

— Не имею понятия.

— Ну хоть объясни, для чего это могло быть сделано?

— Этого я тоже не знаю. — Прежде чем он успел хоть что-то сказать, я вытащил из кармана дневник Пат: — Вот что я нашел сегодня после полудня. В дневнике нет и намека на Кери.

Взяв дневник из моих рук, инспектор стал его внимательно просматривать. Через некоторое время он уже мягче сказал:

— Значит, ты говоришь, это является доказательством невиновности твоей жены?

— Да, сэр.

Выдвинув ящик стола, Греди положил в него дневник и снова задвинул.

— Я думаю, прокурорский надзор заинтересуется этим документом, поскольку он действительно ценен. Правда, они могут посчитать, что он доказывает лишь, насколько ловкая женщина миссис Стон. Очевидно, зная, что сильно рискует, она вела дневник с таким расчетом, чтобы в любой момент предъявить его как доказательство своей невиновности. Боюсь, этот документ может послужить лишь доказательством того, что твоя жена задумала убить Кери уже давно и только поджидала удобного случая.

Я возмутился:

— Это ложь! К тому же я теперь знаю, как платье и белье моей жены оказались в квартире Кери.

— Я очень внимательно слушаю, — сказал Греди. — Ну-ка, расскажи мне, как они туда попали.

— К ней приходила какая-то старушка и сказала, что собирает вещи для бедных. Вот тогда-то Пат и дала ей кое-какую ненужную одежду…

— Давно ты это узнал?

— Полчаса назад.

— И кто тебе это сказал?

— Сама Пат.

— Значит, это сказала тебе она сама?

— Да.

Медленно и спокойно Греди досчитал до десяти, потом, опираясь руками о стол, приподнялся над своим креслом и с расстановкой сказал:

— Послушай меня хорошенько, упрямец. В течение последних пяти лет никаких пожертвований и сборов в пользу нуждающихся не проводилось. Пойми, твою жену опознали, когда она поднималась по лестнице к Кери, она была совершенно трезвой и прекрасно понимала, что делает. А вчера Жиль и Мак обнаружили ее в комнате Кери совершенно обнаженной и вдрызг пьяной. Экспертиза установила, что у нее были сношения с мужчиной. Нет никаких сомнений — она была любовницей Кери!.. Короче, уходи и в течение пятнадцати дней не появляйся. Сейчас у нас другие дела. Нам нужно найти убийцу Казароса. А ты отправляйся домой и хорошенько еще раз все обдумай. В конце концов, ты ведь отнюдь не дурак и должен понять, что все обстоит именно так. — Сделав передышку, Греди продолжил уже другим, более спокойным и мягким тоном: — Поверь мне, я очень огорчен, что так получилось именно с твоей женой. Я хорошо понимаю, какое это на тебя произвело впечатление, но не заставляй меня предпринимать определенные меры. Надеюсь, ты догадываешься, что я имею в виду? Да, тебе жутко не повезло, но прошу, воздержись от каких-либо действий в течение пятнадцати дней. Плюнь на все и займись белокурой привратницей. Надеюсь, она очень темпераментна и заставит тебя забыть обо всем.

Я почувствовал, что в горле у меня пересохло.

— Откуда вы знаете про Миру?

Он не успел мне ответить, как я уже все понял.

Да, в нашей работе святого не бывает. Пока Джим разговаривал со мной в ванной, стараясь меня отвлечь, Монте и Корк установили в моей квартире микрофоны. Им нужно было знать, что станет говорить или делать Мира, а также, как поведу себя я. Они просто хотели убедиться, что я от них ничего не скрываю. Сунув руки в карманы, я повернулся к Джиму:

— А эти звонки по номеру 17-36-46?

Он мрачно сказал:

— Да, нас интересовало и это. Впрочем, я уже поговорил с другой привратницей.

У меня появилось ощущение, словно из-под ног выдернули почву.

— Но ведь когда я пришел, ты защищал Пат?

Джим отрицательно мотнул головой:

— Не совсем так. Герман, как я тебе уже говорил, создается впечатление, что это не совсем обычное дело. И, кроме того, я действительно считаю, что дело твоей жены и убийство Казароса как-то связаны.

Тогда я повернулся на каблуках и направился к двери.

— Надеюсь, ты идешь домой, Герман? — спросил Греди.

Я остановился и, повернувшись к нему, сказал:

— Нет. Я займусь поисками Джо Симсона. Я узнаю, зачем он подсыпал снотворное в стакан Пат и, когда она уснула, доставил ее в квартиру Кери, даже если для этого мне придется вышибить ему мозги.

Тогда Греди сказал:

— Раз вы не желаете ничего понять, остается только одно. Немедленно верните свой значок. С этого момента вы понижены в должности.

Рейхард поддержал его:

— Да, это приказ, и вы его обязаны выполнить, Стон.

Поскольку я не сделал даже попытки исполнить его приказание, Греди вскочил и, ударив по столу кулаком, закричал:

— Значок, Стон! Сюда! Немедленно значок!

У меня было две возможности. Или рассказать, как два бандита отняли его у меня, или уйти. Я ушел.

Старый Хансон проводил меня до первого этажа. Когда лифт остановился, я спросил:

— Инспектор Греди был когда-нибудь женат?

— Конечно, — закивал Хансон. — Он был женат на маленькой рыженькой ирландке. У них, кажется, даже были две дочки. Но только это было очень давно.

— И что случилось?

Хансон замялся:

— В общем, я это слышал от других, так что за достоверность не поручусь, но люди говорят, что однажды Греди вернулся домой несколько раньше обычного… Дай он тогда волю своим чувствам, то сейчас сидел бы в тюрьме, а не был инспектором.

Я вышел из управления и посмотрел на небо.

Мне необходимо было верить в свою любовь, во что бы то ни стало верить. Как в Бога.

Да, Греди и Хансону сильно не повезло. Это происходит ежедневно, в больших отелях и маленьких, в трущобах и роскошных особняках…

Несмотря на это, существует множество чистых и порядочных женщин. Пат одна из них. Ко всему прочему она верна мне. И я это докажу, докажу всем или сдохну.

Моя машина снабжена рацией. Я включил ее, настроился на волну полиции и некоторое время слушал сообщения типа: «Машина сорок четыре отправляется в район…», «Да, капитан, вы должны подъехать в центральный комиссариат».

Я представил, как полицейские машины с ревом мчатся по узким улицам. Аэропорты и автомагистрали взяты под контроль. Детективы в гражданском и в форме прочесывают вокзалы, автобусы, станции метро. Методично и спокойно, профессионально, в полной уверенности, что преступник не уйдет.

Участки быстро наполнялись подозрительными людьми: сутенерами, проститутками, бродягами, воришками — всеми, кто мог дать сведения об убийстве Ника Казароса.

Я подумал, что Джо Симсон может и не иметь отношения к убийству Ника Казароса. Несмотря на это, его обязательно найдут. Ему не скрыться. Все полицейские Манхэттена, от зеленого новичка, мечтающего о сержантских нашивках, до самого комиссара, желают только одного: чтобы убийца был найден.

Я заехал в фотолабораторию и получил фото Джо. Наверно, это было последнее, что я мог получить официальным путем, пока еще неизвестно о происшедшем в кабинете Греди. Вполне возможно, меня выкинут из полиции. Невыполнение приказа — дело серьезное.

Остановившись напротив Эдди Гинеса, я стал рассматривать фото Джо. Мне нужно бы показать его Пат, а также Майерсу, но на это не осталось времени. Я должен поймать этого типа раньше, чем до него доберется кто-нибудь другой. Честно сказать, на это вполне способен Джим. Кстати, сам он в этом ну просто уверен. Вот только, если его схватят они, это может ничего не дать. Джо очень хитер и будет выкручиваться, как только сможет. Потом в дело вмешается его адвокат, и Джо по причине отсутствия доказательств придется отпустить.

Я вышел из машины и пошел к бару Гинеса. Сейчас он был полон. Красивая брюнетка, заманчиво поводя бедрами, томным голосом пела: «Ты должен знать, как я тебя люблю!»

Гинес был за стойкой.

— Как дела, Герман? — спросил он.

Я махнул рукой в сторону девицы и аккомпанировавшего ей ансамбля:

— Откуда ты их выкопал? То, что они играют, такое старье.

— Ты пришел поговорить о музыке?

Я достал фото Симсона и показал ему.

— Не знаешь этого парня?

Гинес посмотрел на фото. Потом взглянул на свои часы и сказал:

— Ты что, смеешься? Да, совершенно точно, ты опоздал ровно на три часа. Около пяти часов тут была уже куча твоих друзей, и все они показывали эту же фотографию. Я им ответил, что ни разу его не видел. Кстати, а почему из-за него столько шума? Это он убил полицейского?

— Похоже.

Гинес с участием сказал:

— Бедняга! Будь я на его месте, давным-давно уже ехал бы в Рио.

Я вышел из бара и задумался.

Где бы я стал прятаться, убив полицейского? Во всяком случае не на Гринвич-Виллидж.

Покуривая сигарету, я дошел до Вашингтон-сквер.

Теперь здесь стало гораздо приличнее и спокойнее, чем раньше.

Длинноволосые парни уступили место молодым мамашам с детьми.

Хенсон жил в довольно импозантном доме в начале Пятой авеню.

Привратница попыталась меня не пустить, но я со значением сказал:

— Уголовная бригада Восточного Манхэттена.

Лицо у нее стало безразличным:

— Хорошо, сэр. Кого вы желаете видеть?

Я сказал, что это не ее дело и направился к лифту, на котором и поднялся до восемнадцатого этажа.

Вообще-то, я наносил визит Регу Хенсону не в первый раз, но похоже, сегодняшний будет покруче всех предыдущих, вместе взятых. В данный момент я намеревался разговаривать с ним без белых перчаток, поскольку мой револьвер, а также значок наверняка находятся у него.

Я нажал на кнопку звонка у дверей его квартиры.

— Что вам нужно? — спросил Хенсон, открыв дверь.

— Прежде всего войти. — Я бесцеремонно отстранил его и вошел.

Из небольшой прихожей была видна огромная гостиная, по сравнению с которой моя собственная казалась совсем крохотной. Похоже, одни шторы на окнах стоили гораздо больше, чем обстановка всей моей квартиры.

Я прошел в гостиную. Хенсон следовал за мной.

— Так что вам угодно?

— Мой значок и револьвер.

— Вы соображаете, что говорите?

— Да, я соображаю, что говорю, и, кроме того, не намерен отступать. После того как я однажды утром съездил вам по физиономии у Гинеса, вы послали за мной своих парней. Я был дураком и попал в их лапы. Вам не удастся меня убедить, будто они забрали мой револьвер и значок ради забавы.

Сидевшая в гостиной девушка встала и потянулась к своей накидке.

— Думаю, мне лучше уйти…

Я бросил ей:

— Не шевелиться!

Она безропотно села на место.

Это был ее удел. Девушки ее сорта, а я был уверен, что определил ее профессию правильно, стараются по мере возможностей не портить отношения с полицией.

Я взглянул на нее. Лицо ее было бесстрастно. Похоже, я не ошибся. Она из девушек, работающих на богатых клиентов по вызову.

Джо Симсон зарабатывал себе на хлеб, поставляя таких девушек, как эта блондинка, богатым клиентам. То, что она в данный момент находилась у Рега Хенсона, казалось неслучайным.

— Я не могу понять, о чем вы говорите, — сказал Хенсон.

Я повернулся к нему:

— А мне кажется, совсем наоборот. Каким образом вы замешаны в этом деле?

Блондинка попыталась открыть свою сумочку, но я вовремя выдернул ее у нее из рук. Оружия там не было. Я вернул сумочку и спросил:

— Хотите деловое предложение?

— Что? — удивилась она.

— Ну, вы просто очаровательны. Сколько вы стоите?

На лице у нее появилось хитрое выражение. Хлопая ресницами, она сказала:

— Э-э, обычная моя такса сотня долларов, но вам я запросто могу сделать скидку, поскольку в данном случае мне не придется платить комиссионных.

Неожиданно до нее дошло, что она сказала, и она неуверенно улыбнулась, пытаясь выдать свои слова за шутку.

— Ну я вы кто, покупатель или продавец? — спросил я Хенсона.

На его лице появилась наглая усмешка:

— Уходите немедленно! Вы не имеете права врываться сюда без ордера на обыск.

Я вытащил револьвер:

— Не рассчитывай на душевный разговор, я захватил с собой один неопровержимый довод. Где прячется Джо Симсон? — я посмотрел на дверь в другую комнату. — Прекрасно, если вы не желаете со мной говорить, то не будем терять времени даром. Ну-ка, идите впереди меня.

Его наглая усмешка исчезла.

— Можете меня пристрелить, но этого не будет! И вообще, вам это дорого обойдется.

— Быстрее, быстрее. Я не намерен ждать.

Блондинка объяснила:

— В соседней комнате мой дружок Тони. Он лежит в постели. У него сломана нога.

Это объяснение меня заинтересовало. Только я никак не мог решить, на чьей стороне эта девица. Когда я пришел, она плакала. Вполне могло быть и так, что Хенсон ее чем-то обидел и сейчас она просто-напросто мстит.

Я толкнул Хенсона:

— Живее. Если вы сейчас не откроете дверь, я сильно рассержусь.

Один из двух парней, бывших у Гинеса, когда Хенсон позволил себе сделать намек насчет Пат и получил по физиономии, лежал на кровати.

Его левая нога была в гипсе. Если память мне не изменяла, парня звали Бонелли.

Остановившись у кровати, я сказал:

— Значит, мне не зря тогда послышался хруст кости?

Он решил запираться:

— Я вас не понимаю. А ногу я сломал в гараже. На нее упал домкрат.

Я толкнул Хенсона в глубь комнаты и стал обшаривать карманы висевшей на стуле одежды.

— Значит, ты можешь это доказать?

— У меня шесть свидетелей, — ответил Бонелли.

Я закончил обыскивать одежду Бонелли и занялся Хенсоном. Ничего любопытного я не нашел. Даже в шкафах не было ничего достойного внимания. Я подумал, что с таким же успехом мог обыскать хоть всю квартиру и не найти ничего подходящего.

Тогда я закатил Хенсону такую оплеуху, что у него из носа хлынула кровь.

— Короче, вы мне скажете, где находятся мои вещи, или я займусь вами всерьез.

— Не имею представления, о чем вы говорите, — уверенно заявил Хенсон.

Чувствуя, что свирепею, я ударил его еще раз. Он отлетел к кровати Бонелли и грохнулся на пол. Похоже, это никого ни в чем не убедило. Бонелли был уверен, что я от них ничего не добьюсь, и спросил:

— Ну, теперь вы, несомненно, возьметесь за меня. Кстати, ваши неприятности станут значительно больше, если выяснится, что такой здоровый тип защищал порядок, избивая человека со сломанной ногой.

Я приподнял Хенсона под мышки и попытался его посадить на пол. Похоже, он был без сознания и придет в себя не скоро. Вот только у меня не было уверенности, что он заговорит. Обычно такие типы не выдают своих секретов, даже если им выбить все зубы. Похоже, он был крепко уверен, что ничего компрометирующего я не найду и вскоре в дело можно будет включать адвоката.

Вернувшись в гостиную, я обшарил письменный стол Хенсона. Там тоже ничего не было.

И тут мне в голову пришла одна интересная мысль.

Накануне того дня, когда Пат обвинили в убийстве Кери, я позвонил домой, не помню уже по какому поводу. Пат сказала, что ей звонила Ширли и сообщила, будто они с мужем сегодня придут к нам в гости. К сожалению, Пат гостей не ждала и попросила меня купить кое-какие продукты. Клочка бумаги у меня под рукой не оказалось, и я сделал список покупок на двадцатидолларовой банкноте. Если я не ошибаюсь, когда на меня напали, эта банкнота все еще должна была находиться в моем бумажнике.

Вернувшись в спальню, я обследовал бумажник Бонелли и нашел четыре банкноты по двадцать долларов. На одной было написано: «Килограмм рагу, банка говядины, баночка майонеза, баночка оливок, пакет вареных овощей».

Я показал банкноту Бонелли:

— А вот это ты видел?

Взглянув на банкноту, он побледнел. Еще бы, ведь он был рецидивистом, и еще одно обвинение могло кончиться для него очень большим сроком.

Я неторопливо отсчитал принадлежащие мне сорок восемь долларов и положил в свой карман, дав Бонелли время хорошенько обдумать свое положение.

Усевшись на кровать рядом с ним, я спросил;

— Ну хорошо, где мой значок и револьвер?

По лицу Тони крупными каплями струился пот, но он молчал. Тогда я встал и сказал:

— Великолепно! Похоже, ты влип. Ты попадешь в тюрьму и очень надолго — за сорок восемь долларов и за удовольствие избить полицейского.

Когда я был уже возле двери, он крикнул:

— Нет!

Я повернулся. То, что я сказал, было не просто угрозой, и он это великолепно понимал.

— Что — нет?

— Не надо на меня доносить, — взмолился он. — Мы хотели лишь слегка пошутить. Peг сказал нам, чтобы мы слегка потрясли вас за пощечину, которую вы ему отвесили. Мы хотели отправить ваш значок и пистолет инспектору Греди с запиской, что его парни не такие уж и крутые…

— У кого он теперь?

— Не знаю. Честное слово, не знаю. Мы отдали их Регу. Скажите…

— Да?

— …вы ведь не прочь отыскать Джо Симсона, не так ли? — Он вытер с лица пот.

— Может быть.

— Ко мне не будет никаких претензий?

— Если я действительно найду Джо…

— На повороте Свинглай, около «У Леона», есть расположенные над барами меблирашки…

— Ну?

— Так вот. Если вы прочешете их, то, может быть, и найдете Джо.

— В каком из них?

— Не знаю, но мне сказали, что он прячется там.

Надо было, конечно, дождаться, пока Хенсон придет в себя, но существовала опасность, что он уже отправил мой значок в управление. Греди не упустит возможности повеселиться. Теперь нужно было во что бы то ни стало найти Джо. А он мог перебраться в другое место. Значит, надо спешить.

Я вышел из спальни.

Блондинка все еще сидела на диванчике. Похоже, она действительно на меня рассчитывала. По крайней мере, когда я вошел, она демонстративно вытянула ноги и обворожительно улыбнулась. Я спросил:

— Послушайте, милочка, предположим, вам попался клиент, желающий заплатить довольно приличную сумму за одно дело…

Ее улыбка стала еще шире, и она спросила:

— Сколько?

— Много. Но только одно условие: клиент не любит блондинок, даже натуральных и просто млеет от рыжих. Неважно, сколько это будет ему стоить, но он хочет рыжую.

Блондинка посмотрела на меня так, будто я был самым настоящим психом:

— А сколько у меня времени на приготовления?

— Скажем, часа два.

— Отлично. — Она пожала плечами. — Есть специальная паста. Стоит только слегка помазать волосы.

— Так значит, это можно сделать запросто?

— Да, я это уже делала. Кстати, у меня очень легко красятся волосы. Потом надо использовать особый шампунь и снова становишься блондинкой. А зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Да так, на всякий случай.

В шикарных ресторанах посетителей сейчас еще мало, но вот дешевые бары должны быть уже полны. В шикарном ресторане Джо Симсон, безусловно, прятаться не станет.

Я ненадолго остановился на северном конце Пятьдесят второй улицы и сориентировался. Баров здесь столько, что быстро прочесать их трудно даже большому отряду полиции. А я был один, и у меня осталось не так уж много времени.

Все же я направился в ближайший бар «Хо-хо».

Девушка-гардеробщица протянула руку за моей шляпой, но вместо этого я сунул ей доллар и показал фотографию Симсона:

— Полиция. Видела этого типа?

— Не думаю. Такие парни приходят к нам редко, — сказала она и, взглянув на банкноту, воскликнула: — Вот это да! Первый раз вижу полицейского, который платит. Обычно они норовят получить сведения даром.

Пожав плечами, я вышел.

В следующем баре я предложил доллар бармену, но получил от него лишь порцию рома.

— Нет, — ответил бармен. — Этого человека я не видел.

Я снова оказался на улице.

Немного подумав, я позвонил в комиссариат и попросил, чтобы к телефону позвали Джима, но его там не оказалось. Дежурный сказал, что он вполне может быть на Пятьдесят первой восточной. Я позвонил в расположенный на ней участок, и вскоре трубку взял Джим.

— Значит, ты все еще ищешь? — спросил я. — Кстати, теперь, когда меня выгнали, не желаешь ли объединить наши силы?

Джим начал ругаться:

— Паршивая скотина! Просто свинья! Ты что, не мог придержать язык?

— А что, старик был сильно недоволен?

— Недоволен! Да он просто в бешенстве. Я думаю, тебя он запомнит надолго.

Я спросил, не слышно ли чего-нибудь новенького.

— Нет, пока ничего, — ответил Джим. — Только советую, брось эту мысль, Герман. Продолжай развлекаться со своей блондинкой, но если попробуешь действовать, мигом наживешь большие неприятности.

Я понял, на что он намекает. Ну конечно же, на запись моего свидания с Мирой. Должно быть, у них на пленке полный набор тех вздохов, хрипов и стонов, которые мы издавали. Я почувствовал, что краснею.

— Но Джим, Пат не убивала Кери.

— Это твое мнение.

— Так говорит она, а я ей верю. Симсон усыпил ее с помощью кока-колы, а кто-то привез ее в тот дом, где убили Кери.

— Кто?

— Пока не знаю.

— Хорошо, тогда объясни, кто мог желать Пат зла?

— Тоже не знаю, но кому-то она мешала. Я уверен, что оба убийства между собой связаны. Если разобраться с одним, то сразу кое-что узнаешь и про другое.

Тут Джим, похоже, решил схитрить.

— Хорошо, — сказал он совершенно невинным тоном. — Может, ты и прав. Кстати, откуда ты мне звонишь, Герман?

— Это неважно, — ответил я. — Ты все еще ищешь Симсона, Джим?

— Конечно. Сейчас все полицейские его ищут.

— А если я тебе скажу, в каком районе он прячется?

— Это правда?

— Есть вероятность, что я могу и ошибаться.

Голос Джима стал подозрительным:

— Уж не собираешься ли ты сказать мне, что сообщишь сведения о Симсоне в обмен на обещание выпустить Пат? Пойми, это установленный факт: она спала с Кери, а потом его убила. Кстати, я совсем не уверен, будто Симсон как-то связан с этим делом. Я даже не уверен, что именно он убил Ника. Правда, это случилось сразу же после того, как ты попросил Ника его разыскать.

— Именно это я и хотел сказать.

Некоторое время Джим молчал, потом осторожно проговорил:

— Послушай, Герман…

— Я весь внимание.

— Мы друзья?

— Безусловно.

— Тогда я попрошу тебя кое-что сделать. Ты же знаешь, у меня есть определенные связи. Я помогу тебе вернуться на прежнее место. Правда… это может быть не раньше чем через месяц, а может, и позже… Но только дай мне возможность самому распутать это дело, и тогда я сделаю все, что в человеческих силах.

— А что должен взамен сделать я?

— Прекрати хлопоты насчет Пат.

— Это невозможно.

— Но почему?

— Она не убивала Кери.

Сказав это, я повесил трубку.

Да, похоже, на помощь рассчитывать не приходилось. Нужно было разыскать Симсона самому. Если его поймают они, он не признается, что усыпил Пат. Это для него равносильно признанию в убийстве Ника Казароса.

Я отправился дальше и стал обходить все попадавшиеся мне на пути бары, один за другим. Некоторые были чистенькие, другие погрязнее. Я заходил в бары, где обслуживали честно и где старались во что бы то ни стало обжулить. Надежды мои таяли. Похоже, если кто-то и скажет что-то про Симсона, то это будет лишь какая-нибудь совершенно непроходимо тупая курочка или тот, кому он наступил на мозоль.

Значок у меня никто не спрашивал, всем было достаточно утверждения, что я полицейский, чтобы признать за мной право задавать вопросы.

Вот только никто из тех, с кем я заговаривал, Симсона не видел. Одна старая сводня спросила меня, что он такого сделал.

— Подозревают, что он ухлопал полицейского, — ответил я.

Присвистнув, она провела рукой по своим крашеным волосам.

— Ну, тогда я могу сказать, что знаю его, но больше ничего не скажу. Вы, фараоны, только и ждете возможности наброситься на кого-нибудь и мигом сожрать. Словно акулы. — Тут она взглянула на меня более внимательно: — А, теперь я вас узнала. Ваша фамилия Стон! Я вас узнала, поскольку видела фотографию в «Мирер». Вы тот фараон, жена которого ухлопала одного милого мальчика в Гринвич…

Я перебил ее:

— Ее всего лишь обвиняют в этом.

Она усмехнулась:

— Ах, ах! Когда находят прелестную курочку в квартире вместе со свежим трупом, а дверь заперта изнутри, бывает сложно доказать, что убийство совершил кто-то другой.

Сказав это, она потопала прочь, а я вышел на улицу.

Уже темнело, но воздух был теплым. Возле ресторана «У Леона» и «У Эдди» стали скапливаться шикарные «лимузины». Они останавливались, где хотели, и горе неопытному полицейскому, рискнувшему сделать замечание насчет неправильной стоянки. Он мог внезапно получить перевод в какую-нибудь несусветную дыру.

Я дошел до бара на Седьмой авеню. Как обычно, он был полон парнями и девицами определенной профессии. Это был, похоже, последний бар в квартале. За ним тянулись гаражи, автобусные парки и тому подобное, до самого Бродвея.

Теперь я решил попробовать другую тактику. Вместо того чтобы расспрашивать в баре, я проскользнул в служебное помещение и направился к раздевалке танцовщиц. Тип в смокинге и с белым цветком в петлице попробовал меня остановить:

— Эй! Минуточку! Куда это вы направляетесь?

— В раздевалку. Мне нужно увидеть одну девушку.

— Это невозможно, — решительно заявил он.

Я оттолкнул его:

— Не будьте таким неприветливым. Уголовная бригада Восточного Манхэттена.

Но он не хотел отступать:

— Отлично! Кстати, ваша фамилия, если не ошибаюсь, Стон? По-моему вас называют Большим Германом? Вот только в полиции вы уже не работаете!

Я закурил сигарету:

— Откуда вы это узнали?

Он пожал плечами:

— Об этом сообщили по радио в шесть часов.

— Вот как? И что же еще там говорили?

— Что вас выгнали из полиции, так как вы свихнулись на мысли, будто ваша жена не убивала того типа на Гринвич-Виллидж. Вы устроили грандиозный скандал, кричали, будто вам наплевать на все доказательства, что вы все равно считаете свою жену невиновной.

— Да, все именно так.

Сказав это, я сделал шаг вперед, и тут он схватил меня за грудки.

Пожав плечами, я потушил о его лоб окурок. Прежде чем он успел издать хоть звук, я нанес ему левой отличный хук. Он зашатался и замотал головой, как кот, увидевший открытую банку сардин.

В этот момент в коридоре послышался голос:

— Девушки, через пять минут!

Я отвесил типу в смокинге еще один удар, после которого он рухнул.

Теперь можно было пройти в раздевалку. В ней находились пять девушек. На двоих были только трусики и лифчики.

Ближе всех к двери была милашка лет восемнадцати. Увидев меня, она сказала:

— Вот как! Мужчина!

Никто не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

— Что вам надо? — спросила девушка.

Я положил перед ней фотографию Симсона и рядом с ней двадцатидолларовую банкноту:

— Совершеннейшие пустяки. Мне нужен этот парень. Если вы мне подскажете, где его найти, то получите двадцать долларов.

Одна за другой девушки стали подходить и разглядывать фотографию. Две из них сказали, что видят этого человека в первый раз, остальные вообще не произнесли ни слова. Из зала послышался звук саксофона. Очевидно, это был сигнал. Девушки быстро выскочили из гримерной, но потом одна из них вернулась. Это была очень красивая девушка с курносым носиком.

— Мне показалось вы разыскиваете Джо Симсона? — спросила она.

Стараясь не выдать волнения, я сказал:

— Хочу с ним потолковать об одном деле.

Она схватила банкноту и сунула ее за вырез лифчика.

— Посмотрите в отеле «Виндинг», что на углу. Сегодня, когда я шла на работу, то видела, как он высовывался из окна на втором этаже.

Она хотела было убежать, но я схватил ее за руку:

— Вы уверены, что это был действительно он?

Она облизнула губы:

— Уверена ли я? Если ты желаешь стать актрисой, а для того, чтобы заплатить за жилье и учебу, вынуждена танцевать в подобном сарае, где какой-то грязный прохвост, потому что ты не желаешь удовлетворять его грязные желания, бьет тебя по лицу, запомнишь ты его физиономию или нет? О, я его хорошо запомнила.

Я отпустил ее, и она побежала на сцену.

Отель «Виндинг» был совсем близко.

Я уже показывал его служащему фотографию, и тот поклялся, будто никогда этого человека не видел. Значит, он меня обманул.

Я положил фотографию в карман и вышел на улицу.

Я пересек Шестую авеню и, остановившись перед отелем «Виндинг», стал его рассматривать. Небольшое трехэтажное здание. Внизу бар под названием «Рекиф». Если курносая девчонка сказала правду, то Симсон в одной из комнат второго этажа, окна которой выходят на улицу.

Как раз в таком здании подобный Симсону тип и мог попробовать спрятаться.

Войдя внутрь, я увидел, как девица с пьяным вдребезги морячком на буксире договаривается с дежурным. Постояв у двери, я дождался, пока старичок дежурный записал их в журнал регистрации и повел наверх, помахивая ключом от номера.

Воспользовавшись этим, я подошел к стойке и перелистал книгу регистрации. Среди постояльцев значились некий Джексон, занимавший номер двести, и Джек Стенли, в двести первом.

Скорее всего, Симсон снимает комнату один, поскольку в данной ситуации сосед ему совершенно не нужен.

Я поднялся на второй этаж. В некоторых номерах под дверями виднелись полоски света, в других было темно. В коридоре сильно пахло маслом, мылом и дешевыми духами. Я подумал, что если сейчас во все горло крикнуть: «Полиция!», поднимется самое настоящее столпотворение.

Дойдя до конца коридора, я остановился.

Нет, мистер Джексон мне был не нужен. Судя по звукам, доносившимся из-за двери, он был большой, толстый и к тому же проводил время в обществе какой-то женщины.

Я прижал ухо к другой двери.

Тот, кто жил в этой комнате, храпел, словно работал мотор самолета. Я посмотрел вниз. Щель под дверью была темной. Толкнув дверь, я убедился, что она заперта. Тогда я навалился на нее всем телом, замок не выдержал, и дверь распахнулась.

В комнате было темно и сильно пахло марихуаной и виски. На кровати кто-то лежал.

Вытащив пистолет, я закрыл дверь и прислонился к стене. Потом тихо позвал Симсона, но он не проснулся. Тогда, сжимая в руке револьвер, я подошел к кровати.

Да, это был он. Его одежда валялась на полу возле кровати. Я обследовал содержимое карманов при проникавшем в окно слабом свете неоновой вывески. Револьвера у него не было.

Но у него имелся билет на самолет до Акапулько, пять банкнот по тысяче долларов, совсем новеньких, а также пачка мелких банкнот. Я подумал, что теперь эти деньги ему не пригодятся. Убили полицейского, и ему придется в этом сознаться.

Положив деньги и билет обратно в карман его пиджака, я стал трясти Симсона. Однако тот продолжал храпеть и вовсе не думал просыпаться.

Я потряс его сильнее:

— Ну же, Симсон, вставай. Полиция!

Он продолжал безмятежно храпеть. Тогда я схватил прядь волос у него на голове и резко за нее дернул. Он застонал от боли, но не проснулся. Я понял, что мне придется с ним нелегко.

— Ну, мерзкая скотина, я заставлю тебя очухаться!

Я повернулся, чтобы посмотреть, где же в этой комнате находится умывальник, и в этот момент на меня кто-то бросился. Через секунду мне в лоб ударила рукоятка револьвера.

Я рухнул на колени и при слабом свете все той же вывески разглядел ноги напавшего на меня. Башмаки у него были начищены просто великолепно.

Похоже, я попал в ловушку, как последний дурак.

Я попытался схватить этого человека за ноги, но удар по черепу был так силен, что у меня не хватило на это сил. Через секунду еще один удар обрушился на меня. На этот раз он попал по затылку.

Да, напавший на меня был отнюдь не дилетантом.

Комната завертелась у меня перед глазами, и я провалился в темноту.

Очнувшись, я услышал, как на улице воют сирены.

Я попробовал сесть и подумал, что через несколько минут здесь будет полно полицейских. Несмотря на то, что голова у меня прямо-таки раскалывалась от боли, соображал я вполне сносно. По крайней мере, понимал, что действовал я, конечно, как последний идиот.

Я с трудом встал и, пошатываясь, доковылял до настольной лампы. Включив ее, я посмотрел на Симсона.

Ну конечно, его буквально измолотили. Без сомнения, все посчитают это делом моих рук. Уж я постарался сделать для этого все возможное. Начиная с Греди, которому я в присутствии свидетелей заявил, будто иду искать Симсона, и сказал, что заставлю его говорить, даже если мне придется проломить ему череп. Да, именно это я и сказал.

А теперь у меня на руках труп этого самого Симсона, и я, похоже, попался. Это убийство припишут мне.

Несомненно. Я работаю в полиции уже пятнадцать лет и прекрасно знаю, что скажут:

«В то время, когда все разыскивали Симсона, чтобы допросить его в связи с убийством Ника Казароса, он разыскивал его для того, чтобы взвалить на него два убийства, в надежде вытащить из тюрьмы жену и вернуть свою должность. Так как Симсон отказался признаться в убийствах, которых не совершал, он разозлился настолько, что проломил ему голову».

У меня на голове было две шишки: одна на затылке, другая на лбу. Кроме того, я вдруг обнаружил у себя на руках кровь, хотя я и не был ранен. Ну конечно, это кровь Симсона.

Я потряс головой, чтобы хоть немного прийти в себя. И вдруг увидел свой револьвер, тот самый, который Бонелли и его товарищ вытащили у меня вместе с бумажником.

Похоже, я не ошибся только в одном. В этой истории замешан Хенсон. Это была хорошо расставленная ловушка. Бонелли совсем меня не боялся, он только делал вид. Я должен был найти Симсона, а чтобы он не мешал, они накачали его марихуаной и виски.

Я нагнулся, чтобы подобрать револьвер, и вдруг упал. Падая, случайно носком ботинка толкнул револьвер, и он укатился под кровать. Сунув под нее руку, я прикоснулся к нему кончиками пальцев, но достать не смог. Кровать была широкая и слишком низкая, чтобы я мог под нее влезть.

В конце концов, к дьяволу этот револьвер!

Я встал. Теперь он ничего не решал. И без него каждый бармен на Пятьдесят второй улице даст показания, что я искал Симсона. А теперь он мертв, и я нахожусь в его комнате. Дверь сломана, и повсюду отпечатки моих пальцев. Теперь для меня гораздо важнее убраться из отеля до приезда первой полицейской машины.

Если меня схватят, это будет концом и для Пат.

Пошатываясь, я вышел в коридор. Судя по звукам, Джексон и его партнерша все еще занимались любовью. Но вот они услышали завывание полицейской сирены, и Джексон спросил у своей подруги:

— А если будет полицейская облава?

Похоже, ей на закон было совершенно наплевать.

— Не говори глупостей, милый!

«У них все отлично», — с горечью подумал я и пошел в сторону лестницы. Не успел я на нее ступить, как внизу, в вестибюле, послышались шаги нескольких людей. Шаги полицейских. Наверное, старичок дежурный вызвал их по телефону. Вот это очень странно.

— Это вы позвонили к нам относительно Симсона? — спросил один из полицейских.

— Да, сэр.

— А почему вы думаете, что он остановился у вас в отеле?

— Э… мне пришло в голову… Короче, сюда приходил один полицейский со сломанным носом. Он один из ваших…

— Это Большой Герман, — объяснил один из полицейских другому. — Фамилия его Стон. Но только в настоящий момент он больше не детектив, его выгнали.

— Откуда я мог это знать? — ответил дежурный. — Он показал мне фотографию молодого человека и хотел знать, не живет ли он в нашем отеле. Он сказал, что это некий Джо Симсон, разыскиваемый по делу об убийстве детектива на Таймс-сквер. Я ответил ему, что такого не видел…

— И тогда?

— После его ухода я задумался и вспомнил, что сегодня вечером, когда я пришел на работу, мой сменщик посоветовал мне понаблюдать за постояльцем из двести первого номера.

— Почему он вам это сказал?

— Потому что этот постоялец показался подозрительным. У него был такой вид, словно он от кого-то прячется. Даже заполняя карточку, он наклонялся так, чтобы трудно было рассмотреть его лицо.

Голос у полицейского был неуверенный:

— Но почему вы подумали, будто он Симсон?

— Понимаете… мне так показалось.

— Черт побери, мы пригнали сюда патрульную машину, а вам только показалось… Вы хоть видели этого типа?

Помедлив, он выдал последний козырь:

— Посмотрите в журнал регистрации. Он записался Джоном Стенли. Вы понимаете? Я читал в одном детективном романе, что, когда преступники меняют имя, они всегда стараются сохранить инициалы.

Похоже, полицейским происходящее все больше не нравилось.

— Ах, так вы читаете детективные романы… Ну, раз уж мы здесь, можно взглянуть на этого парня… Вот только сдается мне, что прячется он от собственной жены…

Хлопнула входная дверь, и новый голос спросил:

— Так это действительно Симсон?

Похоже, приехала еще одна машина.

— Ничего пока не известно, — ответил разговаривавший с дежурным полицейский. — У старичка есть подозрения, но это еще ничего не значит.

Я судорожно вцепился в перила.

Не знаю, как обернется дело дальше, но сейчас все было очень серьезно. Хенсон потратил много времени, чтобы все подготовить. Он сфабриковал доказательства на Пат, а потом и на меня. Похоже, нам обоим это будет дорого стоить.

К счастью, я пришел в себя на несколько минут раньше, чем было нужно. Он рассчитывал, что полиция обнаружит меня лежащим без сознания на полу возле кровати Симсона. Беспорядок в комнате должен был всех убедить, будто здесь была схватка.

Я сделал несколько шагов назад. Бежать было невозможно. Кто-нибудь из полицейских меня обязательно узнает. Меня задержат и станут задавать вопросы вроде: «Откуда у вас эти шишки, Стон?», «Что вы здесь делаете?», «Откуда кровь на вашей одежде?» А потом они обнаружат труп Симсона.

Я почувствовал, как у меня по спине течет пот.

Оглянувшись, я поискал глазами красную лампочку, обычно в таких отелях обозначавшую черный ход, но ее не было. Похоже, тот, кто строил здание, решил на этом сэкономить.

— Все-таки надо сходить посмотреть, — сказал один из полицейских. Я быстро двинулся прочь от лестницы, пытаясь по пути открыть все попадавшиеся двери, за которыми не было света. Наконец ручка одной подалась и дверь открылась. Я шмыгнул в номер как раз в тот момент, когда первый полицейский уже поднялся на площадку второго этажа.

В коридоре послышались голоса:

— Так в каком, он сказал, номере?

— В двести первом.

Я прислонился к стене и пытался дышать как можно тише. Потом я вспомнил кое-что и понял, что шляпы у меня на голове нет. Вероятно, она осталась в комнате Симсона вместе с револьвером. Да, Хенсон отлично заманил меня туда. Но только зачем ему это было нужно?

Комната, в которой я находился, была пропитана запахом дешевых духов. Меня чуть не стошнило.

Я закашлялся, и в этот момент у изголовья стоявшей в номере кровати зажегся свет.

Оказывается, я был здесь не один!

На кровати лежала девица в прозрачной рубашке. Еще не совсем проснувшись, она приподнялась и стала тереть глаза.

— Тебя очень долго не было, — недовольно сказала она по-немецки. — Мы должны были встретиться в девять часов, и вот уже два часа, как я тебя жду.

Я промолчал.

Тогда она перестала тереть глаза, посмотрела на меня и удивленно спросила уже по-английски, но жутко коверкая слова:

— Кто вам? Что вам от меня ожидаете?

Я хотел было сказать, кто я такой, но что-то сдавило мне горло, и я не издал ни звука.

Между тем шаги в коридоре стихли. Потом послышались возбужденные голоса. Так и есть, они нашли Симсона!

— Это действительно он! — крикнул кто-то. — Да, его внешность совпадает, и на документах из его бумажника стоит фамилия Симсон.

Один из оставшихся снаружи полицейских спросил:

— А что он говорит?

— Он ничего не говорит, он мертв. Кстати, еще теплый. Его убили минут пять-десять назад, если я не ошибаюсь. Эй, позвоните в управление.

В этот момент девица открыла рот, видимо, чтобы закричать.

Я вытащил револьвер и показал ей. Ладонь моя настолько взмокла от пота, что он у меня чуть не выскользнул.

— Тише, Гретхен…

Она задышала, совсем как я. Ее большие груди так и заколыхались под ночной рубашкой, совсем как два белых баллона.

Наконец, видимо, слегка успокоившись, она сказала:

— Похоже, там, в коридоре, полиция? Убийца вы есть. Вы бивать человека. Вы пошли, чтобы спрятаться, сюда.

Чувствуя, как у меня дрожат колени, я прислонился к стене и пробормотал:

— Да, все было именно так.

Теперь она кричать не посмеет.

Шум в коридоре нарастал. Похоже, полицейских становилось там все больше. Видимо, оставшиеся внизу поднялись наверх, чтобы взглянуть на Симсона. Хлопали двери.

Временами звучал голос какого-нибудь жильца:

— Не имеете права! Мы не сделали ничего противозаконного!

На что один из полицейских обязательно говорил:

— Очень сожалею, но никто из отеля до приезда инспектора не выйдет. А как ваша фамилия?

Я ухмыльнулся, услышав, как вдруг прозвучало:

— Джексон. Сэм Джексон.

Находившаяся с ним женщина была на грани истерики:

— Но ведь совершенно невозможно, чтобы нас задержали. Это просто невозможно.

— Никто вас не задерживает. Мы просто хотим задать вам несколько вопросов. А кстати, как случилось, что вы ничего не слышали?

— Нет, мы не слышали ничего, — твердила она.

Я приоткрыл дверь и посмотрел в щелку.

Джексону оказалось около пятидесяти, и он был очень толст. Вот только я могу поспорить на что угодна — никаким Джексоном он не был. Его любовнице — около тридцати, и у нее каштановые волосы. Она так стремительно одевалась, что из-под платья выглядывала комбинация. Как и следовало ожидать, на пальце у нее виднелось обручальное кольцо. Похоже, где-то в провинции существовал ее муж, души не чаявший в преданной жене.

Честно сказать, мне их было жалко, потому что они попали в пренеприятное положение. Прежде чем их отпустят, «Джексонам» придется многое объяснить и ответить на массу вопросов.

Я осторожно прикрыл дверь и обернулся к девице.

— Отсюда убирайтесь! — крикнула она.

Оставаться в этой комнате я не мог, но не мог и выйти из нее. Неизвестно, станут ли полицейские осматривать все комнаты сейчас, но когда приедет Джим, он заставит их это сделать обязательно. Уж он-то проследит, чтобы это было проделано основательно.

Я посмотрел в окно. Поблизости находилась пожарная лестница. Она спускалась в зацементированный дворик. Я подумал, что она вряд ли выдержит мою тяжесть.

Воспользовавшись тем, что я отошел от двери, девица вскочила с кровати и стремительно бросилась к ней. Я нацелил на нее револьвер и укоризненно сказал:

— А вот этого нельзя, либхен!

Она остановилась и, повернувшись ко мне, спросила:

— Вы разговариваете по-немецки?

Я встал между ней и дверью:

— Немного.

Она заговорила по-немецки, но я понял лишь несколько слов.

— Вы лгать, — наконец сказала она по-английски. — Вы только пытаетесь… как говорится… представить симпатичным.

Вдруг до нее дошло, что она стоит передо мной почти голая, и попыталась закрыться руками.

— Так уходить же отсюда. Если придет Ганс, он убьет нас!

Я прижал ухо к двери и прислушался.

Кажется, приехал инспектор. Да, я услышал, как где-то далеко, может быть, этажом ниже, говорит Джим Пурвис:

— Нет, никаких журналистов. Я отлично представляю, что это за птица.

Его голос стал громче. Похоже, он поднимался по лестнице.

— Это просто ужасно! Герман ясно дал понять, что собирается сделать, и вот он так и поступил!

Теперь послышался голос Корка:

— Джим, успокойся. Мы знаем лишь, что Герман искал Симсона по всему кварталу, и ничего больше.

— Конечно. Вот только теперь Симсон мертв.

Я попытался сообразить, что мне предпринять. Конечно, самым оригинальным было бы сейчас открыть дверь и, выйдя в коридор, приветливо сказать:

— Друзья, вот и я!

Впрочем, если я так сделаю, Пат пропала. Кстати, и я тоже. Присяжные не поверят ни в ее историю, ни в мою. Ее посадят за убийство Кери, а меня за убийство Симсона, a Peг Хенсон и рыжая девица, в течение полугода выдававшая себя за Пат, будут торжествовать.

Судя по голосам, Джим и Корк проследовали к комнате двести один. За ними, конечно же, идет полицейский врач. Возможно, попозже, ввиду серьезности преступления, пожалуют инспектор Греди и помощник прокурора Ховерс.

Когда я подумал об этом, мне стало еще больше жаль этих «Джексонов». Ночь их наслаждения превратилась в ночь неприятностей.

Между тем немка никак не могла придумать, как от меня избавиться. Она подошла ко мне ближе и провела языком по губам, явно стараясь настроить меня на эротический лад.

— Вам не кажется, что я соблазнительна, а?

Продолжая прислушиваться к происходящему в коридоре, я ответил, что она очень даже ничего.

Захихикав, она подошла ко мне вплотную, и я почувствовал, как пахнет ее кожа.

— Может, мы скрасить наш пребывание в этот номер?

Я машинально вытер пот, струившийся у меня по лицу:

— А вы что, не против?

Она еще немного придвинулась. Теперь наши тела почти соприкасались.

— Как вас звать?

— Герман.

Она тихо вскрикнула:

— Но ведь это есть немецкое имя. — Она задышала прерывисто, стараясь показать, будто охвачена страстью. — Ты хочешь, чтобы я сказать, будто тебя нет в этой комната, когда они стучат сюда?

Я попытался сообразить, что она задумала, но происходившее в коридоре сильно меня отвлекло.

Она нежно положила свою правую руку на мою левую и вдруг прижала меня к двери. Я понял, что она ничуть не толстая, просто очень мускулистая. В ее теле, похоже, не было ни грамма жира. Между тем прелестная немка гладила мою руку кончиками пальцев и шептала:

— А потом, когда полиций уйдет, мы стать счастливы…

Ее рука сжала мою правую руку, в которой был пистолет. Для женщины она оказалась удивительно сильной. В следующую секунду она обругала меня по-немецки и уже было открыла рот, чтобы закричать, но я вовремя погрузил свои пальцы ей в живот. У нее перехватило дыхание. Правда, через секунду, очнувшись, она вцепилась мне в лицо ногтями.

Я отшвырнул ее от себя. Она попыталась ударить меня ногой, целясь в самое уязвимое для мужчины место, но я вовремя увернулся и, поймав ее за пятку, дернул на себя. Тут она опять попыталась закричать, но я заткнул ей рот рукой и поволок в ванную.

Это была поразительная женщина!

Извернувшись, она попыталась ударить меня коленкой и, когда это не получилось, укусила за руку. Кроме всего прочего, она была изворотлива, как угорь.

Оторвав ладонь от ее рта, я отвесил ей пощечину. Голова немки ударилась о стену, и женщина обмякла. Я затащил ее в ванную и посадил на пол. Потом завязал ей рот одним полотенцем и, разорвав другое, связал ей руки и ноги. Тщательно проверив узлы, я аккуратно положил немку на пол.

К этому времени моя одежда была насквозь пропитана потом. Я вытер его с лица рукавом и вдруг увидел в зеркале над умывальником свое отражение. Вообще-то, на себя я теперь был мало похож. Под глазами синие круги, рот мокрый от пота и крови. Ладно, это еще пустяки, но как я объясню царапины?

Я посмотрел на лежавшую на полу девицу и подумал, что я самый настоящий мерзавец. Она спокойно спала, вот-вот должен был прийти ее любовник, и тут в комнату ввалился я.

Теперь прозрачная рубашка превратилась в лохмотья, да и вид у немки был совсем не жизнерадостный.

Мысленно извинившись перед бедной девушкой, я вернулся в комнату.

Из коридора доносился голос Джима, отдававшего распоряжения осмотреть все комнаты, начиная с тех, которые соседствуют с двести первой.

Сейчас же в конце коридора послышался стук в дверь, сопровождавшийся словами:

— Полиция. Капитан Пурвис. Откройте, мне нужно с вами поговорить.

Обычная в таких случаях процедура.

Я повернул ключ и запер дверь на замок. К сожалению, засова не было. Неторопливо закурив, я заглянул в ванную. Девица уже пришла в себя. Она сверлила меня злобным взглядом и дергала босыми ногами, пытаясь освободиться.

Прикрыв дверь ванной, я подошел к открытому окну. В темноте покрывавший дворик бетон казался очень далеким. Я посмотрел на пожарную лестницу. Она не внушала доверия. Скобы, на которых она держалась, почти выпали из стены.

Сев на подоконник, я быстро сделал несколько затяжек.

Голоса в коридоре приближались. Похоже, они начали с концов коридора и теперь медленно сходились к середине. Голоса Монта не было слышно. Наверняка ему поручили допросить дежурного.

Конечно же, в комнате, где был убит Симсон, не продохнуть от лаборантов, фотографов, дактилоскопистов. Уж эти ничего не упустят. Они найдут и шляпу, и револьвер.

Стараясь совладать с приступом тошноты, я подумал, что теперь знаю, как чувствует себя обычный, так сказать, рядовой убийца. Например, Симсон.

Впервые в моей жизни оказалось, что общество находится по одну сторону, а я — по другую.

Вытянув руку, я попытался ухватиться за лестницу. Почувствовав в руке холод металла, я попробовал нажать на нее. Она выдержала. Это вселило в меня некоторую надежду. Зацепившись другой рукой, я выпрыгнул из окна и повис на лестнице. Чтобы давить на нее не так сильно, я цеплялся за нее только руками, ногами упираясь в стену. Конечно, спускаясь, я порядочно ободрал ладони, но это уже пустяки.

Достигнув первого этажа, я слегка передохнул. Прислушавшись, я определил по голосам, что там ничуть не меньше полицейских, чем на втором. Достаточно одному из них выглянуть в окно, как он меня увидит.

Я стал спускаться дальше.

Дворик был очень маленький. Дверь из него вела в бар «Рекиф». Сейчас эта дверь, наверное, для лучшей вентиляции была открыта.

Я осторожно заглянул в нее и увидел кухню.

Два повара в белых передниках и накрахмаленных колпаках суетились вокруг плиты. Еще один готовил сандвичи и, наконец, четвертый, по виду филиппинец, чистил овощи. Похоже, никто из них не подозревал о переполохе на втором этаже.

Я спрятал в карманы руки, чтобы никто не обратил внимания на выступившую на них кровь, и вошел в кухню. Один из поваров, видимо, возомнив себя героем, схватился за нож, но, увидев, что руки у меня в карманах, опомнился, сделал вид, что занят. Остальные даже не повернули в мою сторону головы. Готовивший сандвичи выпрямился и вдруг, заметив меня, воскликнул:

— Господи, что это с вами случилось?

Я молча вышел из кухни, прошел длинным коридором и, отстранив какого-то парня, вышел в зал. По нему были расставлены пальмы в кадках, а на стенах висело множество картин с видами Гавайских островов.

Почти все столики были заняты. Сидевшие за ними наивные провинциалы с аппетитом ели.

На сцене появилась весьма скромно одетая девица и стала танцевать.

Лавируя между столиками, я шел к выходу, радуясь, что в зале царит полумрак.

У входа я наткнулся на швейцара, конечно же, меня узнавшего:

— Господи, Стон…

Я отстранил его плечом:

— Ну-ка, не путайтесь под ногами.

Заметив, что у меня руки в карманах, швейцар попытался сделать вид, что ничего особенного не случилось, и, отвернувшись, стал смотреть через стеклянную дверь в вестибюль.

Девица, стоявшая в гардеробе, тоже меня узнала и, сделав большие глаза, сказала:

— Посмотрите, еще один фараон. Кстати, улица полна ваших коллег.

Остановившись, я попробовал успокоиться и пробормотал:

— Да я знаю.

Девица между тем продолжала болтать:

— Эй, вы не должны были его так сильно бить.

Я промолчал.

Она не отставала:

— Как только вы выйдете, они вас схватят. Что они могут с вами сделать?

Я посмотрел ей в глаза:

— Жаль, тут нет твоего парня. Вы бы получили большое удовольствие.

Она обиженно надула губы и замолчала.

Я выбрал на вешалке показавшуюся мне наиболее подходящей шляпу, сунул девице двадцатидолларовую банкноту и вышел на улицу.

Там было полно полицейских.

Возле входа в отель «Виндинг» толпилась целая куча репортеров, фотографов и просто зевак.

— Простите, — сказал я, случайно толкнув одного из полицейских.

Он даже не взглянул на меня, тем самым упустив верный шанс получить повышение.

Чувствуя, как болят мускулы на спине, рука и голова, я двинулся к толпе зевак. Мне нужно было спрятаться среди людей, чтобы меня не увидел инспектор Греди, как раз выходивший из машины. С ним был помощник комиссара Рейхарда. Они двинулись к отелю, и тут на них набросилась толпа репортеров.

— Нет-нет, — на ходу отвечал Греди. — Нет, я не могу приказать, чтобы вас пустили внутрь.

Я знал, что он очень не любит отменять приказы своих подчиненных.

Сделав еще несколько шагов в гущу толпы, я чуть не столкнулся с невысоким человеком. Это был Абе.

— Тысячи извинений! — сказал он и вдруг застыл с широко открытым ртом.

Таким растерянным он выглядел первый раз за все время, что я его знаю. Быстро схватив журналиста за локоть, я спросил:

— Я тебе когда-нибудь врал?

Он пристально посмотрел мне в глаза:

— Нет.

— Все сведения, которые я тебе давал, оказывались совершенно правдивыми?

— Ну и что?

Тут мне захотелось обернуться и посмотреть, не узнал ли меня кто-нибудь из стоящих сзади, но я не посмел это сделать. Свободной рукой я вытер пот со лба.

— И что? — повторил Абе.

— Я не убивал Симсона…

— Клянешься?

— Клянусь!

— Кто же тогда это сделал?

— Кто-то прятался в его комнате.

— Другими словами, тебя подставили?

— Да, совершенно так же, как и Пат.

— Кто это сделал?

— Я почти уверен, что Peг Хенсон.

Несколько секунд Абе смотрел на меня испытующим взглядом, потом спросил:

— Но зачем Регу Хенсону понадобилось губить тебя и Пат?

— Откуда я знаю?

— Это же бессмысленно.

Я снова вытер пот со лба.

— Это не имеет смысла, но говорю тебе, Peг Хенсон сыграл не последнюю роль в этом деле.

Затылок и спина у меня болели все сильнее. Казалось, даже дыхание причиняет невыносимую боль.

Я быстро сказал:

— Там, наверху, они найдут мой револьвер. Из него ухлопали Симсона. В это время он был смертельно пьян. Но сделал это не я, это сделал напарник Тони Бонелли. Он же, вместе с Тони, похитил у меня револьвер и значок, когда я выходил из дома Кери.

— И ты не горишь желанием добровольно сдаться в руки правосудия?

— Нет.

Абе — очень хороший журналист и настоящий друг. Я стоял спиной к отелю, а он лицом.

— Значит, ты спустился по пожарной лестнице и вышел через бар на нижнем этаже? — спросил он. — Кстати, тебя видели? Узнали?

— Ну конечно.

Он посторонился так, чтобы я мог проскользнуть мимо него.

— Тогда уходи отсюда, и поскорей. Из бара выскочила какая-то девчонка. Сейчас она натравит на тебя всю толпу.

Я проскользнул мимо него и ринулся прочь.

Где-то позади послышался крик девицы:

— Эй, держите его! Он должен быть здесь! Он только что вышел из клуба!

Через несколько секунд началось столпотворение. Один из полицейских догадался включить сирену. Несколько машин никак не могли разъехаться. Потом сирена смолкла, и послышался голос Пурвиса из открытого окна двести первого номера, спросившего, что случилось.

Швейцар закричал, пытаясь объяснить ему, что девица утверждает, будто Стон минуту назад вышел из бара.

— Черт побери! — выругался Джим. — Так хватайте же его немедленно! Эй, все вы внизу, перестаньте валять дурака и попытайтесь его задержать!

Он рассчитывал, что вся толпа кинется меня хватать. А кто-то из полицейских меня, может быть, даже и подстрелит. Вот только все обернулось так, как происходило уже не раз.

Когда в газетах читаешь, как какой-то преступник прошел сквозь цепь полицейских, это отнюдь не выдумка. Я знал, что полицейские уже стараются перекрыть улицу и теперь внимательно разглядывают всех, кто попадает в их поле зрения. Но только видят они тех, кто перед самым их носом.

Я пошел прочь от отеля, расталкивая попадавшихся на моем пути людей. Слава Богу, на улице было достаточно темно. За спиной у меня все еще слышались крики девицы. Небольшая группа полицейских поспешно выскочила из отеля.

Я ускорил шаги и перешел на другую сторону улицы. Как только я ступил на тротуар, загорелся зеленый свет. Рядом со мной притормозило такси. Я мгновенно открыл дверцу и рухнул на сиденье.

— Куда надо, парень? — спросил таксист.

Я назвал первое, что пришло на ум:

— На Пен-стэйшн.

Когда он тронулся с места, одна из патрульных машин пронеслась мимо нас в направлении Пятьдесят четвертой улицы. Сирена ее верещала, как безумная.

Посмотрев ей вслед, шофер бросил:

— Нет, вы только посмотрите! Столько полицейских! Должно быть, случилось что-то из ряда вон.

В это время я пытался отдышаться и, стараясь говорить как можно спокойнее, пробормотал:

— Да, уж конечно.

Он посмотрел в зеркальце над лобовым стеклом, увидел кровавые полосы на моем лице и явно чужую шляпу на голове.

Поперхнувшись, он стал притормаживать.

— Гм, — сказал я. — Может, не надо?

Сидя на корточках на площадке для игр, я пытался разглядеть, сторожит ли кто-нибудь мою квартиру. В этом положении я находился уже порядочное время. Почти все окна, включая и мое, были темны. Еще бы, ведь сейчас около часа ночи!

Я лизнул ободранный палец. Он почему-то болел сильнее других. Зубы немки довольно глубоко вонзились в него, и, посасывая палец, я радовался, что не являюсь ее любовником. Кроме того, меня знобило, и, если честно, было страшно. Правда, больше всего я боялся за Пат. Похоже, я был единственным человеком во всем городе, который ей верил.

Кстати, у меня имелось преимущество. Я как профессионал знал, как меня будут ловить. Они не упустят даже самый маленький след, учтут любую мелочь. Безусловно, они опросят всех шоферов такси.

Рядом со мной, слегка поскрипывая, покачивались детские качели. Подумав, что пора действовать, я встал и подошел к ограде, отделявшей площадку для игр от остального двора. Я понимал, что сильно рискую, но выхода у меня не оставалось. Я должен был обязательно поговорить с Мирой.

Ограда была высокая, и, чтобы не шуметь, я снял ботинки. Связав шнурки, я повесил ботинки на шею и с разбегу перепрыгнул ограду. Надев ботинки, я осторожно двинулся вперед и, наконец добравшись до окна, заглянул в него, чтобы узнать, что делается в холле.

Седая привратница была на своем месте и, похоже, читала какую-то книгу. В креслах сидели Жиль и Мак, оба в штатском. Время от времени они поглядывали на входную дверь.

Похоже, я заставил полицию поволноваться. Если даже их заставили караулить возле моей квартиры, значит, на ноги поставили буквально всех.

Забавно, видимо, им нравилось быть детективами.

Я обошел вокруг дома. Маленькая дверца, ведущая в котельную, была не заперта. Я заглянул внутрь и прислушался. Шумел и временами посвистывал мотор.

Миновав котельную, я как можно осторожнее подошел к двери, ведущей в дом. Рядом с ней был грузовой лифт, но я не решился им воспользоваться. Поскольку этажом выше дверь кабинета управляющего выходила как раз к нему. Нет, я стал подниматься по лестнице, стараясь ступать как можно бесшумнее. Перепрыгивая через ограду детской площадки, я задел за что-то острое, и теперь из раны на ноге капала кровь. Рука возле плеча нестерпимо болела. Никогда в жизни я не чувствовал себя так скверно.

Я знал, что квартира Миры Велл на последнем этаже, но не имел представления, какой у нее номер. Кроме того, я не совсем точно представлял, что хочу ей сказать. Вообще-то, если честно, единственное, чего я действительно хотел, это сесть на бетонные ступени и завыть. А потом биться головой об стенку до тех пор, пока это не услышат Жиль и Мак… Уж они мигом докажут свою способность работать детективами…

Я выкинул эти дурные мысли из головы и попытался успокоиться.

На верхнем этаже светила лишь одна маленькая тусклая лампочка. Нет, спать Мира еще не должна, поскольку только что закончила работу. Вот только дома ли она?

Постояв на площадке, я шагнул в коридор. Свет виден лишь под тремя дверьми. Я прислонился ухом к одной и услышал, что внутри спорят двое мужчин. Я прошел к следующей двери, стараясь вспомнить, какие духи у Миры, и вдруг понял, что совершенно не помню. За дверью тихо бормотало радио.

Тогда я подошел к третьей двери и услышал, как за ней какая-то женщина хлопает себя по щекам, очевидно, втирая крем. Нет, это не Мира.

Я вернулся к той двери, за которой слышалось бормотание радио, и тихо постучал. Никакого ответа. Я толкнул дверь, и она открылась. Оставалось только войти.

Мира лежала на кровати в голубом платье, в том, что было на ней, когда мы познакомились.

— Вот это да! — увидев меня, воскликнула она. — Это ты!

Я тихо закрыл за собой дверь и уселся на кровать.

— Ну и ну! — не унималась она. — Я, честное слово, не ожидала увидеть тебя вновь!

— А почему бы и нет?

— Потому что внизу сидят два детектива. — Она пальцем показала на радио. — Потому что все полицейские Нью-Йорка сейчас ловят тебя. Зачем ты это сделал, Герман?

Я мрачно спросил:

— А что такого я натворил?

— Ну, убил Симсона.

— Это сделал не я.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Так то, что говорят по радио, — неправда?

— Ну конечно.

Встав, я открыл висевший над умывальником шкафчик. Нужного мне там не было. Тогда я заглянул в шкаф для одежды.

— Если ты ищешь что-нибудь выпить, то там ничего нет. — Она вытащила из прикроватной тумбочки бутылку виски. — Вот что тебе нужно.

Я выдернул пробку и глотнул прямо из горлышка. Да, это было хорошее виски. Плеснув немного на ладонь, я промыл рану на ноге. Почему-то мне казалось, что я вижу кошмарный сон.

Я вспомнил, как спросил тогда у Гинеса: «Сколько выпила Пат?» — «Может, восемь или девять порций». — «Что она пила?» — «Ром».

Я протянул бутылку Мире, и она тоже сделала хороший глоток. Она пила, как мужчина, не запивая водой.

— Ты любишь виски? — спросил я.

— А зачем я его тогда покупаю? — вопросом на вопрос ответила она и опустила застежку молнии, чтобы я смог увидеть ее белоснежную грудь. — Герман, почему ты так на меня смотришь?

— Пытаюсь сообразить, где ты это прячешь.

— Что?

— Краску для волос.

Мира откинула голову на подушку:

— Зачем мне краска для волос?

Я снова сел на кровать и внимательно посмотрел на нее.

Да, теперь я знал, почему у меня было впечатление, будто я ее давно знаю. Оно возникло не потому, что я видел ее уже целый год на месте привратницы в холле.

Да, она довольно высокая женщина, красивая. Фигура у нее почти такая же, как у Пат. Да, ей достаточно лишь перекрасить волосы в рыжий цвет, сделать такую же, как у Пат, прическу, и их будет трудно отличить. Особенно в полутьме бара.

Между тем Мира продолжала играть своей застежкой. Она то опускала ее, то поднимала. Вдруг она опустила ее так низко, что я увидел — под платьем у нее ничего нет, и спросила:

— Почему ты так на меня смотришь?

— А ты не догадываешься?

— Нет.

Я положил руку ей на плечо:

— Ну-ка, перестань баловаться застежкой и скажи мне, каким образом ты достала одежду Пат? Почему ты в течение полугода выдавала себя за нее? Почему ты подкупила Джо Симсона, чтобы он усыпил ее наркотиками? Как ты привезла Пат на квартиру Кери? Почему тебе нужно, чтобы ее приговорили к смертной казни?

У Миры на глазах заблестели слезы. От этого она еще больше стала похожа на Пат.

— Вы действительно потеряли голову, мистер Стон! Вы сошли с ума.

— Ага. Теперь, значит, я стал мистером Стоном?

— Этого захотели вы сами. — По ее щекам катились слезы. — Я оказала вам услугу и спрятала счета за телефонные переговоры вашей жены, из которых было ясно, что она звонила этому Кери. Я отдалась вам. Я пыталась вас утешить. Я даже варила вам кофе. Я сказала, что вернусь и буду снова вам принадлежать… А вы, что вы сделали?

— Вы желаете, чтобы я вам это сказал?

Она схватила меня за руку и положила ее себе на живот. Я сейчас же ее отдернул.

— Так я вам скажу вот что! — вдруг гневно воскликнула она. — Вы настоящий дурак, потому что вбили себе в голову, будто ваша жена самая честная женщина на свете. Она — грязная шлюшка! Ради нее вы совершили столько безумств, даже убили Симсона. Наверное, вы это сделали потому, что он отказался подтвердить, будто ваша жена не убивала Кери. О, я вижу, кроме этого, вы еще и переспали с какой-то девкой! Она хорошо поработала над вашим лицом!

Я подумал, что она могла бы стать неплохой актрисой.

— Хорошо, откуда вы все это знаете?

— Я слушала радио, — всхлипывая, сказала она. — Я слушала его все время с тех пор, как закончила работать. В новостях только и говорили, что о вас.

Я включил радио. Да, пока все сходилось, но все равно я ей не верил.

Мира вцепилась в мою руку:

— Ради всего святого, Герман. Будьте благоразумны. Поймите, ваша жена не стоит того, что вы делаете для нее. Она вас предала.

— Почему вы так думаете?

— Я слышала, как она разговаривала по телефону с Кери.

— А мне казалось, привратницам запрещено подслушивать.

Мира вытерла слезы.

— Я сказала это лишь потому, что рядом был мистер Харпер. Ваша жена звонила Кери, по крайней мере, два раза в день. Я не хочу повторять то, что они друг другу говорили. — Она снова достала бутылку виски и поставила ее на тумбочку. — Безусловно, я вела себя с вами как последняя дурочка. Вы тоже. Если вы не прекратите вести себя как последний дурак, то полиция быстро вычислит ваши следующие ходы и поймает вас. Останьтесь на эту ночь со мной.

Я решил ей подыграть:

— Вы желаете спать с убийцей?

— Вы не убийца, — сказала она немного быстрее, чем следовало, — я… я хочу сказать… вы…

Я ее перебил:

— Откуда же вы можете знать, что я не убивал Симсона? Разве что от Рега…

Мира попыталась ударить меня ногой, да так энергично, что послышался треск разорвавшегося шелка.

— Вон из моей квартиры! Я не потерплю, чтобы меня оскорбляли. Я не знаю, кто такой этот Хенсон.

Она хотела вскочить, но я схватил ее за руку и заставил остаться на кровати.

— А откуда тогда вы знаете его фамилию? По радио о нем говорить не могли, а я назвал лишь имя.

На секунду Мира окаменела, а потом стала с бешеной силой вырываться. Застежка ее платья совсем сползла вниз, обнажая белое тело.

Ах, как она походила на Пат!

Я посмотрел на ее лицо и вдруг подумал, что она походит на Пат как-то по-особенному.

Через секунду мои нервы не выдержали, и я изо всей силы ударил ее по щеке. Хлопок пощечины прозвучал, как выстрел.

Я прорычал:

— Так ты будешь говорить или нет? Ну же, кто ты? Кем тебе приходится Пат? Зачем все это? За что ты так ненавидишь ее? Что она тебе сделала?

Мира так испугалась, что у нее затряслись губы. Теперь она больше не притворялась, а на самом деле боялась меня.

— Не прикасайся ко мне! — закричала она. — Вон отсюда!

Она снова попыталась ударить меня ногой, а когда я отшатнулся, рванулась, да так, что в моих руках осталось лишь ее платье.

Вскочив, она прижалась к стене, вытянув перед собой руки.

Мне показалось, что я в каком-то кошмарном сне. У меня возникло ощущение, что нечто подобное я уже видел.

Я бросился к ней и крикнул:

— Да замолчи!

В этот момент она рывком распахнула дверь и выскочила в коридор совсем голая. Я бросился следом за ней.

В конце коридора была дверь душа. Она влетела туда и захлопнула дверь перед моим носом. Ударив в нее плечом, я обнаружил, что Мира закрылась на задвижку.

Вне себя от ярости я заревел:

— Открой немедленно, ты, исчадие ада!

В этот момент мною владела только одна мысль: «Она знает!» А раз знает, то должна сказать мне.

Тут послышался чей-то голос:

— Нужно вызвать полицию. Этот тип либо пьян, либо сумасшедший.

Я повернулся и увидел, что все двери открыты. Из-за них выглядывали любопытные соседи.

В этот момент со стороны лестничной площадки послышался шум лифта. Полицейские будут здесь раньше, чем я выломаю дверь и заставлю Миру сказать мне правду. Почему-то я не сомневался, что в лифте едут Жиль и Мак. Им очень уж хотелось получить повышение.

Бросив на пол платье Миры, которое я все еще сжимал в руках, я твердым шагом двинулся к грузовому лифту. Никто из соседей не сделал даже попытки меня задержать.

Кабина лифта находилась как раз на этом этаже, что было большой удачей.

Заскочив в кабину, я нажал на кнопку первого этажа, и дверь закрылась. Кабина поехала вниз, а я достал из кармана носовой платок и стал вытирать пот с лица. Мне казалось, что кабина опускается невероятно медленно. Существовала вероятность, что один из полицейских остался сторожить внизу. Я подумал, что тому, кто там меня поджидает, я бы не позавидовал. Да, я решил идти до конца, и тому, кто встанет на моем пути, придется туго.

Теперь я точно знал, что Пат была верной женой и никогда мне не изменяла.

Лифт достиг первого этажа, остановился, и дверца кабины открылась. Перед дверью стоял Жиль. Револьвер в его руке был направлен мне в живот.

— Не пытайтесь сопротивляться, Стон, — официальным тоном сказал он. — Предупреждаю, я буду стрелять.

— Жиль, мне нужно выйти. Не пытайся меня удержать.

— Я буду стрелять, — как треснувшая пластинка, повторил он.

Я медленно пошел на него:

— Это твое право. Ты вооружен и при исполнении служебных обязанностей. Тебе приказали задержать меня любыми средствами. Только постарайся уложить меня с первого выстрела.

Жиль отступил на несколько шагов:

— Послушай меня, Герман…

— Нет, разговаривать с тобой я не буду. Мне нужно уйти.

Пот тек у него по лицу крупными каплями.

Я прекрасно знал, о чем он думал. Он думал о том, что женат и имеет детей, о том, что, если меня задержит, он получит повышение. Он уже прикидывал, на что потратит прибавку к жалованью.

Если сейчас он передо мной спасует, это будет конец его карьеры. И кроме того, нас разделяет слишком маленькое расстояние. Он знал, что если выстрелит, то не промахнется.

Я шел на него, а он медленно отступал к двери холла. Большая капля пота скатилась у него по лицу и упала на воротник рубашки.

— Герман, ради всего святого… — пробормотал он, сделав еще шаг назад, и, наткнувшись на ручку кресла, упал. Падая, он машинально нажал на спусковой крючок. И пуля ушла в потолок. Прежде чем он успел вскочить, я был уже рядом и нанес ему удар в челюсть. Удар был так силен, что он потерял сознание.

Медленно, словно во сне, я посмотрел на свою руку. Костяшки пальцев были разбиты, и с них капала кровь. Я оглянулся. Забившись в угол своего закутка, не сводя с меня округлившихся от ужаса глаз, привратница кричала в телефонную трубку:

— Полиция? На помощь. Здесь Герман Стон!

Я посмотрел на Жиля.

Итак, я заработал еще один минус. Чем же все это кончится? Впрочем, Жилю все равно легче. Его не разыскивают по обвинению в убийстве… Вся его вина в том, что он не сумел воспользоваться ситуацией… Я бы сдался, но что тогда будет с Пат? Нет, я должен попытаться вытащить ее. И пусть за мной гонится хоть вся полиция Нью-Йорка, я сделаю это.

Только нужно торопиться.

Я быстрыми шагами пересек холл и, открыв дверь, вышел в ночь.

Баня Хаима ничем не отличалась от любой другой. Основную клиентуру составляли подвыпившие люди, желавшие протрезветь и уж потом отправиться домой, чтобы там, продолжая неплохо начатый вечерок, взять и избить ради развлечения жену.

В глубине заведения, за обитой чем-то мягким дверью, в двух маленьких кабинках, разделенных узким коридорчиком, сидели две симпатичные женщины. Они не брезговали ничем и в любой момент были готовы исполнить любое желание клиента.

Была половина пятого утра. Я не пожелал прибегнуть к услугам одной из них. Тогда Хаим отвел меня в пустую кабинку и оставил там. Я лежал в темноте и думал, пытаясь связать воедино все ниточки этой страшно запутанной истории.

Надо признать, удар был подготовлен и нанесен большим мастером своего дела. Что им двигало? Ненависть? Нет, никто не мог ненавидеть меня до такой степени. Ну хорошо, если даже и мог, то уж Пат-то тут при чем? Между прочим, тот, кто все это проделал со мной и Пат, должен был раскошелиться на довольно приличную сумму. Все, что произошло за последние дни, готовилось в течение нескольких месяцев.

Кери, безусловно, был в этом деле только жертвой. Может быть, он и хотел, не зная, что ему уготовано, немного погреть на этом деле руки, но получил лишь пулю в висок. Peг Хенсон и Мира им просто воспользовались.

Зеленая занавеска моей кабинки приподнялась, и заглянул Хаим, высокий, веселый еврей ростом под метр девяносто и весом около центнера:

— Ну, как вы себя чувствуете, Герман?

Я ответил, что вполне приемлемо.

Я провел в парилке полчаса, а потом еще полчаса Хаим мне очень ловко и профессионально делал массаж. Теперь мое полумертвое тело потихоньку оживало.

Хаим зажег в моей кабинке настольную лампу, положил на столик кипу газет, а рядом с ними большой коричневый пакет.

— Почитайте газеты, это будет вам интересно. А чтобы не смотреть на мир мрачно, сначала поешьте.

Поверьте, человек с полным желудком смотрит на мир оптимистичнее, чем с пустым.

Когда-то я очень помог Хаиму. В то время я был еще простым полицейским. Так получилось, что я вовремя предостерег его, помог выйти из дурной компании. Я избавил его также от исправительного дома. Кроме того, я сообщил равину Фельдману обо всем и обещал, что Хаим будет ходить в синагогу. И вот теперь он хозяин заведения. Зарабатывает неплохие деньги. Женился на девушке из своего квартала и каждую субботу носит деньги в банк.

Собственно говоря, он никогда и не был настоящим преступником. Он просто умирал с голоду и был вынужден воровать.

Я вытащил из пакета четыре огромных сандвича и бутылку бурбона. Я набросился на сандвичи — они были просто превосходны. Наевшись, я сказал Хаиму:

— Между прочим, ты жутко рискуешь, укрывая меня. По моему следу идут по крайней мере девятнадцать тысяч полицейских.

Хаим проверил, как работает вентилятор, потом поправил махровое полотенце, обернутое вокруг бедер:

— Будь они прокляты, эти фараоны. Я, конечно, не имею в виду вас. Можете оставаться здесь хоть пятьдесят лет, если вам это нужно. Но, Боже мой, какая суматоха. Газеты, радио, телевидение! Судя по тому, что они говорят, вы самый ловкий человек на свете.

— А что ты об этом думаешь?

— Я уже сказал, что я думаю, — ответил Хаим и бесшумно вышел.

Я сорвал пробку с бутылки и сделал большой глоток. Горло у меня болело, и я чуть не поперхнулся.

Похоже, теперь я чувствовал себя настолько хорошо, что был в состоянии бороться дальше.

То, что я сделал с Жилем, похоже, переполнило чашу их терпения. Журналисты набросились на инспектора Греди, как на начальника Жиля, и теперь ему приходилось несладко.

Развернув одну из газет, я увидел на первой полосе свою фотографию. Хмыкнув, я стал читать:

Вся статья была в том же духе.

Я отбросил газету и взял другую. В ней была статья Абе Фитцеля. После нашего короткого разговора он, видимо, поверил в мою невиновность и обратил внимание на некоторые детали. Как я мог пытаться вырвать признание у Симсона, когда он был в невменяемом состоянии? Результаты вскрытия еще не получены, но, без всякого сомнения, Симсон в тот момент, когда в его комнате был Стон, находился без сознания.

Дальше Абе переходил на личные впечатления.

Он писал, что хорошо знаком с миссис Стон и часто бывал у нас в гостях. Он писал, что не может поверить в то, что Пат могла мне изменить…

Будь он здесь, я бы его обнял.

Я снова перечитал статью Абе. Она была короткой и не содержала конкретных фактов, одни лишь предположения и догадки. Но главное, он встал на мою сторону. Кстати, я говорил ему о Реге Хенсоне. Зная Абе, я мог предположить, что он сейчас пытается выяснить о нем все, что возможно. А у Абе знакомств и источников информации больше, чем у пятидесяти полицейских.

Вот только, к сожалению, он единственный, кто написал хоть что-то в мою защиту. Следующая статья представляла собой интервью, взятое каким-то ловкачом у Гретхен. Она наврала ему с три короба.

Она рассказала, что ждала мужа с работы и тут в ее комнату ворвался я.

Потом, видимо, желая сделать себе рекламу, она рассказала, как я хотел ее оглушить, но она благодаря физической силе и ловкости одолела меня. Каким-то чудом увернувшись, я удрал через окно… Ни больше, ни меньше…

Этот кретин репортер даже не поинтересовался у нее, почему же тогда полиция обнаружила ее в ванной связанной по рукам и ногам. Над статьей была помещена ее фотография.

Тут я неожиданно вспомнил о Мире, и мне стало дурно. Пожалуй, единственным моим оправданием может быть то, что я ее не так уж сильно хотел. То, что у нас с ней произошло, больше походило на изнасилование. Причем жертвой являлся я.

Я сделал еще глоток бурбона и спросил себя, чем же Мира может заниматься в свободное время. Ответа на этот вопрос у меня не было. Продолжая просматривать газеты, я наткнулся на интервью с теми, кто жил в одном доме с Кери. Я перечитал его три раза. Похоже, оно кое-что объясняло.

Одна мысль засела у меня в голове. Уж слишком все гладко сходилось, чтобы быть правдой. Все-таки тогда, в комиссариате, старый прохвост немного колебался, прежде чем опознал Пат. А потом ему захотелось попасть в газеты… И его жена, наверно, точно такая же.

И еще они угощали кофе и пирожными полицейского, дежурившего возле квартиры Кери. Они делали все, чтобы быть в курсе дела. Зачем?

Я почувствовал, что начинаю догадываться.

Когда я спросил у Пат, что она делала с зеленым домашним платьем, она мне ответила:

«Я его отдала. Да, теперь я вспомнила — пришла женщина и сказала, что собирает вещи для бедных. Я отдала ей это платье и некоторые другие вещи. Они мне были не нужны.

— Это была мисс Велл?

— Нет, не она. Очень приятная, совсем седая старушка…»

У миссис Свенсон седые волосы и очень приятный вид.

Я обернул вокруг бедер полотенце и, шлепая босыми ногами, отправился в ту кабинку, где стоял телефон. Я набрал номер Абе Фитцеля.

Трубку подняли почти сразу же:

— Миссис Фитцель слушает.

— Это Герман, Ширли.

— Просто великолепно, что ты позвонил! — воскликнула она. — Я так рада, что ты позвонил! Герман, здорово, что ты пытаешься спасти Пат. Тот пройдоха, к которому она ходила на квартиру, лучшего не заслужил. Он, конечно же, вколол ей наркотики. Я не верю, что Пат могла сделать что-то подобное!

Я спросил, откуда она все это знает.

— Она просто молилась на тебя, Герман. Ты был для нее всем. И она была очень счастлива! Поверь, я знаю, поскольку мы подруги, а женщины многое рассказывают друг другу. У нее никогда не было и не могло быть другого мужчины, кроме тебя, Герман!

Я проглотил застрявший в горле комок.

— Ширли, я тебя просто обожаю, и, если мне удастся выкарабкаться из этого дерьма, пришлю тебе букет орхидей. Кстати, твой муж дома? — Я почувствовал, что настроение мое улучшилось.

— Нет, его нет. Он, кажется, поехал что-то узнать насчет Peгa Хенсона.

— Это хорошо. Если Абе позвонит, скажи ему, чтобы он хорошенько разузнал о Свенсонах. Они живут этажом ниже Кери. У меня появилась очень забавная мысль… Скажи Абе, пусть узнает в полиции нравов, не числится ли за ними что-нибудь…

— Да, я передам ему это, как только он мне позвонит.

Положив трубку, я вернулся в свою кабинку.

Теперь мне предстояло вспомнить все что можно о прошлом Пат.

К сожалению, помнил я не так уж много.

Ее прадед, Дэниэль Еган, поселился в Бруклине через несколько лет после того, как кончилась война Севера и Юга. Он был крупным землевладельцем. Около тысяча девятисотого года стал заметной фигурой в Нью-Йорке, но вскоре спился и спустил девять десятых своего состояния.

Пат мне часто говорила; «Если бы прадед занимался делом, а не валял дурака, у Еганов и сейчас было бы полно денег».

Но все получилось по-другому.

Отцу Пат осталось небольшое наследство. Ее мать окончила колледж и приехала в Бруклин из Денвера. Было это во время первой мировой войны. Из родственников со стороны матери у Пат была лишь кузина, которую она никогда не видела.

Они обменивались открытками на Рождество.

Я обнаружил, что вспотел, и вытер лицо полотенцем.

Получается, что я знал о прошлом Пат не так уж мало.

Пат часто говорила, что очень похожа на мать, за исключением цвета волос, который унаследовала от отца. Мать ее была блондинкой.

Кузина, теперь я вспомнил, что ее звали Ирис, была примерно одного возраста с Пат. А Гордоно, где она проживала, не так уж далеко от Денвера.

Я хлебнул еще бурбона.

Отец Пат обанкротился во время великой депрессии, в двадцать девятом. Тогда ей было всего четыре года. В этом же году ее отец и мать погибли в авиационной катастрофе, а ее поместили в пансион для сирот.

Пансион содержался на пожертвования, но его директор, скотина по кличке Плешивый Парк — так его прозвали воспитанники, — заставлял своих подопечных работать не меньше негров на плантациях. Когда Пат исполнилось шестнадцать лет, этот старый козел начал делать ей намеки определенного характера. Тогда она убежала.

Одна из бывших подруг по пансиону приютила ее на время и помогла устроиться на работу. Именно в этот момент на сцене появился я, собственной персоной.

Я встал и оделся.

Нет, проводить здесь всю оставшуюся жизнь я не собирался. Меня искала целая куча очень умных полицейских. Они сейчас стучат во множество дверей, нажимают кнопки звонков и опрашивают всех, кто меня хоть немного знает. Через некоторое время они обязательно появятся у Хаима.

Пока меня не поймали, надо во что бы то ни стало повидать Плешивого Парка и просмотреть все сохранившиеся у него документы о Пат и ее родственниках.

Я сунул револьвер в кобуру, раздвинул зеленые занавески и сразу же увидел спешащего к моей кабинке Хаима. Бросив взгляд на его лицо, я все понял. Те, кто за мной гнался, похоже, были близки.

Испуганно оглядываясь, Хаим прошептал:

— Уходите через черный ход. Быстрее. Двое уже вошли в заведение, и мне кажется, они здесь не для того, чтобы помыться.

Пансион для сирот помещался в большом кирпичном доме. Пат показывала его, когда мы проезжали мимо на машине.

— Только взгляну на него, и у меня по коже пробегают мурашки, — однажды сказала она мне. — А что касается Плешивого… о нем лучше не говорить. Честно сказать, мне просто жутко повезло, что я вовремя удрала из этого пансиона.

В розовом свете зари он выглядел не так уж и неприятно.

Я стоял и смотрел на него, а потом послышался приглушенный звон будильника, и в одном из окон первого этажа загорелся свет. Я вышел из-за дерева, за которым прятался, и, миновав чахлый газон, пошел вокруг дома.

Дверь в котельную была закрыта, но окно оказалось не заперто. Проскользнув через него, я спрыгнул на цементный пол. Пахло здесь не очень хорошо, а пол был грязным.

Это был самый настоящий сиротский приют. Сиротам, как правило, суют что подешевле да похуже и не забывают предупредить, чтобы не смели жаловаться.

Пат рассказывала мне, как это делается. А также о том, что Плешивый Парк получал огромное удовольствие, подсматривая за старшими девочками, когда они мылись в бане.

Я нашел лестницу и стал подниматься.

Вот уже слышны детские голоса, только в них мало радости. Еще бы, если учесть, как им живется.

Вскоре я оказался в длинном, тускло освещенном коридоре. Закрывая дверь на лестницу, я увидел девочку лет пятнадцати. Она шла по коридору, заплетая косу. Возможно, это была еще одна Пат, мечтающая убежать. Я спросил у девочки, где можно видеть мистера Парка. В голосе ее совсем не чувствовалось детской непосредственности и живости.

— Не знаю, мистер. Возможно, старый козел уже в часовне, а может, еще спит.

Она пошла дальше по коридору, а я посмотрел ей вслед.

В этот момент послышался звон колокола, и детские голоса стихли.

Я понял, что чувствовала Пат. Мне даже стало несколько жутко. Господи, да быть в этом заведении все равно что отбывать заключение в тюрьме!

Они все делают по колоколу. Встают, едят, молятся — и так все дни напролет. Кроме того, если им уже достаточно лет и к тому же они хороши собой, нужно терпеть приставания плешивого старика.

Я пошел по коридору и вскоре увидел дверь с табличкой: «Мистер Ивар Парк, директор».

Я открыл дверь и неторопливо вошел.

В комнате стоял большой, покрытый зеленым сукном стол и с дюжину жестких кресел. В комнате никого не было, из нее вели две двери. Я открыл одну и обнаружил что-то вроде зала заседаний, посредине которого стоял длинный стол. Закрыв дверь, я посмотрел на стоявшие у стены полки с ящиками, помеченными буквами алфавита.

Документы на Патрицию должны находиться в ящике с буквой «Е», если они вообще есть. Я хотел открыть ящик, но он оказался заперт.

Я подошел к одной из дверей и прислушался. Из-за нее доносился характерный звук скользящей по подбородку бритвы. Я открыл дверь и вошел в комнату. В дальнем ее конце, возле раковины, брился плешивый мужчина лет шестидесяти.

С первого взгляда этот Парк не вызвал у меня никакой симпатии. Я у него, похоже, тоже. Может, это произошло потому, что, увидев меня, он от неожиданности порезался.

Опустив бритву, Парк сказал:

— Не знаю, кто вы и что вам нужно, но прошу немедленно покинуть помещение.

Я закрыл дверь и привалился к ней спиной:

— Вы мистер Ивар Парк?

Он приложил губку к порезу:

— Да, а вы, собственно, кто такой?

— Герман Стон, муж Патриции Еган.

Похоже, это имя ему ничего не сказало:

— Кто, говорите?

— Я муж Патриции Стон.

Парк снова стал бриться:

— Ах, да! Патриция Еган!

Растительности на лице было так мало, что мне захотелось выхватить бритву и слегка помочь ему с бритьем.

— Эта девица не ценила добра, которое для нее делали. Она убежала, кажется, в сороковом году? Стоп, это та, о которой пишут во всех газетах? Она еще убила своего любовника. — Он бросил на меня заинтересованный взгляд: — И вы сказали, что вас зовут…

— Совершенно верно. Герман Стон.

Парк быстро сложил бритву и сунул ее в карман.

— Боже мой, тот самый! Вы убили человека. Надо сказать, Патриция Еган выбрала себе достойную пару. — Прополоскав губку, он вытер с лица остатки мыла. — Ну, так что вам от меня нужно?

Он был не только плешив. Он обладал розовыми щечками и чрезвычайно глупым лицом и, как мне показалось, немного смахивал на Санта Клауса.

Вздохнув, я вынул револьвер.

— Мне нужны сведения.

— О чем?

— Для начала о Реге Хенсоне. Мне кажется, именно он подставил и Пат, и меня. Наверняка он приходил к вам, чтобы узнать о Пат все, что возможно. А поскольку вы грязный негодяй и к тому же невероятно жадны, то за соответствующее вознаграждение предоставили ему все, что он хотел.

— Вы что, сошли с ума?

Я подошел и врезал ему левой.

Лицо Парка стало похоже на лицо девочки, которую только что выпороли, но правду говорить он не хотел.

— Я вас не понимаю!

Я переложил револьвер из правой руки в левую.

— Похоже, вашу память надо немного освежить.

Он отскочил к стене и весь сжался. Я замахнулся, чтобы ударить его еще раз, но, услышав, как скрипнула дверь, обернулся в ее сторону. На пороге стояла Мира, а рядом с ней Peг Хенсон.

— Наконец, — сказала Мира. — Вы все-таки сюда пришли. Мистер Стон, мы ждали вас здесь со вчерашнего вечера. Вам сказать одну лестную вещь?

— Какую?

— У вас репутация человека действия. Надо сказать, вы действительно жутко активны.

Я покачал головой:

— Ну, не такой уж я активный. По крайней мере, пока все идет не так, как хотелось бы.

— На что вы намекаете?

— Он намекает на то, что пока у него нет возможности отомстить нам за все, — мрачно сказал Peг.

Лицо у Миры стало таким, будто она увидела забавную игрушку.

— Пришлось, конечно, многое вытерпеть, но чтобы получить то, что мне нужно, я бы согласилась и на большее.

Она прошла в глубь комнаты и села на край кровати Парка. Вид у нее был совершенно непринужденный. Она даже закинула ногу на ногу.

— Да, — сказал я, поглядывая на ее обнаженные ноги. — Сейчас вы в своем амплуа. Сегодня утром я пытался его определить, а теперь вижу, что оно со стоит в том, чтобы играть с застежкой молнии да раздеваться при малейшей нужде.

Мира закурила сигарету.

— А мне показалось, что вы были довольны. Кстати, я тоже чувствовала удовлетворение, поскольку все, что мы проделывали, добросовестно записал капитан Пурвис.

Хенсон закрыл дверь в комнату Парка и прислонился к ней спиной.

— Возможно, пару раз мы сработали не совсем чисто, — признался он, — но это только потому, что вы дьявольски быстры. Впрочем, могу сказать, что вы дурак. Вам нужно было не вмешиваться в это дело с Пат и думать только о себе. Тогда бы с вами не произошло того, что произойдет сейчас.

Он неторопливо вытащил из кармана пиджака револьвер. Впрочем, револьвер был и у меня.

— Зачем вам это понадобилось, Peг?

— Ну конечно, ради денег.

Мира с наслаждение выпустила большой клуб дыма.

— Да, теперь он от нас не улизнет, — сказала она. — Что мы с ним сделаем?

— Мне кажется, его нужно успокоить. — Peг посмотрел на Парка: — У вас здесь есть маленькая, совершенно не посещаемая комната?

Парк ответил:

— Таких здесь несколько, но почему нельзя его оставить здесь? Здесь его никто не обнаружит, это уж точно.

— Неплохое предложение, — согласилась с ним Мира.

А Хенсон продолжал так, будто меня здесь вовсе не было:

— Сегодня вечером или завтра утром, когда шум немного поутихнет, я вернусь с Беном или с кем-нибудь другим. Держу пари, какой-нибудь патрульный полицейский жутко обрадуется, обнаружив в одной из оставленных на ночь машин Большого Германа с пулей во лбу. В руках у него, конечно же, будет револьвер, из которого эта пуля вылетела.

— Неплохо, — улыбнулась Мира.

Тут я сказал:

— Есть одна мелочь, небольшая такая неточность, Peг.

— Какая же?

Я прицелился в него из револьвера:

— Прежде чем готовить жаркое из зайца, его нужно поймать.

Они даже ничего не сказали. Просто иронически смотрели на меня и издевательски улыбались. Правда, Парк был где-то за моей спиной, но уж Миру и Хенсона я видел хорошо.

— И что вы во мне нашли такого забавного? — спросил я.

— Револьвер в вашей руке тот самый, что был у вас в комнате Симсона?

Я покачал головой:

— Я не убивал его, и вы это знаете.

— Ну конечно, — хмыкнул Хенсон. — Вы его не убивали. Это сделал я. Бедняга Симсон! Он признался бы во всем, но мы нашли его первыми. Он был так напуган после того, как шлепнули Ника Казароса. Вы не ответили, этот револьвер тот самый?

Я почувствовал, как у меня пересохло в горле. Мне вдруг показалось, что револьвер в моей руке несколько легче, чем обычно. Ну конечно же! Оглушив меня, Хенсон, кроме всего прочего, еще и разрядил мой револьвер. Я с таким же успехом мог держать в руке кусок железа. Я решил соврать:

— Вы ошибаетесь. Я его снова зарядил.

Мира сказала:

— Он врет. У него на это не было времени, поскольку ему все время нужно было убегать. Итак, вы теперь, наверно, пожалели, что отказались провести со мной ночь? — Она расхохоталась. — Если бы ты, Peг видел, как я голая бежала по коридору! Да, увидев дверь душевой, я обрадовалась, как никогда в жизни!

Я попытался потянуть время:

— Что вы рассказали полицейским, когда они появились?

— Я им сказала, будто вы признались в убийстве Симсона. Вы сделали это потому, что он не хотел признаваться, что усыпил Пат. Я сказала им, что вы хотели спрятаться в моей комнате, но я протестовала, и тогда вы стали меня избивать. — Рассмеявшись, она продолжила: — Впрочем, на случай, если вы успеете поведать им про краску для волос и будете утверждать, будто я выдавала себя за вашу жену, рассказывала я им это почти обнаженной. Они убедились, что я натуральная блондинка. Видели бы вы, как я не могла справиться с застежкой платья!

Хенсон тоже рассмеялся:

— Ладно, сейчас пора принять решение. У меня осталось не так уж много времени. — Взяв пистолет за дуло, чтобы воспользоваться им как дубинкой, он шагнул ко мне.

Я нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул боек, но выстрела не последовало.

Да, на этот раз меня перехитрили. Честно сказать, я вел себя как полный дилетант. Интересно, что бы сказал Жиль, узнав, что пистолет, с помощью которого я не дал себя задержать, был не заряжен?

В голосе Хенсона звучало торжество:

— Парень, теперь с тобой покончено.

Я отступил назад и вдруг, почувствовав, как кто-то за моей спиной шевельнулся, повернулся к Парку. Лицо его было искажено ненавистью, в руках он держал стул, которым собирался меня ударить.

Я отразил удар рукой, но в этот момент Хенсон ударил меня сзади по голове рукоятью пистолета. Я рухнул на колени. Следующий удар попал в лоб. Кровь потекла у меня по лицу. Уронив пистолет, я все же попытался встать, но в этот момент на меня обрушился чудовищный удар ногой. Корчась от боли, я упал на пол.

— Не шевелись, — приказала Мира. — Тебя уже нет, и так должно быть. Даже не пытайся шевельнуться, глупый, уже мертвый полицейский.

Сказав это, она второй раз ударила меня ногой.

Я лежал, уткнувшись лицом в грязный ковер, настолько пыльный, что у меня першило в горла.

Господи, никогда я не был так беспомощен. А ведь так просто было отступиться от Пат. Но я не мог этого сделать, просто не мог, хотя бы потому, что сказал ей: «Я сделаю все что угодно, чтобы вернуть тебя домой. Так держись, милая. Ты понимаешь?»

Я приподнял голову и посмотрел на забрызганный моей кровью ковер. Впрочем, мысленно я все еще был там, с Пат, и видел ее блестевшие, как звезды, и синие, как море, глаза. Пат на меня рассчитывает. Я ей обещал.

Каким-то образом я все же умудрился встать на четвереньки.

— Ты посмотри! — закричала Мира. — Этот мерзавец все-таки пытается встать.

На мою голову обрушился новый удар рукоятью пистолета.

— Может, лучше вышибить ему мозги прямо здесь?

— Нет-нет, только не здесь, — проверещал Парк.

Я вытер кровь, заливавшую мне глаза, и посмотрел на Хенсона.

Похоже, они хотят избежать шума.

Хенсон снова шагнул ко мне и взмахнул револьвером. Чтобы избежать удара, я отшатнулся и ткнул в его сторону ногой. Как ни странно, мой удар попал в цель. Носок моего ботинка угодил ему в пах. Хенсон застонал от боли, а потом прорычал:

— Ах, ты еще сопротивляешься!

Меня здорово шатало, но я все же умудрился встать.

— Тебе придется со мной повозиться, подонок, — сказал я. — Ты даже не представляешь, до какой степени я разозлился.

Хенсон был не очень силен. Он ударил меня сзади и только поэтому свалил. Теперь я стоял к нему лицом, и хотя меня здорово шатало, все же во мне почти девяносто килограммов и я не собирался легко сдаваться.

Очевидно, сообразив, чем это может кончиться, Мира завизжала:

— Прикончи его, Peг!

Хенсон снова замахнулся револьвером.

— Только не здесь, только не здесь, — умолял Парк. — Вы обещали, что не будете никого убивать. И вот уже три трупа…

Кровь заливала мне глаза, и я все время был вынужден вытирать ее рукавом. В очередной раз проведя им по лицу, я посмотрел на Хенсона и увидел по его радостно блеснувшим глазам, что он что-то придумал.

Тогда я посмотрел на Парка. На лице у того было написано недовольство. Еще бы, три трупа, и вот-вот будет четвертый! Похоже, он был не убийцей, а просто дрянным человеком. Пока он не ввязался в эту историю, все его преступления состояли лишь в подглядывании за голенькими девочками и приставании к ним с определенными намерениями.

Я привалился спиной к стене:

— Между прочим, Парк, если вы этого не знаете, то я напомню вам, что в штате Нью-Йорк помощь в совершении преступления карается так же тяжко, как и совершение самого преступления.

Парк задышал, словно тюлень:

— Послушайте, уведите его отсюда. Ведь вы же обещали, что устроите так, будто он покончил с собой. Вы обещали, что оставите его в машине на улице.

Я мрачно сказал:

— Прежде чем готовить жаркое из зайца, его нужно поймать.

Взгляд Хенсона метнулся к стоявшему у изголовья кровати Парка телефону.

Я сказал:

— Ну давай же, парень, позвони своему шефу, может, он даст тебе полезный совет. Скажи ему, что держишь меня за хвост.

Мой револьвер все еще лежал на середине комнаты. Хенсон поднял его и бросил на кровать. Вытащив из кармана патроны, он отдал их Мире:

— Умеешь заряжать?

— Да.

— Тогда займись этим.

Она подошла к кровати и зарядила револьвер.

— А что теперь?

Хенсон облизал губы:

— Ну ладно, ты сам этого хотел, Стон. Ты был прав, нас интересовала только Патриция, и мы ее получили. Зря ты сунулся в это дело.

Оттолкнувшись от стены, я бросился на него и, хотя у меня болело все тело, все же умудрился повалить негодяя на пол.

— Боже мой! — крикнул Хенсон. — Мира, да стреляй же, стреляй скорее!

Я услышал, как сзади злобно выругалась Мира, и, упав на бок, заслонился телом Хенсона, словно щитом. Не переставая его колотить, я посмотрел вверх и увидел, что Мира целится в меня из револьвера, но все еще не решается нажать на спусковой крючок. В этот момент Парк, видимо, решил сбежать и бросился к двери.

На секунду перестав лупить Хенсона, я вытянул ногу, поставил ему подножку, и именно в этот момент Мира стала стрелять. Она выпустила весь барабан и не попала ни в меня, ни в Хенсона. Я посмотрел на Парка и увидел, что у того в груди появилось маленькое кровоточащее отверстие. Колени его подогнулись, и он с размаху сел на пол.

Я нанес Хенсону еще один удар, и тот закричал.

В этот момент в дверь постучали и детский голос спросил:

— Мистер Парк, с вами все в порядке?

Я посмотрел на Парка и увидел, что тот сидит, привалившись спиной к стене. На рубашке его расплывалось пятно крови.

Стук в дверь усилился.

Отбросив Хенсона в сторону, я вскочил. Он тоже не терял времени даром и, поскольку оказался ближе к двери, моментально открыл ее и бросился прочь. Я не погнался за ним, потому что знал, что далеко он в таком состоянии не убежит.

Выглянув из комнаты, я увидел ту самую девочку, которую встретил в холле. Она смотрела на меня округлившимися от страха глазами.

— Я вызову полицию, — наконец сказала она.

— И правильно сделаешь, дорогая. — Отшвырнув пытавшуюся проскочить мимо меня Миру, я закрыл комнату Парка на ключ. Потом повернулся к ней: — Ну что ж, моя блондиночка, — я закатил ей такую пощечину, что она отлетела к стене, — ты давно должна была смыться отсюда. Может, было бы лучше, если бы ты вернулась в Гордоно, штат Колорадо. Теперь тебе придется рассказать все, Ирис.

Мира закрыла рот рукой:

— Как ты меня назвал?

— Я назвал тебя Ирис, поскольку ты единственная родственница Пат. Ты ее кузина из Гордоно. Ну-ка, скажи мне, что ты хотела у нее отнять? Чем таким ценным располагала Пат, что Peг и его банда ухлопали троих человек?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — пробормотала она.

— Может быть, ты не красила свои волосы в рыжий цвет, может, не выдавала себя за Пат?

— Нет.

— И не была любовницей Кери в течение полугода?

— Да нет же.

— И не ты принесла вещи Пат в квартиру Кери? А потом не ты оставила в баре ее сумочку?

— Нет.

— Может, не ты подделывала телефонные счета, чтобы добиться моей благосклонности? И не пыталась меня соблазнить? Послушай, разве не ты, образно говоря, меня изнасиловала, и все для того, чтобы я забыл данное Пат обещание?

Блондинка, которую я знал как Миру, побледнела:

— Нет, нет! Я пришла к вам только потому, что вы мне нравились!

Я рванул ее платье, и поскольку материя была тонкой, оно порвалось. Она не носила лифчика и поэтому отступила, закрывая грудь руками. На глазах у нее показались слезы. Похоже, она подумала, что сейчас, если она будет молчать, я ее убью.

— Поверьте мне, Герман, — пробормотала она. — Это была не моя идея. Он приехал ко мне в Гордоно и предложил участвовать в этом деле…

Похоже, я чего-то достиг.

Кровь опять залила мне глаза, и, прислонившись к двери, я вытер ее рукавом. Между тем блондинка все пятилась от меня. Вот она поравнялась с Иваром Парком, все еще сидящим, привалившись к стене. Кровь из него так и хлестала.

Я вспомнил о револьвере, брошенном Хенсоном, но было уже поздно. Мира нагнулась и хотела его подобрать, но Парк ее опередил.

— Нет, — сказал он каким-то неживым голосом.

Ирис медленно выпрямилась и сказала ему таким тоном, будто обращалась к маленькому ребенку:

— Ну дай же мне револьвер, Ивар.

— Нет, — покачал головой Парк. Потом он посмотрел на Ирис: — Зачем ты это сделала? Зачем ты стреляла в меня?

— Но, дорогой, я же сделала это случайно. Я не хотела тебя ранить. Умоляю, отдай револьвер. — Она протянула руку.

Парк прицелился в Ирис.

— Нет! — Кровь из его раны полилась сильнее. — Хенсон и ты, вы сказали мне, что я буду богат. Зачем вы меня обманули?

Блондинка облизнула губы. Что она ему могла предложить?

— Мы еще можем разбогатеть. Остались только ты и я. Нам никто не помешает, кроме Стона. Умоляю тебя, дай мне револьвер.

Наклонившись над ним так, что коснулась своей грудью его лица, она попыталась отобрать револьвер.

— Исчадие ада, — пробормотал Парк и выстрелил три раза.

Блондинка зашаталась, шагнула назад и медленно села на кровать.

— Только не это! — прошептала она. — Только не это.

Я посмотрел на Парка.

Похоже, те усилия, которые он приложил, чтобы нажать три раза на спусковой крючок, его доконали.

Теперь его уже никогда не заинтересуют девочки, ни маленькие, ни большие.

Я вынул у него из руки револьвер, поставил его на предохранитель и подошел к кровати. Ирис дышала хрипло и как-то судорожно. В доме почему-то воцарилась тишина, стук в дверь прекратился, голоса девочек стихли. Где-то далеко завыла полицейская сирена.

— Тебе очень больно, малышка?

Она подняла на меня глаза:

— Да.

— Дай я посмотрю рану и попробую остановить кровь.

— Нет, если я уберу руки, то умру.

Я сел рядом и положил револьвер на подушку.

— Итак, если бы Пат осудили, Ирис?

Ее синие глаза на мгновение вспыхнули и снова померкли. Очевидно, губы у нее пересохли, потому что она их все время облизывала.

Мне она показалась похожей на крысу, попавшую в капкан и ищущую возможность напоследок хоть кого-то укусить.

— Почему бы и нет? — пробормотала она наконец. — Эстакада номер пятнадцать. На полдороге свернуть, направление на восток, в секторе сорок, зона шестьдесят три, Аннекс Гоуванос Ви…

— Это на восток от Мессаджерис Ери? Там, где находится главный промысел?

Она кивнула.

Я еще раз повторил то, что она сказала, чтобы не забыть. Закурив, я сунул сигарету в рот Ирис. Она осторожно сделала несколько затяжек.

— Кроме этого я больше ничего не знаю. Но ты найдешь.

Я осторожно обнял ее за талию.

— Обними меня покрепче, — простонала она. — Мне страшно…

Что я мог ей ответить? Что все мы когда-нибудь умрем? Ей было на это плевать, поскольку она всегда думала только о себе.

— Ты меня ненавидишь? — спросила она.

Стараясь ее хоть немного приободрить, я сказал:

— Нет, я этого чувства не испытываю.

Очень тихо она попросила:

— Тогда докажи это. Поцелуй меня, Герман, прежде чем я умру.

В конце концов, я с ней спал… я даже несколько часов почти любил ее…

Я поцеловал ее. Губы. Ирис жадно прильнули к моим. Оторвав руки от живота, она запустила пальцы одной в мои волосы, а другой схватила с подушки револьвер.

— Не хочу уходить одна, — прохрипела она, прижала дуло к моему виску и нажала на спусковой крючок. Выстрела не последовало.

Я отобрал у нее револьвер и бросил на подушку:

— Я так и думал, что ты попробуешь нанести еще один удар, малышка. Револьвер на предохранителе. Для того чтобы убить человека, надо знать устройство оружия.

Лицо ее исказилось.

— Подонок! Грязный мерзавец, — прошептала она. — Если бы ты не влез в это дело…

В этот момент в моем сердце не было жалости. В этот момент я вспомнил, что она сделала мне и Пат.

Ирис медленно согнулась, потом выпрямилась и упала на кровать. Лежа на спине, она попыталась плюнуть на меня, но не смогла. Последняя судорога пробежала по ее телу, и Ирис умерла.

Вой полицейских сирен приближался.

Похоже, большие охотники нашли свою добычу. Теперь сопротивляться бессмысленно — мой путь окончен. Осталось лишь подождать, когда постучат в дверь.

Чарльз-стрит совсем не изменилась.

Я смотрел на улицу через зарешеченное окно туалета.

Опять была ночь. По улице прогуливались влюбленные парочки, многие присаживались на скамейки. Когда-то мы гуляли так же — я и Пат.

Я вздохнул.

Там, за освещенными окнами, возвратившиеся домой люди. Они занимаются со своими женами любовью или кормят детей. Там, за этими окнами, маленькие люди. Они ходят на работу, живут с одной и той же женой или с одним и тем же мужем всю жизнь и никогда не читают собственных имен в газетах.

И есть женщины, изменяющие своим мужьям. Это происходит каждый день, круглый год. В отелях, в конторах, в скверах, в трущобах и в шикарных апартаментах… В Нью-Йорке восемь миллионов жителей. Каждый тысячный не может совладать с собственной похотью… Интересно, кому-нибудь когда-нибудь приходила в голову мысль поместить в газете фотографию своей жены с подписью: «Эта женщина никогда не обманывала своего мужа»?

Джим Пурвис вошел в тот момент, когда я натягивал штаны.

— Как дела, старина? — спросил он.

— Не очень, — поморщился я и посмотрел на свое лицо в зеркале над умывальником.

Монте сходил ко мне домой и принес чистую рубашку и кое-что из одежды, чтобы я мог переодеться. Полицейский врач обработал мои ушибы и царапины. Вот только лицо у меня все равно выглядело так, словно его пропустили через мясорубку.

Вошел Абе и стал мыть руки. Он не мог молчать и тараторил еще сильнее, чем обычно. Проходя мимо, он хлопнул меня по спине.

— Джим, получается, что этот упрямый идиот опять выиграл дело?

Джим промолчал. Похоже, он не был в этом уверен.

Я спросил Абе, привел ли он служащего страховой компании.

Вытирая руки, тот сказал:

— Приехали директор и с ним двое служащих. Они привезли с собой столько документов, что можно провести опись всей земельной собственности Бруклина.

— Ты готов? — спросил Джим.

— Да, — ответил я.

После этого мы вошли в кабинет капитана Калвера. Официально я еще находился под арестом, поэтому справа от меня шел Монте, а слева Корк.

В кабинете сидели все те же, кто присутствовал при аресте Пат.

Она тоже была здесь. Я остановился возле нее и положил ей руки на плечи:

— Еще немного терпения, малышка, совсем немного терпения, и мы отправимся домой.

У нее на глазах заблестели слезы:

— В самом деле?

Я нагнулся и поцеловал ее:

— Да, это совершенно точно.

Выпрямившись, я увидел, что розовые щечки помощника прокурора Ховерса еще больше порозовели.

— Действительно, трогательная сцена, — сказал он. — Вот только не могли бы вы предоставить доказательства невиновности в отношении некоторых ваших действий?

Я закурил сигарету и посмотрел на него сквозь огонь зажигалки.

— Вас беспокоит, что вы оказались перед фактами, подтверждающими правдивость моей версии всей этой истории? Только вы, похоже, не можете сообразить, как же их использовать. Хорошо, если вы не все поняли, я помогу вам разобраться.

Ховерс не сказал ни слова.

Я прошел в угол кабинета, где стояли носилки, и приподнял простыню. Под ней лежало тело Ирис. Парни из лаборатории потрудились над ней на славу. С припудренными веснушками и выкрашенными в рыжий цвет волосами она походила на Пат как две капли воды.

Греди сидел в углу кабинета, верхом на стуле, положив руки на его спинку. Похоже, он, как и Джим, не мог до конца поверить, что дело обстояло именно так.

— Ладно, — сказал он. — Пора кончать все это.

Не обращая на него внимания, я спросил у Джима:

— Хенсона задержали?

— Три часа назад, — ответил он.

— У него нашли мой значок?

— Да. — Джим вынул руку из кармана. На ладони у него лежал значок. — Его нашли у Хенсона в кармане вместе с деньгами.

Я понимал, что мне нужно усилить свою позицию любыми способами, и решил позволить себе маленькую ложь:

— Вот и отлично. Чтобы всем было понятно, при чем тут значок, могу сказать, что Хенсон вытащил его у меня в комнате Симсона в отеле «Виндинг». Перед этим он убил Симсона и оглушил меня.

— А зачем Хенсону было убивать этого Симсона? — спросил Греди.

— Он хотел навесить это убийство на меня, но основная причина в том, что Симсон запаниковал после того, как убил Ника Казароса. Peг знал, что Джо рано или поздно поймают и он признается, что положил наркотик в кока-колу Пат.

— Какой наркотик?

— Ну это уж дело парней из лаборатории. Думаю, они смогут это выяснить. Правда, могу предположить, что наркотик очень редкий и почти не оставляет следов в организме.

Джим рассматривал лежавший у него на ладони значок:

— Ну и что мне с ним делать?

Греди протянул руку:

— Я хотел бы, чтобы эта вещь пока побыла у меня.

Бросив на него угрюмый взгляд, он сказал:

— Продолжай, Герман.

Я почувствовал некоторое облегчение, поскольку он назвал меня Германом, а не детективом Стоном.

— Мистер Майерс здесь? — оглянулся я.

— Я здесь. — Хозяин бара встал из самого дальнего угла.

Я указал рукой на носилки:

— Мистер Майерс, подойдите, посмотрите на эту женщину и скажите, узнаете ли вы ее.

Майерс внимательно посмотрел на лежащий на носилках труп, потом перевел взгляд на Пат:

— Я мог бы поклясться, что на носилках миссис Стон. Это просто невероятно!

Я согласился с ним:

— Это действительно невероятно, но, тем не менее, это так. — Я сказал Эдди Гинесу: — Теперь твоя очередь.

Посмотрев на женщину, Гинес изумленно воскликнул:

— Дьявол побери! Неудивительно, что я принял ее за миссис Стон. Конечно, это та самая женщина, приходившая с Лилом Кери. Но кто же она?

Я объяснил:

— Это некая Ирис Джеймс, кузина Пат, дочь сестры ее матери.

Пат вскочила:

— Моя кузина Ирис?

— Да, она самая. Когда ты ее видела в последний раз?

— Но я ее никогда не видела! Мы изредка посылали друг другу открытки, но никогда не встречались.

Я мрачно сказал:

— Ты видела ее и очень часто, но не узнала, потому что она была Мирой Велл…

Пат удивленно посмотрела на меня:

— Привратница в нашем доме?

— Совершенно точно. Она устроилась на это место, чтобы изучить наши с тобой привычки. Именно поэтому ей удалось так хорошо изображать тебя. Она отлично знала, где ты или я находимся в любой момент.

Сказав это, я повернулся к инспектору Греди:

— А вы… сэр? Кажется, вы мне говорили, что встречали Пат в компании Лила Кери, и не раз?

Греди на труп Ирис смотреть было не нужно. Он видел ее до работы лаборантов и после.

Старик развел руками:

— Получается, она обманула даже меня…

Я смягчился:

— Она обманула не только вас. Хуже всего она поступила с Кери. Парень-то считал, что совершил настоящий подвиг, отбив у известного и очень крутого детектива жену, а на самом деле играл в любовь с неизвестной женщиной, только и мечтающей его ухлопать. Кери должен был умереть, да так, чтобы Пат приговорили к смертной казни. Так было задумано. — Окурок обжег мне пальцы, и, прежде чем его выбросить, я прикурил от него следующую сигарету. — Произошло то, что обычно происходит со многими преступниками, они считали себя жутко хитрыми.

Поскольку Пат была замужем за мной, просто убить ее они побоялись. И вдруг у них возникла гениальная идея. Они устроили все наилучшим образом. Я должен был поверить, что Пат мне изменила и потом в ярости от того, что ее бросил любовник, убила его. Они рассчитывали, что, узнав об этом, я возненавижу Пат и даже не подумаю расследовать это дело. Действительно, им почти удалось… — Я сделал глубокую затяжку, потом продолжил, не спуская глаз с инспектора Греди: — Весь этот день вы пытались придумать причину, по которой было совершено преступление. Теперь я ее знаю и могу вам сказать. Эта история началась не так уж давно. Один из присутствующих здесь людей, роясь в старых бумагах, наткнулся на золотую жилу. Самое досадное было в том, что эта жила принадлежала не ему…

— А кому же?

— Ну конечно же, Пат. Во всяком случае, она единственная имела на нее права. Тогда этот человек нашел Ивара Парка, директора пансиона, в котором воспитывалась Пат, и они вместе, просмотрев ее бумаги, обнаружили, что у моей жены есть кузина. Она оказалась ее единственной родственницей. Задуманная афера требовала приличных денег. Им пришлось привлечь Peгa Хенсона, и он согласился финансировать это предприятие. Кто-то из них слетал в Гордоно, чтобы предложить Ирис участвовать в игре. Я думаю, долго уговаривать ее не пришлось. Она прилетела в Нью-Йорк, устроилась в наш дом привратницей и через полгода, изучив наши привычки, стала выдавать себя за Пат. Все это было сделано ради случившегося позавчера вечером. Позавчера вечером все было готово. Симсон усыпил Пат, а находившаяся в баре очень приятная старая дама помогла вывести ее на улицу и усадить в машину. После этого мою жену увезли на квартиру Кери…

Пат взволнованно сказала:

— Да, я помню, я сейчас вспомнила… после кока-колы я как-то обессилела, и одна старушка…

Я закончил за нее:

— Она повела тебя подышать свежим воздухом. Кстати, ты не узнаешь ее среди тех, кто здесь присутствует?

Пат внимательно осмотрела всех, кто был в кабинете.

— Ну конечно, я узнаю ее. Вот она. — Пат удивленно пробормотала: — Но ведь именно этой старушке я отдала свои старые вещи.

— Миссис Свенсон!

Гордо задрав подбородок, она вскочила и заявила:

— Милочка, вы жестоко ошибаетесь! Я пришла сюда только потому, что хотела быть вместе со своим мужем…

Я перебил ее:

— Ну конечно! Вот только сделали вы это по приказу капитана Пурвиса! Кстати, ваш муж нам действительно очень нужен.

— Но почему? — спросил Свенсон.

— Да потому, что вы — убийца. Это именно вы обнаружили золотую жилу, это вы влезли по пожарной лестнице, чтобы убить Кери, и вы же первым подняли тревогу… — Подскочив к Свенсону, я схватил его за грудки и заставил встать: — Встаньте и признавайтесь, мерзкая тварь! Я могу вытерпеть все что угодно, но когда представлю, что вы сделали с Пат, мне хочется вышибить вам мозги. Она была абсолютно голая, потому что так должно было быть по сценарию. И когда вы ее раздели, то не смогли удержаться… и доставили себе удовольствие… — Я стукнул его головой о стену. — Ты изнасиловал ее, пока она была без сознания. — Пат закрыла лицо руками. — Кто еще, кроме тебя, мог предупредить Хенсона, что я поступил не так, как вы ожидали, а решил защищать Пат? Именно потому ты за мной и следил в тот вечер, когда на Томас-стрит я попросил Ника Казароса найти Симсона.

— Это бред, — пробормотал Свенсон.

— Нет, не бред, — вмешался Абе. — Я навел о вас справки. Вы пять раз привлекались к ответственности по обвинению в сутенерстве. Кстати, именно благодаря своей профессии вы и познакомились с Регом Хэнсоном.

Миссис Свенсон застонала.

— Присутствует ли здесь представитель страховой компании? — спросил я.

Встал среднего роста худощавый человек.

Абе познакомил нас:

— Мистер Морис — детектив Стон.

Мы пожали друг другу руки.

— Знаете ли вы Свенсона? — спросил я у него.

— Но только не под этим именем, — ответил Морис. — В те времена, когда он работал у нас, его фамилия была Стерлинг. Мы уволили его два года назад, потому что наш инспектор обнаружил в отчетах приписки.

Я потушил сигарету:

— Можно ли задать вам один вопрос, мистер Морис?

— Безусловно.

— Вы произвели проверку земельной собственности, о которой вам говорил Абе?

— Да, проверка произведена. Четверо моих служащих затратили на нее целый день.

— Так что же означает: эстакада номер пятнадцать, на полдороге поворот на восток, в секторе сорок, зона шестьдесят три, Аннекс Гоуванос Ви?

— Это касается участка земли площадью полгектара. Это место, на котором расположены основные строения одной компании.

— И кому он принадлежит?

Мистер Морис усмехнулся:

— Честно сказать, я не могу назвать владельца.

— По какой причине?

— Потому что он неизвестен. Я говорю о настоящем владельце земли. Я сам лично просмотрел все акты продажи и могу сообщить, что вследствие ошибки, вкравшейся в запись в тысяча восемьсот семьдесят девятом году, собственность, о которой мы сейчас говорим, на самом деле не принадлежит тому, кто до сего момента считал ее своей.

— Значит, эта земля принадлежит семейству Еган?

— Безусловно. Вне всякого сомнения.

— А во сколько оценивается этот участок?

Мистер Морис откровенно рассмеялся:

— Трудно сказать, мистер Стон. Но наша фирма была бы счастлива иметь своим клиентом наследника Егана. Могу заверить, что мы не пожалеем усилий, чтобы он получил все, что ему причитается.

— Почему?

— Так получилось, что некая компания построила на участке, на самом деле принадлежащем не ей, а наследникам Егана, строения, оцениваемые по меньшей мере в пять миллионов.

Я повернулся к инспектору Греди:

— Ну, теперь вы все поняли?

— Похоже, понял, — признался старик. — Они хотели уничтожить Пат, чтобы ее права перешли к Ирис. — Посмотрев на мой значок, он протянул его мне.

Я сунул его в карман:

— Благодарю вас, сэр. — Повернувшись к Пат, я осторожно взял ее за руку. — Ну а теперь, любимая, давай уйдем отсюда.

Джим запротестовал:

— Но, Герман, мы еще должны задать кучу вопросов.

Я попытался ответить на них заранее:

— Хорошо, я скажу. Ника Казароса убил Симсон. А его, в свою очередь, прикончил Хенсон. Парка ухлопала Ирис. Правда, сделала она это нечаянно, поскольку целилась в меня. Не вызывает сомнения также, что Кери убил Свенсон, и он же подстроил все так, чтобы убийцей посчитали Пат. Послушай, чего ты от меня еще хочешь? Может, мне завернуть все эти сведения в пакет, перевязать голубой ленточкой и опустить тебе в карман?

Джим засмеялся:

— Ну хорошо, Герман, можешь идти. Я думаю, мы тут справимся без тебя.

Мы с Пат вышли из комиссариата. Пахло весной.

Когда мы спустились по лестнице, я увидел, что Пат плачет.

— Забудь об этом, любовь моя. Давай сделаем вид, что ничего не произошло.

Сказав это, я отошел на несколько шагов, а потом снова приблизился. Сняв шляпу, я произнес:

— Добрый вечер, малютка!

Глаза Пат заблестели.

— Вот как, полицейский! Привет, дружок!

Я нежно поцеловал ее, и этого пока было достаточно, поскольку мы знали, что любим друг друга.

А потом нам ничего больше не оставалось, как сесть в машину и отправиться домой.