Еле свет забрезжил. Все ворота в Москве заперты накрепко. Посмотреть на улицу — одни досчатые заборы тянутся. Домов не видно. Кто не знает, и не догадается, что во дворах на Тверской и в Белом городе — расписные боярские хоромы. Людей тоже никого не видно. Караульные и те не колотят в била. Под утро все позасыпа́ли. Не слышат, что по Тверской целая толпа топает.

Впереди два подъячих[1] в рыжих кафтанах, с чернильницами у кушаков, с гусиными перьями за ухом. У одного, что постарше, в руке свиток. За ними стрельцы, человек десять, с пищалями,[2] заспанные, хмурые.

На перекрестках еще надолобы[3] не сняты. Надо караульных будить. Правда, как добудятся, скажут, что по государеву делу, караульные сразу отодвигают длинные козлы. Да и время. Утро наступает. Верно и городские ворота уж открыли.

Подошли. Нет, и ворота заперты. Караульный прикорнул на лавочке, спит.

Еле глаза продрал, как его стрелец за ворот стал трясти.

— Что за люди? — спросил было со сна. А как разглядел, что люди государевы, и разговаривать не стал, вытащил ключ из-за пояса, отомкнул тяжелый замок, налег на чугунный засов, отодвинул и отпер ворота. Заскрипели они на всю округу.

Пошли дальше по той же Тверской. По ней и по ту сторону ворот в Земляном городе не плохо. Хоть и осень, грязь, а поперек улицы бревна настланы — сапог не замараешь. Разве нога соскользнет или бревно гнилое подломится.

А вот как за Земляной вал вышли и взяли влево, к Канатной слободе, грязь пошла чуть не по колена, а настилов никаких. Благо еще не далеко слобода.

Шли они к попу Силантью, а где он жил, и сами не знали. Ну, да на слободе вставать уж начали, было кого спросить. Ворота скрипели, мальчишки выскакивали на улицу, бабы на базар с яйцами, с пирогами сбирались.

— Эй, баба! — окликнул подъячий торговку с лукошком яиц. — Где тут двор попа Силантья? Ведаешь?

— Как не ведать. Да вон за плетнем-то. Вон тесовый забор, новый. То и есть попа Силантья.

Сказала и сама за ними вслед пошла. Мальчишки тоже набежали целой стайкой.

Подошли к воротам, а тут как раз калитка отворилась. Навстречу им мужик выходит, борода лопатой, лицо широкое, красное. На голове бочонок, в руке жбан. Увидал подъячих — остановился.

— Это что ль попа Силантья двор? — спросил старший подъячий.

— Попа Силантья, как есть, — ответил мужик. — Вон и сам он на крыльцо вышел. Кликнуть что ль?

— Погоди. Нам попа не надобно. А ведаешь ты, живет тут, во дворе, лекарь, Ондрейка Федотов?

Мужик поставил на землю бочонок и жбан и радостно хлопнул себя по бедрам.

— Ондрейка! Да как мне не ведать? Другой год под им в подклети живу. А он, стало быть, в клети. И с жонкой, с Оленкой. Квас у меня завсегда покупывает. Лекарь он точно.

Поп тоже подошел поближе и с опаской поглядывал на подъячих. Бог их ведает, за каким делом. А вряд ли за добрым.

Подъячий повернулся к попу.

— У тебя что ль, поп, тот Ондрейка избу сымает?

— Летошний год после большого пожара снял. И поручная[4] у меня по ем есть. Без поручной я жильцов не пускаю. Може, принести?

— Не надобно.

— Аль ду́рно за им какое объявилось? Ране и не ведал его. С Китай-города торговый человек летошний год прислал мне его и с поручной со своей.

Квасник все на месте топтался, головой качал. Наконец не стерпел.

— Да ты меня спроси, — обратился он к подъячему. — Я про его все доподлинно ведаю. Что хошь расскажу.

Младший подъячий толкнул другого в бок и захохотал:

— Вишь, набивается! Что ж, Бориско, заберем и его. Коль ему такая охота припала.

— Куда заберешь? — осекся квасник.

— А в Приказ,[5] в послухи.[6] Там про того Ондрейку и сказывать станешь, коль ты все его дела ведаешь. Как звать-то тебя?

— Пошто в Приказ? Я тебе тотчас все скажу. Прошкой меня-то звать. Охабкин по прозванью. Квасник я. Да меня вся слобода знает. Квас у меня ото всех отменный.

Ладно, — оборвал его подъячий. — Помалкивай покуда. В Приказе сказывать будешь. Эй, робята, обратился он к стрельцам. — Покараульте его. А ты, поп, веди нас к тому Ондрейке Федотову.

Два стрельца схватили за плечи квасника.

— Да ты, погодь, — говорил Прошка. — Послухай ты меня…

Но подъячие не слушали его больше. Поп вел их через двор к дальней избе.

— Вон и хозяйка его, Олена, — сказал поп, и показал высокую костистую женщину, сходившую с крыльца с ведром. — Олена! — крикнул он. — Ондрейка где? По ем тут вон пришли.

— Пошто по ем? — с испугом спросила она. — Спит Ондрейка. Не будила еще. А пошто?

— Велено его в Разбойный приказ привесть, — сказал подъячий.

— В Разбойной! — крикнула Олена. — Да ты с ума сбрел! Чай не вор он, не душегуб. Лекарь ведомый. Не дам я Ондрейку.

— То-то дура баба, — проговорил подъячий. — Спросили тебя? Сказано приводом привесть, стало быть, приведем.

— Ты, Олена, не того, не перечь лутче, — заговорил поп. — То приказные люди. По государеву указу они. А государева указа ослушаться — то грех. А, може, ду́рна-то никакого и не будет. Поспрошают лишь Ондрейку да домой и пустят. А по какому то делу, дозволь спытать?

— В Приказе сведаешь, — сказал старший подъячий. — Тебя тож велено забрать. В послухи.

Олена тем временем быстро взбежала по лестнице. Подъячие и поп шли за ней следом.

Войдя в горницу, Олена бросилась к лавке, где, накрывшись охабнем,[7] спал Ондрейка.

— Ондреюшка! — крикнула она. — Вставай, по тебе пришли.

— От Одоевского князя что ль? — спросил лекарь, быстро садясь на лавке.

— Пошто от Одоевского. Чай помер княжич-то. Вишь, приказных нанесло.

Ондрей быстро спустил ноги с лавки и стал натягивать сапоги.

Старший подъячий, как вошел, оглянул горницу. Все как у людей. Бедно лишь. На лавке под окнами и полавочников[8] нет. Голые доски. Лампадка перед иконами теплится. А на поставпе в углу, где б горшкам да плошкам стоять, скляницы разные наставлены да белеет что-то, не то камни, не то кости — темновато еще, не разобрать.

— Ты что ль Ондрейка Федотов, лекарь? — спросил подъячий.

— Лекарь я. То так. Аль занедужил чем?

Второй подъячий снова захохотал:

— Занедужил! Сам, мотри, не занедужай! В Приказе-то чай все косточки переберут.

Ондрейка смотрел на подъячих, не вставая с лавки. Волосы на голове у него спутались, борода слежалась на сторону.

— Вставай ин скорея. Тотчас велено в приказ доставить, — сказал сердито старший подъячий.

— В приказ? — спросил Ондрейка. — Пошто? Може, посля? К соседке я посулил утром быть рано. Что не разбудила меня, Олена? — обратился он к жене. — Мальчонка шибко занедужил у ей, вовсе ножки отнялись.

— Сказано — в Разбойной приказ велено тебя привесть. Какой мальчонка? Дурень прямой! В толк не возьмешь! Эй, робята, — сказал подъячий стрельцам, топтавшимся в дверях. — Вяжите ему руки.

— Пошто вязать? — крикнула Олена. — Лиходеи вы! Убегёт он что ль? Ондреюшка, родной мой! Отколь напасть такая? Аль поклеп кто взвел? Батюшка! Заступи хоть ты. Чай ведаешь. Ду́рна за им никакого нету.

— Как мне ведать, Олена? Моя изба чай не близко.

— Гони, гони его скорея, — торопил подъячий. — Чего зря язык трепать? И ты, поп, с нами подь, в Приказ.

— Я что ж… Я, как велено… — заговорил поп.

Стрельцы уже закрутили Ондрейке сзади руки и погнали его в дверь. Олена шла за ним, утирая слезы.

Сошли с лестницы.

— Ну, и гони скорея. Кажись, всё, — сказал подъячий и заглянул в свиток.[9] — Э! — проговорил он. — Запамятовал было вовсе. Тут про ученика про ево писано, про Афоньку Жижина. Тоже чтоб взять. У тебя что ль живет Афонька тот? — спросил он Ондрейку.

Но Ондрейка стоял на крыльце, свесив на грудь лохматую голову, словно и не слыхал ничего.

— У нас, — проговорила нехотя Олена.

— Где ж он?

— А послала я его поутру в ране дров нарубить. С той поры и не видала.

— А вон он в крапиве хоронится, — сказала толстая баба, которая стояла рядом с квасником. — Как стрельцов завидел, так и схоронился.

У самого забора, в густой рыжей крапиве проглядывала белая рубаха.

— Эй, ты, Афонька! — крикнул подъячий. — Вылазь что ль.

В крапиве не шелохнулось.

— Волоки его, робята, — сказал подъячий стрельцам. — То-то дурень! Гадает, не видать его.

Трое стрельцов побежали к забору, раздвинули пищалями крапиву. Там на корточках, весь съежившись, засунув голову между колен, сидел парень в белой рубахе, босой.

Стрельцы схватили его, встряхнули и выволокли из крапивы. Парень ревел, упирался, дрожал всем телом.

Кругом захохотали. Во двор набралось за то время много народа со слободы. Каждому охота была узнать, чего к попу Силантью целое войско нашло. Может, какой лихой человек забрался да и забился куда, благо двор просторный, да и строений не мало.

— Ты что ль Афонька? — спросил парня подъячий.

Но Афонька только зубами стучал, слова вымолвить не мог.

— Да самый он и есть Афонька, — заговорила опять толстая баба. — Ведомый вор. Намедни курицу у меня уволок. Тать прямой. Видно хозяин-то добру научает. Тоже лекарь зовется!

— Ты погоди, Мавра, — перебил квасник. — Я сам все про его, про Ондрейку, сказывать буду. Я….

— Помалкивай ты, — оборвал его подъячий. — Сказано, в приказе спрос тебе будет. Вяжи парня, робята. Да и бабу-то прихватить надобно, что про ево молвила. Чья та баба?

— А моя хозяйка, Мавра, — заговорил опять квасник Прошка. — Да чего она понимать может? Баба! Я сам все скажу. Я про все дела ондрейкины доподлинно ведаю. Ты меня спроси. Я под им…

— Уймись ты, балда. Не переслушаешь! Гони их, робята. Поздо чай. Ободняло вовсе.

— Эй, ты, плакун! — крикнул веселый подъячий Афоньке. — Кафтан-то у тебя есть? Вишь, колотит тебя. Мотри, из рубахи не выпрыгни.

— А вон кафтан ево, — сказала толстая баба. — Коло дров, где рубил.

Один стрелец добежал до дров, поднял обтрепанный кафтан и накинул его на плечи парню поверх связанных назади рук.

— Пошли что ль, — нетерпеливо сказал старший подъячий.

Стрельцы пинками погнали Ондрейку с Афонькой и квасника с женой.

Поп степенно шагал рядом с подъячими. Олена с плачем ухватила за шею мужа. Стрельцы оторвали ее и пихнули назад.

— Вишь баба непутевая! Сама в приказ захотела. Пошла прочь!

— Лиходеи! — крикнула Олена сквозь слезы. — Пропасти на вас нету! Ты не кручинься, Ондреюшка. Я про тот поклеп разведаю. Вызволю тебя. Нет за им никакой вины, люди добрые — крикнула она, торопясь за стрельцами.

Соседи, которые набрались во двор к попу Силантью, тоже высыпали на улицу следом за приказными.

— Вишь болезный! — жалобно запричитала одна баба, глядя на Афоньку. — Несмышленый как есть парень. Ревет! Гляди, пытать будут!

— Баба дура и есть, — сказал сердито старик. — Нашла кого жалеть? Да ты ведаешь, кого в Разбойный приказ водют? — душегубов да колдунов. А Ондрейка-то лекарем слыл. Ведомо, — что лекарь, что колдун одна стать.

— Може, и впрямь колдуны? — проговорил кто-то.

— Колдуны, родимые, колдуны, — запела горбатая старушенка с кошелем. — Вы меня послухайте. Мне Улька кума про все их воровство и ведовство сказывала. Лекарь тот — самый злой колдун и есть. Беси к ему ходют. Он их на кого хошь напущает. Сказывала Улька, она его еще на Смоленске городе знавала. Сколь много людей он там, сказывала, извел — не перечесть. Гадал и на Москве тем же обычаем промышлять. Да, вишь, Москва-те не Смоленск! Как почал, сказывает, бесов скликать да людей портить…

— Ну, завела, старая! Людей портить! А каких? Ведаешь? Може, ты и сама-то ведьма. Вишь, полон кошель трав да кореньев.

— Ах, ты, жбанная затычка! — заверещала старуха. — Ты как можешь такое слово молвить! Ведьма! Слышьте, люди добрые, как лается пес. Я те покажу ведьму!

— Ну, ну, ладно, бабка, сама не лайся. Може, и впрямь лишнего наклепала?

— Ан, не наклепала! Я про того колдуна и не такое ведаю. Слово лишь молвлю — так ему голову и снесут!

— Похваляешься, бабка. Ври да не завирайся.

— Ан не похваляюсь! Я за им, може, государево слово[10] ведаю…

Всю толпу сразу как ветром унесло. Бросились все врассыпную. Слово страшное — и слушать то его нехорошо. Как раз в приказ попадешь, — зачем не донес. Бабка и сама струсила, что за спором лишнего наговорила. Подхватила кошель и за людьми, — в город. Да не тут-то было. Прямо перед ней, откуда ни возьмись — стрелец. Верно, за толпой стоял, все ее речи слышал. Ухватил ее за рукав шубейки и говорит:

— А ну-ка, старица, идем со мной в приказ.

— Да что ты, Христос с тобой, милостивец! Пошто в приказ? Да ты проспрошай людей. Меня тут все, почитай, ведают. Не воровка я, не побродяжка. Бобылка, милостивец, безместная, Феклица. У подъячего Фрола Силина, на Хамовной слободе сколь годов живу. И ду̀рна за мной никакого нет.

— Ну-ну, бабка, там в Стрелецком приказе все скажешь. А как ты государево слово молвила, то по указу великого государя велено тебя взять, и в приказ приводом привести.

— Ратуйте, провославные! Не дайте душу живую погубить! — кричала старуха.

Но стрелец шагал быстро и тащил ее за собой.

Лихих людей загнали в Разбойный приказ. Но сейчас же тяжелая дверь опять с визгом распахнулась. Ярыжка[11] выволок оттуда лекареву жену Олену и дал ей такого пинка, что она, расставив руки, одним махом скатилась с лестницы.

— Куда лезешь, поколь не привели! — крикнул в догонку ярыжка.

— Чего пинаешь! — огрызнулась Олена, — не мужичка я, чай; мой хозяин — лекарь.

— Похваляется тоже, — лекарь! Велика птица! А ноне — вор,[12] в Разбойный приказ приведен!

— Так то̀ по злобе. Наклепали ведомо. Я управу найду. До великого государя дойду.

— Вишь прыткая! — проговорил кто-то. У крыльца набралась уж кучка народа. — До великого государя! Вон он, великий государь-от, с собора идет, и бояре с ним. Небось, не сунешься.

— Бояре, — повторила женщина. — А боярина, князь Никиты Иваныча Одоевского нету?

— Как не быть. Ближний боярин. Завсегда за великим государем вслед, — сказал кто-то из толпы.

— Ан ноне не вслед. Вон позади всех, с боярином Стрешневым. Вишь скорбен князь. Сын у его, сказывают, помер, так, видно…

Но Олена больше не слушала. Она быстро шагала через площадь, перескакивая с бревна на бревно.

По дощатому помосту, настланному поверх бревен, по всей Ивановской площади, от собора к дворцу, тихо разговаривая, шли два боярина.

— Князь Никита Иваныч! — крикнула Олена, бросаясь на колени у помоста, — послухай меня, государь. Прошу тебя, государь, о заступлении!

— Подь в Челобитный приказ. Ноне я челобитных не беру, — сказал боярин остановившись.

— Государь Никита Иваныч, опричь тебя мне пойти не к кому. Добёр ты был до моего хозяина, лекаря Ондрея Федотова, заступи его и ныне.

— Лекарь Ондрей? А какая ему беда приключилась?

— В Разбойный приказ, государь, забрали. А пошто не ведаю. Никакого за им ду́рна нет. Заступи, боярин милостивый, пропадет Ондрейка, простой он у меня. Ровно робенок малый. Не покормишь и не поест. Одна у его думка — недужные да хворобы разные. Заступи, государь.

— Ин, ладно. Спрошу ноне, какая за им вина. И государю за его слово молвлю. Ты зайди ужо. Лекарь он добрый, — обратился боярин к Стрешневу, — хоть и не вылечил моего Иванушку. Лекарскую науку знает.

— Эх, Никита Иваныч, — отвечал Стрешнев. — Обошел тебя тот лекарь. Зря Иванушку своего доверил ему. Нехристь он. И наука от немцев у его. Почто знахарей обегаешь? Ведущие есть. И с молитвой лечат.

— Не, Иван Федорыч, не ладно ты молвишь. Сказывал я тебе многажды не лекаря то̀, а ведуны. А с ворожеями да ведунами знаться грех, да и пользы нет. Лечить надо по науке, как в чужих краях…

Бояре шли дальше ко дворцу. А Олена все стояла на коленях, глядя им вслед.

В просторной избе Разбойного приказа суд над колдуном.

В переднем углу под образами сидит начальник Приказа, боярин Юрий Андреевич Сицкий. Желтая суконная однорядка[13] широко распахнута спереди. Под ней алый атласный кафтан с хрустальными пуговицами и золотой тесьмой по борту. Маленькие глазки совсем заплыли со сна. Длинные рукава откинуты, белые пухлые руки, окруженные золотым кружевом, лениво лежат на столе. Справа от боярина, на лавке, дьяки[14] тоже в цветных кафтанах, с золотым и серебряным шитьем. Только кафтаны на них суконные. Перед ними на столе чернильницы. За ухом у каждого гусиное перо. Слева, ближе к входной двери, подъячие. У тех кафтаны потемней и без золота, только со шнурами.

В палате душно. Слюдяные оконца плохо пропускают свет. Пол грязный, не то земляной, не то с настилом из досок.

В темном углу горницы топчется кучка приводных людей. Кругом них стрельцы. Дело важное — колдовство. Кто знал, да не донес, сам легко попадет в ответ. В стороне юркая чернявая бабенка. То изветчица.[15] Но и ей тоже не мудрено попасть в ответ. Коли ответчик сам не повинится, — и его и изветчицу отошлют в Пытошную башню. А уж под пыткой легко и на себя наговорить такого, что потом головы не сносить.

— Начинай что ль, Иваныч, — говорит боярин.

Ему скучно. Извета он не читал. То дело старшего дьяка, Алмаза Иванова. До дел Сицкий не большой охотник. В государевой передней больше время проводил он. С боярами беседовал. Государя поджидал. Боялся случай пропустить. В Приказ не всякий день и заглядывал. Благо дьяк попался толковый.

А ныне Алмаз Иванов присылал сказать, чтоб приходил боярин безотменно. Государь колдовские дела велит тотчас разбирать, без задержки.

Дьяк Алмаз Иванов не похож на своего боярина — быстрый, на месте не посидит. То с боярином поговорит, то дьяку другому что-то шепнет. Сухой, жилистый, точно на пружинах. Борода узкая, так и мотается из стороны в сторону. А нос, точно клюв, тонкий, длинный, то и дело в бумаги тычется. Глазки хоть маленькие да острые. Так и шныряют. Вопьются в кого-нибудь — насквозь просверлят. Не успели приводных людей в избу привести, а он уж их всех приметил.

Корысть с этого дела небольшая — богатеев видно нет никого, почесть[16] не с кого взять. Да зато отличиться можно. Государь знать будет. Про колдовские дела ему тотчас докладывать велено. Хочет колдунов извести. А тут еще колдуном лекарь объявился.

— А ведаешь, кто тому лекарю потатчик? — шепчет Алмаз Иванов приятелю дьяку. — Государев любимец, князь Одоевский. Лекарь у него по̀часту бывал — лечивал и его, и сынка. И не ведает, боярин, что забрали Ондрейку. Ох, не люб мне тот Одоевский! Высоко больно залетел. Намедни выгнал меня из государевой передней. Что-то ныне князенька запоет, как по колдовскому делу в послухи[17] попадет!

Алмаз Иванов даже руки потер, как вспомнил про Одоевского. А своему боярину он про него и не сказывал. Знал, что сам повернет дело, как захочет. Лекарю тому головы не сносить. А за ним и Одоевский князь не усидит. В дальние города на воеводство пошлют, а то и в ссылку.

— Кажись, все в сборе, — пробормотал дьяк, оглянув горницу. — Дьяки, пиши.

Дьяки вынули из-за ушей гусиные перья и откинули рукава.

— Ондрейка Федотов! — крикнул дьяк, обернувшись к приводным людям.

Лекарь не сразу понял, что ему делать. Стрелец взял его за руку повыше локтя и подвел к столу напротив боярина.

— Сказывай, какого роду-племени. Давно ли, нет ли на Москве живешь? да чем промышляешь?

— Стрелецкий я сын, — сказал Ондрейка. — А породы русской. Хилый был с роду. Так батька меня в ученики, в Оптекарский приказ[18] взять челом бил государю. Вот я в лекаря и вышел.

— А где лекарем был? — спросил дьяк.

Боярин и слушать не стал. К стене откинулся и глаза закрыл.

— Тут на Москве гладом было помер, — сказал Ондрейка, — так в полк стал проситься лекарем. Послали к князю Черкасскому в полк, в Смоленск. Там-то попервоначалу ладно было, жалованье давали — тридцать рублев в год. И оженился я там. Купца, Ивана Баранникова, дочку взял, Олену. Ученика мне дали — Емельку. Ну, тот Емелька объявился вор и пьяница, помо̀ги мне от него не было.

Дьяк Алмаз Иванов наклонился к дьяку рядом и что-то ему пошептал. И по бумаге пальцем постучал.

— С чего ж ты с полка ушел. Аль прогнали? — спросил дьяк.

— То все тесть. Жалованье-то вовсе не стали платить. Тесть и говорит: просись де на Москву. Там тебя государь за отцову службу пожалует, в Оптекарский приказ определит. А князь Черкасский про то проведал. Челобитья я и подать не поспел, а он меня с полка сместил. Не иначе как Емелька довел.

Голос у Ондрейки был глухой. У боярина голова на грудь свесилась. Совсем заснул. Да как всхрапнет, сам даже вздрогнул. Глаза открыл. Все тот лекарь говорит — опять боярин глаза закрыл.

— Ну, а дале, где жил? — спросил дьяк.

— На Москву меня тесть справил, и с жонкой. А робят у себя оставил. Да не было мне удачи и на Москве. Не пожаловал меня государь в Оптекарский приказ. Сам по себе почал добрых людей лечить. А тут, слава господу, боярин князь Одоевский про меня прознал. Сынок его ножками маялся. А я ту хворобу лечить розумею. Стал меня боярин по́часту звать, и сынка я его лечивал и князя самого.

Алмаз Иванов даже на месте привскочил и на Сицкого боярина оглянулся. А тот и бровью не повел — спит себе, прости господи, словно на постели.

— А жил ты где на Москве? — спросил дьяк.

— Да по первоначалу у Пахома Терентьева, в Китай-городе, — шорным товаром он в рядах торгует. Тестя моего сват. А летошний год, под Ивана Купала, в большой пожар, у Пахома Терентьева все строенье погорело. И мои животишки[19] тож. Дал мне Пахом Терентьев от себя поручную к попу Силантью на Канатную слободу. Там я, холоп твой, и ныне живу в клети.[20] А в подклети[21] Прошка квасник.

Алмаз Иванов не дал лекарю и дух перевести, сразу спрашивает:

— А каким обычаем ты, вор Ондрейка, людей порчивал? И хворобы на них напускал? И разными зельями да наговорами до смерти людей умаривал?

Ондрейка глаза выпучил и рта раскрыть не поспел, как к столу подскочила чернявая бабенка и затараторила, точно горох высыпала:

— Умаривал, отец, умаривал! И порчу, слышь, насылал. И у боярина, слышь, у князь Никиты, сынишку, слышь…

Дьяк вскочил, даже кулаком на нее замахнулся:

— Молчи, баба непутевая, поколь не спрошена!

Тут уж и Ондрейка осмелел:

— Ах ты, баба богомерзкая! — крикнул он. — С чего ты взяла так меня бесчестить? Да я, родясь, никого не порчивал, и никакому волшебству и ведовству не учен. И наговоров никаких не ведаю. И зельев чародейных никогда не варивал.

Как бабка заверещала, так и боярин глаза приоткрыл. Слушает, усмехается. Дьяк поглядел на него, озлился даже. — И чего смеется? Повернулся к Ондрейке и ехидно так говорит:

— Сам-от ты, вор Ондрейка, може, и не варивал, да на Москве у тебя сызнова ученик объявился — Афонька Жижин. Так ты, мотри, Афоньку обучил, Афонька тебе черодейные зелья и варивал.

Как только дьяк те слова сказал, Афонька разом к столу кинулся. Он и на улице, как шел, ревел, и в приказной избе стоял да всхлипывал. Как про себя услыхал, хотел в ноги боярину кинуться, забыл, что руки на спине связаны, так по полу и растянулся. И завопил:

— Батюшка, боярин! Отец милостивый! Ничего я не знаю, ничего не ведаю. И зелья чародейного не варивал…. Може, сам Ондрейко варивал.

Стрелец за ним кинулся, схватил за плечо, поднял и пинок коленом дал. Дьяк стрельцу махнул, — погоди, мол. Думал Алмаз Иванов, — парень, видно, прост, да и трус к тому же — сразу Ондрейку оговорит. А Афонька со страху не знает, что и говорить:

— Ду́рна за мной никакого нет, — вопит. — А что Прошкина хозяйка, Мавра на меня наносит, что я ейную курицу уволок, так то по злобе… А я той курицы…

Дьяк снова стрельцу махнул, тот ухватил Афоньку и поволок в угол. — Глуп парень, не туда заехал.

А на Афоньку налетела сама Мавра.

— Ах ты, плакун окаянный! — кричала толстая баба. — Ведомо, ты курицу уволок. Хозяин-то ево Ондрейка, — гол, как сокол, — повернулась она к боярину. — А жонка его, Оленка, нос дерет. Мой де хозяин лекарь! Тоже лекаря пошли! Самим жрать, поди, нечего. Ино я к ему сунулась было спросту, что маюсь я утробною хворью. А у его, батюшка боярин, в горнице пустым-пусто. Ни тебе сундуков, ни ларей. На поставце лишь кости лежат белые, видать, человечьи. Я и Прошке в те поры сказывала. Он на их, еретик Ондрюшка, ведомо, ворожит, и наводит, и отводит. Он и мне в те поры глаза отвел, как Афонька у меня курицу уволок. Про его воровство и поп Силантий ведать должо̀н. Чай Ондрейка у его во дворе живет.

Дьяк махнул рукой на бабу, чтоб молчала и велел попа Силантья привести.

Поп подошел, на икону перекрестился и боярину низкий поклон отвесил.

Дьяк спросил, давно ли у него живет Ондрейка Федотов и не замечал ли поп за ним какого ду́рна.

Поп заговорил складно, да только так, словно и не понимает, про что дьяк спрашивает. Сказал, что живет у него Ондрейка другой год и ду́рна он за ним никакого не замечал.

— Простой малый, что и говорить, тихой. Вот одно лишь. — Дьяк насторожился. — Как объездчик[22] на Фоминой неделе указ государев объявил, чтоб с того самого времени и до Успенья печей в избах не топить и огня не жечь[23] — так Ондрейка иной раз тот государев указ не соблюдал. И печь протапливал и лучину жег. Грех то̀ перед великим государем… А какими промыслами он при той лучине промышлял, то мне не ведомо, — прибавил поп и на дьяка хитро поглядывает — «примечай-де».

Дьяк рассердился. Видит, поп хитрит. Не хочет прямо сказывать.

Спрашивает напрямик, не видал ли поп, как к Ондрейке разные люди приходили и он над ними, в чулане запершись, ворожил.

Но поп и тут увернулся. Говорит, — его, поповская, изба от той клети, где Ондрейка живет, далеко, на другом краю двора. Никак он не мог приметить, какие люди к Ондрейке ходили и ворожил ли он над ними. Про то ведает квасник Прошка, — потому он под Ондрейкой в подклети живет.

Дьяк только рукой махнул. Не дается поп. Боится, видно, как бы не сказали, — что ж ты, поп, не донес, коли про такие богопротивные дела ведал. Посмотрел дьяк на боярина, спросить хотел. А боярин даже рот раскрыл, храпит себе, да и ну! Вечор, видно, за ужином упился, прочухаться не может. Ах ты, сип тебе в кадык, храпун! — выбранился про себя Алмаз Иванов.

Вызвал дьяк квасника Прошку.

Прошка сразу рассказал, что он квасом на Красной площади осемнадцатый год торгует. И квас у него медвяный, игристый. Весь народ знает. И Олена Иванова, Ондрейкина жонка, тоже у него тот квас по̀часту берет.

Дьяк его перебил и спрашивает, ведает ли он, Прошка, что к Ондрейке по̀часту разные люди тайком ходили?

Прошка и сказать дьяку не дал. Сразу говорит:

— Ведаю. Как мне не ведать? У меня в подклети все чутко. Тотчас, как придут, Олена Иванова ко мне бежит. — Дай, — молвит, — кваску жбан поигристей, там сват Пахом пришел…

— Будет тебе про квас, про свой. Говори, ведаешь ли, как Ондрейка тем людям ворожил? На человечьих костях, али как?

— Ведаю, — говорит Прошка. — Как мне не ведать? Ворожил, Ондрейка. Костей человечьих у его полной угол навален. Страсть! И он на их, ведомо, ворожит…

Тут дьяк не утерпел. Как квасник про ворожбу заговорил, он боярина за рукав потянул и на ухо ему что-то пошептал. Боярин глаза открыл. А Прошка еще пуще заливается:

— Ворожит, — говорит, — Ондрейка на тех костях всем, кто до его придет. И мне то́ все чутко. И в ночь-пол-ночь к ему люди ходют и ворожит он им…

Боярин-то спросонок не разобрал, что ему дьяк на ухо шептал. Услыхал, как квасник хвастает, как крикнет на него:

— Ты, што ж, — пережечь тебе надвое! — коли давно про то ведал, ране не довел?

С квасника разом вся спесь слетела. Не знает, что и сказать.

Дьяк только рукой махнул. Все ему дело боярин испортил. Напугал квасника. Теперь от него ничего не добьешься. Велел стрельцу увести Прошку.

А боярин и не заметил ничего, спрашивает:

— То изветчик,[24] что ль, Иваныч?

— Не, Юрий Ондреевич, — сказал дьяк, — то по̀слух.[25] Изветчица та вон — Улька Козлиха. Тотчас буду извет честь. Бориско, — крикнул Алмаз Иванов подъячему, — гони приводных людей в заднюю избу, а Ондрейку Федотова оставить.

Стрельцы окружили толпу и пинками погнали в заднюю дверь. Ондрейку один стрелец взял за рукав и подвел к столу.

— А меня пошто гонют? — заголосила чернявая бабенка, Улька. — Я тебе, свет боярин, про его вора и душегубца, все подлинно обскажу…

— Гони, гони скорея, — крикнул дьяк, не слушая бабы. Стрелец ухватил ее за ворот и потащил за другими.

В горнице стало тихо и будто даже посветлело.

— Ну, Иваныч, чти извет, — проговорил боярин, опираясь на обитую красным сукном стену.

За изветом, — думает, — в самую пору вздремнуть.

Дьяк расправил свиток и зачитал внятной скороговоркой:

«Великому, государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу, всея Великие и Малые и Белые России самодержцу, холопка твоя, Улька Богданова, прозвищем Козлиха, челом бьет. Извещаю я тебе, великий государь, на вора и колдуна и смертного убойцу, на зовомого лекаря, Ондрейку Федотова. В нынешнем, государь, году, сентября в двадцать пятом числе, был тот вор Ондрейка во дворе боярина князь Никиты Иваныча Одоевского. А во дворе князь Никиты Иваныча встретился ему, вору Ондрейке, сын князь Никиты, княжич Иванушко. А повстречался он ему, вору Ондрюшке, противу колодезя, что на дворе, близь поварни.[26] А тот вор Ондрюшко подвел того княжича Иванушка к колодезю и велел ему на воду смотреть. А я, холопка твоя, государь, была в те поры пришедши к куме своей, князь Никиты Иваныча поварихе, Оксинье Рогатой. А стояла я в те поры на крыльце поварни и все его, Ондрейкино, воровство видала. И как стал княжич в воду смотреть, обошел тот вор Ондрюшка княжича сзади и скорея к земли пригнулся и скорея вынял его, княжича, след,[27] и, подошедши к княжичу, на тот след пошептал и в колодезь его кинул…

— Клеплет она, государь, то не след был… — крикнул Ондрейка.

— Молчи, Ондрейка, твой спрос впереди, — оборвал его Алмаз Иванов.

«А с того дни ввечеру, — читал дьяк, — стал княжич недужить. Скочила в рот ему жаба и стал у его в горле опух. А ране того тот вор Ондрейка по ветру напусти,[28] чтоб был тот князь Никита до его, Ондрейки, добр…

— Лжу она молвит, ведьма лютая! Ничего я не напускал…

— Дай ему по уху, чтоб молчал, — крикнул дьяк стрельцу и зачитал дальше:

«А боярыня, княгиня Овдотья Ермиловна, про то Ондрейкино воровство сведала и князь Никите Иванычу говаривала, чтоб он того лекаря взашей гнал. А князь Никита Иваныч не послухал. А как княжич Иванушко занедужил, велел князь того лекаря к ночи привесть. А тот лекарь стал того княжича наговорными зельями поить, а на шею ему долгонькой лоскут наговорный привязывал. А с того лоскута ничего доброго не было, окромя плохого. А в те поры лекарь Ондрейка князю молвил, что будет он княжича ножом резать…

Боярин проснулся и распялил маленькие глазки.

— Ах, он душегуб — пережечь его надвое! — крикнул он. — Младенца ножом! Подлинный ты убойца смертный, вор Ондрейка!

— Не резать, государь…

Стрелец, не ожидая приказа, дал Ондрейке такого пинка, что лекарь едва на ногах устоял.

«А боярыня, Овдотья Ермиловна, — читал дьяк, — не дала вору Ондрейке своего сына резать. А в те поры дал тот вор Ондрюшка княжичу Иванушке отравного зелья, и с того зелья княжича не стало…

Боярин уже больше не спал:

— Иваныч, — остановил он дьяка. — То бы зелье, — коли осталось что, — в Оптекарский приказ бы послать, дохтурам на испытанье.

— То все сделано, Юрий Ондреич, — сказал Алмаз Иванов. — Вечор, как извет я чёл, к боярину Одоевскому подъячего за тем посылал. И в Оптекарский приказ бумагу писал, чтоб тотчас то зелье осмотреть, отравное ли, нет ли. Дал боярин Одоевский. Ноне и ответ должён быть.

Ондрейка и не пробовал спорить. Стоял, свесив голову, и молчал.

— Чти дале, Иваныч. Видно, и впрямь колдун и душегуб. Младенца не пожалел — пережечь его надвое!..

«И тот вор Ондрейка, — читал Алмаз Иванов, — опричь княжича Иванушки, многих людей наговорами и зельями умаривал. Как в Смоленске городе, у тестя своего Ивана Баранникова, на хлебах…

Тяжелая дверь с улицы с визгом отворилась, и два стрельца ввели ту горбатую старуху, что утром взяли на Канатной слободе.

— Бориско! — крикнул сердито дьяк. — Пошто приводных людей пущаешь? Гони в заднюю избу.

За старухой шел подъячий Стрелецкого приказа. Он перекрестился, подошел к столу и, поклонясь боярину, сказал:

— Князь Троекуров велел привесть к тебе, боярин, бабку Феклицу, что на лекаря, Ондрейку Федотова, государево слово молвила.

— Государево слово! — крикнули разом и дьяк, и боярин.

Ондрейка задрожал и с ужасом поглядел на горбунью. Новая беда — хуже прежней! Теперь не миновать Пытошной.

— Говори, бабка, что ведаешь, — сказал боярин, отпустив подъячего. — Да, мотри, не путай, — пережечь тебя надвое! Коли наклепала,[29] сама в ответе будешь.

— Пошто мне, родимый, клепать. Недружбы у меня с им, с вором Ондрейкой, не было. А как я сведала про то его ведовское воровство… И как он на государское здоровье умышлял. И сведав про то, боясь от бога гневу… И чтобы мне, сироте, не пропасть, что я, ведая про тот его злой умысел, не довела, то и молвила я государево слово.

Ну, сказывай скорея, на кого он, вор и супостат, умышлял — на государя ли, на царицу, аль на государских детей? И не было ль у его в том злом умышленьи пособников?

— Про пособников, свет боярин, не ведаю. Чего не ведаю, про то и не сказываю. А только была у его, у вора Ондрюшки, по̀знать[30] с царским дохтуром, с немцем Фынгадановым. И тот немец, его вора Ондрюшку, вверх приваживал и государских детей ему показывал.

— На кого ж он умышлял, сказывай?

— Да на государыню царицу и на царевича. Он, вор Ондрюшка, на государынин след пепел наговоренный сыпал и на царевича тож. И стала, после того его воровства, государыня царица недомогать и царевич смутен стал…

— Чего ты путаешь, старая? Да государыня царица, слава господу богу, в добром здоровьи и царевич тож.

— Батюшка боярин! Так я не про царицу Наталью Кириловну, спаси ее господь, а про первую царицу, про Марью Ильинишну и про царевича Симеона Алексеича…

— Так меня, государь, в те поры и на Москве… — крикнул было лекарь.

— Молчи, вор окаянный, — пережечь тебя надвое! — крикнул боярин.

— Ужо на пытке все скажешь, — прибавил дьяк. — Ну, бабка, сказывай дале.

— Сказываю, государь, сказываю. Как стал он душегубец, на государынин след пепел сыпать, так государыня и занемогла, а вскоре ж и грех случился — государыни царицы не стало. А вскоре ж и церевича Симеона Алексеича. Надумал он, вор окаянный, весь царский корень известь, что от царицы Марьи Ильинишны.

— Для чего ж ты, бабка непутевая, про то ране не довела? Аль не ведала, что от царицы Марьи Ильинишны два царевича осталось — Федор Алексеич да Иоанн Алексеич? Тот супостат и на их государское здоровье умыслить мог. Вот отошлю тебя в Пытошную — пережечь тебя надвое!..

— Не гневись, государь батюшко, — заголосила старуха. — Я и так все, как на духу, сказываю. Не ведала я сама ране, милостивец. Только и сведала, как он, душегуб, князь Никиты сынка извел. Улька кума мне про то сказывала…

— Улька? — сказал боярин, обернувшись к дьяку. — Так то́ изветчица. А в извете про то есть?

— Не, боярин, в извете про то не сказано.

— Ну, чти дале, Иваныч. Отошли бабу в заднюю. Посля спросим.

Дьяк стал читать донос. Про умысел на царицу и царевича там ничего не было. Сказано было, что и в Смоленске и на Москве лекарь многих людей портил наговорами да зельями.

Боярин больше не спал. Государево слово каждого разбудит. Дело то́ и правда оказалось важное. И колдовство, и смертное убойство, и умысел на царский род. И князь Одоевский помянут и царский доктор Фынгаданов. А что еще на пытке откроется.

— Тут у меня, Юрий Ондреич, — сказал дьяк, — приказ изготовлен смоленскому воеводе, обыск[31] учинить, ратных людей расспросить и посацких тож про лекаря Ондрея Федотова. И ученика его разыскать, Емельку Кривого.

— Давай, ин, подпишу. А я великому государю доложу, указ спрошу — дохтура Фынгаданова допросить и боярина Одоевского. Ну, до завтрева, Иваныч. Устал я чего-то, отдохну малость. А там и обед.

Боярин встал, потянулся, ноги размял. Младший подъячий снял с гвоздя парчевую боярскую ферязь[32] и взял с полки высокую горлатную шапку. Но тут снова завизжала наружная дверь и в палату вошел подъячий. Бориско подошел и спросил, откуда он.

— Ну, кого там нанесло? — недовольно спросил боярин.

— То с Оптекарского приказа грамота. Велено тебе в руки передать, государь.

— С Оптекарского приказа? — крикнул дьяк, вытянув вперед длинную шею. — Давай, давай, скорея! — И он цепкой рукой ухватил свиток, не ожидая позволенья боярина.

— Пожди малость, Юрий Ондреич. То, ведомо, про зелье, про то, — заговорил он. — Нашли ль в ем дохтура отраву.

Боярин вздохнул, сел на лавку к окну, а дьяк поспешно сорвал печать, развернул свиток и стал читать:

«Октября в восьмой день дохтуры Степан Фынгаданов (Фон Гаден) и Михаил Грамон и аптекарь Яган Гутманш посланному зелью опыт учинили над тремя голуби: Одному голубю дали того зелья в молоке, другому в воде, а третьему смешали с мукой. И первый голубь стал блевать, и тот голубь жив остался. А второй и третий голубь спустя три часа померли. И то зелье к лекарству не годно. В нем положен мышьяк. А какие еще травы, то нам не ведомо. Какой человек будет то зелье внутрь принимать, случится ему смерть».

— Ох! Да не может того статься! — крикнул вдруг Ондрейка.

Про него все словно и забыли. Как бабку горбунью увели, он стоял в углу точно каменный. Только как дьяк стал читать грамоту из Оптекарского приказа, он шагнул к столу.

— Вишь, не может статься! душегуб про́клятый — пережечь тебя надвое! Думал, сгубил — и концы в воду! Ан правда-то на свет и вышла!

— Да послухай ты меня, боярин. Не давал я младенцу отравы…

— Ведомо, сам на себя не скажешь. Вот ужо вздернут на дыбу, небось заговоришь. Отошлешь его, Иваныч, в Пытошную.

В горнице дома Одоевского лежала на лавке, спрятав лицо в изголовье, боярыня Овдотья Ермиловна. Телогрея боярыни была вся измята. Из под волосника[33] выбились пряди темных нечесанных волос.

Дверь тихо отворилась и в горницу вошла ключница.

— Матушка боярыня, гостья к тебе, Стрешнева боярыня, Наталья Панкратьевна.

Овдотья Ермиловна встала и пошла навстречу гостье.

— Заждалась я тебя, Наталья Панкратьевна. Что долго не шла?

Гостья скинула опашень[34] и убрус[35] на руки ключнице. Лицо боярыни было по обычаю набелено и нарумянено. Но смотрела гостья тоже не весело.

— Пошто присылала, Овдотья Ермиловна? Ведаю, что сердце твое изболело. Молодший сыночек всегда у матери любимый. Те то уж поженились. Женатый сын — отрезанный ломоть. А того, Иванушку, господь в утешение вам послал. Утешный мальчик то и был. Нельзя не скорбеть. И прослезиться надобно, да в меру. Чтоб господа бога наипаче не прогневить.

— Ох, государыня моя, то и страшуся я, что господа бога прогневила.

— Васильевна, — сказала боярыня ключнице, — ты подь, я кликну, как надобно будет. А ты, сестрица, сядь на лавку поближе.

Боярыня закрыла лицо руками и старалась удержать слезы.

— Не ропщи, мать, — сказала Стрешнева. — Сына твоего господь взял. А ведаешь сама, бог все на лутчее нам строит. Даст тебе бог снова и сына и дочь.

— Ох, не говори, Наталья Панкратьевна, не будет у меня такого сынка, как Иванушко. Скорблю я по ем день и ночь. А только не затем я за тобой посылала, чтоб на горе свое великое жаловаться. То горе в могилу с собой унесу. Другое ноне мне сердце гложет. Нет мне покою, что обманула я хозяина своего, Никиту Иваныча. Сама ведаешь. Пустила я к Иванушке ведунью. А Никита Иваныч строго-настрого мне заказывал — с колдунами да с ведуньями не знаться. И слушала я его. А тут уж больно меня тот лекарь спужал, как Иванушке опух резать надумал. Голову я потеряла. Памятуешь? А ты мне про ту ведунью в тот час и сказала.

— Что ж, та ведунья добрая, — сказала гостья. — Многажды меня лечивала. Не худого тебе хотела, Ермиловна. Да, видно, не было на то господней воли, чтоб выздороветь Иванушке твоему. Аль поздо уж позвали мы ее. Нет тут вины моей.

— Христос с тобой, сестрица. Не к тому я. Ведаю, что добра мне хотела. И сама я так полагаю, что божья воля. А все думается — ну, как лекарь бы лутше помог. Его-то питье я боле не давала, как ведунья свое дала, а лекарево давать не велела. От его-де, — сказывала ведунья, — помереть может Иванушка. А ноне, что дале, то боле — в голове ровно молотом стучит: ну, как та ведунья не ученая и вред Иванушке сотворила. Може, не от лекаря он и помер?

— Не греши, Ермиловна, — сказала Стрешнева. — Не от лекаря и не от ведуньи Иванушка помер. Господь его взял. А на бога не оскорбляйся.

— Боюсь я, Панкратьевна, ох, боюсь! — заговорила горестно Одоевская. — Не узнал бы хозяин про мое ослушание. Добр он до меня. А тут не помилует. Впервой обманула я его так. Как помер Иванушка, ни о чем и думать мне не вмочь было. А тут вечор Никита Иваныч пришел, говорит — из Приказа прислали, велели остатное питье Иванушкино дать — дохтура его в Оптекарском приказе смотреть будут, доброе ли то питье. Не от его ль смерть ему приключилась? «Я де, — молвил хозяин, — у Иванушки на поставце питье взял да и отдал.» — С той поры нет мне покоя. Сама я не ведаю, кое питье хозяин мой взял — лекарево аль ведуньино? Сгинули обе скляницы. Искала я искала ноне — не найду. Ведуньино-то питье белесое было, а лекарево с краснинкой — то̀ я памятую. А кое Никита Иваныч отослал — не ведаю. А спросить не смею.

— Пошто ж испужалась так, Овдотья Ермиловна. Коли Улькино питье, ведомо доброе. Бабка она ведущая. Сколь годов ее ведаю. Лечивала меня не единожды. И все с молитвою. Не как лекарь твой. Его-то кто лечить научал? Чай немцы — нехристи. И все их ведовство от нечистого. Неужли младенца нехристю доверить? Лекарь и душеньку ангельскую погубит. Ноне его душенька прямо к богу пошла. За тебя, небось, молится.

— Ох, болит мое сердце, сестрица! Боюсь, ну, как я сама детище свое рожоное сгубила. Поспрошать бы хоть бабку ту, Ульку, доброе ль питье Иванушке моему давала. Пошли ты мне ее, Панкратьевна, на поварню.

— Христос с тобой, Ермиловна! Да я ту жонку с той поры и не видывала. Жалеючи тебя, прислала к тебе, как Иванушке худо было. А с того дня и не видывала. И куды пошла она, не ведаю. Ты, мотри, сестрица, за мое добро мне худа не сделай. Не сказывай князь Никите Иванычу, что я ту жонку тебе прислала. Не любит князь Никита Иваныч ведуний. Коль он сведает, что была она у Иванушки, осердится и на меня.

— Не скажу, Панкратьевна, пошто сказывать? То мой грех перед хозяином.

Дверь опять тихонько отворилась, и ключница просунула голову в горницу.

— Ты что, Васильевна?

— Князь Никита Иваныч из дворца приехал. Смутен больно. В повалушу пошел.

Гостья быстро встала и, поцеловав хозяйку, торопливо надела опашень и убрус. Боярыня сделала знак ключнице, и та повела боярыню Стрешневу через другое крыльцо во внутренний двор.

Минуты не прошло, как раздались тяжелые шаги, и в горницу вошел князь Никита Иванович. Боярыня робко встала с лавки.

— Плачешь все, Ермиловна? — сказал боярин, и ласково положил ей руку на плечо. — А я к тебе с недоброю вестью.

Боярыня вся задрожала.

— Вишь, пуглива сколь стала. А весть та боле для меня недобрая. Сердце твое правду чуяло. А меня, видно, бес попутал. Доверился я лекарю тому. Ин, сказать тебе боязно. Отравил он, душегуб окаянный, Иванушку нашего.

Боярыня зашаталась и, как стояла около лавки, так и упала на нее.

— Виноват я перед тобой, Ермиловна. Не послухал тебя. И на ум не всходило мне, что убойца злой лекарь тот. Не ведал я, что и в Приказ Разбойный его забрали. А ноне поутру, как шел я от обедни за государем, жонка его попалась мне на площади, поведала, что забрали Ондрейку, а за что и сама де не ведает. Била мне челом, чтоб государю я за его слово молвил — вины де за им никакой нету. А я, сама ведаешь, до его добр всегда был. Тихий он такой а, науку лекарскую, думал я, понимает. И как помер свет наш, Иванушка, я на его сердца не имел. Сам он шибко убивался. Ну, думаю, видно, воля божья. Так и государю молвил, как он в передней ко мне подошел. А как государь к себе пошел, — я уж домой собрался — из Оптекарского приказа боярин Матвеев, Артамон Сергеич, приходит. Ко мне подошел да и молвит: — Что̀-де ты, Никита Иваныч, к нам в приказ зелье присылал, так его-де дохтура смотрели и вышло-де то зелье лихое. Как дали его голубю испить, так тот голубь, мало спустя, и помер.

— Помер! — со стоном вскричала боярыня. Голова ее откинулась на изголовье, правая рука свесилась с лавки.

Боярин испугался и громко кликнул Васильевну.

В горницу прибежала ключница, а за нею сенные девушки. Они уложили боярыню поудобнее и стали ее растирать, чтобы она опамятовалась.

Боярин ушел к себе в повалушу.[36]

В городе Смоленске тревога. Воевода, князь Мышецкий получил от великого государя указ — учинить большой повальный обыск и ратным людям в Стрелецком полку и посадским в городе. Расспросить их накрепко про лекаря Ондрейку Федотова. Долго ли, нет ли он на Смоленске жил и ладно ли ратных людей лечивал и не было ли за ним какого волшебства или чародейства или другого какого воровства…[37] И все распросные речи тех людей прислать на Москву в Разбойный приказ за своеручными подписями.

А еще велено сыскать в Смоленске лекарского ученика, Емельку Кривого, и расспросить его с великим пристрастием[38] про того же Ондрейку Федотова, а расспрося, прислать самого Емельку на Москву в Разбойный же приказ.

Ратных людей допросить не хитрое дело. Велел воевода полковнику Дамму построить полк на площади, вызвать попа и прочесть государев указ. А там и спросить ратных людей, не ведают ли они за лекарем Ондрейкой какого ду́рна.

Полковник так и сделал, как указано было. Вывел полк на площадь. Поп присяжную молитву прочел, а полковник указ великого государя. Ну, из ратных людей ни один не вышел и ни про какое Ондрейкино воровство не поведал.

Тогда полковник Дамм спрашивает:

— Ладно ли вас Ондрейка лечивал?

Кричат:

— Ладно! Добро!

— А волшебством али колдовством каким промышлял Ондрейка, как в полку лекарем был?

— Не промышлял! — кричат. — Не ведаем! Не было того!

— А люб вам тот лекарь был?

— Люб! — кричат.

— Ну, ин, подписуйтесь на листе, кто из вас грамотный.

Вышел стрелец, Кузька Косой, и за себя и за других полчан руку приложил. Тем дело и кончилось.

А вот с посадскими,[39] с теми хлопот не оберешься. Когда еще соберешь их. Разослал воевода подъячих по городу и к торговым людям, и к мастеровым, и к целовальникам, и к крестьянам. Тот в отъезде, тот хворый лежит, тот дома не сказывается — кому охота в приказ итти.

Только на третий день собрали в приказной избе обыскных[40] людей: торговых людей — пять, целовальника — одного, мастеровых — десять, ямщиков — пять, крестьян — десять, всего — тридцать один человек. Меньше никак нельзя. Не то быть воеводе от великого государя в опале.

А тестя Ондрейки Федотова, купца Ивана Баранникова, не звали, да он сам пришел. Проведал, что с Ондрейкой беда стряслась.

Ну, ничего. Посадские люди тоже худого про Ондрейку не показали. Парень он был простой — дашь ему калач или яиц пяток, а он мази от вередов или питья от трясовицы даст — и помогало. А колдовать, шептать да наговаривать этого за ним не ведали. На том и руку приложили. Да коли бы и ведал кто, — кому охота показывать. Затягают потом по судам. Не ровен час еще на Москву пошлют. Бывали случаи. Нет, от судов лучше подальше. — Не ведаем — тут тебе и весь сказ.

Иван Баранников повеселел. К опросному листу руку приложил. Может, и пронесет грозу. Хотел домой итти, Оленке дочке грамоту писать, да услыхал, что привели в Приказную избу Емельку Кривого, Ондрейкина ученика, и что будет его сам воевода допрашивать.

Емелька Кривой вор и пьяница, а первое дело — была у него с Ондрейкой недружба большая. «Как бы он, вор, не наклепал чего на Ондрейку, — думал Баранников. — Надо будет ввечеру к старшему дьяку, к Луке Сидорову, сходить, разведать, что тот Емелька покажет».

Иван Баранников по Смоленску не последний человек — с Москвой торг ведет. Мог бы и получше зятя взять — не лекаришку какого. Да в ту пору он было совсем ног лишился, а Ондрейка его выходил. Ну, и Олена тоже девка с норовом — уперлась — буду за лекарем. Сыграли свадьбу, а вот теперь — возись с ним. Ну, все-таки свой человек — надо выручать.

Перед вечером надел Баранников новый кафтан, тонкого сукна синего, с золотыми шнурами, и пошел к дьяку. А малый за ним четверть говяжью понес и хомут новый — почесть добрая, и воеводе самому не в стыд. Да что воевода, — писать-то на Москву дьяк будет — не воевода, дьяка и чествовать надо.

Дьяк принял Баранникова с почетом. Браги велел подать. И запираться не стал, — что знал, все выложил.

Только вести были не добрые. Емелька такого наговорил, что беда.

Сказывал, что Ондрейка — колдун и ворожей и смертный убойца. Кто ему почести доброй не даст, он на того бесов напустит, или след вынет. Тот человек и зачахнет. Которые люди в те поры в Смоленске померли — Мелеха Сидоров, кузнец, Антипка Дунай, ямщик, все будто от его, Ондрейкина злого умышленья. И про себя Емелька сказывал:

— Покличет-де меня Ондрейка ввечеру, и как все в избе спать полягут, так он почнет на печи чародейное зелье варить, а мне велит мешать. А как над зельем пар пойдет, так он почнет шептать, да бесов скликать. И тут из трубы к ему страшенный бес с рогами — шасть! А я-де со страху на землю хлопнусь, да так без памяти и лежу.

— Ах, он вор окаянный! — крикнул Баранников. — Да ведь он ведомый пьяница и бездельник. Упьется, видно, вот ему беси-то и чудятся. Беда, Лука Сидорыч. Как быть-то? Сгубит он малого, еретик. Може, ты не все те его речи напишешь, аль бо напишешь, что сам-де Емелька ведомый вор и пьяница и бездельник. Уважь, Лука Сидорыч, а от нас тебе всякая почесть будет.

Баранников вынул припасенную в кошеле полтину и протянул дьяку.

Дьяк взял, с лавки встал, поклонился, и говорит:

— И рад бы душой, Иван Митрич, да вишь ты от великого государя указ: «Допросить того Емельку со всяким пристрастием, а, допрося, прислать на Москву».

Иван Баранников только в затылке поскреб — зря полтину отдал — деньги не малые. Хитрое то семя приказное. Небось ране про то дьяк не сказал.

Посидели малость еще, браги выпили, а там пошел Иван Баранников домой не веселый. Думал:

— Все дело на Москве решится. Эх! кабы не дела, поехал бы сам на Москву. Оленка, хоть и шустрая баба, а все не бабьего то̀ ума дело. Надо ей все по̀ ряду растолковать. Напишу грамоту. Спасибо Ондрейке обучил грамоте и его и Оленку. Не надо людям кланяться.

Придя домой, Баранников помолился на образа, а потом, из под образов достал чернильницу и перо гусиное и бумаги лист и сел в красный угол письмо писать. Со старухой и говорить не стал. Велел в заднюю избу идти и никого к нему не пускать. Дело важное.

Долго писал Баранников. Когда кончил, повернул лист и с другой стороны написал:

«Отдать сея грамотка на Москве Ондреевой жене Федотова, Олене Ивановой, что на Канатной слободе, в приходе Спаса на крови, во дворе безместного попа Силантья».

А потом позвал своего прикащика Дениса Клочкова, и велел ему тотчас на Москву справляться и там разыскать Олену Иванову и грамотку ей в собственные руки отдать и казны десять рублев тоже.

Денис Клочков человек бывалый. Не первый раз на Москве. И у хозяйской дочери, Олены Ивановой, тоже бывал не однажды. Только тогда она еще в Китай-городе жила, у Пахома Терентьева. Ну, да найти не хитро. На Канатной слободе поповских домов не так много. И правда, первая же баба указала Денису двор попа Силантья. Только Денис к тому дому подошел, а в воротах как раз сам поп и стоит. Денис по обычаю подошел под благословение, а потом спросил, тут ли живет жонка лекаря Ондрея Федотова, Олена Иванова.

— А ты чей будешь? — спросил поп, — родич что ли Оленин?

Денис рассказал, что его прислал Оленин отец, торговый человек Иван Баранников, и он тотчас из Смоленска приехал, на ямских[41] лошадях.

Поп сейчас его в избу к себе позвал, сказал, что Олены Ивановой дома нет, а Денису надо с дороги отдохнуть, да кваску выпить. Обходительный поп.

Усадил поп Дениса на лавке, велел девке квасу принести жбан, хлеба каравай и меду. Угощает Дениса из своих рук.

Потом разговор у них пошел. Пожалел поп Ондрейку, похвалил Олену Иванову, добрая, говорит, хозяйка и мужа почитает, и отца своего тоже. Про Ивана Баранникова расспросил.

— То-то, — говорит поп, — радость будет Олене Ивановне, что родитель про нее вспомнил! Грамотку что ли прислал, али на словах наказал?

— Грамотку! — ответил Денис, — да денег десять рублев.

— Добрый родитель, добрый, — сказал поп. — Его за то господь бог помилует. Отец наш небесный милует тех, кто чады своя милует.

Очень хорошо говорил поп. Денис даже хлеб жевать забыл.

— А только вот тебя… как тебя звать-то, добрый человек?

— Денисом.

— Так вот тебя-то, Денис, хозяин твой не помиловал.

Денис и рот раскрыл:

— А меня пошто?

— Прислал он тебя к дочке, к Олене Ивановой. А за Оленой Ивановой теперь уши[42] ходют. И кто к ей в дом зайдет, того тотчас хватают и в Разбойный приказ представляют. А оттуда в Пытошную.

Денис выпучил глаза на попа, и руки у него так задрожали, что ломоть хлеба с медом на пол упал, а он и не заметил.

— Пропала моя головушка! — охнул он, — и в Смоленск не пустят!

— Не пустят. Да и сам не поедешь, как руки-ноги выворотят. Жаль мне тебя, Денис. Человек ты, видно, с головой. Хозяину своему слуга добрый. А пропадешь ни за денежку.

Денис и говорить больше не мог. Всхлипывал и кулаком слезы утирал.

— Хочу я тебя, Денис, выручить. Хозяин твой не ведал, что за Ондрейкой государево слово сказано. Не то бы он и сам тебя сюда не прислал. К Олене Ивановой тебе итти никак не можно. Отдай ты мне тую грамотку и деньги. Я ей их таемным[43] обычаем передам, согрешу для твоего спасения. А ты, Денис, ступай отсюда тотчас. Ты где стал?

— В Земляном городе, на постоялом дворе у Никиты Пыляя, — сказал Денис.

— Ну, и подь к тому Никите и сиди у его. Никуда не ходи. Не то худо тебе будет. А как Олена Иванова грамотку родителю напишет, я сам к тебе принесу. Ты в Смоленск и поедешь. И никто про тебя ведать не будет.

Денис так и повалился в ноги попу Силантью.

— Батюшка! Отец милостивый! спас ты меня от пытки лютой. Век за тебя буду бога молить!

— Ну, ну, вставай, Денис, да иди с господом. Вот тебе два алтына. Выпей за здоровье Олены Ивановой.

Денис на радости и руку попу поцеловал. — Вот поп — золото! Схватил шапку, достал оттуда грамотку и кошель с деньгами и отдал попу.

Поп взял и сразу понес, под образа положил. Богомольный поп.

Отворил дверь и сам Дениса до ворот проводил.

— Ну, теперь иди, Денис, скорей и назад не ворочайся.

Куда там ворочаться! Денис побежал без оглядки, словно за ним волки гнались.

Бежал Денис опрометью до самых Тверских ворот. А тут остановился дух перевести, смотрит — кружало,[44] а в кулаке у него два алтына поповских зажато. Он не утерпел, зашел, спросил себе чарку водки и духом выпил. Немного от сердца отлегло. А все-таки вспомнил поповы слова, заплатил деньги и пошел. Только отворил дверь, — глядь, прямо на него идет хозяйская дочка, Олена Иванова. Ведь вот грех! Олена Иванова идет, в землю глядит, и не заметила бы. Да надо было пьяному из кружала как раз ей под ноги выкатиться. Она голову подняла да прямо на Дениса и глянула.

Узнала ведомо.

Денис, как ошалелый, кинулся назад в кружало и прямо за стойку, к целовальнику.

— Пусти, Христа ради, двором пройти!

Целовальник к таким делам привычен. Мало ли от кого человеку прятаться доведется. Провел его через заднюю избу во двор и дорогу указал.

Дьяк Алмаз Иванов получил из Смоленска опросные листы, прочитал и прочь кинул.

— Надо было дьяку грамотку написать, — подумал он. — Вишь, воевода там дурак. Пошто Ивана Баранникова к обыску допустил. Ведомо, он всех и научил. Зови сюда Емельку Кривого. А Ондрейку да Афоньку ученика, да Феклицу-горбунью привесть, да не разом пускать — я скажу.

Стрелец ввел за рукав рваного армяка Емельку. Правого глаза у него совсем не было. Впадина одна осталась, красная. Зато левый смотрел за оба — быстро и зорко.

— Говори, Емелька, что про Ондрейку Федотова ведаешь, — сказал дьяк Алмаз Иванов.

— Ондрейка, — заговорил сиплым голосом Емелька, — злой колдун, и я все его волшебство ведаю.

— Чего ж ты ране про то не довел? — спросил Алмаз Иванов. — Ведаешь государев указ — на колдунов да на ворожей доводить без задержки.

— Ведаю, государь, да Ондрейка велел мне с великою пригрозою про то не сказывать. Сулил: как де я одно око из тебя вынял, так и душу из тебя выму.

— А как он глаз у тебя вынул? — спросил дьяк.

— Не сам, государь, а бес. Велел он мне, Ондрейка, зелье свое колдовское мешать, кое он в ночи варивал. А сам стал приговаривать: «Бес Нарадил да бес Сатанил, слуги верные, явитесь ко мне…» — тут я пест бросил и в ноги ему кинулся: — Отпусти, молвлю, Ондрей Федотыч, душу на покаяние. — А он: «Сиди де, околев, — не твое то дело. Мешай, знай, да, мотри, голосу не подавай». А сам наговаривает. А как бес в трубу шарнет, я и вскричал не своим голосом и на земь пал. А бес ко мне, да лапой меня по роже, да когтем глаз мне и выдрал. Тут я вовсе обеспамятел. Очкнулся уж по-за избой, в канаве, меж кустов. То, ведомо, Ондрейка меня выволок.

— Скажи-ж ты про то Ондрейке с очей на очи.[45] И как он порчу на людей напускал и кого до смерти умаривал. — Веди-ко сюда Ондрейку, — сказал дьяк приказному ярыжке.

Андрей переступил порог. Красный кафтан на нем весь продрался. Увидел Емельку, отворотился и глядеть не стал.

— Говори, вор Ондрейка, — крикнул на него дьяк, — каким обычаем ты бесов вызывал и на Емельку напускал, что ему бес глаз выдрал?

— Не было того, государь, — сказал Ондрейка тихо. — Не ведаю я, как и бесов-то вызывать. Шибко вино пил Емелька. Какой ему бес глаз выдрал. Сам опился да в канаву повалился, на сук глазом-то и напоролся. Я же и лечил.

— Лечил! Дался я тебе! — крикнул Емелька с сердцем. — Ведаю я твою лечбу. Извел бы меня, как Мелеху кузнеца.

— Пошто клеплешь? — прервал его лекарь. — Мелеха от мертвой животины занемог. Кожу сдирал да руку порезал. От того и помер.

— Брешет он, государь, — сказал Емелька. — Перст единый кузнец порезал. С того бы не помер. Ондрейка злобу на его имел, вот и напустил по ветру. Многих людей вор Ондрейка по Смоленску извел.

— Не слухай ты его, государь, — взмолился Андрейка. — Пьяница он, Емелька, вор и бездельник. Я про то князю Черкасскому довел. Тот его с полка и сместил. С той поры он на меня злобится.

— То он брешет, государь, — заговорил снова Емелька. — Ондрейку самого князь Черкасский с полка сместил, как по Смоленску гул пошел: — Ондрейка-де людей портит да умаривает.

— Не было того, государь, — сказал Андрей. — Шлюсь на смольчан. Вели их опросить, государь.

Не знал Ондрейка, что уже был опрос смольчанам, и опросный лист у дьяка на столе лежал, он тот лист незадолго сам читал. Да не хотел Алмаз Иванов про то говорить. А тут как раз подъячий вошел и ему что-то на ухо пошептал.

— Пошто мне к ему итти? — сказал дьяк. — Веди его сюда.

Подъячий отворил дверь и махнул кому-то.

На порог ступил поп Силантий. Завидя Ондрейку, он, было, назад подался, да раздумал, перекрестился и дьяку поклон отдал.

— До тебя я, Алмаз Иваныч, — начал поп степенно. — Грамотка ноне из Смоленска пришла не то Ондрейке, не то жонке его, Олене, от родителя Оленина. Вот я и принес тебе. Може, и на пользу Ондрейке будет. Сам то я не чел. — И поп хитро посмотрел на дьяка.

— Ну, ну, давай! Чти грамотку, Бориско, а я послухаю, — сказал Алмаз Иванов подъячему.

Подъячий начал:

«Олена Иванова, здравствуй о Христе и буди хранима Богом. Поехал на Москву мой человек, прикащик, Денис Клочков. А как он тебе грамотку мою принесет, а ты вели его накормить, потому что он добрый человек. И он тебе про меня и про робят все скажет. От меня тебе, Олена, поклон. А про твою беду я ведаю. А у нас тут Емелька про Ондрейку твово то̀ наговорил, что и невесть что. А я снес дьяку почесть, чтоб он про то на Москву не довел. А тот дьяк вышел плут и мошенник, и зря я ему полтину дал. Потому, как того Емельку велено на Москву привезть. И он там, Емелька, Ондрейку в конец сгубит. Кабы я был на Москве, я бы все то дело справил. А ты, Олена, хошь ты и баба, а ты не скучь,[46] хлопочи об хозяине. Опричь тебя некому. Однаконечно, бы нам проведать, хто на Ондрейку доводит и показывает. И ты испеки блинков да пирошков и налей по маленьким скляночкам водочки, да тем людям посылай, да почаще, чтобы они до Ондрейки добры были. А наипаче дьякам да подъячим почаще челом бей, да почесть носи. Все дело дьяки да подъячие вершат. Куды захотят — туды и поворотят…»

— Вишь ты, как рассказывает, — сказал дьяк, — ну, погоди он… Чти, Бориско.

— «… ты за почестью не постой, — читал подъячий. — Я тебе денег десять рублев посылаю с тем Денисом Клочковым. И еще грамотку я пишу Пахому Терентьеву. У его всякий запас есть — и седла, и узды добрые, и вся снасть. Пусть он тебе того товару даст за мой счет. А ты тем товаром старшему дьяку челом побей…»

Дьяк крякнул и поерзал по лавке. — Вишь, расстарался поп, — подумал Алмаз Иванов. — Помалкивал бы лутче до времени, толстобрюхий. Не миновала бы меня почесть.

— «… Пусть он, дьяк, до Ондрейки добр будет, — читал Бориско. — Я и за иное что не постою и денег еще пришлю. А ты мне все тотчас отпиши. И у кого Ондрейка лечивал, ты к тем беспрестанно ходи и челом бей, чтоб они про Ондрейку не показывали, каким обычаем он их лечивал, зельями там, аль бо шептами. И блинков и пирошков им тоже носи. А купи ты мне в Щепетильном ряду[47] золотного кружива, на новом кафтане рукава обшить, как у свата Акима на том кафтане, что на Троицу надевал. А с тем тебе от меня, Олена, поклон. Буди здрава и Богом хранима. А ты не реви, а лутче дело справляй. А у нас тут посацкие люди, кто и знал что, помалкивают. Только Емелька все дело спортил. Ты, мотри, Афоньку, Ондрейкина ученика, улести, чтоб он чего не напутал…»

Тут уж дьяк больше не выдержал. Он давно уже ерзал по лавке и на Ондрейку сердито поглядывал, а тут и слушать дальше не стал. Как крикнет:

— Вишь, как ловко пристроили! И посацких людей улестили, и послухов[48] тож! Ну, Ондрейка, кланяйся тестю! Все ваши воровские умышления на свет вывел. Ныне ж боярину доведу. Беспременно князя Одоевского допросить надо. Его чай не накупишь.

Ондрейка хотел заговорить, но дьяк не дал ему и слова вымолвить.

— Ладно, нету у меня времени твою лжу слухать. Ужо на дыбе лутче все скажешь. Бориско, послать стрельцов тотчас Олену Иванову забрать, да Прошку квасника. Зря мы их домой отпустили. Вишь Олена их там обхаживает. Пущай путче за караулом поживут.

— Ну, а деньги, десять рублев, где? — сказал дьяк попу, когда подъячий вышел.

— Не чел я грамотки той, — сказал поп, оглянувшись на Ондрейку, — не ведал, что про деньги там писано. Невдомек было посланца то поспрошать.

— А посланец где?

— И того не ведаю. Подал он мне грамотку, велел Ондрейке отдать, а сам слова не молвил, бежать кинулся. Так я полагаю, али не в себе малый, али упился — прости господи согрешение мое. Сам ноне вижу — прост я больно. Надо бы малого придержать.

Дьяк недовольно крякнул. — Ну, и поп дался!

Олена Иванова, как встретила Дениса Клочкова, так скорей домой пошла и спросила квасника Прошку, не бывал ли у нее со Смоленска человек. Прошка сказал, что такого человека не было. Заходил к нему сват, квасу боченок купить, так то не со Смоленска, а…

Олена Иванова слушать его больше не стала, побежала скорей к Пахому Терентьеву в Китай-город. Не бывал ли Дениска у Пахома. Но и там Дениса не было.

Посудили они с Пахомом, что за притча, с чего Денис от нее бежать кинулся.

— Не иначе, — сказал Пахом, — как он, вор и бездельник, казну пропил, что ему сват для тебя дал, вот и хоронится. А мы про то свату доведем. Я ноне в Смоленск малого с товаром посылаю. Садись, пиши батьке грамотку.

Олена письмо написала и пошла домой.

Только в ворота вошла, смотрит, во дворе стрельцы и подъячие из Приказа.

Сердце у Олены упало. Какая еще новая беда? Хотела было назад в калитку шагнуть — да куда! Стрельцы уж к ней бегут, за руки хватают.

А тут из подклети два стрельца Прошку вывели. Хозяйка его за ним бежит, ревет. Погнали ее назад в избу стрельцы. Не велел дьяк приводить.

А Прошка ничего, идет себе, ухмыляется. Без него, небось, дело не обойдется! А ему — что ж? Худа ему никакого в Приказе не сделали, поговорили, да и домой отпустили. А квас-то потом как шибко пошел! Каждому охота послушать, как квасник про колдуна рассказывает. Там-то в Приказе он спервоначалу всего и не припомнил. А как добрым людям рассказывать стал, много еще чего про Ондрейку надумал.

Пока до Приказа шли, Прошка все руками разводил, да бормотал что-то про себя — вспоминал, чтоб опять чего не забыть.

У самого Приказа попался им навстречу поп Силантий. Посмотрел на Олену и головой жалобно покачал. Олена ему низко поклонилась. Поп до нее добр всегда был.

Вошли в Приказную избу. В первый раз еще Олену туда впустили. Приказные все злые видно, и не глядят. Старший дьяк нахмурившись сидит, пишет чего-то. А в углу-то — ох, матерь божия! — Ондрейка ее связаный стоит. Худой-худущий. Кафтан грязный, изодранный. А ведь справный был, как провожала его.

Как увидел Ондрейка Олену, так и кинулся к ней. Не то плачет, не то смеется. Но стрелец живо его отдернул.

Алмаз Иванов глаза поднял, велел Олене от мужа подале встать. И Афоньку в палату позвать приказал, да и Феклицу тоже.

На квасника дьяк и не взглянул. А тот на месте не стоит. Так и подмывает его все рассказать, что он, как шел, надумал. Вот жалко лишь, что боярина нет.

А тут, словно по его хотенью, дверь с улицы распахнулась, и вошел сам боярин Юрий Андреевич Сицкий.

— Пошто кликал меня, Иваныч? — спросил боярин. — Аль новое что сыскал?

— И то новое, боярин. Почитай, ин, коли охота. Грамотка из Смоленска, да допрос, что я Емельке, — что из Смоленска прислан, — учинил. А я тем времем других поспрошу.

— Ну, Прошка, чего рот разеваешь, — сказал дьяк кваснику. — Говори, коли что про Ондрейкино колдовство ведаешь.

— Ведаю, государь, все подлинно ведаю. Запамятовал тем разом, не поспел сказать. Как мне не ведать! Опричь меня никто, почитай, того и не ведает.

— Ну, коли ведаешь, так и сказывай. Зря не мели. Видал, как Ондрейка ворожит, бесов скликает?

— Видал, государь. Как не видать! Вот в ночи, как почнет Ондрейка бесов скликать, да как они к ему налетят, да как почнут по горнице скакать. А мне в подклети чутко, как они гомонят, да топотят. А я вверх-то заберусь, да в щелку-то и подглядаю. А беси зеленые, да рогатые, да хвостатые! Полна горница. И ведьмы с ими в ступах да с помелами. А зубам-то беси те ляскают, а пламя-то из ротов так и шибает. Я так с лестницы-то кубарем и скачусь. Вот и старуха моя…

— Ахти, страсти какие!.. Пережечь тебя надвое! — вскричал боярин. Он оставил грамоту и с любопытством слушал Прошку. Даже глазки заплывшие открылись.

Но дьяку Прошкин рассказ не очень понравился.

— А для какой справы[49] Ондрейка тех бесов скликал? Чай, не для пляски? Сказывай, напускал он тех бесов на кого, али как?

— Напускал, государь, напускал, — с охотой заговорил Прошка. — Возьмет какого беса и тотчас напустит.

— Да как напускал-то? Ведаешь? приговаривал, чай, что.

— Приговаривал, — повторил квасник, не так бойко. — Как не приговаривать? Только вот малость запамятовал, как он приговаривал-то. Дай срок…

— Государь, батюшко, — сунулась вдруг горбатая старушонка Феклица. До той поры она стояла в углу, никто об ней и не вспомнил. — Дозволь, государь, я тебе подлинно скажу, что вор Ондрейка приговаривал.

— Говори, коли ведаешь.

— «Стану я, не перекрестясь, выду я, не благословясь, пойду я на море-окиян. Есть на море-окияне лежит бел горюч камень. На том камени стоит дерево суховерхое. И как то дерево сохнет, чахнет, так бы раб божий какой сохнул да чахнул». На кого так по ветру напустит, тот враз и зачахнет. И то он все сказывал, как на костях ворожил. У его, государь, завсегда в горнице человечья кость припасена была.

— Государь, — выступила вдруг Олена, — дозволь и мне слово молвить. — Феклица та сама ведомо ворожея. То она и приговоры борзо сказывает. Клеплют они, государь, на Ондрейку.

— Не любо, Оленка, как послухи на мужа доводят! — злым голосом сказал дьяк. — Не поспела, знать, блинками да пирожками их употчивать.

— Пошто, государь, потчевать? Мы не так богаты.

— Батька казны пришлет. Он у тебя богатей. Молчи лутче, Олена. Нет тебе веры.

Олена посмотрела на мужа, но тот отвел глаза в сторону. Не мог он ей сказать, про отцовскую грамотку.

— Не меня, так Афоньку спроси, государь, — сказала Олена. — Он ведает, ворожил ли Ондрейка.

— Ин, будь по твоему слову, — согласился дьяк. — Подь сюда, Афонька. Сказывай, колдовал ли тот вор Ондрейка. Аль ты за его порукой, что не ворожил он и порчи на людей не насылал?

Глянул дьяк на Афоньку, тот весь так и задрожал, даже зубы во рту застучали.

— Государь милостивый! — взмолился он. — Сирота я бесталанный! Помилуй ты меня, холопа твоего! Не вели казнить!

— Как все подлинно скажешь, как попу на духу, так и не казнят тебя, — сказал Алмаз Иванов.

— Все скажу, государь милостивый! Как на духу, — торопился Афонька.

— Ну, говори. Ворожил Ондрейка, порчу насылал, зелье колдовское варивал? Кости человечьи у себя в горнице держивал? — спрашивал дьяк.

— Варивал, государь, зелье. Не сказывал мне в те поры, что колдовское. Кабы ведал я, ох, и к печи б не подошел. — Афонька задергал руками, да они были крепко связаны. Слезы так и бежали у него по лицу. — Помилуй меня, государь!.. И кости человечьи у его, государь, были. Ворожей он, государь. А меня по неразумию моему… Как я сирота горький…

Алмаз Иванов опять начал сердиться.

— Сказывай, какие наговоры Ондрейка приговаривал, как порчу насылал, — сказал он.

— Скажу, государь, не гневись лишь. — Афонька еще сильней задрожал. — «Стану я… на дерево… горюч-камень… Пойду я… на море-окиян… И как оно сохнет, чахнет… Помилуй, государь, запамятовал я…

— Ладно, — сказал Алмаз Иванов. — А то памятуешь, что те наговоры Ондрейка приговаривал, как зелье варил, да порчу насылал?

— Памятую, государь, памятую…

— Афонька! — крикнул вдруг Ондрейка. — Побойся ты бога!

— Молчи, вор Ондрейка, — закричал на него дьяк. — Ведаем мы ноне про все твое ведовство и колдовство. И про смертное убойство ведаем. Не поспела, знать, твоя жонка послухов накупить. Сыщем и про твое умышленье на государское здоровье. Быть тебе, Ондрейка, в срубе сожженным. — Бориско, — обратился дьяк к подъячему. — Всех приводных людей за караулом держать. Домой никого не пущать.

— А квас-от мой, государь, как же?.. — крикнул было Прошка, но стрельцы уже гнали всех в заднюю дверь.

— Чуешь, Юрий Ондреич, каков малый-то! — сказал дьяк, как за приводными людьми закрылась дверь. — Горюном прикинулся, а выходит самый злой вор и богоотступник. И убойца смертный! А у князь Никиты-то Одоевского с им добрая по̀знать была. Я для князя опросный лист приготовил. Когда государь назначил боярам допрос ему чинить?

— А я, Иваныч, тово, путем-то государя не спрошал. Смутен больно ноне государь. Да ты не сумлевайся. Ноне же поговорю государю. Завтра аль бо после завтрава и позовем князь Никиту. И тебя я в те поры вверх[50] возьму.

— И Фынгаданова дохтура допросить бы надо поскорея для того, как Ондрейка на государское здоровье умышлял.

— Про дохтура-то я сказывал. То не ближний боярин. Государь дозволил Фынгаданова в Приказе допросить. Тебе лишь молвить запамятовал я.

— Ин ладно. Допрошу немца, Юрий Ондреич, и тебе доложу.

На другой день дьяк Алмаз Иванов позвал в Приказ доктора Фынгаданова.

Доктор немец, хоть и не мало лет в России прожил, а говорить по русски не научился. Все с переводчиком ходил. К каждому немцу доктору такой переводчик назначался, толмачем назывался, из русских, да только языку немецкому наученый. Правда, понимать-то доктор по русски понимал не плохо, а говорить сам не мог.

Фынгаданов (фон Гаден) был доктор ученый. Во дворце лечил. Не самого царя Алексея Михайловича, а детей царских и царицу первую Марью Ильинишну. Вторая, Наталья Кирилловна, молода еще была, не хворала.

Росту Фынгаданов был высокого, сутуловат только немного, волосы рыжие, а усы и борода сбриты. Вошел он в Приказ, точно в гости, кивнул дьяку, сказал: «Guten Tag»[51] и что-то переводчику заговорил.

— Фридрих Карлович, — сказал переводчик, — просит спрос учинить поскорея. Надобно ему в Оптекарский приказ итти, травам каким-то испытанье делать.

— Вишь, какой прыткий! — сказал дьяк: — вызван он сюды по государеву указу ответ держать. Дело важное. Государево слово сказано. Спроси ты его, ведает он Ондрейку Федотова, лекаря и давно ли, нет ли?

Доктор Фынгаданов головою закивал и сразу что-то заговорил толмачу.

— Лекаря того, Ондрея Федотова, доктор давно ведает, — сказал толмач. — С той поры, как лекарь Федотов в Оптекарском приказе учеником был. У его-де, у Фынгаданова, лекарь Федотов и лекарской науке обучался. Ондрей Федотов лекарь добрый.

— Вишь ты! — ученик его, — сказал дьяк, нахмурясь. — То-то он его и хвалит.

Доктор опять что-то живо заговорил.

— Чего он лопочет? — спросил дьяк.

— Говорит, всякие, мол, ученики бывают. Русские-де в науке мало понимают. Иные ученики сколь много лет учатся, а толку нет. А Федотов-де, лекарь ученый, добрый лекарь.

— Вишь, нашел себе Ондрейка заступу! А пошто он Ондрейку вверх, в государынины хоромы водил и государских детей ему показывал?

Фынгаданов отрицательно замотал головой и сказал сам:

— Нэ било. Дворес нэ водиль.

— Вишь, — не признается! А нам про то, дохтур, подлинно ведомо, — сказал дьяк прямо Фынгаданову. — Государево слово сказано. А как будешь ты, дохтур, от того отрекаться, так отправим мы тебя в Пытошную башню. И будут тебя там пытать. Небось тогда и по русски заговоришь, немец!

Доктор руками всплеснул, сердито захохотал и что-то заговорил по немецки, строго так, даже ногой притопнул.

Переводчик помялся немного, в затылке почесал, но Фынгаданов еще что-то ему сказал, и он тогда заговорил:

— Сказывает дохтур, что, мол, ты это зря про пытку. Он-де, цесарского величества подданный, и пытать-де его не мочно, а коли ты с пригрозою молвить ему будешь, он сказывать не станет, и великому государю на тебя доведет.

— Вишь ты, норовистый какой! — удивился Алмаз Иванов. — Ну, да ин ладно. Не об ем спрос. Сказывай, дохтур — нам про то подлинно ведомо, — пошто ты того лекаря Ондрейку к царице Марье Ильинишне водил, в те поры, как царевич Симеон Алексеич живой был? А тот Ондрейка на царицу Марью Ильинишну да на царевича Симеона Алексеича по ветру напустил и след их государский вынял. А с того самого наговора царица Марья Ильинишна занедужила и царевич тож. А там царицы и не стало, а спустя малое время и царевич, Симеон Алексеич, помер. А приключилась им смерть с того, что тот Ондрейка, колдун и чародей, на их след пеплу чародейного сыпал. А тот след ты Ондрейке указал.

На тот раз доктор видно не понял слов дьяка, хоть и слушал его хорошо. Толмач должен был ему все перевести.

Пока переводчик говорил, Фынгаданов не один раз фыркнул и плечами пожал. А потом быстро заговорил по немецки.

— Дохтур говорит, — сказал толмач, — что царица Марья Ильинишна померла от огневицы. Приключилась у ней, как царевна Марья Алексеевна родилась. А царевич, Симеон Алексеич с роду здоров не бывал, все ножками маялся, и вылечить-де его никак не мочно было. Сам он, дохтур, и лечивал его и другие дохтура, немцы же. И про то про все в Дворцовом разряде писано. А про порчу-де и наговоры на след, так то, мол, все бабьи сказки.

Фынгаданов еще что-то сказал и толмач нехотя прибавил:

— И тому, мол, верят едино лишь дураки.

— Русски! — крикнул Фынгаданов. — Russische Narren![52] — повторил он по немецки.

— Про то спросу не было, — с обидой сказал дьяк.

— А вот пошто ты, — обратился он к доктору Фынгаданову, — того Ондрейку вверх к царице Марье Ильинишне водил и царевича Симеона Алексеича ему показывал?

Фынгаданов на минуту задумался, а потом вдруг хлопнул себя по лбу, рассмеялся и заговорил, стукая правой рукой по ладони левой.

— Дохтур говорит, — сказал толмач, — что, мол, царевич Симеон Алексеич родился в 173-м году[53] (1665) помер в 177-м (1669), алекарь-де Ондрей Федотов посылан в полк много ране, как царевич не родившись был, а на Москву воротился лекарь тот, когда и царица Марья Ильинишна и царевич Симеон Алексеич померши были. Дохтур Фынгаданов не мог-де тому лекарю Ондрейке Федотову царевича Симеона показывать, когда того лекаря в те поры и на Москве не было.

— Скажи ты ему, — быстро заговорил дьяк, — что, може, он про то запамятовал, в кую пору тот лекарь в полк посылан был и коли́ он на Москву возворотился.

Фынгаданов сейчас же заговорил в ответ и толмач перевел:

— Про то про все в Оптекарском приказе подлинно писано и можешь ты сам досмотреть, когда хошь, а он про то верно знает.

Дьяк недовольно крякнул и сказал, что больше ему дохтур ни по чем не надобен. Может он идти в Оптекарский Приказ. А когда придет до него нужда, дьяк за ним снова пришлет.

Доктор поклонился, сказал: «Guten Tag»[54] и быстрыми шагами вышел из Приказной избы вместе с переводчиком.

— Вишь, чортов немец! — сказал с досадой дьяк Бориске подъячему. — И страху на их, нехристей, нету. Дал им великий государь волю. Ободрать бы его кнутом, небось не так бы заговорил!

— А ведь как подвел-то немец, Алмаз Иваныч, — сказал Бориско. — Будто и впрямь не мог Ондрейка на царевича да на царицу матушку порчу напустить.

— Ну, ты, помалкивай, покуль не спрошен, — сердито оборвал его дьяк и стал разбирать бумаги.

Вдруг дьяк быстро поднял голову и крикнул подъячему:

— Бориско, беги живой ногой за немцем, вороти его. Скажи — беспременно в Приказ требуют. Скорея!

Бориско стрелой вылетел из избы.

Дьяк поспешно разбирал бумаги и наконец вытащил ту, какую ему надо было. Он положил ее сверху на стол, а сам встал и забегал по горнице.

Скоро на лестнице раздались шаги. Дверь распахнулась, показался сердитый немец, а за ним Бориско и переводчик.

— Nun, was denn noch?[55] — заговорил Фынгаданов и прибавил по-русски: — Нэ имей времья.

— Ладно, ладно, знаем, — сказал дьяк. — А вот ты мотри бумагу. Ты што-ль писал? — и, чтоб понятней было, дьяк ткнул пальцем в бумагу, а потом в грудь доктору.

Читать по-русски Фынгаданов умел. Он быстро посмотрел бумагу и кивнул головой. — Nun, ja, ja, das hab ich geschrieben[56] ответил доктор и ткнул в свою подпись…

— Ага, признаешься! Стало быть, зелье то отравное? Яд? — спросил Алмаз Иванов.

— Яд! — повторил Фынгаданов.

— Ну, а ведаешь, кто то зелье делал? — опять спросил дьяк. Глаза у него так и поблескивали.

Фынгаданов отрицательно покачал головой.

— Твой лекарь любый-то и делал, Ондрейка Федотов! — сказал дьяк с торжеством. — И дал того зелья младенцу испить, князь Одоевского мальченке. А с того зелья младенец-то и помер.

— Mein Gott![57] — вскричал доктор. — Das kann nicht sein![58] Нэ мошет бить!!

— Вот тебе — и нэ может бить! Отравил младенца лекарь-от твой хваленый. Убойца он, а не лекарь! Пытать его будем, а там в срубе сожжем! — прибавил дьяк с злобной радостью. — Можешь итти, немец, не надобен ты мне боле.

Доктор давно не слушал дьяка. Он стоял, глядя прямо перед собой и бормотал что-то по-немецки. Наконец переводчик дернул его за рукав и потащил к двери. Фынгаданов пошел и даже «Guten Tag» забыл сказать.

Боярыня Авдотья Ермиловна Одоевская словно не в себе. Ходит по горницам — места не найдет. Сегодня по указу великого государя бояре чинят допрос князю Никите Ивановичу. И за мужа боярыне боязно, и еще другая на сердце забота. Носит она в руках скляночку, небольшую. То в повалуше на стол боярина поставит, сама уйдет. То назад прибежит, схватит к себе унесет.

Тянется время, нет ему конца.

Наконец заскрипели ворота. На дворе лошади копытами застучали. Боярин во дворец верхом ездил. Вот и по лестнице подымается боярин. Изо всех она его шаги отличит. Грузно ступает хозяин. Не весел, видно.

Авдотья Ермиловна встала навстречу, а про скляницу и забыла, держит в руках, к груди прижимает. Смотрит на мужа, а спросить не смеет.

— Ну, Овдотья Ермиловна, — сказал боярин, садясь на лавку. — Сколь много от того лекаря горя я принял. Иванушку, злодей, извел, а меня под гнев великого государя подвел.

— Зело добр завсегда был до тебя государь, Никита Иваныч. Неужели шибко прогневался? Что же молвил-то тебе государь?

— Не видал я ноне великого государя. Не изволил сам меня спрашивать. Сказывают, не может государь сам дела вершить. Царевич, Федор Алексеич, больно недужит. Скорбен государь.

— Ну, а бояре?

— Что бояре? Стрешнев Иван Федорович, ведомо, друг, не выдал. А иные рады ближнему боярину ногу подставить.

— А спрашивал кто? Сицкий?

— Сицкий што. Сицкий глуп. Все дело вершит дьяк Алмаз Иванов. Хитро статьи опросные списал. Все норовил из свидетелей в ответчики меня оборотить. Пытал, давно ли по̀знать у меня с тем лекарем. И кто меня с им свел. И по̀часту ли у меня бывал. И каким обычаем лечивал. И говорил ли я великому государю про того лекаря. И ведал ли я в те поры, как у государя милости для того лекаря просил, что лекарь тот колдун и ворожей.

— Ах, он бездельник! Да как он смел!

— Ништо, Ермиловна. Я ведь не Сицкий. Дураком меня никто не лаял. Да и не сильно пуглив. Особливо, как сердце во мне всколыхнется. А уж так во мне сердце на того лекаря расходилось. С роду никто меня так в обман не вводил. Кажись, своей рукой бы его убил.

— Ох, Иваныч, пошто так гневаешься? Неужли не пожалел ты Ондрейку?

— Что ты молвишь, Ермиловна? Сама ж его нехристем звала. Молвила, что обошел меня лекарь тот. Не мимо молвится, что бабий волос долог, да ум короток. Жалостлива больно! Думаешь, меня бы помиловали, кабы я ведомого колдуна оправлял? Убойцу смертного? Аль забыла, как он, душегуб, Иванушка нашего отравным зельем уморил!

Боярыня вдруг зашаталась и упала на колени, а в руках все ту же скляницу держала.

— Государь мой, Никита Иваныч! — зашептала она. Голосу вдруг не стало. — Виновата я перед тобой! Мой грех великий! Казни ты меня, окаянную. Я Иванушку погубила!

— Ермиловна, матушка! Христос с тобой! — вскричал боярин, подымая жену. — Видно, у тебя с горя разум помутился. Какое ты слово молвила? Полно-ко ты, полно! Аль я тебя, свет мой, не ведаю?

— Вон, вон она, государь, — не слушая мужа, говорила боярыня, и все протягивала ему скляницу с красным питьем. — Вон питье, что лекарь Иванушке дал. Схоронила я его, окаянная. А после и сама сыскать не могла. Не лекарево ты зелье в Оптекарский приказ отослал, государь.

— С нами крестная сила! — вскричал боярин. — Ермиловна! В толк не возьму, что ты молвишь. Лекарского питья не давала ты Иванушке? Свое, стало быть? Не может того статься! Свое детище рожоное! Ох, Ермиловна, что будет-то с нами!

— Не то, государь. Послухай ты рабу свою, — заговорила боярыня немного погромче. — Не сама я отравное питье Иванушке сделала. Такого греха смертного нет на мне.

— Пошто ж пугаешь так меня, Овдотья Ермиловна? Грех тебе!

— Постой, государь. Дай слово молвить. Ох, боязно мне! А нету моих сил дольше грех свой таить. Слухай, государь, а там казни меня, окаянную. Не верила я тому лекарю николи. Изболело сердце мое за Иванушку. Думала, обошел тебя тот лекарь. Вот и велела я покликать бабку тут одну, ведущую, Ульку. Пустила я ее к Иванушке, от тебя таясь. Она молитвы над им читала, а лекарского зелья давать не велела — изведет-де нехристь младенца. Дала своего, белесова такого. Тем питьем я Иванушку, голубя моего, и напоила, окаянная! А лекарево — схоронила. А в ту ночь Иванушки и не стало.

— Так это я то̀ зелье, ведуньино, в Оптекарский приказ посылал?

— То, Иваныч, бабкино.

— И ты ведала, что не лекарево зелье посылано, и слова не молвила? Ну, Ермиловна…

— Не ведала, государь, богом клянусь! Не видала я, кое ты зелье взял, а спросить не смела. Нигде лекарева питья сыскать не могла. Думала, ты его взял. Сама-то я в ту пору, как неживая лежала. А ныне, как ушел ты на допрос, спокою мне не было. То в одну горницу пойду, то в другую. Будто, кто меня толкает. К Иванушкиной лавке подошла. Гляжу вдруг. На поставце, что в головах у его стоял, в уголку в самом, по-за укладкой, где его крестики, да рубашечка крестильная, гляжу, там и стоит сея скляница. Видно, кто мне глаза отвел, что я ране глядела да не видала… Облегчила я свою душу, перед тобой, Никита Иваныч. А только нет мне прощенья на сем свете. Дитя свое рожоное погубила я, и тебя, государь, обманула. И лекаря того на казнь отдала. Хоть и нехристь он, а в крови Иванушки неповинен. Ведаю я, государь, не захочешь ты на позор меня отдать. Отпусти меня, Никита Иваныч, в монастырь. Буду я там по гроб жизни грех свой великий отмаливать.

Боярин сидел молча. Не мешал боярыне говорить и с колен ее не подымал.

Авдотья Ермиловна ударилась об пол головой, да так и осталась лежать, не поднимая лица.

— Шибко ты меня обидела, Овдотья Ермиловна, — заговорил, наконец, боярин. — Да и тебе, ведомо, не легко. Ну, Иванушка, света нашего, не вернуть. Видно, на то была воля божья. А нам с тобой не стать расставаться. Погоди, дай срок, подумаю я, не можно ль тому лекарю какую помогу сыскать, чтоб сердце твое облегчить. Вставай, ин, Ермиловна. Ляг лутче на лавку, полежи. А я в повалушу пойду.

Всю ночь боярин князь Одоевский глаз не сомкнул. Редко с ним такое бывало. Никак он придумать не мог, как быть. И лекаря Ондрейку ему жаль. И жену выдать никак невозможно. А мимо жены не выйдет. Не Ондрейкино зелье — так кого же? Кто мимо матери к младенцу доступ найдет? Либо сама мать дала, либо кого допустила. «Эх, бабы! — думал боярин с горестью. — Душу бы отдала и за сына, да и за меня то ж. Ан вишь, какую кашу заварила. А я расхлебывай. И откуда она бабку ту достала, забыл поспрошать. Ну, да ин так тому и быть. На что еще людей оговаривать. Будет. Ведь вот, дала б того лекарева питья, може, и мальченка жив бы был. Эх!»

Но тут вдруг боярин другое подумал. А ну, как и то зелье, что лекарь дал, тоже отравное? Ведь его-то он не посылал на осмотр.

«Ладно, — решил он, — ране чем каяться, да лекаря обелять, схожу, ин, сам в Оптекарский приказ с тем питьем. Пущай досмотрят».

Не сказав жене, боярин наутро собрался, велел лошадь оседлать, взял скляницу и поехал в Приказ. Пущай доктор Фынгаданов и лекарево питье испытает, — думал он.

Доктора Фынгаданова боярин Одоевский хорошо знал, не раз во дворце встречал. Фынгаданов ему и Ондрейку лекаря указал. Не хотелось боярину у немца лечиться. Не то что не доверял ему, да не способно все через толмача разговаривать. От того и не попенял он доктору, как беда над ним стряслась. Ты ему по своему говоришь. Он и понимает будто, а сам залопочет — и не поймешь ничего. Бог уж с ним!

Боярина Артамона Сергеевича Матвеева, что в ту пору Оптекарским приказом ведал, в палате не было, а дьяк, Нечай Патрикеев, на месте сидел, за столом.

Дух в Приказе нехороший. Как вошел князь Одоевский, так и обдало всего. Вроде, как, когда Иванушка болен лежал, а лекарь его лечил.

Как завидел дьяк боярина, Никиту Ивановича, тотчас встал и с почетом его принял. Боярин и рад был, что Артамона Сергеевича не оказалось. С дьяком-то попроще.

— Вишь ты, Нечай Патрикеич, дело какое вышло, — начал он. — Присылал я тут скляницу с зельем, что после Иванушки моего осталось, чтоб у вас тут дохтура досмотрели.

— Памятую, Никита Иваныч, памятую. Грех-то какой! Зелье-то отравное вышло.

— И то грех, Нечай Патрикеич. — Вот я ноне и пришел до тебя. Пособи ты мне, будь другом.

— Ты про што, князь Никита Иваныч?

— Да вишь ты, Нечай Патрикеич, проруха тут вышла. Не то̀ я тем разом зелье прислал. А то̀-то — вот оно. — И боярин вытащил из-за пазухи скляницу, обернутую в красный платок.

Дьяк смотрел на него и, видно, ничего не понимал.

— Вот она и просьбица моя к тебе. Вели ты сие зелье дохтурам осмотреть и подлинно дознать — доброе ль то зелье, аль вновь отравное.

Дьяк взял скляницу, будто с опаской, и хотел, видно, спросить что-то боярина. Но князь Никита только рукой махнул:

— Сделай милость, не пытай ты меня ни про што. Дай зелье дохтурам, и ответ мне принеси, а я тебе той службы во век не забуду.

— Ну, ин, будь по твоему, Никита Иваныч, хоть и не по указу то̀. Ты посиди тут покамест. А я дохтуров попрошу тотчас то зелье испытать.

Дьяк вышел в заднюю избу, а боярин сел к столу и задумался. Подъячие скрипели перьями, а меж собой разговоры вести при боярине не смели. Дьяк долго не возвращался.

Наконец дверь отворилась и вошел Нечай Патрикеич с той же скляницей. Питья в ней оставалось наполовину. В другой руке был у него лоскут бумаги. Лицо у дьяка было веселое.

— Ну, Никита Иваныч, — сказал он. — Слава господу, то питье доброе, не отравное. От его вреда не бывает, окромя пользы. Вот я тебе и бумагу тотчас дам, дохтура и подпишут. — Дьяк отдал подъячему принесенный лоскут и велел переписать.

— Ты что ж, боярин, смутен сидишь? — прибавил он, обернувшись к князю Никите Ивановичу. — Аль не рад, что питье доброе?

В ту минуту задняя дверь отворилась, и вошел доктор Фынгаданов. Увидев князя Одоевского, он подошел к дьяку и что-то спросил его.

— Князь Никита Иваныч, — неохотно заговорил дьяк. — Вот дохтур пытает, — пошто, мол, ты в другой раз зелье приносишь? Кое же ты младенцу давал? Коли сие, так он бы не помер. Кое ж лекарь-то ему, Иванушке твоему, делал?

— Молвил я тебе, Нечай Патрикеич, — заговорил боярин, — проруха тут приключилась. Лекарь-то, что Иванушку лечил, сие питье ему принес и дать велел. А ошибкой ему то зелье дали, что я впервой присылал.

— Отравное-то? Вот грех-то! С того сынок твой и помер? Ахти, беда какая! Как же то приключилось? — спрашивал дьяк.

Доктор Фынгаданов слушал во все уши разговор боярина с дьяком. Вдруг он прервал дьяка и зачастил по-немецки, громко и сердито. Он поднимал руки вверх, тряс головой, хлопал себя по бедрам, наконец, повернулся, вышел из комнаты и сильно хлопнул дверью.

— Вишь горячка, немец наш! — сказал дьяк с усмешкой. — Чисто порох!

— Чего он тут кричал-то? — неуверенно спросил боярин.

— Да, вишь, молвит, — у вас де лишь на Московии то̀ может статься, — объяснил дьяк. — Лекарь, мол, доброе лекарство дает. А ему веры нет — не дают, опасаются. А своим-де знахарям верют. А те, мол, болваны неученые, людей травят. На тебя тоже злобится немец. Ты, мол, на того лекаря напраслину взвел. А его за то казнить будут. А тебе, мол, и горя мало. Все, мол, русские так. Коли простой человек — так они-де его за скота почитают. И правды, мол, у русских нет… Сердитый немец! А государь его любит.

Боярин не сказал ни слова, только головой покачал. А дьяк, видя, что боярин молчит, не посмел ничего больше прибавить.

Подойдя к подъячему, Нечай Патрикеев взял у него готовую бумагу, подписал сам и велел подъячему дать подписать доктору Фынгаданову и аптекарю. Пока подъячий ходил, ни боярин ни дьяк не сказали ни слова.

— Вот, князь Никита Иваныч, — сказал дьяк, взяв подписанную бумагу у подъячего. — Тут написано: «Питье доброе. Трава рябинка, распарена в горячем вине. Ту траву дают пить теплую, когда у человека в гортани жабная болезнь».

— Вот-вот, так и лекарь молвил. Жабная болезнь у моего Иванушки была. Эх! — Боярин только рукой махнул и голову свесил.

Он сказал спасибо дьяку, завернул скляницу и бумагу в платок, положил бережно за пазуху и, понурив голову, вышел из приказной избы.

Пока до дома ехал князь Одоевский, большое он дело надумал. А что надумает боярин, то всегда сразу и исполнит. Совета ни у кого не спрашивал.

Прошел князь прямо к себе в повалушу и велел кликнуть дворецкого да ключника.

— Семеныч, — сказал боярин дворецкому, — пошли тотчас Антипку, али другого кого, в Красный Кут. Пущай там староста в хоромах окна да двери досмотрит, все ли в добром порядке, да печи протопит. А здесь вели княгинину колымагу выкатить да сам досмотри, в добром ли порядке, и возы тож. А ты, Григорей, повару вели пирогов подовых напечь поболе, да кур да уток нажарить. А Васильевне вели с девками шубы да всю рухлядь дорожную собрать да вытрясти.

— Дорога-то больно плоха, князь Никита Иваныч, — сказал дворецкий. — Аль княгиня матушка в путь сбирается? Первопутки бы лутче дождаться.

— Ладно, молчи, поколь не спрошен. Вели лошадь подать. Во дворец еду.

— Дозволь, князь батюшка, молвить, — заговорил дворецкий. — Княгиня велела, как ты домой будешь, ей поведать. Не пройдешь ли, мол, ты к ей в горницу.

— Скажешь княгине — вернусь со дворца, побываю, а тотчас не время.

Боярин быстро сошел с лестницы, во двор, сел на лошадь и поехал во дворец. Холопы бежали за ним по бокам лошади.

Царь Алексей Михайлович, вернувшись от обедни, прошел в свою опочивальню. В передней горнице толпились бояре, окольничьи и дьяки.

Князь Одоевский, как вошел в переднюю, поздоровался с боярами, подошел к царскому спальнику и спросил его, как нынче царевич Федор Алексеич, ночь провел и не пожалует ли великий государь его, Одоевского, к себе допустить, коли не сильно скорбен.

Спальник сказал, что царевичу будто малость полегче, а государя он пойдет спросит, допустит ли он князя Никиту Иваныча пред свои светлые очи.

Минуты три спустя спальник вернулся и позвал князя Одоевского к государю.

Царь Алексей Михайлович стоял у окна своей горницы и смотрел на Ивановскую площадь, где толпился народ, а у Земского приказа палач бил на козле кнутом кого-то. Приказного должно быть.

Завидя князя Одоевского, Алексей Михайлович отошел от окна, сел в высокое точеное кресло, обитое малиновым бархатом и милостиво кивнул на поясной поклон боярина.

— С чем пришел, князь Никита?

Одоевский опустился на колени и до полу поклонился царю.

— Пришел я, государь, челом бить твоей царской милости. Служил я тебе, государь, верой и правдой, а ноне прошу я у тебя, государь, великой милости. Отпусти меня, государь, в мою вотчину. Надумал я, государь, там схорониться. Станем мы там с хозяйкой жить, горе свое слезми оплакивать, покуда господь смерти не пошлет.

Царь нахмурился.

— Не ладно надумал, князь Никита. Горе твое ведаю. Не поскорбеть нельзя и поплакать можно. А через меру скорбеть грех. Не тебя лишь одного господь посетил. У нашего царского величества господь трех сынов взял. А я на бога не оскорбился. Крест свой смирно нес. А ты нашей милостью небрежешь и от нашей службы бежать хочешь. Думаешь, государю твоему верные слуги не надобны? Да как ты смел, страдник, худой человечишко, своей просьбишкой нашей царской милости докучать! Ведаешь, государь твой во мгле ходит, царевич недужен лежит. А ты государя своего кинуть хочешь! Откудова ты взял, холоп, так невежничать и государя своего гневить!

Князь Одоевский давно знал государя Алексея Михайловича. Знал, что в гневе он не то изругать, а и посохом побить ближнего боярина может. Испугался боярин.

— Не гневись, великий государь. Дозволь холопу твоему слово молвить.

— Сказывай, коли слово твое не без ума.

— Ведаешь, государь, что вечор по указу твоему бояре в передней допрос мне чинили…

Царь поднялся с кресла и сердито застучал посохом.

— Так ты, худой князишка, на государя своего оскорбился! Почитаешь себя лутче всех! Наше царское величество не смеет указать допрос тебе учинить, сатанин угодник! Как я тебя махну и с женою твоею в дальние деревни за твою гордость сатанинскую!

— Государь великий, — заговорил Одоевский, — о том и челом бью твоей царской милости, прикажи мне в вотчину отъехать. Не достоин я у твоих дел ходить и в твои пресветлые очи глядеть.

— То не твое дело судить, достоин ты аль нет, — сказал царь, остывая. — Бояре за тобой вины не сказали.

— Великий государь, не ведали бояре вины моей великой. И сам я в те поры не ведал. А ноне пришел до тебя, государь. Коли повелишь, все тебе, как на духу, открою.

Алексей Михайлович совсем остыл. А слушать, как бояре винятся, государь любил. Он опустился в кресло, кивнул Одоевскому и велел ему встать с колен.

— Ведаешь, государь, про лекаря Ондрейку Федотова, что в Разбойном приказе за караулом сидит по извету в колдовстве и смертоубойстве?

— То мне ведомо. Зелье он отравное сыну твоему дал, душегуб окаянный.

— Так и я, государь, по сей день думал. А ноне дознал, что неповинен лекарь в смертоубойстве. Послухай ты меня, государь, хоть и трудно мне то молвить. Хозяйка моя, Овдотья Ермиловна, не давала веры тому лекарю. Жалела сынишку своего… И, по бабьему неразумию, не сказавшись мне, позвала к Иванушке, бабку одну ведущую, Ульку. А Улька та, ведьма лютая, дала Иванушке моему отравное питье. А лекарево питье хозяйка моя схоронила, да и сама запамятовала про то от скорби своей великой. А ноне нашла. Я тотчас в Оптекарский приказ то́ Ондрейкино питье свез, а там дохтура испытали и бумагу мне дали, что питье то́ доброе. Вот и бумага та, государь.

Одоевский вынул из-за пазухи скляницу и бумагу и подал государю.

Алексей Михайлович не прерывал боярина и, взяв из его рук бумагу, молча прочитал ее.

— Согрешили мы с хозяйкой с моей, государь, — говорил Одоевский, — и перед богом и перед твоим царским величеством. Лекаря я безвинно оговорил и в дому у меня ведунья была. Грех то́!

— Грех, Никита Иваныч, грех, — сказал Алексей Михайлович. — Да не ты ее позвал. Не на тебе и грех. А хозяйка твоя, ведомо, баба — сердце болит, а разум-от молчит. С бабы какой спрос! Бог ей простит, Никита Иваныч. Поучи ее сам малость ремнем, да и помилуй. Сердце на жену иметь не след… А как ты молвил, звать-то ту бабку, ведунью, что Иванушку твоего уморила?

— Улька, государь, а по отцу как, не ведаю.

— Улька? — повторил Алексей Михайлович. — Сицкий мне намедни доклад про того лекаря делал, так ту изветчицу, что на лекаря извет подала, тож Улькой звать. Не та ли, что у тебя была? Кто твоей хозяйке ту бабку присылал?

— Не ведаю, государь. Не пытал я Овдотью Ермиловну. Запамятовал.

— Ну, ин, ладно. Не тревожь ее. Коли та́ Улька, так сама небось на пытке все поведает… А про вотчину ты, Никита Иваныч, не поминай боле. Нет моей на то воли. Надобен ты мне. Подь к себе, да мотри жену поучи плеткой. Ей то̀ на пользу. Милый ударит — тела прибавит.

Ондрея Федотова и доносчиц, что на него показывали, давно у пытки допросить велено было. Да все Пытошная башня занята была. Пытали там молодого парнишку, лет пятнадцати, не больше, и с ним казаков нескольких. Парнишка тот на Украйне с казаками на Москву идти собрался, как Стенька Разин. А назвался он царевичем, Симеоном Алексеичем, тем самым, которого Ондрейка Федотов извел будто. А тому царевичу, кабы жив он остался, всего-то девять лет от роду и было бы — в 1665-м году он родился, а теперь 1674-й шел. Царские посланники гетману Самойловичу про то рассказали и царскую грамоту привезли. Гетман и выдал парнишку царю Алексею Михайловичу. А царь велел его пытать, пока не скажет, по чьему наущенью он самозванцем сделался. На пытке парнишка сознался, что он не царевич, а крестьянский сын, Семен Воробьев, а кто подговорил его — не признавался. Долго его пытали, и наконец, чуть до смерти не запытали. А тогда царь указал разрубить его на четыре части на Красной площади, как Степана Разина.

В тот же день к вечеру перевели во Фролову башню Ондрейку Федотова, Ульку Козлиху и бабку Феклицу, что государево слово сказала.

Донос и опросные речи еще раньше пытошному боярину прислали, и он все то прочел. Прежде чем допрос вести, он всегда дело хорошо прочитывал.

Как привели приводных людей, боярин их всех зорко оглядел. Брови у него густые, глаз из-под них почти что и не видно. А как рот откроет видно, что зубов передних нет, говорит с присвистом.

— Кто тут изветчица, Улька Козлиха? — спросил боярин, а сам прямо на Ульку глядит из-под бровей, точно знает.

— Изветчикам — первая честь. Гони бабу в Пытошную.

Двое стрельцов за Улькой стали и пинками погнали в дверь, на опускной мост, что из Фроловой башни в Пытошную вел. Впереди пошел палач с подручным, а позади два дьяка.

Улька никогда в Пытошной башне не бывала, а тут, как вошла, так сразу сердце упало. По стенам щипцы висят железные, клещи, кнуты ременные, плети, балка с ремнями вверху, верно дыба и есть. Не успела Улька опомниться, вошел боярин, сел на лавку и сразу спрашивает, а дьяки у стола перья вынули, писать собрались.

— Улька Козлиха, сказано у тебя в извете, что Ондрейка Федотов колдун и ворожей и смертный убойца. Сказывай, кого тот Ондрейка порчивал, и каким обычаем, травами, аль кореньями, аль каким бесовским чародейством?

— Порчивал, государь, сынка князь Никиты Одоевского, — заговорила Улька. — А испортил его — след вынял. А с того малец занемог. А от немочи дал ему Ондрейка зелья отравного пить. А с того зелья малец помер.

— А сама, ты, Улька, того княжича Одоевского не лечивала?

— Не лечивала, государь.

— А отколь ведаешь, кое зелье Ондрейка Федотов ему давывал?

— То кума повариха мне молвила.

— А ну-ко, Терентьич, подыми бабку, да встряхни разок, може, еще что вспомянет.

Палач подхватил ремнем, что висел с дыбы, связанные назади руки Ульки и потянул ремень. Улька охнула и повисла в воздухе. Подручный быстро скрутил ремнем ступни Ульки и всунул между ног бревно. Палач нажал на бревно ногой. Улькины руки вытянулись и хрустнули в суставах.

— Ох! — крикнула Улька, — ой, спусти, Христа ради! Скажу, все скажу!

— Ну, ин, приспусти, Терентьич. Говори, Козлиха, да, мотри, не путай. Лечивала княжича?

— Лечивала, государь.

— А кто тебя допустил княжича лечить?

— Боярыня сама, Одоевская княгиня, Овдотья Ермиловна.

— А от кого боярыня про тебя сведала?

— Не ведаю, государь. Присылала боярыня ко мне, велела к ней дойти, что сынок больно недужит. А от кого сведала, не сказывала.

— Ну-ко, Терентьич, ожги трижды, може вспомянет.

Подручный спустил с Улькиных плеч рубаху. Палач снял со стены ременный кнут, размахнулся, кнут со свистом упал и сразу рассек спину Ульки. Полилась кровь. Улька закорчилась и завыла. Кнут упал в другой раз, в третий, Улька дергалась, выла, кричала.

Боярин махнул палачу, он остановился, но Улька не начинала говорить, только в голос ревела.

— Ну-ко подтяни, — сказал боярин.

Палач натянул ремень и нажал ногой на бревно. Улькины руки опять захрустели.

— Ой-ой-ой! Скажу, все скажу! спусти, спусти скорея!

Палач по знаку боярина отпустил бревно и ослабил ремень.

— Стрешнева боярыня про меня сказывала Одоевской княгине.

— А у Стрешневой боярыни ты и ране лечивала?

— Лечивала, государь. Холопов их лечивала и боярыню саму.

— А каким обычаем лечивала?

— Травами добрыми, что в Зелейном[59] ряду покупывала. Чок-трава, что от чорной хворобы дают, одолен-трава, царски очи, прострел-трава тож. От всякой хворобы своя есть трава добрая.

— А шептами да на̀говорами лечивала?

— Не ведаю, государь, ни шептов, ни на̀говоров. Богу помолюсь, то и лечу. То Ондрейка, нехристь, богу не верует, бесовским чародейством лечит.

— А ну-ко, Терентьич, вздымай.

Ремень натянулся, и Улька сразу взревела не своим голосом:

— Ой, государь, лечивала, и шептами лечивала. Ой, винюсь! Не ломай рук! Ой, винюсь, спусти! Все скажу.

Палач ослабил ремень.

Улька перевела дух и заговорила плачущим голосом.

— Лечивала, государь, шептами, да с молитвой. Не бесовским на̀говором.

— Сказывай, какие на̀говоры говаривала?

— Во имя отца и сына и святого духа! Стану я, перекрестясь, выду я, благословясь. Как в белом алатырь камени стоит золот стул, а на том златом стуле сидит святая Мария. Держит святая Мария ножницы, а обрезывает святая Мария с раба божия прикосы, призоры, уроки, денные и полуденные, ночные и полуночные, лихую порчу, щепоту, икоту, потяготу, позевоту, из костей, из лица, из черной печени, из горячей крови, изо всего стану…

— Ладно. То порчу выгонять. А напускать как?

— Я, государь, не напускала. Я добрым обычаем лечивала.

— А с чего ж княжич-то помер?

— То Ондрейка душегуб, отравное зелье ему дал.

— А твое кое зелье было — белое?

— Красное, государь.

— Подкинь-ко дровец, малый. Огонь дело праведное. Сразу правда заголосит.

Подручный кинул охапку сухих дров и пук соломы на чугунный заслон под дыбой и запалил факелом. А бревно, между ног всунутое, вытянул.

Пламя так и опахнуло Ульку. Ноги у нее ужом свились, и она закричала не своим голосом:

— Ой-ой, смерть моя! Ой, белое, государь, белое! Ой, горю, смерть моя!

— Говори, что в том питье было? Не сгоришь.

— Трава, государь, добрая… Плакун… ой-ой-ой. Мочи нет!

— Добрая, молвишь? А ну-ко, малый, повороши огонь. Он тож добрый.

Улька выла, извивалась, но сказать больше ничего не могла.

— Ну, отгреби в сторону. Пущай отойдет, заговорит, чай.

Улька вся почернела от дыма. От ног ее шел чад. Она уж не кричала, а только глухо стонала.

— Так доброе то̀ зелье было? — спросил боярин снова.

— Доброе, — чуть слышно прошептала Улька.

— Доброе? — Ну, пригреби снова, малый.

— Ой, государь, смерть моя, не пали, все скажу!

— Ну, ин, говори. Только, мотри, не бреши.

— Отравное то̀ зелье было, — еще тише шепнула Улька.

— Отравное? Так ты, Козлиха, на лекаря-то наклепала, — не убойца он?

— Не убойца, государь, в том винюсь. — Улька немного отдышалась и говорила послышней. — По злобе я Ондрейку оговорила, — боярину Одоевскому больно люб он был. А Одоевский Стрешневу боярину наказывал, ведуний да ведунов в дом не пущать. А коло Стрешневых я сколь годов кормилась и с робятами. То нам бы про̀падом пропадать.

— А про ведовство да про чародейство Ондрейкино тож наклепала?

— Ой, нет, государь, в том слово мое истинно. Сама видала, как след он княжича вынял, да в колодезь с наговором кинул.

— А ну-ко, Терентьич, подтяни еще, да потуже!

Палач разом натянул ремень. Ульку точно подбросило. Она крикнула, а потом сразу замолчала, голова ее свесилась, ноги вытянулись.

— Обмерла, государь, — сказал палач.

— Ну, ин, будет. Сымай, малый, клади в сторонку пущай очухается. До завтрева отлежится. Давай других.

Дьяк Алмаз Иванов словно коршун кинулся на бумаги. Принес ему ярыжка из Фроловой башни пытошные речи. Мало не продолбил их дьяк носом своим длинным. Многие очень ему по нраву пришлись. Не все, правда. Ондрейка уперся, как вол, твердит одно — ничего не знаю, ничего не ведаю. Ну, да не конец еще, хорошенько попалят — сознается.

Феклица тоже — дура, видно, баба. Сбрехнула государево слово, а как до пытки дошло — ото всего отреклась — несет несуразное, себя же и оговорила. Нашли у ней в кошеле травы разные, да два кореня, — один небольшой — голый, другой — мохнатый. Сперва заперлась она, говорит, в Зелейном ряду купила, корни добрые. А как пытать начали и раскрыла все. В бумаге, что из Пытошной принесли, сказано:

«В тех кореньях бабка Феклица запиралась. А с пытки в малом голом корени созналась, что слывет тот корень полуночник, а носить его, привязав к кресту, от сглазу. А в мохнатом корени запиралась. А было ей дано три встряски и пять ударов. А в другой день с пытки и в мохнатом корени призналась, а корень тот, сказывала, от порчи, носить на шее, зашив в мешечек. А было ей дано две встряски и огнем сжёна, а с пытки та Феклица обмирала и больше ее пытать до указу не смею, чтоб вовсе не померла».

— Дура баба и есть, — подумал с досадою дьяк Алмаз Иванов, — ведает за собой колдовское чародейство, а государево слово зря молвит. Не иначе, как их, баб тех, бес за язык тянет, чтоб скорея их к ему в адово пекло кинули. Ну, той Феклицы бесу не долго дожидать. Быть ей в срубе сожжёной.

Да не в Феклице дело. Что она зря государево слово молвила, то дьяк Алмаз Иванов давно угадал. Не порчивал Ондрейка царевича Симеона Алексеича, да и стати ему не было. А что колдун он и ворожей, так то́, надо быть, так и есть — кабы немец был, може, и вправду по науке лечил бы. А русский человек без ведовства — какой лекарь.

— Ондрейка сожжён будет, — думал дьяк, — и он, Алмаз Иванов, за то самое, може, в думные дьяки выйдет.

А главное дело — Улька Козлиха боярина Одоевского оговорила. Не один Ондрейка лекарь у него лечивал. И Улька ведунья сынишку его шептами да наговорами лечивала же. Стало быть, сам боярин колдунов не гнушался. К себе в дом приваживал. Хоть Улька лишь про боярыню Одоевскую сказывала, да то все едино. Не жена дому голова, а муж. Стало быть, на дьякову руку все и вышло. Одоевский не отвертится ныне.

Тут как раз и боярин Сицкий в Приказ зашел. Алмаз Иванов ему все про те пытошные речи рассказал и бумаги прочитать дал, а как прочитал боярин, он и говорит ему:

— Вишь, Юрий Ондреич, верно я тебе молвил, не усидеть боярину Одоевскому — сломит он себе на том лекаре шею, даром что отрекся от Ондрейки, как бояре допрос ему чинили. Теперь, видно, не послухом боярину Одоевскому быть, а ответчиком, и дружку его тож, Стрешневу боярину. Ну, да нам с тобой, Юрий Ондреич, лишь бы Одоевского свалить. Стрешнев нам не помеха. Ты уж, Юрий Ондреич, не мешкай, доложь государю враз про обоих бояр, и указ у государя проси, Одоевскому да Стрешневу допрос учинить по ведовскому делу.

Сицкий не больно любил такими делами государю докучать, но знал, что от дьяка, Алмаза Иванова не отвяжешься. Ну, и Одоевского князя сильно не любил боярин. Думал: Одоевский, ведомо, на него государю наговаривает — глуп-де Сицкий. Вот ноне сведает князь, кто глуп-то выйдет.

— Тотчас вверх дойду, — сказал боярин. — Государь ноне весел. Сеньку самозванца на Красной площади, чай слышал, начетверо разорвали. В самый раз с им говорить.

Порешив на том, боярин Юрий Андреевич пошел во дворец через Ивановскую площадь и велел стольнику про него государю доложить.

Государь и вправду весел был и принял Сицкого ласково.

— А — пережечь тебя на-двое — сам разбойный боярин пожаловал. Видно, какого ни на есть страшенного чародея — пережечь его на-двое — сыскал.

— Отколь, великий государь, про приговорку мою сведал? — с обидой сказал Сицкий. — Прости, Христа ради, иной раз язык непутевое сболтнет, и сам не рад. При тебе, великий государь, будто не говаривал того. Видно, вороги мои довели.

— Ну, чего расходился! — сказал царь недовольно. Не любил он, когда не понимали его шуток. А пошутить любил, и крутенько иной раз. — Ну, сказывай, с чем пришел.

— Все про то дело, великий государь, про Ондрейкино, лекарево. Прошу у тебя, государь, указу, допрос учинить боярам, Стрешневу Ивану Федорычу да князь Одоевскому, Никите Иванычу.

— Да Одоевскому князю бояре чинили допрос, и вины на нем никакой не сказали. А Стрешневу пошто?

— Да, вишь, государь, изветчица та, Улька Козлиха, с пытки сказала, что князь Одоевского сынка, Иванушку, Улька сама шептами да на̀говорами лечивала. А привела ее, Ульку, к Одоевским в дом Стрешнева боярыня, как она, Улька у Стрешневых по́часту лечивала шептами да на̀говорами.

— А! — сказал государь, — так то̀ Стрешневы к им колдунью-то привели? Ну, ведомо, та самая Улька и есть, ведьма лютая. Я так ему и молвил.

— Ты про что, государь великий? я что-то в толк не возьму, — сказал Сицкий.

— То я так, не тебе. Так ты молвишь, та Улька повинилась в колдовстве и чародействие?

— Повинилась, государь. Как ты изволил сказать, ведьма она лютая — пережечь… — боярин спохватился и с испугом посмотрел на государя. Но тот и не заметил. — Повинилась она, — говорил Сицкий, — и в смертном убойстве. Извела она, окаянная, княжича Иванушку.

— А на Ондрейку лекаря, стало, наклепала?

— Наклепала, государь, в смертном убойстве. А в колдовстве и в чародействе, и с пытки прежние речи говорит. Что колдун он и чародей.

— Ведомо, коли сама колдунья, так и иного оговорить норовит. А у Стрешневых по̀часту, сказывает, лечивала?

— Много годов, государь, говорит. И холопов их, и саму боярыню. А бывало, что и боярина Стрешнева лечивала и ворожила ему.

— Допросить Стрешнева безотменно. Стрешневу то̀ спустить нельзя. Сам многажды говаривал, — кто с колдуном водится — тот сам бесов слуга и угодник, и того смертию казнить подобает. Тотчас и указ боярам написать велю, чтоб к ответу его взяли и допрос учинили.

— И князь Одоевскому, государь, тож допрос учинить?

— Не. Князь Одоевскому не надобно. Не сам он ту ведунью в дом к себе пустил.

— Улька сказывала, сама-де боярыня по ей присылала.

— Ну, так то̀ боярыня, а с боярыней муж и сам управится. Без дьяков обойдется. Еще лутче сам плеткой поучит. Одоевского не трожь — он мне надобен.

— Слушаю, государь, — сказал Сицкий с огорчением. И самому ему досадно было, да и Алмазу Иванову говорить про то не хотелось.

Из дворца Сицкий не в Приказ пошел, а домой поехал — близко время и обедать. Пообедал и почивать лег. Велел дворецкому через два часа разбудить. А то бывало так — пообедает боярин, сколько душа просит, а там до ужина и спит себе всласть. Встанет, поужинает, а тут уж и бог велел на боковую.

В тот раз дворецкий, как велено было, через два часа разбудил боярина и доложил, что в сенях ярыжка[60] стоит, дожидается. Дьяк Алмаз Иванов из Приказа прислал сведать, приедет ли боярин в Приказ, альбо грамотку ему пришлет.

— Ах он — пережечь его на-двое — непокойный какой! — вскричал боярин. — Буду, скажи, сам. Вот браги лишь выпью, да и поеду. Вели лошадь подать.

— Аль вовсе тот Алмаз Иванов не спит и не снедает, — недовольно думал боярин по дороге в Приказ. — Прирос, видно, к лавке в Приказе.

Алмаз Иванов и вправду словно и не вставал с лавки. Все на том самом месте сидел. Как Сицкий через порог перешагнул, так он в него глаза и воткнул и шею свою длинную вытянул.

— Ну, што, Юрий Ондреич, дал государь указ-от?

— Дал, ведомо, дал. Тотчас велел Стрешневу допрос учинить. Гневен на его.

— А Одоевскому тож?

— Одоевскому, вишь ты, не велит государь.

— Как то̀ статься может! Да ты, Юрий Ондреич, казывал-ли, что Улька сама в ведовстве повинилась, а у Одоевского в дому бывала и сына его лечивала?

— Сказывал. Да и сказывать-то не пошто было. Государь про то про все ране ведал, а отколь не ведаю. Молвил государь, не сам Одоевский ту ведунью в дом пустил, а хозяйка его.

— Аль муж за жену не ответчик?

— Одоевский-де, — молвил государь — сам жену поучит. Дьякам-де не стать мешаться.

— Эх, Юрий Ондреич! — сказал дьяк и рукой махнул. — Не быть тебе коли так ближним боярином. Да и в Приказе вряд удержаться. Не свалим мы Одоевского, так он тебя свалит. — А про себя дьяк подумал: — Я, може, и мимо тебя, лежебок, в думные дьяки пролезу. Всем ведомо, что я дела вершу, — покуль ты дрыхнешь. А как колдуна да колдунью сожжем, государю то̀ любо будет. Може, он меня в думные дьяки за то и пожалует. А ты хоть пропадом пропадай, колода трухлявая. Не чорт нас веревочкой связал.

Боярыни Одоевская и Стрешнева прежде как сестры жили, — да не чужие они и были — Авдотья Ермиловна у Стрешневой дочку крестила, Агашу. На неделе часто по два, по три раза друг у друга бывали. А после смерти Иванушки — как отрезало. Только и побывала Стрешнева, когда Авдотья Ермиловна за ней присылала. А с той поры ни ногой.

Сама же боярыня Одоевская никуда из дома не выходила, плакала все больше да молилась. Ждала, какое решение от мужа выйдет — в монастырь ли ей итти, или в дальнюю вотчину ехать. Сказывала ей ключница, что велел боярин рухлядь[61] всю дорожную вытрясти. А куда ехать — и одной ли ей или с ним — не говорил ей хозяин, а она спросить не смела.

Ключница и то пожалела ее. Приходит как-то и спрашивает:

— Матушка княгиня, что ты все одна да одна дома сидишь? Съездила бы хоть в Архангельский собор, богу помолиться — все бы хоть людей посмотрела. Аль не прикажешь ли за Стрешневой Натальей Панкратьевной спосылать — давно не бывала?

А тут как раз в опочивальню девка заглянула, махнула ключнице, чтоб подошла к двери, и что-то ей шепнула.

— Вот, княгиня матушка, в час я сказала… Наталья Панкратьевна и жалует к тебе, — сказала ключница.

— Ну, веди, веди, Васильевна, гостью дорогую, — сказала боярыня и сама пошла навстречу.

А на Стрешневой лица не было, как она в горницу вошла. Ни белил ни румян на щеках. Все, видно, слезы смыли.

Авдотья Ермиловна даже руками всплеснула, как ее увидала:

— Наталья Панкратьевна, сестрица, что с тобой приключилося? Агаша не занемогла-ль? Хозяин все ли здоров? — Поди, Васильевна.

— Аль сама беду мою не ведаешь? Чай, не без тебя она и приключилась, — сказала Стрешнева.

— Что ты, Христос с тобой, Панкратьевна! Не ведаю, какая и беда. Да и как я на тебя беду наслать могла! Не колдунья я.

— Эх, Овдотья Ермиловна, грех тебе! Кума ты моя. Все равно что за сестру старшую почитала я тебя. А ты на меня и на хозяина моего такое взвела.

— Да про што ты, Наталья Панкратьевна, в толк не возьму? — спросила Одоевская гостью. — Не томи, открой, какая моя вина. Видит бог, я против тебя не согрешила.

— Обещалась ты мне, Овдотья Ермиловна, никому не доводить, что я тебе ту бабку Ульку прислала…

— И не доводила, милая, ей же ей. Ни одной живой душе не сказывала.

— Пошто душой кривишь, Овдотья Ермиловна.

Все то́ наружу вышло ноне. Хозяина моего, Ивана Федорыча, ноне рано во дворец вызвали, а за каким делом не сказывали. Домой вернулся — не узнать. Враз словно стариком стал. В силу на лестницу поднялся.

— Да што с им сталось-то?

— Допрос ему в государевой передней бояре чинили. И не послух он выходит, как Никита Иваныч, а ответчик. Говорят, Улька-де Козлиха у нас по̀часту бывала, лечивала да ворожила. А от нас-де и к вам та Улька попала. А у вас она Иванушку отравным зельем опоила. Как же не ты Ермиловна? Опричь тебя никто и не ведал, как я ту Ульку к тебе присылала. Я и хозяину своему про то не сказывала. Шибко ты меня, Овдотья Ермиловна, изобидела. Сором то̀ тебе, боярыня.

Боярыня Одоевская так побледнела, что и губы стали белые, а слезы так и покатились по щекам.

— Ох, Наталья Панкратьевна, грешница я незамолимая, — сказала она тихо, — а только перед тобой нет моей вины. Не доводила я на тебя.

— С хитростью ты то̀ молвишь, Овдотья Ермиловна. Ведомо, сама не доводила. Не бабье то̀ дело. Хозяину поведала, а он государю и довел. А ноне через то̀ Иван Федорыч мой пропасть должён. Нрав у его непокорливый. Как ему бояре допрос чинить почали, он запираться не стал. Грешен, молвит, богу и государю. Пущай-де меня государь и казнит. А вам, бояре, кланяться не стану… Вы-де, може, еще грешней меня. А государь, сказывает, сильно гневен — не помилует. Ох, мне, бедной! Пропадем мы все, и с детьми, с малыми. Погубила ты нас, Овдотья Ермиловна, даром, что кума! — Стрешнева все громче говорила и сердито глядела на хозяйку. — Ввек я тебе того не прощу! И детям закажу… Лиса ты, выходит, змея подколодная, а не кума.

Авдотья Ермиловна больше ничего не отвечала. Она опустила голову на руки и горько плакала.

Боярыни и не слыхали, как дверь отворилась, и в горницу вошел князь Одоевский.

— Здравствуй, Наталья Панкратьевна. Что давно не жаловала? — заговорил он еще с порога. — А моя хозяйка все плачет, глаз не осушая? Ты на нее не обижайся, что гостью, как надобно, не чествует.

При боярине Стрешнева немного стихла.

— Не за тем я, князь Никита Иваныч, к вам собралась, — сказала она. — Не истерпело сердце мое горя нашего. Беду нашу, чай, ведаешь? Пеняла я Овдотье Ермиловне, пошто сказывала, что Ульку ту я к ей прислала.

— Так то̀ ты, Наталья Панкратьевна, Ульку ту прислала? Не ведал я. Ну, Наталья Панкратьевна! Грех то̀ тебе. Ведьму в честный дом посылать! А я-то гадал, отколь та ведунья к нам попала… А кому ж Ермиловна про то̀ сказывала, когда и от меня таилась? Она и из дома ни разу не езживала. И к ей никто не бывал.

— Гадала я, князь Никита Иваныч, что тебе про то Овдотья Ермиловна молвила, а ты государю довел, — совсем тихо сказала боярыня.

— На друга своего, на Ивана Федорыча! — вскричал Одоевский. — Да неужели и он такое подумал? Ну, не чаял я от его такой обиды!

— Не, князь Никита Иваныч. У Ивана Федорыча и в уме того не было. То у меня с горя сердце расходилось. Ничего ему и не сказала. Таясь, к вам поехала.

— А какое ж горе у тебя, Наталья Панкратьевна? — спросил Одоевский.

— Аль не ведаешь, Никита Иваныч? Не бывал, знать, по утру во дворце. Судили ноне Ивана Федорыча. Бояре допрос ему чинили по ведовскому делу. Отколь же напасть такая на нас, коли ты не сказывал?

— Улька та, ведунья, и довела, стало быть, — сказал боярин. — Твоя Улька, надо быть, та самая Улька Козлиха и есть, что на Ондрея лекаря извет подала. Государь верно угадал.

— Так ты, стало быть, с государем про то дело разговор имел? — спросила Стрешнева и поглядела на боярина.

— Вишь, Наталья Панкратьевна, сердце у тебя какое неверющее! — с обидой заметил Одоевский. — Сказывал я тебе, что не ведал, отколь у нас та Улька ведунья объявилась. Так и государю молвил. А он мне на то: «Може, то̀ и есть та Улька Козлиха, что на твоего лекаря извет подала. Так она-де с пытки и сама все откроет». — Вот она, ведомо, с пытки-то и впрямь вас оговорила. Аль ты ране не ведала, что та Улька за караулом сидит?

— Не ведала, Никита Иваныч. Не хаживала она к нам с самой той поры, как Иванушка помер. А я на нее зло имела, тож не посылала за ей. Так то̀ и впрямь она, ведьма проклятая! — прибавила Стрешнева сердито. — Прости, Христа ради, Никита Иваныч, и ты, Овдотья Ермиловна, прости. Не угадала я, кто на нас ту беду навел. Ах она холопка треокаянная! Да как она смела на нас наносить! Сколь годов от нас кормилась, страдница, и с робятами. Пущай ей за то язык теменем вымут, бесовой угоднице. Ведьма богомерзкая! На боярина своего доносить посмела! И щенята ее пущай подохнут! От той же яблони яблочки! Весь бы выводок в болоте утопить! Бесова угодница треклятая! Кабы ведала своими бы руками язык ейный, окаянный, выдрала б. И робят удавила б. Пущай все гнездо сатанинское пропадает к дьяволу.

Боярыня Стрешнева себя не помнила от злобы. Первый раз она себе волю дала перед чужим боярином такие слова говорить.

Авдотья Ермиловна даже плакать перестала, слушая ее, а князь Никита Иваныч только головой качал тихонько.

Наконец Стрешнева замолчала и стала прощаться.

— Ноне же побываю у Иван Федорыча, Наталья Панкратьевна, молви ты ему, — сказал Одоевский, кланяясь гостье.

— Ох, нельзя того, князь Никита Иваныч! — вскричала Стрешнева. — Горе наше лютое! За приставом[62] Иван Федорыч. В своем дому, ровно в темнице. Ни ему со двора, ни к ему никого пущать не велено. Покуда бояре не приговорят и государь не укажет.

— Беда и то. Ну, коли так, во дворец поеду, государю поговорю. То меня с боярами по тому делу сидеть и не звали, что я сам послухом был. А я ноне же государю поговорю. Може, и смилуется великий государь. Иван Федорыч люб ему был.

Стрешнева поклонилась в пояс боярину.

— Поговори, Никита Иваныч, поговори государю. Може, хоть детей малых пожалеет. Детки ни в чем не виновны. Аль детей казнить за отцов грех!

Про своих детей не так боярыня судила, как про Улькиных.

Колдовское дело к концу приходило… Дьяк Алмаз Иванов не мало над ним потрудился. Выписку написал сам на тридцати шести листах. Свиток вышел длинный, аршин двадцать пять, как все листы склеил подъячий. А на склейках, чтоб подлогу не было, сам Алмаз Иванов подписался и младшие дьяки два: Гаврила Деревнин и Угрюм Пятой.

Все там дьяк списал и из доноса, и из допроса свидетелей, и из пытошных речей.

Перечитал, и чуть что самого себя по голове не погладил. Ловко подвел.

«Ондрейка, — думал дьяк, — сразу видно — колдун и чародей. Улька Козлиха колдунья и смертная убойца. Горбунья Феклица — вот дура баба, сама в петлю влезла — тоже колдунья. Оленка, Ондрейкина жонка, с мужем заодно, послухов накупать сбиралась и дьяков тож. Силантий, несуразный поп, не ко времени впутался. Хорошо б и его пристегнуть, да не дался, верткий, словно угорь, даром, что пузатый. Стрешнев боярин во всем сам сознался — колдунов приваживал, ворожить приказывал. Виноват кругом, не отвертится».

Эх! на Одоевском лишь сорвалось у Алмаза Иванова. Хотел было он и про него в выписку написать, да Сицкий уперся — не велел де государь Одоевского трогать.

«Ну, ин, ладно, — говорил сам с собой Алмаз Иванов, — как пройду в думные дьяки, уж я его доеду, поймаю на чем ни то. Лишь бы попасть. Как лекаря казнят, а боярина Стрешнева в Сибирь сошлют, я челобитье напишу и сам государю подам. Боярина да лекаря засудить — дело не малое! Тут не одна бабка ворожея. Не всякий день такие дела судят. А он, Алмаз Иванов, знатно всё дело провел».

Выписка Алмаза Иванова к боярам вверх пошла. Бояре ее прочитать должны, посудить и приговорить, какое кому наказанье. А боярский приговор к государю пойдет, и государь свой указ даст, коли сам с боярами сидеть о том деле не пожелает. Кому так государь оставит, как бояре приговорили, кому полегче наказанье дать велит, а кого совсем освободит. На то его полная воля. Ну, да не часто государь боярские приговоры менял. Не охота ему в делах разбираться. Как приговорят, так и ладно.

Обидно было Алмазу Иванову, что не он приговор будет писать, а думный дьяк Леонтий Нетесов. Ну, может, не долго ему ждать, и сам Алмаз Иванов на то место сядет, государя во все дни видать будет. Думным дьяком стать — честь большая. И всего-то их четверо. Давно о том Алмаз Иванов думал, даже ворожил раз по тайности, и вышло ему, что колдун его в думные дьяки выведет. Прямо на Ондрейкино дело. От колдуна ему и подвижка выйдет. Оттого он так за то дело и ухватился. Что с Одоевским не вышло, то беда не так большая. Одоевский не колдун, не через него Алмазу Иванову в думные дьяки выйти, а через Ондрейку лекаря. Ну, а тот крепко сидит, не вырвется. Бояться нечего.

Приводные люди, что за караулом сидели, совсем оголодали. У кого близкие сродники на Москве были, тем носили поесть. А у кого родни не было, Христовым именем только и кормились. Выгонят стрельцы на Красную площадь, там добрые люди, смотришь, и подадут. Кто хлеба ломоть, кто рыбину сушеную, — купил для себя, да уж сильно воняет, можно и подать для души спасенья. А иной и денежку даст за упокой родителей. Что наберут, все меж собой делят, да еще стрельцам отделить надобно. Не даром же и им тоже грязь месить с колодниками.

Олене Ивановой кум Пахом с Китай-города милостыню приносил, благо не далеко.

Олена Иванова мужу даст, сама поест, а на Афоньку, ученика, так злобилась, корки дать не хотела. Наклепал, окаянный шпынь, на Ондрейку. Ондрейка же и упросил. Сразу, как после допроса пришли, он и говорит:

— Что с его взять? Вишь, он какой неключимый. Сам я виновен. Не надобно было такого в ученики брать. С измальства напуган был сильно — сирота. А тут со страху-то и последнего ума решился. Дай ему хлебца пожевать. Не то гладом помрет.

И давала Олена. Видом строгая, а по сердцу ничего, добрая.

Трудно всем было за караулом. В грязи, в тесноте. Ни рубаху переменить ни выспаться путем, так — словно скотина в хлеву у худого хозяина.

А как из Пытошной привели, кого пытать брали, так даже Олена, баба крепкая, не плакунья, и та заревела. Посмотрела на них — еле бредут!

Феклицу, ту два стрельца за руки и за ноги приволокли и на пол лицом вниз кинули. Места живого нет. Ноги попалены, ступить нельзя. Горб весь вздулся, гора-горой, да от грязи что ли загнил даже, дух от нее такой — хоть нос затыкай. Видно, что не жилица бабка. Слово-то государево не в прок пошло.

Улька Козлиха, первая изветчица, тоже мало чем лучше — ни стоять ни сидеть, так на лавку и повалилась и стонет в голос. Только что помоложе баба, повыносливее. Раны на спине затягивать стало, а ноги все в струпьях. Руки распухли, как поленья, а все же целы, не выворочены. За то, что скоро винилась, пока из суставов не вывернули.

Те люди Олене чужие, да мало чужие — вороги лютые, и то смотреть боязно. А уж на своего-то хозяина, на Ондрея Федотыча, как взглянула, так и дух захватило. Позади всех он шел. Еле идет, хромает. Видно ногу ему выворотили из сустава.

Стариком совсем стал, калекой, на паперть только, милостыню просить, а не в боярских хоромах лечить. Портки все в крови, колом стоят, словно лубяные. Рубаха тоже в крови, руки трясутся. Как шагнет, так и застонет, жалобно так.

Олена с себя все поснимала, в одной исподней рубахе осталась, на лавку всю рухлядь постелила:

— Ляжь, болезный, я тебе пообедать дам. Сколь ден, чай, маковой росинки не было.

А он одно:

— Пить дай.

Стрелец один пожалел.

— Не замай, — молвил. — Дай отлежаться. Отойдет.

Олена и то причитать не стала. Пущай отдохнет, — думала, — може, и впрямь легче станет. А и то — нашто легче-то? Все едино погибать Ондрейке. Дьяк сказывал — в срубе сожженым быть. А за какие грехи? Та вон ведунья, Улька, погубила по злобе, а и самой дуре, того ж не миновать. Може, и лутче, кабы здесь Ондрейка помер, — все хоть не на огне корчится, как бересте.

А сама лицо ему обмыла, рубаху чистую надела, что сват принес, портки сняла, ноги помыла, да постным маслом, что кум прислал, смазала. Стрелец и воды принес, добрый попался, она ему за то баранку дала. А после села на пол у лавки, и, как Ондрейка очнется, пить ему давала.

К вечеру получше ему стало, поесть запросил.

Олена даже просветлела вся. Калачика ему дала, да стрельца упросила сбитню ему горячего на площади купить на денежку, а другую денежку стрельцу за услугу дала.

Ночь проспали, кому где пришлось, а наутро рано подъячий из Приказа пришел и говорит:

— Сбирайтесь. Тотчас вас в Приказ погонят. Дьяк приговор честь будет.

Ох, что тут только поднялось! Все сразу в голос заголосили, и не разобрать ничего. То дождаться не могли, когда тому сиденью конец придет. А тут, как узнали, что тотчас решенье выйдет, кому жить, а кому — голову с плеч, — лучше бы снова тут маяться — только бы с жизнью не расставаться. Очень уж страх всех разобрал, кто и крепился раньше.

Кто стонет, кто крестится, кто причитает в голос. А с мест все повскакали, кто и в лежку лежал. Стрельцы ждать не станут. Кто не сразу встал, того и пинком подымут, не глядят, что и так еле живы.

Только Феклица бабка и не ворохнулась. Уж выходить собрались, смотрят, а она знай себе лежит.

Стрелец ее ногой было пнул.

— Вставай, бабка, скорея — говорит, да и сам отшатнулся. Она, как бревно, так назад и отвалилась, как он ногу отнял.

Подошли к ней, глядят, а она мертвая лежит. Уж и закостенела вся. Ночью верно померла. Никто и не приметил.

Перекрестились все. Подъячий один выругался.

— Нашла время, старая. Возись с ей теперь. Ну, да не время ждать. Гони их!

С тем и пошли.

Вывели колодников из темной, подъячий впереди идет — злой, торопится. Догадало ту бабку в темнице околеть. Не могла в Пытошной. Теперь спросы пойдут — пошто на казнь не представили.

Идет подъячий, знай, на колодников покрикивает:

— Ну, тащись, падаль! Чего ногу за ногу плететесь! Поддавай им ходу сзади!

А колодники и то еле брели. Те, что с пытки вернулись, хоть и не померли, как бабка Феклица, а все не легко им было итти. Улька, что ни ступит, то охает. Ондрейка, правда, крепится, не стонет, не плачет, а сильно хромает, того и гляди совсем ковырнется. Попал в яму ногой, да так качнулся, что и шапка слетела.

Олена скорей подхватила и на голову ему надвинула, а стрельцы хохочут:

— Вишь, колченогий, ране времени голову потерял! Мотри, и то ждать не долго. Завтра снять то помогут.

— Да, у нас Шумило Котлов, он ловкой! — живо оттяпает по самые плечи. Не поглядит, что и колдун!

— Врешь! — крикнула Олена со злостью. — Не колдун Ондрейка. Его великий государь помилует. Не виновен он.

— Молчи, баба, пока не бита — крикнул подъячий. — Нечего с ими лясы точить. Гони их скорея!

Один стрелец так пихнул Ульку, что баба вьюном завертелась и упала лицом в жидкую глину.

— И так хороша больно, чего румянится вздумала! — с хохотом крикнул другой, подхватил ее за колодку и, не выпуская, пнул ногой. Она завыла, моргая и отплевываясь. Руки у нее были в колодках, и обтереться нечем.

Как на крыльцо всходили, Ондрейка оступился и вперед упал.

— Ох, не к добру то́, Ондреюшко, — шепнула ему Олена. Сердце у нее так и замерло. — Неужто не помилует государь?

Вошли. Сам боярин сидит, не спит, веселый. А к чему это — к добру или к худу — не разберешь. Взглянула Олена на дьяка. Тот ястребом смотрит. Шею вытянул. Глаза как шилья. Так и колют. Ох, не ладно чего-то! «Да не, — подумала Олена, — то мне со страху видится. Не дьяк дело вершит, а сам государь праведной — он правду сыщет. На дьякову злобу не поглядит. То дьяк, видно, и злобится, что по его не вышло».

Боярин, как на колодников взглянул, так даже плюнул. И то, неказисты — оборванные, грязные, у Ульки с лица глина ползет.

— Вишь, чучело, — пережечь ее надвое, — сказал со смехом боярин, — аль выкупаться захотела? Утри ей рожу.

Стрелец подошел и, схватив Ульку за плечо, так ей мазнул полой по лицу, что она взвыла.

— Не любишь, ведьма? — сказал боярин. — Погоди, почище уберут, да и спину почешут. Ха, ха, ха. А, може, и на огоньке погреют. — Сицкий и вправду был нынче весел.

У колодников от тех слов дух занялся. Неужли сожгут? Аль пытать сызнова? Ох, что-то и будет! Хоть бы уж в темную снова. Кто стонет, кто охает, кто всхлипывает. Афонька стоит, глаза выпучив, дрожмя дрожит, а понимать, ничего не понимает. Даже Прошка квасник приуныл, вперед не лезет, на боярина и не глядит. Что-то будет — пронеси, господи!

— Нишкни! — крикнул боярин на колодников. — Государев указ тихо слухать надобно. Чти, Иваныч.

«7182 (1674) года, — начал дьяк внятно, — октября в 28 день великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великие и Малые и Белые России самодержец, указал, а бояре приговорили…»

Колодники так и замерли, уставившись на дьяка.

«… Ведьму и богоотступницу Ульку Козлиху за ее ведовство и смертное убойство казнить смертию — в срубе на болоте сжечь…»

Улька взвыла, словно ее каленым железом прижгли. Метнулась к столу. — Меня сжечь! — вопит. — Изветчица я, не колодница! Врешь ты, приказный шпынь!

Стрельцы бросились на бабу. Да куда! Не приступишься. Сбесилась словно. Колодкой как взмахнет, как вол ярмом — первого же стрельца по голове трахнула.

— Не трожь! — кричит. — Тотчас беса на тебя напущу! Сунься лишь!

Стрельцы немного попятились. — Кто ее, ведьму, знает. Може и впрямь испортит человека. Что с ведьмы возьмешь?

— Вали ее, треклятую, наземь! Чего смотришь? — крикнул дьяк.

— А вот я и на тебя, шпынь! Бес Сатанил, да бес Народил!.. Проклят будь, анафема! и с боярином своим, и с царем самим! — кричала Улька. — Все едино в пекло итти.

— Да что вы, — пережечь вас на двое! — крикнул боярин, осердясь. — Бабы тож? Вали ее, не то самих в темную. Тотчас государево слово молвить надобно.

Стрельцы и сами государева слова больше беса боялись. Кинулись все разом на бабу, повалили ее сзади на землю, как она ни отбивалась, скрутили ноги веревками, а чтоб бесов не призывала, сунули ей в рот тряпку.

— Вишь, ведьма треокаянная! — сказал боярин. — Шуму наделала.

— По делом дьяволице! — крикнула и Олена злобно. — Нанесла на Ондрейку. Государь-от правду видит.

— Молчи, баба, — прикрикнул боярин, — будет и твому.

Олена осеклась и только охнула.

— Чти, Иваныч, дале.

«… Воров и чародеев Феклицу Собакину да Ондрейку Федотова за их колдовство и чародейство смертию казнить, голову отсечь на болоте же…»

— Да что ты! — крикнула Олена. — Путаешь, ненавистник! Не может того статься. Ондреюшка! Голову? Лжу молвишь! Не вор он, не чародей…

— Молчи, баба! — крикнул боярин. — Государево слово свято. Молвил: чародей, стало, чародей и есть. А голову завтра ж на болоте срубят. Молчи, знай.

— Ох, мне бедной сиротинушке! Ох, Ондреюшко! Да на кого ты меня покинешь…

— Ну, завела. Нишкни! Дай ей…

Но стрелец и сам уже бросился на Олену и со злостью дал ей такого тумака, что она грохнулась на колени и заголосила без слов… Дьяк махнул и ее оттащили в дальний угол.

— Кончай, Иваныч. Вишь, анафемы. Умаялся я с ими, — сказал боярин, хоть и не вставал с места.

«Олену Федотову, — зачитал дьяк, — Емельку Кривого, да Афоньку Жижина, да Прошку Охапкина свободить и наказания им не чинить».

Квасник и Емелька истово перекрестились. Афонька все также тупо озирался, дрожал мелкой дрожью и всхлипывал. Но на него никто и не взглянул.

— Гони их, страдников, в темную, — сказал Алмаз Иванов подъячему. — Да, мотри, карауль накрепко, чтоб не убёг кто. А кого свободить велено, тотчас вон.

Стрельцы подняли с полу баб, распутали им ноги, собрали всех в кучу и погнали в дверь. У Ульки рот так и остался заткнут тряпкой. Олена, как с крыльца сошла, так сейчас обернулась и плюнула.

— Душегубы окаянные! — крикнула она, но оглянулась на Ондрейку, и жалость так и схватила ее за сердце. Ондрейка, как услыхал приговор, так рта и не раскрывал. Только слезы катились у него по щекам.

— Ох, болезный ты мой! — запричитала Олена. — Кровинушка ты моя! Ровно дитя ты мое рожоное. Ровно птенчик малый! Ой, да и добрый же ты, да ласковый. Наклепали на тебя злые вороги.

Афонька, идя за Оленой, подтягивал ей и тоже ревел в голос.

— Аль казнить ведете? — крикнул кто-то из народа, стоявшего на площади.

— Не. Казнить завтра поутру. Ведьму жечь будут в срубе.

— О! То надо всем повестить. То-то потеха! А коя та ведьма? Та что ль? — Парень указал на Олену. — Вишь крепкая!

— Не. Та вон, с тряпицей.

— Аль голодна, тряпку жует?

— Бесов скликать почала.

— Ах она окаянная! Так ей и надо, анафеме! Да и всем колдунам тож.

Как в темницу вошли, так подъячий тотчас велел всем, кого освободить сказали, забирать свою рухлядь и вон убираться.

Квасник и Емелька и сами ног под собой не чуяли, скорей бы только выбраться отсюда. А Афонька, как вошел, так среди избы стал и ревма ревел.

Квасник уж пожалел.

— Да ты што, скаженный, ревешь? Ведь свободить тебя велено. Идем домой.

— Домой? — повторил Афонька, не понимая, и со страхом оглянулся на подъячего.

— Иди, знай, чего стал — крикнул подъячий, и Афонька трусцой побежал за квасником, пугливо оглядываясь по сторонам.

— А ты чего села? — обернулся подъячий к Олене. Она как вошла, так и упала на лавку рядом с Ондрейкой и, обхватив его за шею, поверх колодки, горько плакала. А Ондрей сидел и все также молчал. Колодка мешала ему обнять жену. Он только глядел на нее горестно.

— Проваливай живо!

— Не пойду я! — крикнула Олена. — Пошто гонишь? Душегубы вы! Креста на вас нет. Остатный денечек с хозяином побыть. Легче самой мне в могилу лечь, Ондреюшка ты мой! Кровинушка моя! Одна я, одинешенька. В миру, что в сырой земле — запричитала она опять…

— Пошла вон, сказываю, — крикнул подъячий, осердясь. — Заутра над своим вором выть будешь на болоте. Там запрета нет. Кто хошь приходи. Гони ее взашей.

— Не пойду, проклятые! Нет на вас пропасти! — кричала Олена.

Стрельцы силой волокли ее к двери.

— Прощай, Олена! — крикнул Ондрей. — Приходи завтра.

Но Олена уж не слыхала. Ее выпихнули за дверь.

Как неживая шла Олена домой. Не знала, как и дошли.

А в калитку вошла — хоть назад ворочайся. Опостылел дом. А среди двора жильцы сошлись, и поп Силантий с ними. Квасник Прошка рассказывал, какой кому приговор вышел.

Поп Силантий, как увидал Олену, хотел было в избу уйти, а потом ей навстречу пошел — подумал: «не до того ей теперь, верно и забыла, что я батькину грамоту в Приказ принес. А, може, Ондрейка ей про то и не сказывал, не при ней дело было».

Подошел поп Силантий и говорит:

— Горькая ты, Олена. Душой я по тебе скорблю. Не ведала сама, что за богоотступника замуж шла.

— Да что ты, батюшко! Да я и слухать такое не хочу! Не чародей вовсе мой Ондрейка. Наклепали на него злые люди.

— И то бывает, касатка. Господь, кого любит, того и наказует. Коли безвинно кровь прольет, отверзятся ему врата царствия небесного.

— Кровь прольет! Да не, не будет того! Свободили меня, так сыщу я правду. К Одоевскому боярину пойду. До боярыни добьюсь. Ноги ей целовать буду. Пущай перед государем боярин заступится.

— Христос с тобой, Олена. Да боярину Одоевскому самому из-за Ондрейки в государевой передней бояре допрос чинили. Истопник царский мне сказывал. Боярин-де сильно на Ондрейку кручинился. Знал бы я, молвил, своими бы руками горло ему перервал. Нет, болезная, к Одоевскому тебе ходу нет.

— Ну, так сама к государю пойду. Вот тотчас! Пойдет государь к вечерне, я на землю перед им кинусь и с места не встану, хоть что хошь, пока говорить не велит.

— Полно-ко ты, Олена. Аль не ведаешь, что государь ноне сильно скорбен. Царевичу Федору Алексеичу худо вновь стало. Ножки вовсе отнялись. По всем церквам ноне молебны служили о здравии. Государь в Архангельском соборе был. Плакал, сказывают. А к вечерне и не будет. У царевича безотлучно сидит. На дохтуров сильно гневен — пошто не вылечат. Не, про лекаря ему и поминать не стать. Хуже бы не было. Благодари господа, Олена, что голову отсечь Ондрейке указал государь — все не в огне гореть. На все воля божья Олена. Без воли его и волос не падет с головы человека.

— Да неужли так правды и не сыскать? Ох, мне горькой! — Олена заплакала. — Не виновен, ведь, Ондрейка-то. Ну, к патриарху коли так пойду.

— Перекрестись, Олена! Патриарху про такие дела и молвить грех. Да и нет на Москве патриарха. К Троице уехал. Смирись, Олена, грех роптать.

Олена плакала не отвечая.

— Что ж, Олена, — сказал поп Силантий, помолчав, — в Смоленск, видно, к родителю поедешь?

— Ох, батюшко, — сквозь слезы сказала Олена, — да мне и гадать-то про то не в мочь! Дай хоть схоронить-то хозяина.

— Что же дело доброе, благочестное! — вздохнул поп Силантий. — Коли укажет государь тело отдать, и схорони его по-христиански. Може, то̀ его душеньке на пользу будет… А може, и не отдадут тела-то. Вон намедни Сеньку самозванца казнили, на четверо розняли, — так клочья-то на колья вздели, чтобы вороны исклевали.

— Ой, да что ты молвишь, поп! — со злостью, вскричала Олена. Даже слезы у ней высохли. — Не душегуб Ондрейка, не супостат. Как схоронить не дать!

— Ну, може, и дадут. Я так, к слову. Сам с тобой скорблю душой, вдовица ты горькая.

— И не вдовица я. Пошто молвишь так. Заутра повидаю я его, голубя моего сизого. Заклевали тебя злые коршуны! Ой, и как мне без тебя, сиротине, век вековать! Не глянешь ты на меня ласково. Одним-одна, одинешенька…

Поп постоял еще, головой покачал. Но Олена причитала и не слушала больше ничего. Поп повернулся и пошел от нее. «Теперь уж, — думал, — в слезы ее вогнал, так не пойдет за мужа челом бить. Пошто зря докучать? Знать, на то воля божья, чтоб быть тому Ондрейке без головы. Може, и лутче так-то. А то пойдут спросы да расспросы — про Дениску, да про грамотку, да про деньги, десять-то рублев. Жаден народ ноне стал!»

Олена и вправду после разговора с попом сразу точно обессилела. Нет, уж видно, такая их горькая доля. Нету правды ни у кого.

Пошла в избу свою, села на лавку, и не приметила, что сильно холодно — нетопленая изба все стояла. И на ум ей не пришло печь истопить, поесть сварить.

И как тот день прошел, сама Олена не ведала. Пахом будто заходил, квасник заглядывал, да она и слова вымолвить не могла.

Спала ли ночью и того не ведала. Так на лавке и просидела до свету.

А как рассветать стало, пошла к Приказу — проситься, чтоб в темницу пустили. Да куда! — и слушать не стали, вон погнали. — Иди, — говорят, — на болото, по-за кузницы. Туда и колодников скоро погонят. А с ими никак не велено.

Нечего делать. Побрела Олена. Путем и не знала, где то болото. В кузницах-то бывала. А там, как дошла, — народ так и валит. Не смекнула сперва, куда народ поспешает, словно на праздник, веселые, хохочут.

— Ведьма та сказывают, — могутная. Беси ей все служат, — услыхала вдруг Олена.

— Ан не сослужили. Жечь-то все едино будут.

— Погоди молвить, поколь не сгорит.

— То не она набольшая-то. Набольший бесов слуга, то колдун-лекарь.

— Ишь, окаянные, сколь той нечисти развелось!

— Ладно. Ноне свадьбу, справим. В срубе их палач повенчает. То-то потеха, как визжать почнут!

Олена еле на ногах устояла. Благо Пахом Терентьев ее нагнал, за руку взял, а на парней крикнул:

— Чего рот разеваете, охальники! Кому слезы, а им лишь бы зубы скалить.

— А ты што, сатанин угодник, за ведьму заступаешься. Сам, видно, колдун. Леший!

Пахом, не слушая, вел Олену дальше.

Болото, не болото, а близко того. Грязь невылазная, и по дороге-то еле пройдешь. Да итти-то не далеко. Отступя от дороги сруб деревянный поставлен — не то колодец большой, не то избушка без крыши. Кругом солома навалена. А с одного краю лестница приставлена.

А за срубом дальше помост деревянный.

У Олены сердце так и упало, как она тот помост увидала. Тут, на плахе и голову, знать, отсекают. У Пахома вырвалась, подбежала, села на кочку, и глаз с помоста не спускает. Ничего кругом и не замечает. На грудь-то точно камень навалился. Не вздохнуть. И слезы не идут. Только и приговаривает про себя:

— Ондреюшка! Ондреюшка, Ондреюшка! О-о-о-о-о! Ондреюшка! Кровинушка! да что ж то? помереть бы мне, не видать бы того!

А народ кругом прибывает. Вдруг кричат:

— Ведут! Ведут!

— Вишь, ведьма-то косматая. Простоволосая, идет, бесстыжая! И не смерзнет, окаянная!

— Ништо, живо согреется!

— А за ей, мотри, жених, видно. Бес хромой. Вишь ковыляет!

— Так им, треклятым, и надобно. Здесь повенчают, а в пекле им беси пир сготовят.

Олена голову в колени зажала, чтоб не слышать, да вдруг подумала:

— Ондреюшка-то меня, чай, выглядывает. — Вскочила, глядит: толпа кругом. Дьяки, подъячие, стрельцы, и все к срубу идут. Где ж Ондрейка-то? Сердце, как прыгнет! — може, его и нет тут, — помиловали? Ох, не, — вон он, сердешный. У помоста между стрельцами стоит, и голову во все стороны ворочает, ее, видно, высматривает.

— Тут я! — крикнула Олена, — Ондреюшка! Тут, болезный. — Кинулась к нему, а стрельцы за обе руки схватили.

— Куда лезешь, баба! Стой, где стоишь. Время придет, прощаться допустят. Нишкни, не то прогонят.

А Ульку Козлиху у сруба поставили, и дьяк перед ней указ читает. А про что не слушала Олена.

Кончил дьяк, рукой махнул. Выходит палач, в красной рубахе, кафтан распахнут, за поясом плеть, а на плече топор. На топор глянула Олена, дух занялся. — Тот самый топор и есть…

А уж подручный Ульку схватил, веревкой ее опутал, она отбивается, кричит:

— Ой, робятки мои малые! Ратуйте, православные!

Да кому ж за ведьму вступаться, кабы и сила была. Так ей, анафеме, и надо! Палач на лестницу влез, топор за пояс заткнул, подручный забрал Ульку поперек тела, благо тощая, как ветка сухая. А она разом змеей свилась, визжит, трепыхается. Палач крепко прихватил ее, взмахнул ей, только космы вверх метнулись, да в сруб и кинул. Потом с лестницы соскочил, взял у стрельца факел зажженый. И не приметила его Олена, — на свету-то не видать, что горит, только дым над ним вьется. Оглянулся палач на дьяка старшего, тот сказал чего-то, не слыхала Олена чего, и головой кивнул. Палач факелом над головой покрутил и кинул на солому. Солома сразу занялась. Пламя так и полыхнуло.

Сперва визг из сруба слышался, вой, словно собак свора разодралась там. Бревна сухие, сосновые, загорелись, затрещали. Внутри, верно, тоже солома. Оттуда пламя так и взвилось вверх. Треск, вой, не разобрать — ведьма ль волком воет, огонь ли гудит.

А народ всё на сруб глядел, — как бы ведьма совой не обернулась, да из пламени не вылетела. Нет, замолкла, и бревна рассыпаться стали, а совы не видать. Видно, наговорный корень у нее отняли, а без кореня и силы у ней не стало.

Как догорел сруб, головешки одни остались, старший дьяк подошел к помосту. Олена, как увидала его, опять к Ондрейке метнулась, стрелец перехватил было, но дьяк говорит:

— Ничего, допусти, пущай простится. — И палачу махнул: сыми колодку!

Палач колодку снял, стрелец Олену отпустил, так и повисла она на шее у Ондрейки. А он крепко обхватил ее, к груди прижимает.

Забилась Олена, заголосила:

— Болезный ты мой, да родимый ты мой, да голубь сизый. Ой-ой-оюшки! силы-моченьки моей нету! возьми ты меня в мать-сыру-землю!

Кругом в толпе бабы реветь начали.

— Ну, будет! — сказал дьяк. — Стрельцы схватили Олену за плечи и оттащили. Подручный палача крепко держал Ондрея и уж снова ему руки скручивал.

Палач взял Ондрея, положил его на помост, головой на плаху, отступил и топором взмахнул. Олена так и грохнулась лицом в землю. В голове у ней помутилось, обмерла.

А палач топор над головой держит, сам на боярина смотрит, чтоб тот знак подал, голову рубить.

Дьяк стоит, медлит, на дорогу смотрит. Словно ждет чего-то.

— Чего ж не рубишь? — закричали в толпе.

— Мотри, ужом обернется, уползет. Руби скорея!

Вдруг вдали загремели литавры и копыта лошадиные застучали.

— Бирюч! Бирюч! — закричали дальние. — Царский посланец!

Дьяк обернулся, ждет. Народ раздался, дал дорогу бирючу. Лошадь у него белая, кафтан красный, над головой знамя парчевое развевается, к седлу литавры приторочены.

Бирюч коня остановил, вынул из-за пазухи свиток с царской печатью и подал дьяку.

Толпа затихла.

Дьяк осмотрел печать, другим дьякам показал, развернул свиток и начал читать громким голосом:

«Государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великие и Малые и Белые России самодержец, указал: лекаря Ондрея Федотова смертию не казнить, а с плахи сняв, послать тотчас с приставом в дом к боярину ко князю Никите Ивановичу Одоевскому. А, привезя в дом, сдать его князю Никите Ивановичу на поруки. А князь Никита Иванович тому лекарю, Ондрейке Федотову, наш, великого государя, указ скажет. И что в том нашем, великого государя, указе сказано будет, то тому лекарю, Ондрейке Федотову, сполнить без задержки. А в том князь Никита Иванович Одоевский нам порукой. А коли лекарь, Ондрейка Федотов, того нашего, великого государя, указа не сполнит, быть ему в срубе сожженным, а князю Одоевскому быть от нас в великой опале».

Дьяк посмотрел подпись, показал другим дьякам, и махнул палачу, чтоб развязал Ондрейку.

Тут Пахом протискался к Олене и за плечо потряс. Олена голову подняла, глаза открыла. Смотрит — на дороге Ондрейка стоит, на нее глядит, а пристав лошадь к нему подводит…

Али сон то́ ей видится? Али на том свету она? А пристав уж на лошадь Ондрея сажает, за уздцы лошадь берет, сам на другую вскакивает. Дьяк рукой махнул, они и поскакали, а за ними два стрельца.

— Господи, что такое? — Не поймет ничего Олена. А Пахом ее за рукав тянет, прочь ведет. Да и народ кругом весь всполошился, кричат, руками машут и тоже к городу бегут. Всем узнать хочется, что за притча такая — и казнить не казнили колдуна, и помиловать не помиловали.

Олена с Пахомом Терентьевым тоже к городу поспешали. Пахом Олене рассказал, как бирюч прискакал и царский указ дьяку отдал, а дьяк указ тот прочитал. Ничего того Олена не слыхала. А ведь не спала же. Спрашивает, — что ж в том указе? Ну, Пахом путем рассказать не умел. Говорит, казнить Ондрейку государь не велел. Олена закрестилась.

— Господи, слава тебе! умолила, знать, я заступницу. Всю-то ноченьку ей молилась! — Не лгала Олена — подумалось ей так, что молилась она ночью. — Верно, что государь-от добрый. Век за его бога молить буду, что Ондреюшку моего помиловал.

— Да, вишь ты, — сказал Пахом с запинкою. — Что помиловал, про то там не сказано было.

— Как не помиловал? — вскричала Олена. — Так ты ж сказываешь, не велел государь казнить его и плетьми его не тронули. Как же не помиловал? Пошто ты, Пахом, такое молвишь? Сердце и так изболело все. Куда ж повезли-то Ондрейку?

— Да вишь, к боярину князь Одоевскому, указ ему государев сказывать.

— Одоевскому?

— Да не, Ондрейке.

— А указ какой?

— То не сказано.

— Путаешь ты, Пахом Терентьич, — сказала Олена. — Скажи ин правду-то. Не таи. Видно, что́ худое ведаешь, да молвить не хошь.

Пахом только руками развел и головой покачал.

А тут нагнали их поп Силантий, да Прошка квасник. Тоже на казнь поглядеть ходили. Пахом благословился у попа, а потом и говорит:

— Вот пытает меня Олена, что́ с Ондрейкой сталось. Какой указ ему от государя. А я и сам не ведаю.

Поп только заговорить хотел, а Прошка ему и рта открыть не дал.

— Вы меня послухайте, — молвит. — Я то́ все подлинно ведаю. Развелось на Москве этих ведьмов видимо-невидимо. Сладу с окаянными нету. Знать, большая сила бесовская на Москву пущена. Вот государь и надумал бесов тех попужать, аль с русской земли вовсе прогнать. А Ондрейка бесов скликать мастер.

— Лжа то́, Прошка! — крикнула Олена. — Не колдун он вовсе!

— А ты слухай, знай, — говорил Прошка. — Вот государь и указал. Велеть Ондрейке бесов всех скликать. А как беси плясать учнут, хвостам их всех связать и в огонь кинуть, а патриарх их крестом закрестит, чтоб не ушли. А как не кинет Ондрейка, то его самого в сруб кинут.

— Ой, Прошка, не может того статься! — крикнула Олена. — В сруб! Ондрейку? Пахомушка! Лжу он молвит? Не сожгут Ондрейку в срубе?

— Да вишь ты, — начал Пахом. — Може, и не сожгут. Там сказано, коли указ государев не сполнит, — сожгут. А, може, он сполнит.

— Да какой указ-то?

— Я ж тебе молвил, — заговорил опять квасник. — Я все подлинно ведаю…

— Полно ты, Прошка, — остановил его поп Силантий. — Неподобное молвишь. Христианам и слушать-то такие речи грех. Не про то вовсе указ, Олена. Сказывал я тебе вечор, Олена. Больно гневен государь на лекарей за царевича. Ноне, сказывают, пуще недужит царевич. Вовсе ножками не шевелит. Вот, чтоб лекарям не повадно было, государь и указал Ондрейку на Ивановской площади перед дворцом в срубе сжечь.

— Сжечь? — крикнула Олена. — Ох, про̀клятые, ох, окаянные…

— Перекрестись, Олена, — сказал поп, — на кого ты лаешься? Мотри, народ кругом.

— Слухай, Олена, — сказал Пахом Терентьев. — Молвил я тебе, не так там сказано. А как — и сам не ведаю. А повезли Ондрея в дом князя Одоевского, на поруки князя. Пойдем ин с тобой лутче к Одоевскому князю во двор. Там, чай, из дворни кто нам растолкует. Ключник-то мне знаком — намедни седло княжеское чинить приносил. Седельник у их спортил вовсе.

Пахом взял Олену за руку и, не слушая ни попа, ни квасника, повернул с Оленой к Белому городу, где был двор князя Одоевского.

Пришли к Одоевским, а там вся почти дворня у ворот собралась, шумят, между собой разговаривают, и ворота настежь раскрыты. И ключник тут же.

Пахом прямо к нему пошел, поклонился и спрашивает:

— Что, Григорей Кузмич, не видал ли ты, не привозили-ль тут ко князю к вашему лекаря Ондрейку с приставом?

— Как же, — ключник говорит. — Привез пристав, и стрельца два за им. Стрельцы на дворе остались, а пристав велел князь Никите Иванычу доложить и прямо к нему и с лекарем в повалушу пошел. А малое время спустя покликал меня боярин и велел лекаря того в новую одёжу передеть. Молвит, ко дворцу со мной поедет. Переоболок я его. Рубаху ему дал чистую, портки, сапоги, кафтан. Все, как надо быть, справил, и кушак дал, и шапку, и шубу поверх. Как к венцу обрядил. Привел к боярину, он велел лошадей подать, сам сел, лекарь тоже, и во дворец поскакали, и пристав с ими, и стрельцы сзади, и наши холопы тож. Вот только как вам придти и ускакали. Ворота запереть не поспели.

Олена слушала, не проронив ни слова. Пахом тоже не прерывал ключника. А когда тот замолчал, Пахом сказал:

— А указ-то какой ему князь ваш сказывал?

— Какой указ? — спросил ключник.

— Да государев, великого государя.

— Про указ разговору не было, — сказал ключник. — Про Федора царевича поминал точно боярин, и про дохтуров, что плохо лечат.

— Ох! — вскрикнула Олена. — Так то̀ поп, знать, правду молвил. Сожгут душегубы Ондреюшку моего. Ну, ин, и я тогда в сруб кинусь! Пусти, Пахом! На площадь, на Ивановску побегу, где сруб ставлен.

— Да что та за баба? Ай ума решилась? — спросил ключник Пахома. — Какой сруб на Ивановской? Сроду не бывало.

— То лекарева жонка, Оленка, — сказал Пахом. — С горя то̀ она. Да и поп ее напужал тож. Пойду, ин, за ей. Сватья мне. С отцом ее дружбу вожу. Спасибо тебе, Григорей Кузмич. Прощай покуда.

Пахом вышел из ворот, но Олена уж далеко впереди бежала.

— Вишь, побегла, — подумал Пахом. — То мало не померла на болоте. А тут — отколь прыть взялась!

И Пахом зашагал следом за Оленой ко Кремлевскому дворцу.

А дворец точно замер весь. В передней бояре шопотом разговаривали. Государь и не выходил к ним. От царевича не отлучался. Приказал накрепко, как боярин Одоевский приедет, тотчас ему доложить и в опочивальню государеву проводить. И кого с собой боярин привезет, с ним же пустить. Фынгаданов доктор из дворца не выходил. У царевича в опочивальне тоже был, а другие доктора в столовой горнице были и аптекаря с ними, и еще народу всякого много. А тихо так, точно пусто во дворце.

Наконец пришел государев спальник и говорит:

— Одоевский боярин приехал, а с ним — не знать кто — белый с лица-то, а идет, хромает. Дохтур новый, что ль? В опочивальню провели, и государь к им вышел, а за собой никому не велел итти.

Бояре и ума приложить не могли, кто такой новый дохтур. Ничего не слыхать было, чтоб приезжал кто.

— Вишь, Одоевскому везет, — сказал боярин Бутурлин, — таясь, видно, немца какого ни на есть выписал. Вылечит тот царевича, а честь — Одоевскому. Хитер боярин. Всех обошел. Не то, что Стрешнев. Думали, в ближние бояре метит, ан в дальние вотчины сбираться довелось. Одоевский же видно и порадел…

— Не иначе, — сказал другой боярин. — Так и хозяйка его, Стрешнева-то, молвила, Наталья Панкратьевна. — Была у нас вечор. Убивается. Молвит: «Сгубили Одоевские Ивана-то Федорыча. Хозяйка-де Одоевского, Овдотья Ермиловна, мужу в уши надула. А тот, ведомо, до царя и довел».

— Вишь ты, — сказал Бутурлин. — А другом прикидывался Одоевский князь Стрешневу-то.

— Другу сноровить — себе досадить, — промолвил боярин Хитров.

А тут как раз из царских покоев отворилась дверь, и князь Одоевский выходит. Бояре тотчас его окружили. С царской милостью поздравляют. Хвалят, что порадел государю в горе его великом, нового ему дохтура сыскал. Кто такой дохтур-то? — спрашивают.

Не стал Одоевский с боярами беседовать — недосугом отозвался. Поспешает-де Стрешнева боярина проводить, как он ноне же ехать сбирается. Поклонился боярам, на добром слове поблагодарил, да с тем и ушел. Головами лишь бояре покачали. Хитер боярин!

А Ондрейка той порой ни жив ни мертв государя в опочивальне дожидался. И не приметил хоро̀м царских, как за Одоевским ковылял. Только и думал, как бы ковер не зацепить, да не грохнуться, как вечор в Приказе. Сильно ноги болели, а одна все в бок норовила, — вывернули в пытке, а вправить как надо некому было.

Одного в опочивальне царской оставили. Одоевский князь говорил:

— Тотчас государь выйдет, ты ему, мотри, в ноги поклонись. Да не робей. Государь до тебя добр будет, ты ему ноне надобен.

Ушел. Оглядеться Ондрейка не поспел — богачество-то какое! — распахнулась дверь. Государь вошел. Дородный, блестит весь. А на лицо и глаз поднять не посмел Ондрейка. Сразу в ноги упал, лбом об пол стукнулся, да так и лежал, головы поднять не смел.

— Вставай, — сказал государь. — Говорить мне с тобой надобно.

Ондрей поднялся, а с колен все же не встал. Не посмел. И ноги-то вовсе не слушались. Да государь про то̀ и не поминал больше.

— Ну, Ондрейка, слухай. Повелел я тебя с плахи снять и во дворец привесть, чтобы ты сына нашего, Федора царевича, вылечил. Покуда лечишь, во дворце жить будешь. Вылечи лишь, мотри. Не вылечишь, — государь сразу пришел в гнев, — не вылечишь, — лютой казни тебя предам! На пытку отдам! В срубе живьем сожгу!

Ондрейка весь дрожал. Царь вдруг опомнился и также быстро успокоился.

— Ну, не трусь. Лечи, знай, хорошенько. Никого, мотри, не слухай. Как сам знаешь, так и лечи. Оптекаря тебе дам, — что велишь, тотчас изготовит. А коли не дохтурское снадобье надобно будет, куда хошь посылай, запрету тебе нет. Мотри, едино-одно памятуй — должён вылечить царевича, — а каким обычаем, про то спросу нет. Смекаешь?

Ондрей мало что смекал — и на ум не приходило, что про колдовство государь помышлял. Одно видел — не уйти ему от лютой казни. Государь снова начал приходить в гнев. Рука у него с силой сжала посох, он уж хотел по обычаю стукнуть им грозно по полу, да вдруг подумал: «Напугается, ума бы не решился. А нет боле ни на кого надёжи. Дохтура не сладят. Ворожею во дворец не позовешь. А Ондрейка — лекарь же. А и чародейство, сказывают, тож ведает — не немец, наш русской».

— Ну, Ондрейка, — заговорил царь ласковей, — не трусь. Я трусов не люблю. Говори, — можешь царевича вылечить? Говори же!

— Великий государь, — заговорил Ондрейка тихо. Дрожал у него голос, обрывался. — Коли воля твоя на то, буду лечить царевича… Что ведаю, сполню. Многажды ножки робяткам лечивал… и мужам тож, и вылечивал, не обижались… — Государь ласково кивал головой. — Добрыми снадобьями лечивал, великий государь. Наклепали то̀ на меня, будто…

Государь снова начал хмуриться. Ондрейка в страхе замолчал.

— Молвил я тебе, про то спросу нет, каким обычаем лечивал, — заговорил Алексей Михайлович. — Наш тебе, великого государя, указ — вылечи царевича. — А как, — про то сам ведать должён. Ну, ин, будет. Подь к царевичу, посмотри его, — коль тебе то̀ надобно? — государь вопросительно посмотрел на Ондрейку.

— Надобно, великий государь. Без того лечить не мочно.

— Ну, вставай ин, — сказал царь. — Пойдем в опочивальню к царевичу. Мотри лишь, коли снадобье какое царевичу дашь, сам ране испей и спальнику надкушивать давай.

Себя не помнил от страха Ондрейка, когда царевича лечить велел ему царь. Кабы не ножками болел Федор Алексеевич, ни по чем бы не взялся. Сказал бы царю: «Вели лутче голову рубить, великий государь — где мне против немцев».

Ну, а ту болезнь Ондрейка по своему лечил, иначе чем немцы. Как в Смоленске еще жил, — у Оленина отца, Баранникова Ивана, ноги вдруг отнялись. Позвал он Ондрея. Первый раз и увидал тут Ондрейка Олену. Сразу на сердце ему пала девка. Задумал за себя взять. Да Баранников из торговых людей богачем слыл — за лекаришку ни в жизнь дочку не отдал бы.

Вот и стал Ондрейка голову ломать, как бы Баранникову угодить, ноги ему выправить. Немцы доктора̀ учили его, что от цынги та боль бывает, и лекарства от цынги же давать велели. Да не было от того пользы никому. Думал, думал Ондрейка, да и надумал, что та боль в суставах, и от застуды, надо быть. И лечить стал по новому. В скором времени и лучше Баранникову стало. А там и совсем здоров стал. Не знал, как и чествовать Ондрейку. На радости и Олену за него отдал.

С той поры многих так лечивал Ондрейка и помогало.

Вот и царевича теми же снадобьями лечить надумал.

В скором времени лучше стало Федору Алексеевичу. Зашевелил ногами, а там и вставать начал.

Дивились немцы доктора̀. Фынгаданов радовался, словно сам он царевича вылечил. Хлопал Ондрейку по плечу, «камрад»[63] называл. Не было в нем зависти, и Ондрейку он любил. Ну, а другие доктора злобились, наговаривали царю на Андрея, говорили, — как бы не помер с того леченья царевич, неведомыми зельями лечит его Ондрейка. Нечисто видно дело.

Ну, и бояре тоже. Давно Одоевского с царем поссорить замышляли, — а тут случай такой вышел. Стали они нашептывать царю, будто хвастает Одоевский, что колдуна государю привел, и колдун у Государя-де во дворце днюет и ночует. Да и сам Ондрейка будто похвалялся: «что хочу-де, то государь по моему слову и сделает. Захочу, сам боярином стану».

Скор на расправу был Алексей Михайлович, даром, что «тишайшим» его прозвали. Федор Алексеевич на ту пору уж ходил по горницам. А дальше сами немцы лечить брались. Как услышал про похвальбу Ондрейкину царь, разбирать долго не стал, раскипелся гневом, велел привести лекаря и сразу закричал на него:

— Боярином быть надумал! А в Разбойный приказ вновь хошь?

Задрожал весь Ондрейка, в ноги царю повалился. Не знал, что и сказать.

А Алексей Михайлович посохом по полу стучит, кричит на него:

— Колдовать надумал! Государя своего в обман ввел! Пущай коли так, приговор боярский сполнят, сымут с тебя голову, худой лекаришка.

И не опомнился Ондрейка, как, откуда ни возьмись, стрельцы к нему подскочили и поволокли из дворца прямо в Разбойный приказ.

На другой день велел государь царевичу в собор с ним сбираться. Молебны в тот день по всем церквам служили, благодарственные, что здоров снова стал царевич.

Правда, Ондрейка, когда с постели спустил царевича, говорил государю, чтоб подольше с горниц не выходил царевич, особливо в осеннюю пору. А еще на месте не велел долго стоять, по лестницам ходить и на колени становиться. Молитвы у себя в опочивальне царевич читал, в кресле сидя. Да не дал лекарю веры государь — коли ходить может, так стоять того легче. А уж с того, что в храме божьем постоит да помолится, никак вреда быть не может. «Нехристь, — думал государь про Ондрейку, — то и не велит господу богу колена преклонять».

Федор Алексеевич рад был в собор пойти — надоело все в горнице сидеть. По площади шел на своих ногах, веселый, смеялся. Царь тоже весел был. Про Ондрейку и в мыслях не было.

Впереди боярин шел, деньги медные пригоршнями в народ кидал. Свалка такая поднялась — не приведи бог. Стрельцы уж розняли. Пинков надавали. Ничего — стихли.

Обедню долгую в тот день архиерей служил, а после обедни молебен благодарственный с коленопреклонением. Притомился царевич. Назад шел, заплетались ноги. А как на крыльцо подниматься стал, вдруг ноги у него подкосились, так на лестнице и упал было царевич. Благо царь поддержал, и бояре кинулись, подхватили. На руках внесли Федора Алексеевича в опочивальню, на постель положили.

Лежал царевич как неживой, в лице ни кровинки. Подумали было сперва — помер. Да нет — дышет.

Испугался царь. Еле сам на ногах устоял. «Знать, большой силы колдун тот Ондрейка, — думал царь. — Как доспел лишь порчу на царевича наслать? Сразу в приказ повели, и в опочивальню не дали зайти, с царевичем проститься. Не иначе как по ветру напустил. А снять опричь его никому не мочно. Сам лишь может, кто напустил. Казнят Ондрейку — помрет Федя».

Закручинился царь. Бояре было утешать стали — «с устатку-де, отойдет, може, свет царевич. Не попустит господь».

Разгневался Алексей Михайлович, на Бутурлина боярина вскинулся:

— Все ты, худой князишка, нанес на Ондрейку! В гнев наше царское величество ввел. А ноне через тебя помереть может царевич.

Свету не взвидел Бутурлин, в ноги царю кинулся, просил помиловать.

Царь поглядел на него и сказал:

— Беги скоро в Разбойный приказ, веди сюда Ондрейку. Не приведешь живого, в дальние вотчины сошлю.

Бутурлин тотчас вскочил, полы подобрал и стремглав из горницы кинулся. Во всю жизнь так не бегивал боярин. Боялся — ну, как казнили поутру Ондрейку.

На счастье на его, палача с вечера не нашли. Загулял для праздника Шумило Котлов. А как Алмаз Иванов зол был на Ондрейку, что не так все дело обернулось, как замыслил дьяк, — так он его и отправил в ночь в Пытошную башню. Велел вновь допросить Ондрейку с великим пристрастием, какие ему беси служат. «Ноне уж, — думал дьяк, — некому за того лекаришку вступиться, как самого царя прогневил».

Кабы не отдохнул да не подкормился во дворце Ондрейка, не вынести бы ему второй пытки. А так — жив остался. Руку только вывернул ему подручный палача.

Как прибежал в Приказ за Ондрейкой боярин Бутурлин, испугался Алмаз Иванов, сам с ним в Пытошную башню бежать кинулся.

На полу там Ондрейка еле живой лежал. Подняли его живо, обтерли, кое как кафтан натянули, подхватили под руки, хоть и стонал он, и потащили во дворец — Алексей Михайлович дожидаться не любил.

А царь и то уж гневаться начал, что долго не идет Бутурлин.

Как вошел боярин, так в ноги царю поклонился и рассказал, где он Ондрейку нашел.

С самой той поры, как упал на крыльце царевич, Алексей Михайлович гнев в себе копил — и на Ондрейку сердце у него распалилось, и на Бутурлина злобился, да все так выходило, что нельзя было себе воли дать. Зато тут уж дал себе волю царь и весь гнев на Сицкого оборотил. Как посмел после приговора без царского указа на пытку Ондрейку послать.

Застучал посохом Алексей Михайлович и велел думного дьяка кликнуть и чтоб тотчас указ писал и Сицкого, и дьяка старшего с Разбойного приказа сместить, Сицкого в дальние вотчины сослать, а Алмаза Иванова кнутом отодрать.

Потом всех из горницы выслал и сказал Ондрейке:

— Ну, Ондрейка, знать и впрямь сила у тебя большая. Лечи вновь царевича. Сымай, что напустил. Да, мотри, накрепко вылечи. Покуль он жив, и ты при ем во дворце лекарем жить станешь. Мотри лишь, — напустишь на кого хворобу — на Федора ли, аль на других царевичей альбо на царевен, о ту пору лутче бы тебе на свете не жить — жилы все с тебя вытянуть велю, руки-ноги вырвать, огнем сжечь! Ну, подь живо, лечи царевича. Мотри, вылечи. И сказ мой по вся дни памятуй.

Про то, что рука у Ондрейки плетью болталась, и не помянул Алексей Михайлович. Шибко злобился на него. Сам бы, кажись, посохом убил. «Вишь, лекаришка неудобный, — дрожит весь, раз кулаком дать, из его и дух вон. А тут тронуть не моги. Царевичу вред будет».

Так и стал снова Ондрейка во дворце жить. Хуже темницы ему тот дворец стал. А ну, захворает кто — тотчас на него нанесут — тут уж не избыть ему пытки.

Федору Алексеевичу вскоре снова лучше стало. Недели не прошло, как повеселел царевич, стал с постели проситься. А там и ходить ему Ондрейка позволил. Совсем здоров стал Федор Алексеевич, а царь Ондрейку все из дворца не отпускал.

Олена не раз наведывалась во дворец, да не допускали ее долго до Ондрейки. От Одоевского князя только и дозналась она, что не будут казнить Ондрейку. А жить ему великий государь указал во дворце, лекарем при царевиче Федоре Алексеевиче. Рассказал ей князь Никита Иванович, что хромой стал с пытки Ондрейка и рукой одной не владел.

Плакала сильно Олена Ивановна, а от людей таилась. Не хотела про свое горе никому рассказывать.

Снег первый на Москве выпал, грязь прикрыл. А мороз не сильный. И солнышко светит. Светло, весело, колокола звонят.

На Красной площади народу — не протолкаться. Шум, крик, гомон. Гуще всего толпа у Спасских ворот. Толкаются, жмутся, друг другу на плечи лезут. А тихо, — криков, ругани не слыхать.

У самой стены Кремлевской Прошка стоит. И боченок с ним рядом и жбан в руке. Да не кричит Прошка: «Кому кваску? Медвяный, игристый! Кому кваску?» — Кричать не к чему. И так отбою нет — наливай лишь. Гроши да денежки так и сыпятся.

Прошка ныне на Красной площади большой человек стал. Всяк к нему пробраться норовит, — кваску испить да и послушать. И как не послушать? Какие дела сказывает, словно в сказке.

— И вот, православные, — говорил Прошка, — трижды уж он в тот день про то рассказывал, а народу с каждым разом все больше, — выхожу я с боченком из дому, на площадь идти, а на дворе стрельцов видимо-невидимо, и подъячий сам из суда. «Ты, молвит, — Прохор Охапкин?» — Я, говорю, самый и есть. Что вам от меня надобно? — «А за тобой, молвит, из суда сам боярин прислал — потому у его до тебя дело». — Ну, говорю, идем, коли так, к боярину. Он самим государем поставлен. А я государю верный слуга.

— Вишь ты, — вздыхает какая-то баба.

— Приходим в Приказ, а там сам боярин за столом сидит — стра-ашный. Глазищи у него ба-альшие, круглые. Глянет — душа в пятки уйдет.

— Ахти, страсти какие! — пищит старушонка.

— Ведут меня к столу, и боярин мне тотчас говорит: — Ну, Прохор, говори — ведаешь ты того человека? — И лекаря нашего, Ондрея Федотыча, мне указует. А Ондрей Федотыч стоит, в чепи закованный. Два стрельца его за плечи держут… — «Ведаю, говорю, государь боярин». — А ведаешь ли ты, Прохор, что то̀ есть самый злой колдун и чародей? — а глазищами-то так и ворочает. А я ему: «Не, государь боярин, я того лекаря, Ондрея Федотова, сколь годов ведаю. И нет за им никакого волшебства и чародейства. Лекарь он добрый. Кого хошь вылечит». Боярин как крикнет…

— О-ох! — слышится в толпе.

Прохор круглит глаза: — Ка-ак крикнет! — снова говорит он: — Как ты такое слово молвить можешь! Все послухи показали, что вор он, Ондрейка, и чародей. Вот Феклица, бабка (померла она с пытки). Вот Улька Козлиха — изветчица (в срубе на болоте сожжена)…

— Вишь ты, — замечают в толпе, — и послухов-то и изветчиков бог наказал.

— Не иначе, — говорит квасник, — потому — лжу молвили. Ну, я боярина не испужался. Тотчас говорю: «Государь боярин, поклеп то̀ все. Как мне того Ондрея Федотова не знать, коли я в одной избе с им сколь долго живу — он в клети, я в подклети. И хозяйка его, Олена Ивановна, завсегда у меня мой квас покупывает. А лекарь тот, Ондрей Федотов, добрый, и всех лечит, а особливо робят, что ножками недужат».

— Вишь ты, куда загнул.

— Ну, и ловкой ты, Прошка, малый!

Прошка погладил бороду.

— А боярин мне: — Мотри, Прохор. Отдам я того лекаря в Пытошную, и коли с пытки он повинится — сыму я с твоих плеч буйну голову.

— Ох! Неужли не забоялся ты?

— Не, не забоялся. Чего мне бояться, коли я истину молвлю. Говорю боярину: — Ладно, государь боярин. Руби с плеч голову, коли повинится Ондрей Федотов. Да не повинится он, — потому богу не грешен, царю не виноват.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

— Ну, и молодец ты, Прохор!

— И не повинился Ондрей Федотов? А за што ж ему голову рубить хотели?

— А то, вишь ты, — заговорил опять Прошка. — Вроде как воспытанье ему остатное было. Государь повелел: на плаху его положить, топором над им палачу махнуть… Ну, коли он колдун, беси к ему тотчас и слетятся, своего слугу выручать. Коли слетятся — тут ему голову и рубить, а коли нет — тотчас его во дворец везти — самого государя царевича, Федора Алексеича, лечить, потому как он, Ондрей Федотов, самый первый по Москве лекарь.

— Так и повезли?

— Так и повезли. А вы на болоте-то ай не были, как ведьму-то в срубе жгли? Ведьма та, ой, лютая! Думают сожгли, ан не тут-то было.

— Аль обернулась чем да вылетела?

— То-то — вылетела! Поколь вы все вверх морды то подняли, а она, окаянная, червем оборотилась да из-под сруба-то и выползла. Кабы мне час, я бы ведал, что̀ с ей делать. А тут как есть бирючи скачут, Ондрей Федотова ко дворцу просют. Ну, и меня, ведомо, с им — как я за его порукой. Подали нам лошадей белыих, разубраныих, к Одоевскому князю поскакали мы враз. А там во дворе карета царская дожидается, золотая вся, а с нутри бархатом малиновым обитая. Ну, переоблоклись мы тотчас в шелки да в бархата, ферязи парчевые надели. Сам Одоевский князь холопов поторапливает, а дворецкий нам прислуживает. Покатили мы ко дворцу, — Ондрея Федотова тотчас к царевичу повели, а меня сам государь привечает: — «Спасибо тебе, молвит, Прошка, что не побоялся ты правду молвить. Завсегда мне, молвит, такие слуги надобны. А проси ты у меня, молвит, за то, что̀ ты хошь — аль казны златой, аль камней самоцветныих, аль шубу с моего плеча». — А я государю в ножки поклонился и говорю: — Не надо мне, свет государь, ни казны златой ни камней самоцветныих — что допустил ты меня пред свои царские очи, то любей мне злата-сѐребра. Государь меня тут с полу подымает и говорит: «Коли так, дай я тебя, верный мой слуга, в уста сахарные поцалую. А и вот тебе мой останный сказ, коль не хошь казны, торгуй отныне квасом безданно, беспошлинно по всему моему царству-государству».

— Богатеем станешь, Прохор, как беспошлинно торговать будешь, — сказал старик в толпе. — Подешевше бы квас-от ноне продавал.

— Подешевше! — осердился Прошка. — Не хошь, не бери, не неволю. У меня, чай, во дворец ноне квас берут. Останный лишь сюда выношу.

— Ну, ты, сквалыга, молчи, знай! — накинулись на старика, который перебил Прошку. — Не про то сказ. — Сказывай, Прохор Мелентьич, что ж с лекарем-то стало?

— А что с лекарем? Вылечил он живой рукой царевича Федора Алексеича, и за то ему тотчас государь самым старшим надо всеми дохтурами и лекарями быть указал. А жить ему во дворце, а пить-есть с золотых блюдов, а ездить в золотой карете.

— А ты где ж теперь, Прохор Мелентьич, жить будешь?

— Я? А мне тож во дворце хоромы отводили, да мне не с руки. У меня там, на слободе все квасное заведенье справлено.

— А что ж с ведьмой то той, — так и уползла червем? — спросил кто-то.

— Уползла треклятая, а там кошкой обернулась. Кабы не я, сколь бы много людей перепортила. Ну, да я тех ведьмов не боюсь. Я с ими враз справлюсь.

— Да ну?

— Вот те и ну! Ноне в ночь — как почала она на крыше у меня мяучить. Я тотчас трубу открыл, потому ведьмы завсегда в трубу норовят, а на шестке-то чан со свячёной водой поставил. Она, как в трубу шарнет, с лёту-то враз в чан и угодила. Кабы вода простая, она б выкинулась и когтям мне в глаза и вцепилась, всю кровь бы мою выпила.

— Ахти, страсти какие! Неужли не забоялся?

— Э, я еще и не такое видывал! Стану я ведьмов бояться. Она, как в чан попала, тотчас человечьим голосом и заговорила: «Отпусти ты меня, Прохор Мелентьич, а я за то тебе во век слугою буду!» — А я: — Не, не такой человек Прохор Мелентьич, чтоб с ведьмам якшаться. — Тотчас закрестил ее трижды и ножом накрест по голове вдарил. Она и околела. Поутру я ее в овраге зарыл и кол осиновый вбил — не уйдет.

— А бесов ты, Прохор Мелентьич, видал?

— Видал. Как не видать? Ведомо, видал… Вот как почнет Ондрейка Федотов бесов скликать…

— Ондрейка, Федотов? Лекарь тот?

— Тьфу ты! С вами язык замелется! Ну, што пристали? Проваливайте! Дайте иным дорогу. Не пройти — квасу напиться… Кому кваску? Медвяный, игристый! Кому кваску? — нараспев завел Прошка. — Проходи, проходи, чего стали!

А Ондрей в тот самый час домой на Канатную слободу пробирался. Не в золотой карете, а на своих хромых ногах. Царевича-то он вылечил хорошо. А сам так хромым и остался. Одна нога пальцами внутрь выворочена — калека совсем. Благо еще правая рука цела осталась, ей все делать мог. Левая так и болталась плетью, да хоть не болела. А ходить все больно было. Еле ковылял. Кабы попросил ближнего боярина, верно бы велел ему лошадь дать, да боялся всех во дворце Ондрейка. А больше всех самого царя. Другой раз и ласково с ним говорил Алексей Михайлович, а у Ондрейки все веры не было. Думал — вот опять в Разбойный приказ сошлют. Первый раз еще домой побывать пустил его царь. Видно боярин Одоевский словечко замолвил. Очень уж Олена князя просила.

И сама Олена рядом с Ондрейкой шагала. Поглядывала на него искоса жалостно, а заговорить все как-то не заговаривала. Другой словно Ондрейка стал.

Не первый раз она его видала. Как совсем выздоровел царевич, стали иной раз Ондрейку к ней на крыльцо вызывать, когда ни царя ни царевича в опочивальне не случалось.

Да разве на крыльце поговоришь — дьяки там толпятся, окольничие, дворяне. Поглядит она на Ондрейку — рука одна болтается, как неживая, в лице ни кровинки, глаза чего-то большие стали. Так бы и погоревала над ним, да где ж! — плакать и то во дворце не смела, не то что причитать.

Ондрейка тоже ничего толком сказать не смеет. Поглядит, поглядит на него Олена, головой покачает, да и прочь пойдет. Слышит — хохочут на крыльце приказные. Так бы и оборотилась и плюнула на них, да за Ондрейку боязно.

А нынешний день пришла во дворец, Ондрейка к ней на крыльцо выходит и говорит:

— Ну, Олена, ноне я с тобой домой пойду.

У нее сперва и сердце упало.

— Что, — спрашивает, — аль не угодил чем?

— Не, — сказал ей Ондрейка. — Здоров, слава господу, царевич. Великий государь велел мне домой пойти побывать, а к вечеру указал опять во дворец воротиться.

Пошли — молчат. Все поглядывает Олена на Ондрейку. А как подальше отошли, не стерпело сердце у Олены. Посмотрела, как правой ногой загребает Ондрейка, а левая рука плетью болтается, и сказала:

— Царевич-то, Федор Алексеич, лутче тебя поди ноне шагает?

— Лутче, — Ондрейка ответил. — Царевич ноне и бегать может борзо.

— Вишь, царевича вылечил, а сам так и будешь хромой да однорукий.

— Да, вишь, Оленушка, — заговорил Ондрейка, точно виноватый. — Поздо ноне. Сразу-то после пытки неладно вправили, а тут уж срослась, не выправишь.

— Наградить тебя, сказывают, государь сулил, — заговорила снова Олена. — Ногу-то новую, чай, не пожалует. А пошто пытали? Не колдун же ты.

Ондрейка со страхом оглянулся.

— Полно ты, Олена, — сказал он тихо. — Про то молчать лутче. Так видно на роду нам писано. И то ладно, что жив остался.

Тут как раз к дому они подошли. У ворот поп Силантий стоит. Каждый день, как Олена домой приходила из дворца, поп ее у ворот ждал, в избу к себе зазывал, медом потчевал, брагой.

Как завидел Ондрея, навстречу пошел, кланяется. Ондрей под благословенье подошел, а поглядел на попа неласково. Да поп на то и не посмотрел, хоть и приметил. Сразу заговорил радостно:

— Ну, слава тебе, господи, Ондрей Федотыч! Вот и к нам побывать пришел. Царевич-то, Федор Алексеич, слыхали мы, ноне вовсе борзо ходит. Честь тебе, Ондрей Федотыч, великая. Вот, как наш-то русской лечить принялся, господь-то его и умудряет. Не то что немцев.

— От немцев и моя наука, батюшка, — сказал Ондрей хмуро.

— Може, наука-то и от немцев, Ондрей Федотыч, да лечишь-то ты по нашему, по православному, с молитвой. Немцы-то, они нехристи…

— Пошто немцев ругаешь, батюшка. Они тож богу веруют. Клеплют то̀ все на их.

— Ну, може, и так, — согласился поп. Не хотел он с Ондрейкой ссориться: — Ты не обижайся, Ондрей Федотыч. Я так молвлю, спросту. Что люди, то и я. А уж и рад же я, что государь ноне так тебя возвысил, Ондрей Федотыч! Изболело сердце мое, на Олену Ивановну глядючи, пока в темнице тебя держали. Судьи-то неправедные по грехам нашим! Ну, государь-от правду видит. Обоих ноне убрали — и Сицкого боярина и Алмаза Иванова.

— Слыхал я, — сказал Ондрей.

— Уж и жаден тот Алмаз Иванов, — заговорил опять поп. — С меня, вишь, десять рублев стребовал — мне-де из Смоленска родитель Оленин для его прислал. А каки десять рублев? ни сном ни духом не ведаю. Принес мне, правда, в тот день, как Олену Ивановну забрали, посланец из Смоленска грамотку, сунул в руку, велел тебе либо ей отдать, а сам бежать кинулся. Ничего и не молвил про казну. Видно, пропил, коли дал ему родитель Оленин. А я ту грамотку тотчас в приказ понес. Гадал — родитель, так, ведомо, на пользу что напишет. А он, родитель-то твой, Олена Ивановна, не того, без осторожки, стало быть, написал. Кабы знал, не понес. Ну, да бог на лутчее все нам строит. Алмаз Иванов сулил до родителя Олениного добраться, а до его самого государь-от добрался. Отодрали его да и с места сместили. По дворам ноне ходит, побирается… Не откажи, Ондрей Федотыч, зайди в избу мою. Сам ведаю, честь велика — как ты ноне во дворце днюешь и ночуешь, с золотых блюдов вкушаешь. А все, може, по дружбе моей, не побрезгуешь.

Сильно не по душе то̀ было Ондрею. Да взглянул на Олену, подумал: долго еще, надо быть, во дворце держать станут, а ей тут на одном дворе с попом жить — заклюет язва, — и сказал:

— Ну, ин, пойдем, батюшка. Не долго лишь. Дома-то не бывал еще, да и во дворец поспешать надобно.

Подъячими назывались младшие служащие в учреждениях.

Пищали — ружья того времени.

Бревна на подставках, которыми задвигались на ночь улицы, чтоб нельзя было пройти незаметно для караульных.

Поручительство, что жилец не украдет, не подожжет и будет платить условленную плату. Давали поручную за своими подписями бояре или купцы, известные в городе.

Приказами назывались правительственные учреждения. Здесь говорится о Разбойном приказе, где судили воров, разбойников, колдунов.

Послух — свидетель.

Верхняя широкая суконная одежда.

У людей побогаче лавки покрывались кусками сукна, называвшимися полавочниками. У богатых полавочники бывали и из шелка или парчи.

В то время писали на полосах бумаги вершка 4 в ширину. Полосы склеивали друг с другом, так что получались длинные полосы, иногда в несколько аршин, и их свертывали трубочкой. Такая трубочка называлась свитком.

«Государево слово» или «государево слово и дело» говорил человек, который знал, что кто-нибудь сделал или замыслил что-нибудь против царя. В таких случаях и обвиняемого, и доносчика, и всех свидетелей тащили в приказ.

Ярыжками назывались тогда чернорабочие, а также сторожа.

Вором назывался тогда вообще дурной человек, — мошенник, обманщик, врун — хотя бы он и не крал ничего.

Верхняя широкая одежда из сукна длиною до пят. Ее надевали, выходя из дому, поверх кафтана, а в дорогу и поверх шубы.

Старшие служащие каждого Приказа.

Доносчица.

Взятка.

Свидетели.

В Аптекарском приказе разбирались все дела, относящиеся к докторам, выписка их из-за границы, назначения в полки, увольнения и т. п.

Живот, животишки — называлось тогда все имущество человека.

Второй жилой этаж избы.

Подклеть — нижний этаж избы, иногда жилой, а иногда служивший для склада товаров.

Низший полицейский чиновник.

Это запрещенье имело целью предохранить избы от пожаров.

Доносчик.

Свидетель.

Кухня.

В то время было поверье, что если вынуть отпечаток ноги человека на земле и утопить или сжечь его, то человек тот заболеет или умрет.

Другое поверье того времени. Тогда воображали, что колдуны могут наслать на человека болезнь или подчинить его себе, став под ветром и нашептывая разные заклинания.

Наклеветала.

Знакомство.

Обыском назывался тогда опрос на месте свидетелей.

Ферязь — верхняя одежда, широкая без пояса.

Замужние женщины носили всегда на голове шелковую шапочку, называвшуюся волосник. Шапочка плотно охватывала голову и скрывала все волосы.

Верхнее платье широкое, с прорезом под рукавами, из парчи или шелковой материи, зимой на меху.

Большой платок, чаще белый с расшитыми золотом или жемчугом концами, который надевали поверх волосника.

Комната хозяина, где он принимал гостей и старших слуг.

Воровством называлось какое бы то ни было преступление или дурной поступок.

Пристрастием называлась угроза, а иногда и пытка при допросе.

Посадские — жители посада, города.

Обыскные — те кого надо допрашивать.

При Михаиле Федоровиче из Смоленска в Москву была устроена почта, которую перевозили ямщики на своих лошадях. Они же возили и путешественников, зимой в санях, а осенью или в телеге или верхом.

Ушами называли сыщиков, которые следили за подозрительными людьми и доносили в Разбойный приказ.

Тайно.

Трактир.

На очной ставке.

Не скучай.

Щепетильный товар — приклад для шитья — кружева, пуговицы, застежки, нитки и т. д.

Свидетелей.

Справа — дело.

Верхом — назывались царские палаты во дворце.

Добрый день.

Русские дураки.

Годы в то время считались от сотворения мира, которое было будто бы за 5508 лет до нашей эры. 1665 год по тому летоисчисленью соответствовал 7173-му. Для краткости 7 тысяч откидывали и говорили просто 173-й.

Добрый день.

Ну, что там еще?

Ну да, да, это я написал.

Бог мой. — Этого не может быть.

Бог мой. — Этого не может быть.

Зелейным рядом назывался тот ряд, где продавали разные лекарственные снадобья, зелья.

Сторож.

Рухлядью назывались все мягкие домашние вещи — одежда, платки, ковры.

Т. е. под домашним арестом.

Товарищ.