В этой истории нет ни одного слова правды, а если быть более точным, то надо признать, что двадцать пять лет тому назад, когда эта повесть впервые вышла в свет, она в полной мере была плодом моего воображения. Правда, большинство путешественников, посетивших страны Востока, охотно подтвердят, что похождения бандита, ставшего героем этой истории, описаны вполне правдоподобно, а некоторые даже станут утверждать, что упомянутые в книге события являются далеко не всей правдой. Мне до сих пор приходится выслушивать истории о старом Хаджи-Ставросе, причем одни уверяют, что встречались с ним лично, а другие пересказывают то, что слышали от других путешественников.

У знаменитого паликара нашлось немало последователей, и после его ухода на покой за его место развернулась жестокая конкуренция, в которой участвовали пять или шесть молодцов, столь же отважных, умных и алчных, как и их предшественник, но гораздо более жестоких. Полагаю, что жизнь их сложилась по-разному. Некоторые заработали немалые состояния, а кое-кто окончил свои дни на виселице. Одно лишь не вызывает сомнения: на сегодняшний день с бандитским племенем в Греции раз и навсегда покончено, в стране наведен порядок и теперь в этом отношении она выглядит не хуже, чем остальные страны мира. Меня это искренне радует, потому что я люблю и глубоко уважаю этот народ, которому мы обязаны

нашим искусством, нашей литературой и всем лучшим, что составляет основу нашей цивилизации. Возможно, я судил слишком строго, когда мне довелось впервые повстречаться с жителями Греции. Поначалу недостатки греков и забавные стороны греческого национального характера поразили меня гораздо сильнее, чем сила их духа, умственные способности и благородное добросердечие. Но тут я рассчитываю на снисходительность читателя. Судите сами, ведь мне было лишь двадцать четыре года, когда я сошел на берег в порту Пирея, а молодость, как известно не знает меры ни в восхищении, ни в порицании. С той поры прошло целых двадцать пять лет, и чем дольше я живу, тем теплее становятся мои чувства по отношению к этому немногочисленному народу, который своей бедностью, прилежанием и целеустремленностью всегда напоминал мне обитателей Латинского квартала. А еще я доволен тем, что прирастает территория этой страны, я радуюсь результатам прогресса, которые сближают Грецию с другими нациями, и аплодирую ее зарождающемуся величию, хоть оно и вынуждает меня признать ничтожность моих лукавых опусов начинающего литератора и одновременно отправляет в небытие все причудливые колоритные стороны греческой жизни, которые я отметил в этой книжице.

Они²,11 июля 1883 г.

Третьего июля сего года около шести часов утра я поливал свои петуньи, пребывая в самом благостном настроении. Неожиданно в мой садик зашел высокий молодой человек, светловолосый и безбородый. На голову его была нахлобучена фуражка немецкого образца, на носу красовались золотые очки, а на тощем теле уныло болталось широченное пальто, сшитое из ластика³ и напоминавшее парус, повисший на мачте в безветренную погоду. Перчатки на его руках отсутствовали, а ботинки из некрашеной кожи покоились на чрезвычайно мощных и широких подошвах, из-за чего казалось, что каждая

нога молодого человека окружена своим собственным маленьким тротуаром. Из бокового кармана пальто, нашитого в области сердца, рельефно выпирал контур большой фарфоровой трубки. Мне и в голову не пришло спрашивать у незнакомца, учился ли он в каком-нибудь немецком университете. Я просто поставил на землю свою лейку и приветствовал его вежливым «гутен морген». В ответ посетитель заговорил по-французски, правда с чудовищным акцентом.

— Сударь, — обратился он ко мне, — меня зовут Герман Шульц. Я недавно вернулся из Греции и в течение всего путешествия не расставался с вашей книгой¹.

Такое вступление наполнило мое сердце радостным чувством. Мне показалось, что голос иностранца звучит мелодичнее музыки Моцарта, и я устремил на его золотые очки взгляд, исполненный глубокой признательности. Дорогой читатель, друг мой, ты и представить себе не можешь, как сильно мы любим тех, кто сумел продраться сквозь страницы написанных нами талмудов. Лично я хотел бы разбогатеть только для того, чтобы стать постоянным источником доходов для тех, кто прочитал мои творения.

Я схватил за руку этого великолепного молодого человека. Я усадил его на лучшую скамейку в своем саду, коих у меня всего две. Оказалось, что он ботаник и был командирован в Грецию Ботаническим садом города Гамбурга. В Греции он собирал гербарий и одновременно старательно изучал эту страну, главным образом ее животных и людей. Его наивные описания и наблюдения, весьма поверхностные, но справедливые, напомнили мне

Имеется в виду опубликованная в августе 1854 г. книга Эдмона Абу «Современная Греция» (La Grece contemporaine), содержащая довольно едкую сатиру на нравы, царившие в стране в середине XIX в.

манеру, в которой составлены труды папаши Геродота. Изъяснялся он тяжеловесно, но его простодушие и искренность сразу внушили мне доверие. Каждое слово он произносил тоном человека, абсолютно убежденного в своей правоте. Гость сообщил мне последние новости если не обо всем городе, именуемом Афины, то по крайней мере о главных персонажах моей книги. В ходе беседы он высказал несколько мыслей общего порядка, которые показались мне весьма здравыми, тем более что раньше я и сам их высказывал. Наша беседа длилась не более часа, но по ее завершении мы стали самыми близкими друзьями.

Я не знаю, кто из нас первым заговорил о разбойниках. Люди, объездившие всю Италию, обычно говорят о живописи. Посетившие Англию рассказывают о промышленности. У каждой страны есть свои особенности.

— Дорогой мой, — спросил я у бесценного незнакомца, — попадались ли вам разбойники? Правду ли говорят, что в Греции еще встречаются разбойники?

— Это более чем правда, — с серьезным видом ответил гость. — Я провел две недели в плену у Хаджи-Ставроса, прозванного Королем гор, и могу судить о бандитах на основании собственного опыта. Если у вас есть свободное время и вы не против того, чтобы выслушать длинный рассказ, тогда я готов в деталях рассказать обо всем, что со мной приключилось. То, что я вам поведаю, вы вольны использовать по своему усмотрению. Можете написать

роман, новеллу, а еще лучше (ведь это правдивая история) — отдельную главу для той своей книжки, в которой вы изложили множество любопытных фактов.

— Вы слишком добры, — ответил я. — Оба мои уха в полном вашем распоряжении. Предлагаю перейти в мой рабочий кабинет. В нем не так тепло, как в саду, зато туда проникают запахи резеды и душистого горошка.

Он охотно пошел за мной, мурлыча на ходу греческую народную песенку:

Клефт⁴ черноглазый в долину спустился,

Клацая тихо ружьишком своим,

Грифам шепнул: «Не летайте далече,

Будет на ужин паша из Афин!»

Он устроился на диване, поджал под себя ноги, словно арабский сказочник, снял пальто, чтобы насладиться утренней свежестью, закурил трубку и приступил к рассказу о своих злоключениях. Я же уселся за свой письменный стол и стал старательно за ним записывать.

Я доверчив от рождения, а к тем, кто говорит мне комплименты, я испытываю поистине безграничное доверие. Однако любезный иностранец наговорил мне столько невероятных вещей, что несколько раз я невольно начинал подозревать, что он смеется надо мной. Но каждое слово он произносил с такой уверенностью, а взгляд его голубых глаз был исполнен такой чистоты, что искры скептицизма в моем сознании, вспыхнув, мгновенно угасали.

Он проговорил без устали до половины первого. Прерывался мой гость лишь два или три раза, чтобы раскурить свою трубку. Затягивался он с удивительной регулярностью, каждый раз выпуская одинаковые клубы дыма, словно дымовая труба паровой машины. Иногда я отрывался от записей, чтобы взглянуть на рассказчика, и всякий раз видел его спокойное улыбающееся лицо, окутанное клубами дыма и напоминающее лицо Юпитера в третьем акте «Амфитриона»⁵.

В час дня слуга объявил, что стол для нас накрыт. Герман уселся напротив меня, и вскоре мои последние сомнения не устояли перед мощью его аппетита. Глядя на него, я подумал, что хорошее пищеварение и хороший аппетит редко сочетаются с нечистой совестью. Молодой немец был очень хорошим сотрапезником и посему не мог оказаться лгуном, а его прожорливость как бы служила залогом его честности. Эта мысль настолько меня поразила, что, угощая его клубникой, я признался, что время от времени испытывал к его словам сильное недоверие. На мое признание он ответил ангельской улыбкой.

Весь этот день я провел наедине с моим новым другом, и мне постоянно казалось, что время бежит слишком быстро. В пять часов вечера он загасил трубку, натянул пальто, пожал мне руку и стал прощаться. В ответ я сказал ему: «До свидания!»

— А вот и нет, — отозвался он, качая головой, — я уезжаю сегодня семичасовым поездом и не смею надеяться, что когда-нибудь вновь увижусь с вами.

— Оставьте мне ваш адрес. Наверное, я не откажу себе в удовольствии отправиться в путешествие и, возможно, проеду через Гамбург.

— К сожалению, я и сам не знаю, под каким небом буду ночевать в следующий раз. Германия большая и не факт, что я останусь жителем города Гамбурга.

— Однако если я опубликую вашу историю, то по крайней мере буду обязан выслать вам один экземпляр.

— Не стоит отягощать себя такой заботой. Не успеет книга выйти в свет, как ее тут же нелегально перепечатают в Лейпциге в типографии Вольфганга Герхарда, и я сразу ее прочитаю. Прощайте.

После его ухода я внимательно перечитал свои записи и обнаружил в них несколько неправдоподобных деталей, которые, однако, ничуть не противоречили тому, что я лично видел и слышал во время моего пребывания в Греции.

Тем не менее в момент сдачи рукописи в типографию меня вновь одолели сомнения: а вдруг в рассказ Германа вкрались какие-нибудь ошибки, за которые я, как издатель, буду нести ответственность! Ведь если я опубликую историю Короля гор, предварительно не представив ее на суд компетентного специалиста, то, скорее всего, подвергнусь отеческим упрекам газеты «Журналь де Деба», а, кроме того, на меня посыплются опровержения афинских газетчиков и грубые нападки со стороны «Восточного наблюдателя»¹. Этот турецкий листок как-то раз с уверенностью ясновидящего объявил, что у меня есть горб. Так стоит ли давать повод к тому, чтобы меня объявили еще и слепым?

В конце концов, преодолев замешательство, я решил снять с рукописи две копии и одну из них отослал человеку, на чье мнение вполне можно положиться. Я имею в виду знакомого мне афинского грека по имени Патриотис Псефтис, которого я попросил сообщить мне без обиняков и со всей присущей грекам искренностью обо всех ошибках, допущенных моим молодым другом. За это я пообещал опубликовать его ответ в конце книги.

Еженедельник, выходивший в Афинах на французском языке.

В ожидании его ответа я отдаю на суд публики аутентичный текст рассказа Германа. Я не изменил в нем ни единого слова и даже сохранил допущенные рассказчиком самые невероятные преувеличения. Причину моей скрупулезности легко понять: ведь если бы я решился вносить правки в рассказ молодого немца, то автоматически превратился бы в его соавтора. На этом я скромно удаляюсь и передаю слово Герману Шульцу. Сам я полностью выхожу из игры, а вам рекомендую, слушая рассказ Германа, представить себе, как он покуривает свою фарфоровую трубку и хитро поглядывает сквозь стекла золотых очков.

Глядя на мою старую одежду, нетрудно догадаться, что я не являюсь счастливым обладателем десяти тысяч франков годового дохода. Мой отец всю жизнь был хозяином постоялого двора, но железные дороги его разорили. В хороший год он питается черным хлебом, а если год выдастся плохой, то картофелем. К этому стоит добавить, что детей у него ровно шесть, и каждый отличается превосходным аппетитом. В тот день, когда я выиграл конкурс и получил командировку от Ботанического сада, в нашей семье был настоящий праздник. Дело в том, что мой отъезд не только позволил увеличить дневную порцию пропитания моих братьев, но и резко улучшил материальное положение всей семьи. На время командировки мне было положено жалование в размере двухсот пятидесяти франков в месяц, и кроме того, мне выдали пятьсот франков на командировочные расходы. Я стал обладателем целого со-

стояния, и с этого момента мои домочадцы начали избавляться от скверной привычки именовать меня доктором. Кто-то даже назвал меня торговцем скотом, настолько богатым я выглядел в глазах своих родственников. Мои братья страстно желали, чтобы по возвращении из Афин я был назначен университетским профессором. Однако наш отец мечтал совсем о другом: он надеялся, что из путешествия я вернусь женатым человеком. Будучи хозяином постоялого двора, он стал невольным свидетелем зарождения нескольких бурных любовных романов, и с тех пор пребывал в полной уверенности, что любовные приключения могут происходить лишь на больших проезжих дорогах. Не реже трех раз в неделю он рассказывал нам одну и ту же историю, действующими лицами которой были княгиня Ипсофф и лейтенант Рейно. Эта княгиня однажды поселилась вместе с двумя горничными и посыльным в 1-м номере нашего постоялого двора, за который она платила двадцать флоринов в день, тогда как французский лейтенант разместился в жалком 17-м номере под самой крышей и с него брали полтора флорина в день, включая плату за пропитание. Однако не прошло и месяца, как лейтенант покинул гостиницу, укатив в карете вместе с русской дамой. Спрашивается, зачем понадобилось княгине увозить в своей карете лейтенанта, если не для того, чтобы женить его на себе? Мой бедный родитель, как и положено отцу, считал меня более красивым и элегантным молодым человеком, чем лейтенант Рейно, и он нисколько не сомневался, что рано или поздно я повстречаю принцессу, которая всех нас озолотит. Если такая встреча не состоится за табльдотом, то она обязательно произойдет на железной дороге, а если и железные дороги окажутся не благосклонны к моей персоне, то остаются еще пароходы и другие транспортные средства. Вечером, накануне моего отъезда, мы распили бутылку старого рейнского вина, и так получилось, что последняя капля из бутылки упала именно в мой стакан. Мой великолепный отец даже заплакал от счастья. По его твердому убеждению, это было верным свидетельством того, что в течение года я непременно женюсь. Я всегда с уважением относился к его заблуждениям и поэтому не стал говорить, что принцессы не путешествуют третьим классом. Что же касается будущих ночлегов, то мой бюджет позволял мне рассчитывать лишь на скромные постоялые дворы, в которых принцессы обычно не селятся. В итоге я высадился в порту Пирей, так и не попытавшись закрутить в пути даже самый невинный роман.

К моменту моего приезда в Грецию страну буквально наводнили иностранцы, из-за чего в Афинах все страшно подорожало. К номерам в «Английском отеле», «Восточном отеле» и «Иностранном отеле» было просто не подступиться. Но, к счастью, глава Прусской дипломатической миссии, которому я отнес свое рекомендательное письмо, оказался настолько любезен, что лично занялся поисками жилья для моей скромной персоны. В итоге он отвел меня к некоему Христодулу, кондитеру, дом которого располагался на пересечении улицы Гермеса и Дворцовой площади. Там за сто франков в месяц я обрел и кров, и стол. Христодул в свое время был паликаром, и за участие в войне за независимость был награжден Железным крестом. После того как ему присвоили чин лейтенанта народного ополчения, он открыл свое заведение, сам встал за прилавок и стал зарабатывать себе на жизнь. Когда Христодул продает мороженое и пироги, он всегда одет в национальный костюм, состоящий из красной фески с синей кисточкой, серебристого жилета, белой юбки и золоченных гетр. Его жену зовут Марула. Она огромная, как все гречанки старше пятидесяти лет. Муж купил ее в разгар войны за восемьдесят пиастров. В те времена женский пол сильно вырос в цене. Родилась она на острове Гидра, но одевается

по афинской моде: куртка из черного бархата, светлая юбка и вплетенная в волосы косынка. Ни Христодул, ни его жена не знают ни слова по-немецки, но зато их сын Димитрий, который служит в заведении отца и одевается на французский манер, понимает и немного говорит на всех европейских языках и наречиях. Мне, впрочем, переводчик был ни к чему. Несмотря на то что у меня отсутствуют способности к языкам, я тем не менее постепенно стал полиглотом и хоть и коряво, но говорю по-гречески, причем так же бегло, как по-английски, по-итальянски и по-французски.

Мои хозяева оказались славными людьми. Такие, хоть и редко, но еще встречаются в этом городе. Они выделили мне маленькую комнату с побеленными известью стенами, в которой помимо деревянного стола и двух соломенных стульев имелись также хороший тощий матрас, одеяло и хлопковые простыни. Деревянная кровать здесь считается излишеством, и греки легко без нее обходятся, так что поселили меня, как истинного грека. На завтрак

я получал чашку салепа⁶, на обед подавали мясное блюдо с большим количеством оливок и сушеной рыбы, а ужин состоял из овощей, меда и пирогов. Варенье практически не переводилось в этом доме, и весьма часто я вспоминал родную страну, особенно когда нас потчевали запеченной бараниной с конфитюром. Ну и, разумеется, я мог сколько угодно курить свою трубку. Кстати, табак в Афинах не имеет себе равных. Но больше всего прижиться в доме Христодула мне помогло чудесное санторинское⁷ вино, неизвестно где добываемое моим хозяином. Сам я далеко не гурман и воспитанием моего вкуса, к сожалению, никто не занимался, однако я готов утверждать, что это вино оценили бы по достоинству даже за королевским столом. На Санторини вино получается желтым, как золото, прозрачным, как топаз, ярким, как солнце, и веселым, как улыбка ребенка. Даже сейчас, закрыв глаза, я вижу, как на клеенке, служившей нам скатертью, стоит пузатый графин с санторинским вином. Оно, сударь, само освещало наш стол, так что при желании мы могли бы ужинать только с этим источником света. Я никогда не пил много вина, поскольку оно весьма хмельное, и тем не менее к концу трапезы я читал по памяти сти-

хи Анакреона⁸ и даже находил некоторую привлекательность в луноподобном лике толстой Марулы.

Ел я всегда в компании Христодула и прочих сотрапезников, которые столовались в его доме. В самом доме про

живало четверо постояльцев, а еще один наш сотрапезник жил в другом месте. На втором этаже располагались четыре комнаты, лучшую из которых занимал французский археолог Ипполит Мерине. Если бы все французы походили на этого господина, то ваша нация выглядела бы весьма бледно. Это был низкорослый мужчина неопределенного возраста. На вид ему можно было дать от восемнадцати до сорока пяти лет. Он был очень рыжий, очень сладкоголосый и обладал теплыми влажными руками, которыми неизменно вцеплялся в своего собеседника. Больше всего на свете наш француз любил археологию и филантропию, и по этой причине он состоял членом множества научных обществ и благотворительных организаций. Мерине считался истинным апостолом милосердия, что подкреплялось изрядным состоянием, оставленным ему родителями. Однако я не могу припомнить, чтобы какой-нибудь бедолага получил от него хотя бы один су. Что же касается его знаний в области археологии, то у меня есть основания полагать, что они были более основательными, чем его любовь к человечеству. Он был лауреатом премии какой-то неизвестной мне провинциальной академии за исследование, посвященное ценам на бумагу во времена Орфея. Этот успех настолько вдохновил француза, что он предпринял путешествие в Грецию, чтобы собрать материалы к очередному очень важному научному труду. Задача, которую Мерине поставил перед собой, поражала своим масштабом: он замахнулся на научное обоснование расчета количества масла, сожженного лампой Демосфена за то время, что великий оратор писал свою вторую филиппику¹.

Два других моих соседа не обладали такой же ученостью, и их совсем не беспокоили тени далекого прошлого. Джакомо Фонди был бедным мальтийцем, нашедшим работу в каком-то консульстве. Работа состояла в запечатывании писем и платили за нее сто пятьдесят франков в месяц. По моему мнению, любая другая работа подошла бы ему гораздо лучше. Природа, озабоченная тем, чтобы на Мальте никогда не переводились грузчики, одарила бедного Фонди плечами и руками, достойными Милона Кротонского². Он явно был рожден для того, чтобы крушить все вокруг себя неподъемной булавой, а вовсе не для сжигания восковых палочек и запечатывания писем. Тем

не менее, он сжигал по две-три палочки в день, словно хотел этим доказать, что человек не является хозяином собственной судьбы. Этот деклассированный островитянин становился самим собой только во время приема пищи. Джакомо всегда помогал Маруле накрывать на стол, а когда этот стол требовалось перенести с места на место, он делал это исключительно на вытянутых руках. Когда Джакомо

Гневная обличительная речь оратора, направленная против македонского царя Филиппа II.

Античный греческий атлет, Аристотель сравнивал его с Гераклом.

ел, он делался похожим на одного из героев «Илиады». Я никогда не забуду, как хрустели его мощные челюсти, как раздувались ноздри, сверкали глаза и блестели тридцать два великолепных зуба, похожие на мельничные жернова, притом что мельницей был он сам. Определить границы его интеллекта было несложно, но пределы аппетита нашего мальтийца так и остались непознанными. Он прожил в доме четыре года, но Христодулу так и не удалось что-нибудь заработать на этом жильце, хотя тот и доплачивал десять франков в месяц за усиленное питание. Каждый день после обеда ненасытный мальтиец поглощал огромное блюдо орехов, которые он легко колол пальцами посредством простого соединения большого с указательным. Христодул, человек во всех отношениях доблестный и к тому же сам когда-то совершавший подвиги, следил за этим упражнением со смесью восхищения и ужаса. Он, конечно, переживал по поводу того, что весь десерт достается одному едоку, но, с другой стороны, ему льстило, что за его столом кормится такой фантастический Щелкунчик. Лицо Джакомо подошло бы для коробки с сюрпризом, которым пугают детей. Оно было скорее белым, чем черным, но в этом вопросе наши мнения расходились. Густые волосы мальтийца, наподобие шапочки, свисали до самых бровей. И лишь несколько деталей нарушали гармонию облика этого Калибана⁹: это были его крохотные ступни, тончайшие щиколотки и стройные ноги, способные привлечь внимание понимаю-

щего скульптора. Но на них жильцы дома не обращали никакого внимания. В сознании каждого, кто хоть раз видел Джакомо во время приема пищи, его образ навеки запечатлевался лишь в связке с обеденным столом, все остальное было не в счет.

Еще я должен упомянуть малыша Вильяма Лобстера. Это был истинный ангел двадцати лет от роду, светловолосый, розовый и щекастый. Особенность этого ангела состояла лишь в том, что родом он был из Соединенных Штатов Америки. Нью-йоркский торговый дом Лобстер и сыновья отправил юношу в страны Востока, чтобы тот на месте изучил экспортно-импортные операции. Днем он работал в конторе братьев Филип, вечерами читал Эмерсона, а по утрам с первыми лучами солнца отправлялся к Тюрьме Сократа¹⁰, чтобы поупражняться в стрельбе из пистолета.

Однако самым интересным членом нашей компании, несомненно, являлся Джон Харрис, дядя по материнской линии малыша Лобстера. Мне достаточно было один раз пообедать вместе с этим удивительным парнем, чтобы навсегда понять, что собой представляет Америка. Джон родился в Вандалии, штат Иллинойс. С самого рождения он дышал воздухом нового молодого мира, воздухом живительным и пьянящим, ударяющим в голову не хуже шампанского, одного вдоха которого достаточно, чтобы сразу сделаться пьяным. Не знаю, была ли семья Харриса богатой или бедной, отдавали ли они своего сына в колледж, или он сам занимался своим образованием. Важно было одно: в свои двадцать семь лет этот человек рассчитывал только на себя, ладил только с самим собой, ничто не признавал невозможным, ни перед чем не отступал, всему

верил, на все надеялся, пробовал все на свете, побеждал везде и всюду, упав, немедленно вставал, потерпев неудачу, начинал все сначала, ни перед чем не останавливался, никогда не дрейфил и шел себе вперед, насвистывая веселую песенку. Он успел поработать сельскохозяйственным рабочим, школьным учителем, адвокатом, журналистом, золотодобытчиком, промышленным рабочим и коммерсантом. Он все успел прочитать, все на свете видел, всем на свете занимался и объехал половину земного шара. Когда мы свели с ним знакомство, он командовал сторожевым пароходом, на борту которого имелось шестьдесят человек экипажа и четыре пушки. Он писал аналитические статьи о проблемах стран Востока для Бостонского научного журнала, продавал индиго торговому дому в Калькутте и еще находил время, чтобы три-четыре раза в неделю пообедать вместе с нами и своим племянником Лобстером.

В качестве примера приведу только один случай из его жизни, который дает исчерпывающее представление о характере Харриса. В 1853 году он был компаньоном одного торгового дома в Филадельфии. Его племянник, которому в ту пору исполнилось семнадцать лет, решил нанести ему визит. Он обнаружил своего дядю на площади Вашингтона перед горящим домом. Харрис стоял, засунув руки в карманы. Вильям хлопнул его по плечу. Харрис обернулся и сказал:

— Это ты? Привет, Билл. Не вовремя ты появился, сынок. Этот пожар меня разорил. Я влил сорок тысяч долларов в капитал торгового дома, а спасти не удастся ни единой спички.

— Что ты намерен делать? — спросил ошеломленный парень.

— Что я буду делать? Сейчас одиннадцать часов. В кармане моего жилета завалялась пара золотых монет, и я предлагаю тебе позавтракать. Я угощаю.

Редко можно встретить таких стройных и элегантных мужчин, как Харрис. У него мужественная внешность, высокий лоб, ясные глаза и гордый взгляд. Эти американцы никогда не выглядят хилыми и уродливыми. Знаете почему? Потому что они не позволяют стреножить себя путами замшелой цивилизации и свободно развивают свои умственные и физические способности. Школой им служит свежий воздух, учителем — реальная жизнь, а кормилицей — свобода.

Обычно я мало обращал внимание на господина Мерине. Джакомо Фонди я рассматривал с безразличным любопытством, какое испытывают на выставках экзотических животных. Малыш Лобстер также не вызывал у меня большого интереса. Зато с Харрисом я по-настоящему сдружился. Его открытое лицо, простые манеры, суровость, сочетавшаяся с мягкостью, вспыльчивый и вместе с тем рыцарский характер, странность его юмора и живость чувств неудержимо влекли меня к нему, хотя самому мне не свойственны ни горячность, ни страстность. В окружающем мире мы любим то, чего нет в нас самих. Джакомо одевался во все белое, потому что был смуглым. Американцев я обожаю именно потому, что сам я немец.

Что же касается греков, то с ними я не сблизился даже после четырех месяцев проживания в Греции. Нет ничего проще, чем жить в Афинах, совершенно не соприкасаясь

с коренными жителями этой страны. Я не посещал кафе, не читал ни «Пандору», ни «Минерву» и вообще не читал никаких местных газет. Я не посещал театров, потому что у меня нежный слух, и любая фальшивая нота оскорбляет меня сильнее, чем удар кулаком. Я просто жил в доме вместе с моими хозяевами, моим гербарием и Джоном Харрисом. Поскольку у меня был дипломатический паспорт и официальный статус, я мог быть представлен в королевском дворце. По приезде я послал свою визитную карточку главному церемониймейстеру и главной статс-даме и мог рассчитывать на приглашение на первый королевский бал. Для такого случая я хранил красивый расшитый серебряными нитями красный костюм, подаренный мне тетей Розенталер накануне моего отъезда. Это был официальный мундир ее покойного мужа, служившего препаратором в отделе естественной истории Минденского филоматического¹ института. Моя добрейшая тетя отличается исключительным здравомыслием, и она точно знает, что в любой стране мира к мундирам, особенно к красным, относятся с величайшим почтением. Мой старший брат заметил, что я выше ростом моего покойного дяди и по этой причине рукава его мундира не доходят до кистей моих рук. Но в ответ на это замечание мой отец немедленно заявил, что все будут ослеплены серебряным шитьем, а принцессы не станут рассматривать меня с близкого расстояния.

Филоматический (от греч. «философия и математика») — слово, созданное в XVIII веке, то есть «стремящийся к всестороннему познанию».

К сожалению, при дворе за весь сезон не устроили ни одного бала, и единственным зимним развлечением для меня стало цветение миндальных, персиковых и лимонных деревьев. Ходили смутные слухи о том, что большой королевский бал назначен на 15 мая. Об этом, в частности, писали полуофициальные газеты, но твердо рассчитывать на то, что бал состоится, не было никакого смысла.

Мои исследования, как и развлечения, шли своим чередом. Я досконально изучил Афинский ботанический сад. Он не очень разнообразен, не очень красив и напоминает быстро пустеющий мешок. Гораздо богаче выглядит королевский сад. Один ученый француз по фамилии Баро собрал в нем образцы всего растительного мира Греции — от островных пальмовых деревьев до камнеломок, произрастающих на мысе Сунион. Я целыми днями изучал растения, высаженные господином Баро. Королевский сад открыт для публики лишь несколько часов в день, но я заговаривал по-гречески с часовыми, и из любви к родному языку они разрешали мне пройти. Господин Баро охотно прогуливался со мной по саду. Он уделял мне время из любви к ботанике и французскому языку. В его отсутствие я старался разыскать главного садовника, человека чрезвычайно тощего, с ярко-рыжими волосами.

С ним я беседовал по-немецки. До чего же выгодно быть полиглотом!

Каждый день я пополнял свой гербарий, прогуливаясь в окрестностях Афин, но никогда не забредал слишком далеко от города, поскольку опасался попасть в руки разбойников, орудовавших неподалеку от столицы королевства. Я не трус, и это будет доказано дальнейшим ходом событий, но жизнью я, тем не менее, дорожу. Этот дар достался мне от родителей, и в память о них я хочу сохранить его как можно дольше. В апреле 1856 года выходить из города было очень опасно, как, впрочем, и находиться в самих Афинах. Когда я забирался на склон горы Ликабет, меня неотступно преследовала навязчивая мысль о несчастной госпоже Даро, ограбленной средь бела дня. На холмах Дафны я вспоминал о пленении двух французских офицеров. На Пирейской дороге я невольно задумывался о банде воров, разъезжающих под видом свадьбы на шести фиакрах и расстреливающих прохожих сквозь зашторенные окна карет. На Пентеликонской дороге я вспоминал о пленении герцогини де Плезанс и о недавней истории, приключившейся с Харрисом и Лобстером. Они выехали на прогулку на принадлежавших Харрису персидских лошадях и на обратном пути попали в засаду. Два вооруженных бандита остановили их на середине моста. Мои друзья огляделись и обнаружили, что на дне соседнего оврага притаилась дюжина вооруженных до зубов мазуриков, охранявших порядка пятидесяти узников. Всех, кто оказался в этом месте после восхода солн-

ца, разбойники выпотрошили и связали, чтобы никто не смог сбежать и поднять тревогу. Харрис и его племянник не были вооружены. Джон сказал по-английски: «Отдадим им деньги. Нет смысла, чтобы нас зарезали из-за двадцати долларов». Бандиты, не отпуская поводья лошадей, подняли брошенные на землю монеты и знаками приказали всадникам спуститься в овраг. И вот тут Харрис потерял терпение. Мысль о том, что его свяжут, как барана, показалась ему отвратительной. А надо сказать, что мой друг — человек не робкого десятка. Он об-

Бандиты, не отпуская поводья лошадей, подняли брошенные на землю монеты

менялся взглядом с Лобстером, и в тот же момент два кулака, словно ядра, обрушились на головы бандитов. Противник Вильяма рухнул навзничь, успев разрядить в небо свой пистолет, а противник Харриса, на которого обрушился гораздо более сильный удар, перелетел через ограждение моста и свалился посреди своих товарищей. Харрис и Лобстер пришпорили лошадей и мгновенно умчались. Однако бандиты опомнились, выскочили на мост и открыли огонь из всех стволов. Лошадей они убили, а всадники пустились бежать со всех ног и поставили в известность жандармов, которые рано утром, правда, через день, выслали на место происшествия наряд.

Для нашего милого Христодула смерть лошадей стала настоящим горем, но он ни единым словом не осудил их убийц. «Что вы хотите? — заявил он с беспримерным добродушием. — Они такие, какие есть». С мнением нашего хозяина согласны почти все греки. И ведь нельзя сказать, что бандиты щадят своих соотечественников и показательно суровы только по отношению к иностранцам. Просто грек, ограбленный своими братьями, с самоотречением полагает, что его деньги так или иначе остаются в семье. К бандитским ограблениям местное население относится точно так же, как женщина из простонародья относится к побоям своего мужа: как правило, она искренне восхищается им и всем рассказывает, как здорово он ее бьет. Вот и греческие моралисты жалуются на бесчинства, творящиеся в сельской местности, точно так же как любящий отец осуждает проделки своего сына. Вслух он его ругает, а потихоньку жалеет. Тот же самый отец был бы страшно недоволен, если бы его сын стал похож на сына соседа, о котором нельзя сказать ничего плохого.

К сказанному следует добавить, что в те дни, когда я сошел на греческий берег, самым выдающимся героем Афин считался человек, ставший истинным бедствием для всей Аттики¹. В гостиных и в кафе, в парикмахерских, служивших местом встреч простого народа, и в аптеках, где собирались местные буржуа, на грязных улочках местного базара и на пыльных перекрестках центра города, в театрах, на воскресных концертах и на дорогах Патисии люди говорили только и исключительно о великом Хаджи-Ставросе, а если клялись, то только именем Хаджи-Ставроса. Неуязвимый Хаджи-Ставрос, наводящий страх на жандармов Хаджи-Ставрос, великий Король гор Хаджи-Ставрос! Казалось, еще немного (Господи, прости!) и люди начнут молиться на Хаджи-Ставроса.

В одно из воскресений, когда у нас обедал Джон Харрис (это было вскоре после приключившейся с ним истории), я попросил нашего доброго Христодула что-нибудь рассказать о Хаджи-Ставросе, с которым он часто встречался в годы войны за независимость, когда тема разбойничьих нападений была не столь популярна, как в наши дни.

Христодул осушил стакан санторинского вина, разгладил усы и начал длинный рассказ, сопровождая его тяжелыми вздохами. Он поведал нам, что Ставрос был сыном священника греческой церкви, служившего на острове Тино. Никто не знает, в каком именно году он родился: в прежние времена греки не знали своего возраста, поскольку записи актов гражданского состояния есть не что иное, как порождение нынешней эпохи всеобщего упадка. Отец собирался направить сына в лоно церкви, и поэтому научил его читать. В двадцать лет Ставрос совершил паломничество в Иерусалим, после чего добавил к свое-

Юго-восточная область Центральной Греции, включающая Афины и пригороды столицы.

му имени титул Хаджи, что значит паломник. Когда Хаджи-Ставрос возвращался из Иерусалима в родную страну, его захватили пираты, но он сумел с ними договориться и из пленника превратился в матроса. С этого момента он непрерывно воевал с турецкими кораблями и вообще с любыми судами, на борту которых не было пушек. После нескольких лет службы он решил, что уже достаточно потрудился на своего хозяина и ему пора позаботиться о себе самом. А поскольку у Ставроса не было своего корабля и не было денег на его покупку, ему пришлось заняться тем же пиратством, но только на суше.

Восстание греков против турецкого господства дало ему возможность половить рыбку в мутной воде. Он так и не понял, был ли он бандитом или повстанцем, и кем командовал — ворами или партизанами. Ненависть к туркам не ослепляла Хаджи-Ставроса до такой степени, чтобы у него пропадало желание разграбить по пути греческое село. Он был рад любым деньгам, откуда бы они ни поступали — от друзей или от врагов, путем простой кражи или в результате славной экспроприации. Благодаря столь мудрой непредвзятости он сумел быстро сколотить состояние. Пастухи охотно вставали под его знамена, быстро смекнув, что под началом Хаджи-Ставроса можно неплохо заработать. Вскоре его репутация возвысилась настолько, что он сумел сколотить целую армию. Лидеры мировых держав, поддерживавших греческую войну за независимость, были осведомлены о его подвигах, но

ничего не знали об их финансовой стороне. В те времена для всего мира Хаджи-Ставрос стал символом прекрасной и благородной борьбы. Лорд Байрон посвятил ему оду, парижские поэты и ораторы сравнивали его с Эпаминондом и даже с Аристидом¹¹. В Сен-Жерменском предместье для него вышивали знамена. Со всех сторон сыпались предложения об оказании финансовой помощи. Он получал деньги от Франции, Англии и России. Я не стал бы клясться, что он никогда не получал денег от Турции, В конце войны случилось так, что Хаджи-Ставрос вместе с несколькими руководителями повстанцев оказался в афинском Акрополе, осажденном турками. Свое спальное место он разместил в акропольских Пропилеях¹², а по бокам у него разместились греческие вожди, Маргаритис и Лигандас, каждый из которых хранил свои сбережения под подушкой. А когда наступила прекрасная летняя ночь, внезапно рухнула крыша, да так ловко, что раздавила всех, кто находился внутри, кроме Хаджи-Ставроса, который в этот момент вышел на свежий воздух покурить. Он унаследовал богатства своих товарищей по оружию, и все подумали, что он выиграл их в карты.

все-таки он был настоящий паликар.

Но тут на голову счастливца свалилась беда, прервавшая его триумфальное шествие: в стране наступил мир. Хаджи-Ставрос поселился со своими деньгами в деревне и стал внимательно следить за развернувшимся в стране удивительным действом. Великие державы, подарившие Греции свободу, сделали попытку учредить в стране королевство. До мохнатых ушей старого паликара теперь долетали весьма неблагозвучные слова: все только и говорили, что о правительстве, армии, общественном порядке. Он чуть не умер от смеха, услышав, что должен представить отчет о своих богатствах в местную префектуру, но резко посерьезнел, когда к нему явился представитель налогового органа и потребовал уплатить годовой налог. Он вышвырнул сборщика налогов за дверь, предварительно облегчив его карманы, полные собранных денег. В результате против него ополчилось правосудие, и он был вынужден уйти в горы. Это было к лучшему, потому что в своем доме он страшно скучал. В какой-то мере он признавал необходимость крыши над головой, но лишь при том условии, что спать он будет не под крышей, а на ней самой.

Его бывшие товарищи по оружию разбрелись по всему королевству. Государство наделило их участками земли, и они, недовольно брюзжа, обрабатывали свои наделы, с отвращением вкушая политый потом хлеб. Но когда отставные бандиты узнали, что их предводитель не в ладах с законом, они продали свои наделы и поспешили встать под его знамена. Что же касается Хаджи-Ставроса, то он, будучи ловким администратором, не стал продавать свои земли, а сдал их в аренду.

Мир и праздность довели бывшего пирата до болезни, но горный воздух его омолодил, да так быстро, что в 1840 году он замыслил жениться. К тому времени он уже разменял шестой десяток, но людям подобного склада старость, как известно, не к лицу. Даже смерть два раза подумает, прежде чем решит к ним наведаться. Он женился на богатой наследнице одного из самых знатных семейств Лаконики, в результате чего между ним и виднейшими деятелями королевства установились весьма дружеские отношения. Жена подарила ему дочь, но из-за того, что она повсюду следовала за своим мужем, несчастная внезапно заболела горячкой и умерла. Он сам воспитал своего ребенка, к которому относился с материнской нежностью. Разбойники приходили посмотреть, как девочка прыгает у него на коленях, и, смеясь, говорили: «Только молочка тебе не хватает».

Родительская любовь заметно оживила его фантазию. Хаджи-Ставрос загорелся мыслью сколотить для дочери королевское приданное и взялся за изучение финансовых вопросов, о которых имел самое примитивное представление. Он перестал хранить деньги в сундуках и начал их вкладывать. Он постиг все фокусы финансовых спекуляций и изучил теорию управления государствен-

«Только молочка тебе не хватает»

ными финансами Греции и зарубежных стран. Говорят даже, что его увлекла идея товарищества на паях, и он решил поставить разбойничий бизнес на акционерную основу. Один марсельский грек несколько раз возил его в Европу. Однажды в Англии он стал свидетелем выборов, проходивших в каком-то заштатном городке Йоркшира. Насладившись этим зрелищем, Хаджи-Ставрос глубоко задумался о преимуществах конституционной формы правления. Вернувшись домой, он с жаром принялся извлекать доход из государственных институтов своей родной страны. Для начала он сжег несколько деревень, оказав тем самым важную услугу оппозиции. Затем он сжег несколько других деревень, на этот раз в интересах консервативной партии. Отныне, чтобы свалить кабинет, следовало обращаться непосредственно к Королю

гор. С помощью предоставленных им неопровержимых аргументов можно было легко доказать, что полиция работает из рук вон плохо и в интересах национальной безопасности следует сменить кабинет министров. Одновременно он преподал жестокие уроки врагам порядка, показав, что за совершенным преступлением неотвратимо следует наказание. Его политические таланты получили всеобщее признание, и с тех пор в правящих кругах он пользуется непререкаемым авторитетом. Отныне все партии ведут предвыборную политику в соответствии с его рекомендациями. Он существенно изменил представительную систему власти: если раньше один депутат представлял в парламенте множество людей, то теперь его лично представляют примерно тридцать депутатов. Однажды наш самый умный министр, знаменитый Ралетис, заявил во всеуслышание, что, если один и тот же человек слишком часто прикасается к рычагам государственного управления, то он может в конце концов сломать правительственную машину. Потом министр решил, что одного заявления недостаточно. Он задумал посадить Хаджи-Ставроса в золотую клетку и пригласил его на встречу в местечко Карвати, что меж Гиметом и Пентеликоном, в загородный дом одного иностранного консула. Хаджи-Ставрос явился на встречу без охраны и без оружия. Министр и разбойник были давно знакомы. Они пообедали, как старые друзья, и во время десерта Ралетис предложил сотрапезнику полную амнистию, ему самому, и его подручным, а вдобавок звание дивизионного генерала, пост сенатора и десять тысяч гектаров леса в собственность. Паликар немного подумал и отказался. «Возможно, двадцать лет назад я бы принял все это, — сказал он, — но теперь я слишком стар. В моем возрасте не стоит менять образ жизни. Меня не соблазняет пыль афинских улиц. В сенате я буду спать,

а если ты дашь мне под начало солдат, то я могу ненароком разрядить пистолет в их униформы, причем исключительно в силу привычки. Иди, занимайся своими делами и не мешай мне заниматься моими».

Однако Ралетис не признал поражения. Он попытался разъяснить разбойнику неприглядную сущность его ремесла. В ответ Хаджи-Ставрос посмеялся над ним, заявив с обезоруживающей прямотой:

— Приятель, если каждый из нас возьмется составлять список своих прегрешений, то неизвестно, чей список окажется длиннее.

— Подумай, — продолжал упорствовать министр. — Ведь от судьбы не уйдешь. Не сегодня завтра ты умрешь страшной смертью.

— Аллах керим!¹ — по-турецки ответил ему Хаджи-Ставрос. — Ни ты, ни я не способны читать по звездам. Но у меня по крайней мере есть одно преимущество: мои враги носят мундиры, и поэтому я вижу их издалека. Ты же не всегда видишь своих врагов. Прощай, брат.

Шесть месяцев спустя министр был убит своими политическими противниками. Зато бандит все еще жив.

Наш хозяин не стал перечислять все подвиги своего героя. Для этого не хватило бы целого дня. Он ограничился тем, что назвал самые громкие из них. «Лично я сомневаюсь, — сказал он, — что на свете есть хоть одна страна,

Бог милостив! (арабск.) в которой коллеги Хаджи-Ставроса были бы способны столь же виртуозно провести операцию по ограблению парохода. Я имею в виду “Нибур”, пароход, принадлежащий австрийскому отделению Ллойда, который паликар в один прекрасный день в одиннадцать часов утра умудрился ограбить на суше. В то утро “Нибур” возвратился из Константинополя, доставив груз и пассажиров в порт Каламаки, расположенный в восточной части Коринфского перешейка. К пароходу были поданы четыре фургона и два омнибуса для транспортировки груза и пассажиров в небольшой порт Лутраки, находящийся на противоположной стороне перешейка, где их ожидал другой пароход. Ждать ему пришлось долго. Средь бела дня на живописной дороге, да еще на ровной местности, лишенной всякой растительности, Хаджи-Ставрос похитил товары, багаж, деньги пассажиров и оружие жандармов, сопровождавших транспортную колонну. В тот день он отхватил двести пятьдесят тысяч франков!» — с нескрываемой завистью закончил свое повествование Христодул.

Много было разговоров о зверствах Хаджи-Ставроса. Его друг Христодул уверял нас, что разбойник никогда не творит зла ради собственного удовольствия. Мол, человек он сдержанный, трезвый и ни на чем не помешанный, в том числе на кровопролитии. Если ему и доводилось слишком сильно поджарить пятки какому-нибудь богатому крестьянину, то лишь для того, чтобы выведать, где этот сквалыга прячет свои денежки. Как правило, он очень обходительно обращается с пленниками, за которых можно получить выкуп. Однажды летним вечером 1854 года разбойник вместе со своей бандой нагрянул к крупному торговцу с острова Эвбея господину Воиди. Он застал всю семью в сборе и вдобавок обнаружил там местного судью, игравшего в карты с хозяином дома. Хаджи-Ставрос предложил судье сыграть на его свободу. В итоге бандит проиграл и охотно признал свое поражение. Он увел господина Воиди вместе с сыном и дочерью, но не тронул жену, чтобы она могла спокойно собирать деньги для выкупа. В день, когда произошел налет, у торговца разыгралась подагра, у дочери поднялась температура, а мальчик был бледный и отекший. Два месяца спустя все

Если ему и доводилось слишком сильно поджарить пятки какому-нибудь богатому крестьянину… трое вернулись домой полностью излечившимися, и произошло это благодаря пребыванию на свежем воздухе, хорошему уходу и физическим упражнениям. Вся семья смогла поправить здоровье за пятьдесят тысяч франков. Разве это дорого?

— Должен признаться, — добавил Христодул, — что наш друг безжалостен по отношению к злостным неплательщикам выкупа. Если задолженность по выкупу не погашается в установленный срок, то он убивает своих пленников, действуя в точном соответствии с обычаями делового оборота. Можете считать, что это его личная манера опротестовывать векселя. Однако несмотря на мое восхищение этим героем и крепкую дружбу, связывающую наши семьи, я так и не простил ему убийство двух юных девушек из Мистры. Это были четырнадцатилетние близняшки, красивые, как мраморные статуэтки, и к тому же помолвленные с юношами из Леондари. Они до того были похожи друг на друга, что, когда их видели вместе, люди думали, что у них двоится в глазах. Однажды утром девушки пошли на прядильную фабрику продавать коконы шелкопряда. Они легко бежали по дороге, неся вдвоем одну большую корзину, и со стороны могло показаться, что двух голубок впрягли в одну тележку. Хаджи-Ставрос увел их в горы и написал письмо матери. В нем он сообщил, что вернет девушек за десять тысяч франков, которые должны быть уплачены не позднее конца месяца. Мать девушек была весьма зажиточной вдовой и владелицей прекрасных тутовых деревьев, но у нее, как и у всех нас, вечно не хватало наличных денег. Она стала просить деньги взаймы под залог своего имущества, но в нашей стране очень трудно получить заем даже под двадцать процентов годовых. Чтобы собрать всю сумму, ей потребовалось больше шести недель. Наконец, собрав деньги, она погрузила их на мула и пешком отправилась в лагерь Хаджи-Ставроса. Но когда они добрались до горячих источников Тайгета, как раз до того места, где из-под платана бьют семь родников, мул, который только что бодро шагал по тропинке, встал как вкопанный и ни за что не хотел идти дальше. В ту же секунду бедная мать увидела на дороге своих юных дочерей. Горло у каждой было перерезано до самых позвонков, и их красивые головки почти не держались на телах. Она уложила бедняжек на мула и отвезла тела в Мистру. С тех пор она потеряла способность плакать, а вскоре разум ее помутился, и она умерла. Я знаю, что Хаджи-Ставрос горько сожалел о содеянном. Правда, он полагал, что она очень богата и просто не желает платить. Этих детей он убил в назидание другим. И что вы думаете, с той поры все платежи вносятся строго в указанный срок, и никто не смеет заставлять себя ждать.

— Brutta carogna!¹ — воскликнул Джакомо и с такой силой ударил кулаком по столу, что весь дом затрясся, словно при землетрясении. — Ну, попадись он мне, уж я-то сразу внесу свой залог. Выдам ему вот этим кулаком десять тысяч раз по голове, и он сразу уйдет на покой.

— А я, — со спокойной улыбкой промолвил Лобстер, — хочу лишь одного: чтобы он оказался в пятидесяти шагах от моего револьвера. А вы что скажете, дядя Джон?

Харрис в этот момент тихо насвистывал какой-то американский мотивчик, и лицо у него заострилось, словно лезвие стилета.

— Ушам не верю, — пропел своим мелодичным голосом господин Мерине, самый гармоничный человек из всех живущих на нашей Земле. — Возможно ли, чтобы такие ужасы творились в веке, в котором мы, слава Богу, живем. А все из-за того, что Общество содействия перевоспитанию злодеев еще не открыло свое отделение в этом королевстве. Но, позвольте, разве у вас нет жандармерии?

— Есть, конечно, — ответил Христодул. — В ее составе 50 офицеров, 152 сержанта и 1250 жандармов, из которых 150 конных. Это лучшая воинская часть королевства, не считая войска Хаджи-Ставроса.

— Больше всего меня удивляет, — сказал я, присоединившись к общему хору голосов, — что такому злодейству не воспротивилась дочь этого старого урода.

— Но она не живет с ним.

— И то хорошо! А где она?

— В пансионе.

— В Афинах?

— Вы слишком много от меня хотите. Этого я не знаю. Могу лишь сказать, что тот, кто на ней женится, точно не прогадает.

Грязная свинья (шпал.).

— Ну, конечно, — сказал Харрис. — С тем же успехом можно утверждать, что дочь Калкрафта могла бы составить для кого-то прекрасную партию.

— Кто такой Калкрафт?

— Лондонский палач.

После этих слов Димитрий, сын Христодула, покраснел до корней волос.

— Позвольте, сударь, — сказал он Джону Харрису, — есть большая разница между палачом и разбойником. Профессия палача позорна, а профессия разбойника весьма респектабельна. Правительство вынуждено держать афинского палача в форте Паламеда, иначе его сразу убьют, зато Хаджи-Ставросу никто не желает зла, и самые порядочные люди королевства с гордостью пожали бы ему руку.

Харрис уже отрыл рот, собираясь ответить ему, но в эту секунду в дверь кондитерской позвонили, и вслед за служанкой в столовую вошла девушка пятнадцати или шестнадцати лет, выглядевшая так, словно она сошла с картинки последнего номера «Журнала мод». Дмитрий вскочил с места и смущенно проговорил:

— Это Фотини!

— Господа, — сказал кондитер, — давайте поговорим о чем-нибудь другом. Все эти бандитские истории не предназначены для девичьих ушей.

По словам Христодула, явившаяся девушка была дочерью его товарища по оружию полковника Жана, коменданта города Нафплиона. Ее полное имя — Фотини дочь Жана. Дело в том, что, по существующей традиции, у греков нет фамилий в обычном смысле этого слова.

Эта молодая афинянка была так же уродлива, как и девяносто процентов афинских девушек. Правда, у нее были красивые зубы и прекрасные волосы, но все остальное выглядело крайне непривлекательно и в первую оче-

редь — объемистая талия, чудом втиснутая в парижский корсет. Ступни девушки были похожи на два утюга и на них невозможно было смотреть без содрогания. Этим ступням от рождения было суждено шаркать в мягких шлепанцах без задников, а не мучиться в ботинках от Мейера. В лице Фотини не было ничего типично греческого. Во всяком случае, профиль у бедняжки отсутствовал начисто. Лицо ее было абсолютно плоским, как будто еще в детстве на него по неосторожности уселась нерадивая кормилица. Как известно, изысканные туалеты подходят далеко не всем женщинам, а на бедной Фотини такой туалет выглядел просто смешно. Она обрядилась в платье с воланами, державшееся на мощном кринолине, и вся эта конструкция лишь подчеркивала несуразность ее персоны и неуклюжесть движений. Довершали образ нашей гостьи бесчисленные драгоценности, достойные королевской особы, каждая из которых, будто нарочно, была подобрана таким образом, чтобы сразу бросались в глаза все телесные изъяны ее владелицы. Любой человек, увидев эту красавицу, принял бы ее за расфуфыренную горничную, запустившую руку в хозяйский гардероб.

Никого из нас не удивил тот факт, что дочь простого полковника явилась в воскресный день в дом кондитера в таком дорогом наряде. Мы достаточно пожили в этой стране, чтобы понять, что туалеты — это своего рода незаживающая рана женской части греческого общества. Деревенские девушки сверлят отверстия в серебряных монетах, делают из них головной убор в виде каски и в праздничные дни надевают эту конструкцию на голову. Получается, что каждая носит на голове собственное приданное. В отличие от них городские девушки тратят свое приданное в модных магазинах, украшая им не только голову, но и все тело.

Фотини

Фотини воспитывалась в пансионе, учрежденном Гетерией¹³, которая, как известно, представляет собой систему образовательных учреждений, устроенную по образцу Почетного легиона, но действующую на основе не столь жестких правил. Во всяком случае в пансионы Гетерии принимают не только детей военных, но и дочерей бандитов.

Дочь полковника Жана немного говорила по-английски и по-французски, но из-за крайней стеснительно-

сти не решалась принимать участие в общей беседе. Ее семья, как я впоследствии узнал, надеялась, что благодаря нам она будет совершенствовать свое знание иностранных языков. Отцу девушки стало известно, что Христодул приютил у себя порядочных и образованных иностранцев, и он упросил кондитера по воскресеньям забирать его дочь из пансиона и помогать ей освоиться в нашем обществе. Такая договоренность была по душе Христодулу, но еще больше она радовала его сына Димитрия. Юный помощник по хозяйству пожирал глазами бедную воспитанницу пансиона, но она не обращала на него никакого внимания.

Посовещавшись, мы решили все вместе отправиться на концерт. Жители Афин каждое воскресенье посещают такие культурные мероприятия. Все горожане принаряжаются и отправляются по пыльным дорогам слушать вальсы и кадрили в исполнении полкового оркестра. Бедняки идут пешком, богачи едут в колясках, а местные франты передвигаются верхом. Даже королевский двор удостаивает концерты своим присутствием. После последней кадрили зрители расходятся по домам. На каждом лежит толстый слой пыли, но все очень довольны и говорят друг другу: «Здорово мы повеселились».

Фотини явно хотелось покрасоваться на таком концерте, как и ее воздыхателю Димитрию. Юноше не терпелось показаться в обществе вместе с этой красоткой, да еще и в новом рединготе, который он умудрился купить прямо на складе «Бель-Жардиньер»¹⁴. Но, к сожалению, полил такой сильный дождь, что нам пришлось остаться дома. Чтобы убить время, Марула предложила нам сыграть в «конфетки». Это одно из любимых развлечений среднего класса. Она сбегала в лавку, принесла кучу местных конфет — с гвоздикой, анисом, перцем и цикорием — и выдала каждому по целой пригоршне. Затем сдали карты и нам объяснили, что тому, кто первый соберет девять карт одного цвета, остальные игроки должны выдать по три конфеты. Мальтиец Джакомо слушал эти разъяснения с жадным вниманием, давая понять, что он страстно желает выиграть. В тот день удача была на его стороне: он выиграл целое состояние и в итоге поглотил семь или восемь пригоршней конфет, которые до того переходили из рук в руки, включая руки господина Мерине.

Меня эта игра не захватила, и я стал с интересом следить за тем, как слева от меня разворачивается весьма примечательная интрига. Юный афинянин метал страстные взгляды в сторону Фотини, которые она упорно не хотела замечать, зато невидимая сила явно влекла ее к Харрису, хотя он даже не глядел в ее сторону. Джон рассеянно пялился в свои карты, периодически, с чисто американским простодушием, зевал во весь рот или, не обращая внимания на окружающих, насвистывал «Янки Дудль». Я подумал, что он до сих пор находится под впечатлением от рассказа Христодула, и его дух носится по горам в поисках Хаджи-Ставроса. Если он о чем-то и думал, то явно не о любви. Возможно, девушка и сама об этом не думала, ведь известно, что почти все греческие женщины равнодушны к нежным чувствам. Однако она смотрела на него с таким видом, с каким жаворонок смотрит на себя в зеркало. Она ведь совсем его не знала. Ей ничего о нем не было известно. Она не знала его имени, не знала, из какой он страны и богат ли он. При ней он не произнес ни единого слова, но если бы он даже заговорил, то и тогда она была неспособна оценить, насколько он умен. Фотини видела, что он очень красив, и этого ей было достаточно. В давние времена греки обожали красоту. Это был единственный из их богов, которому поклонялся каждый грек. Даже современные греки несмотря на всю их деградацию еще способны отличить Аполлона от какого-нибудь урода. В сборнике, составленном господином Фориелем, я обнаружил песенку, которая в переводе звучит так: «Знают ли юноши, знают ли девушки, как в наше сердце входит любовь? Она входит через глаза, оттуда спускается в сердце и там пускает свой корень».

Фотини, несомненно, была известна эта песенка. Она так широко раскрыла глаза, что любовь легко могла войти в них, даже не пригнувшись.

Между тем все шло своим чередом: продолжал хлестать дождь, Димитрий продолжал буравить девушку взглядом, девушка пялилась на Харриса, Джакомо хрустел конфетами, господин Мерине пересказывал Лобстеру какую-то главу из древней истории, хотя тот совсем его не слушал. В восемь часов Марула стала накрывать на стол. Фотини выбрала место между Димитрием и мной, чему я не придал никакого значения. Она мало говорила и ничего не ела. Во время десерта пришла служанка и сказала, что девушке пора возвращаться в пансион, но Фотини вместо ответа наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Господин Харрис женат?

Почему-то мне захотелось посмеяться над ней, и я ответил:

— Да, мадемуазель, он женат на вдове венецианского дожа.

— Как это может быть? Сколько ей лет?

— Она стара, как мир, и так же вечна.

— Не смейтесь надо мной. Я простая девушка и не понимаю ваши европейские колкости.

— Говоря другими словами, мадемуазель, спутницей его жизни стало море, а сам он командует американским сторожевым кораблем «Фэнси».

Фотини так просияла в знак благодарности, что ее уродство отошло на задний план, и целую секунду она казалась мне весьма симпатичной.

В молодости я так усердно учился, что в итоге у меня возникла страсть, которая со временем возобладала над всеми остальными наклонностями. Я имею в виду страсть к познанию или, говоря другими словами, любопытство. До отъезда в Афины я был способен испытать наслаждение только когда узнавал что-то новое, а опечалить меня могло лишь мое невежество в каком-то вопросе. Науку я любил нежно и преданно, словно она была моей любовницей, и кроме нее никто даже не пытался завоевать мое сердце. При этом я не могу не признать, что мне никогда не была свойственна чувственность. По этой причине поэзия и Герман Шульц редко уживались меж-

ду собой. Жизнь представлялась мне огромным музеем, по которому я расхаживал с лупой в руке. На радости и муки других людей я смотрел лишь как на достойные изучения научные объекты, не испытывая к ним ни зависти, ни жалости. Счастливым семьям я завидовал не больше, чем парочке пальм, склонившихся друг к другу на сильном ветру, а к сердцу, сгорающему от любви, я испытывал не больше сострадания, чем к побитой заморозком герани. Если вы когда-нибудь препарировали живое существо, то вас вряд ли тронет вопль страдающей плоти. Думаю, из меня получился бы отличный зритель, с интересом наблюдающий схватку гладиаторов.

Влюбленность Фотини в Джона Харриса могла бы растрогать кого угодно, но только не натуралиста. Эта бедняжка, как когда-то выразился Генрих IV, влюбилась «некстати и невпопад», и было очевидно, что сделала она это совершенно напрасно. Фотини была слишком застенчива, чтобы решиться заговорить о своей любви, а Джон был слишком толстокож, чтобы о чем-то догадываться. Кто знает, могла ли возникнуть хотя бы слабая надежда на то, что его заинтересует наивная дурнушка с берегов Илисоса¹⁵, будь он способен хоть что-то заметить? В апреле Фотини провела подле него все четыре воскресных дня. С утра и до позднего вечера она с безнадежным упорством не отводила от Джона своих томных глаз, но так и не решилась открыть рот в его присутствии. Харрис продолжал что-то спокойно насвистывать, Димитрий ворчал, как молодой дог, а я с улыбкой наблюдал за развитием этой болезни, от заражения которой меня всегда оберегала моя натура.

В один из дней я получил письмо от отца. Он писал, что дела идут крайне плохо, что клиентов мало, жизнь дорожает, что жившие напротив нас соседи подались в эмиграцию, а я, если отыщу русскую принцессу, то лучшее, что смогу сделать, это немедленно на ней жениться. Я ответил ему, что в настоящий момент соблазнять мне совершенно некого, если не считать дочери бедного греческого полковника, которая влюблена по уши, но не в меня, а я, если даже проявлю невероятную ловкость, смогу стать лишь ее наперсником, но никак не мужем. Между тем здоровье мое было в полном порядке, а гербарий к тому времени выглядел просто великолепно. Отныне в поисках новых растений я уже мог выходить далеко за пределы окрестностей Афин. Безопасность в стране заметно укрепилась, жандармерия разгромила бандитов, и все газеты сообщили, что с бандой Хаджи-Ставроса наконец покончено. Не позднее, чем через месяц, я собирался пуститься в обратный путь, а по возвращении домой намеревался потребовать для себя место профессора, которое дало бы возможность прокормиться всей нашей семье.

В воскресенье 28 апреля мы прочитали в афинской газете «Век» официальное сообщение, в котором говорилось, что Король гор потерпел крупное поражение. Он якобы потерял двадцать человек убитыми, лагерь его сожжен, банда рассеяна, а самого его преследовали до самых Марафонских болот. Эти новости обрадовали всех иностранцев, но грекам они пришлись не по душе и в особенности — нашим хозяевам. Лейтенант ополчения Христодул не демонстрировал никакого энтузиазма, а дочь полковника Жана чуть не плакала, когда читали вслух сообщение о разгроме банды. Харрис, который и принес эту газету, не скрывал своей радости. Что же касается меня, то я был просто счастлив: отныне все предместье было в моем распоряжении. В общем, я не стал терять время, и уже 30-го рано утром, вооружившись палкой и заплечной коробкой для сбора растений, отправился в путь. Димитрий по моей просьбе разбудил меня в четыре утра, а сам поплелся в «Иностранный отель», где должен был выслушать распоряжения одной английской семьи, остановившейся в отеле несколько дней тому назад.

Я дошел по улице Гермеса до Великогреческого перекрестка и свернул на улицу Эола. Проходя мимо Пушечной площади, я поприветствовал скромную артиллерию королевства, мирно дремавшую в ангаре в ожидании будущей осады Константинополя, и довольно скоро добрался до бульвара Патисия, засаженного с обеих сторон мелиями, на которых уже начали распускаться ароматные цветочки. Светлеющее небо слабо мерцало между вершинами Гимета и Пентеликона. Далеко на горизонте виднелись вершины Парнаса, напоминавшего стену с выщербленными краями. Именно туда я и держал свой путь. Затем я спустился по боковой тропинке к дому графини Янте Теотоки, в котором разместилось французское посольство, пересек сады князя Михаила Суцу и академии Платона, разыгранные несколько лет тому назад в лотерею президентом ареопага, и вошел в оливковую рощу. Проснувшиеся дрозды вместе со своими сородичами скакали с ветки на ветку и весело щебетали над моей головой. За рощей простирались поля, засеянные овсом, на которых кони аттической породы, низкорослые и коренастые, лакомились сухой соломой, оставшейся после сбора урожая.

Стаи горлиц, дружно воркуя, взлетали при моем приближении, а хохлатые жаворонки круто взмывали в небо, словно ракеты праздничного салюта. Иногда попадались черепахи, равнодушно тащившие через все поле свои дома. Одну такую черепаху я аккуратно перевернул на спину и двинулся дальше, предоставив ей возможность самой выпутываться из неловкого положения. Прошагав таким образом часа два, я оказался в пустынной местности. Все следы человеческой деятельности разом исчезли. Куда ни взглянешь, повсюду лишь высохшая земля, усеянная пучками тощей травы, луковицами птицемлечника и длинными засохшими стеблями асфоделя. Между тем солнце поднималось все выше, и я уже ясно различал ели, которыми ощетинился склон Парнаса. Тропинка, на которую я свернул, показалась мне не очень надежным проводником, но я тем не менее решительно двинулся в направле-

нии россыпи домов, примостившейся на дальнем склоне горы, которая, по всей вероятности, была не чем иным, как деревней Кастия.

Между делом я перешел вброд речку — к великому неудовольствию маленьких плоских черепашек, которые резво, словно лягушки, дружно попрыгали в воду. А затем через сто шагов тропинка затерялась в широком и глубоком овраге, намытом дождями за две, а то и за три тысячи зим. Подумав, я решил, что овраг — это и есть дорога. Во время моих предыдущих экскурсий я понял, что сами греки никогда не станут протаптывать тропинки, если за них это может сделать вода. В этой стране человек не мешает природе делать свое дело, и в результате мощные потоки воды формируют национальные дороги, ручьи прокладывают дороги областного значения, а из оросительных каналов получаются дороги проселочные. Бури здесь выполняют работу инженеров дорожного строительства, а дожди действуют, как дорожные смотрители, обслуживая по собственному разумению дороги национального и местного значения. В итоге я поплелся по дну оврага, продвигаясь между двух его берегов, за которыми не было видно ни равнины, ни горы, ни конечной цели моего путешествия. Неожиданно дорога раскапризничалась, стала выделывать бесчисленные повороты, и вскоре я перестал пони-

мать, в какую сторону бреду, и не двигаюсь ли я в обратном от Парнаса направлении. В таком положении самым разумным было бы подняться на один из берегов оврага и сориентироваться на местности, но откосы в этом месте были очень крутые, а я к тому времени сильно устал, проголодался и мне не хотелось выходить из тени на палящее солнце. Поэтому я уселся на мраморный валун, достал из заплечной коробки кусок хлеба, ломоть холодной баранины и фляжку с вином, о котором уже успел сказать много теплых слов. Устроившись таким образом, я подумал: «Если я и вправду нахожусь на дороге, то по ней обязательно кто-нибудь пройдет. Вот тогда я обо всем его расспрошу».

И действительно, не успел я сложить свой нож, намереваясь улечься в тенечке, чтобы ощутить душевный покой, который после трапезы всегда нисходит на путешественников и змей, как мне показалось, что где-то вдалеке раздается топот копыт. Приложив ухо к земле, я понял, что ко мне приближаются два или три всадника. Я забросил коробку за спину и решил, что пойду за ними, если, конечно, они направляются в сторону Парнаса. Пять минут спустя появились две дамы, сидевшие на смирных лошадках и одетые так, как одеваются путешествующие англичанки. Вслед за ними пешим порядком двигался знакомый мне персонаж. Это был Димитрий.

Вот вы, сударь, человек бывалый, наверняка объездили много стран и не могли не заметить, что обычно путешественник, отправляясь в дорогу, ничуть не задумывается о состоянии своего туалета, но стоит ему повстречать даму, даже если она старая, как голубка с Ноева ковчега, то он тут же забывает о былой небрежности и начинает с беспокойством осматривать свою пропылившуюся оболочку. Вот и я, еще не успев различить за голубыми креповыми вуалями лица амазонок, уже начал оценивать свой внешний вид и нашел его вполне удовлетворительным. На мне была та же одежда, что и сейчас, которая, как вы видите, еще весьма презентабельна, хоть я и ношу ее, не снимая, почти два года. Сменил я только головной убор: моя нынешняя фуражка несмотря на ее красоту и добротность не в состоянии защитить путешественника от палящего солнца. В тот день на мне была серая фетровая шляпа с большими полями, прекрасная уже тем, что пыль на ней совершенно не заметна.

При виде дам я вежливо снял шляпу, но они, похоже, не заметили моего приветствия. Я протянул руку Димитрию, и он коротко ответил на все интересующие меня вопросы.

— Можно ли по этой дороге добраться до Парнаса? — спросил я его.

— Да, туда мы и держим путь.

— Могу я присоединиться к вам?

— Почему нет?

— Что это за дамы?

— Это мои англичанки. Их милорд остался в отеле.

— Кто они такие?

— О! Это лондонские банкирши. Та, что постарше, — миссис Саймонс из банкирского дома Барли и К°, милорд — ее брат, а барышня — ее дочь.

— Симпатичная?

— Кому что нравится. Лично мне больше нравится Фотини.

— Вы собираетесь дойти до крепости в Филе?

— Да. Они наняли меня на неделю за десять франков в день плюс питание. Я должен организовывать их прогулки. Начал я с этого маршрута, потому что знал, что встречу вас по дороге. Но что за оса их укусила?

Старая дама, которой надоело смотреть, как я отвлекаю от работы ее слугу, пустила свою лошадь рысью, причем произошло это в таком месте, где, по мнению лошади, прежде ей никогда не приходилось переходить на рысь. Другая лошадь решила, что ей предложили побегать наперегонки, и перешла на тот же аллюр. Если бы мы с Димитрием поговорили еще пару минут, то дамы успели бы удалиться на нежелательное расстояние. Димитрий помчался за ними вдогонку, и я услышал, как госпожа Саймонс сказала ему по-английски:

— Не отходите от нас. Я англичанка и желаю, чтобы меня обслуживали как положено. Я плачу вам не за то, чтобы вы беседовали со своими друзьями. Кто этот грек?

— Это немец, сударыня.

— О!.. Что он здесь делает?

— Он собирает травы.

— Значит, он аптекарь?

— Нет, сударыня, он ученый.

— О!.. Он говорит по-английски?

— Да, сударыня, он говорит, причем очень хорошо.

— О!..

Каждое «О!» было произнесено старой дамой в отдельной тональности, однако высоту их звучания я не смог определить, поскольку не разбираюсь в музыке. Незначительные изменения тональности свидетельствовали о том, что с каждым полученным ответом я как бы возвышался в глазах миссис Саймонс. Тем не менее она не удостоила меня ни единым словом, и я поплелся в хвосте кавалькады, стараясь не нарушать заданную дистанцию. Димитрий больше не осмеливался общаться со мной и шагал ссутулившись, словно военнопленный. За все время он лишь пару раз позволил себе бросить на меня взгляд, смысл которого в переводе на французский язык звучал примерно так: «Эти англичанки много о себе полагают!»

Мисс Саймонс ни разу не повернула голову в мою сторону и оставалось лишь гадать, чем именно ее уродство отличается от уродства Фотини. Следя за ней, мне мало что удалось разглядеть, не рискуя показаться нескромным. Молодая англичанка показалась мне высокорослой и прекрасно сложенной. У нее были широкие плечи, а талия выглядела округлой, как тростник, и казалась гибкой, как камыш. Созерцание ее шеи напомнило мне, как истинному натуралисту, шеи лебедей в зоологическом саду.

Мать девушки обернулась и о чем-то с ней заговорила, побудив меня ускорить шаг в надежде услышать голос дочери. Кажется, я уже говорил вам, что любопытство — это моя страсть. Я поспел как раз вовремя и успел прослушать обрывок их разговора.

— Мэри-Энн!

— Да, мама?

— Я голодна.

— Неужели, мама?

— Да, это так.

— А мне, мама, жарко.

— Неужели?

— Да, это так.

Вы, наверное, подумали, что этот чисто английский диалог меня рассмешил? А вот и нет, сударь. Он меня очаровал. Голос Мэри-Энн, пройдя не знаю каким путем, проник в сам не знаю какое место моего существа. Ясно было одно: слушая его, я испытал сладостное волнение и даже слегка задохнулся, причем самым восхитительным образом. Ни разу в жизни мне не приходилось слышать столь юного, свежего и звонкого голоса, звучание которого напоминало переливы серебряного колокольчика. Поверьте, если бы на крышу дома моего отца обрушился золотой дождь, его звучание показалось бы мне не таким приятным, как звук ее голоса. «Как печально, — подумалось мне, — что птицы, обладающие самыми мелодичными голосами, всегда отличаются самой непривлекательной внешностью!» В тот момент я боялся посмотреть ей в лицо, но одновременно умирал от желания заглянуть под ее вуаль. Вот видите, какую власть надо мной имеет присущее мне любопытство.

Димитрий намеревался накормить путешественниц завтраком в караван-сарае Каливии. Эта продуваемая ветром харчевня построена из плохо подогнанных досок, но зато в ней в любое время года вам предложат бурдюк смолистого вина, бутылку анисовой ракии, пеклеванный хлеб и яйца, а также зарежут в вашу честь целый полк почтенных несушек, которые после смерти в полном соответствии с законами переселения душ превращаются в молоденьких цыплят. Но, к сожалению, караван-сарай был пуст, а дверь в него была заколочена. Узнав об этом, миссис Саймонс закатила Димитрию страшный скандал, а поскольку при этом она все время оглядывалась назад, я успел увидеть ее лицо, острое, как лезвие шеффилдского ножа, а также два ряда зубов, напоминавших частокол. «Я англичанка, — несколько раз повторила она, — и имею право есть, когда голодна».

— Мадам, — жалобно отозвался Димитрий, — через полчаса вы сможете позавтракать в деревне Кастия.

К тому времени я уже успел позавтракать и мне оставалось лишь предаваться унылым размышлениям по поводу отталкивающей внешности миссис Саймонс и бормотать сквозь зубы афоризм из учебника латинской грамматики Фрогмана: «Какова мать, такова и дочь. — Qualis mater, talisfilia».

Дорога между караван-сараем и деревней просто ужасна. Это даже не дорога, а узкая тропа, вьющаяся между отвесной скалой и пропастью, взглянув в которую закружится голова у любого, даже у серны. Миссис Саймонс, прежде чем ступить на эту дьявольскую тропу, ширины которой едва хватало, чтобы лошади было куда поставить все четыре копыта, спросила, нет ли какой-нибудь другой дороги. «Я англичанка, — сказала она, — и не имею привычки сваливаться в пропасть». В ответ Димитрий с большой похвалой отозвался об этой дороге. Он уверял, что в королевстве легко отыщутся дороги, которые в сто раз хуже, чем эта. «Тогда, — не унималась почтенная дама, — вам придется вести мою лошадь под уздцы. Но как быть с моей дочерью? Лучше ведите лошадь моей дочери! Но ведь нельзя допустить, чтобы я свернула себе шею. Не могли бы вы вести двух лошадей одновременно? По правде говоря, эта тропа просто отвратительна. Я готова признать, что для греков она достаточно хороша, но только не для англичан. Не так ли, сударь?» — добавила она и благосклонно обернулась в мою сторону.

Итак, я был представлен. Не знаю, было ли это сделано по правилам. В сложившейся ситуации на помощь мне пришел популярный персонаж средневековых романов, которого поэты XIV века именовали Опасностью. Я поклонился со всей доступной мне элегантностью и по-английски ответил:

— Сударыня, дорога не так плоха, как может показаться на первый взгляд. Ваши лошади держатся на ней вполне уверенно. Я это знаю, потому что мне доводилось ездить на них. В конце концов, с вами не один, а два проводника. Если вы позволите, Димитрий будет сопровождать вас, а я — молодую леди.

Завершив свой монолог, я не стал дожидаться ответа и решительно подошел к лошади Мэри-Энн, взял ее под

уздцы и посмотрел на девушку. В тот же момент ветер откинул голубую вуаль, и я увидел ее лицо, показавшееся мне самым очаровательным из всех лиц, способных взволновать душу немецкого натуралиста.

Один чудесный китайский поэт, знаменитый А-Шоль, утверждал, что каждый мужчина носит в своем сердце четки, собранные из особых яиц, и в каждом яйце скрывается ангел любви. Для того чтобы ангел вылупился из яйца, достаточно, чтобы женщина один раз взглянула на вас. Я слишком ученый человек, чтобы не понимать, что данная гипотеза не имеет под собой надежной научной основы и, строго говоря, противоречит современным анатомическим представлениям. Тем не менее я вынужден констатировать, что первый же взгляд мисс Саймонс нанес мне чувствительный удар в область сердца. Я испытал потрясение, весьма необычное для меня, хоть и совершенно безболезненное. Мне даже показалось, что в моей грудной клетке что-то сломалось, и произошло это немного ниже кости, именуемой грудина. В тот же момент кровь хлынула волнами по всем моим сосудам и так мощно застучала в височных артериях, что я легко смог бы измерить свой пульс.

Ах, сударь мой, какие у нее глаза! Я желаю вам, чтобы ради вашего же спокойствия вы никогда не встречали красавиц с такими глазами. Они не казались необычайно большими и не нарушали общей гармонии лица. Их нельзя было назвать ни голубыми, ни черными. Цвет ее

глаз был особым, подобранным лично для нее, да так, словно художник специально намешал для этого краски где-то в уголке своей палитры. Я назвал бы его бархатистым жгуче-коричневым цветом, какой встречается только в сибирских гранатах и у очень редких садовых цветов. Отыщите скабиозу и очень редкую разновидность почти черных мальв, и эти цветы весьма приблизительно, не передавая всех нюансов, позволят вам представить себе великолепный цвет ее глаз. Если вам доводилось бывать в кузнице в полночь, то вы могли заметить сколь странное сияние исходит от раскаленной докрасна стальной пластины. Именно в таком цвете я и воспринял ее взгляд. Ну а очарование ее взгляда я, наверное, не сумею передать, потому что мне не с чем его сравнить. Очарование — это очень редкий дар, и обладают им весьма немногочисленные представители животного царства. В глазах Мэри-Энн я обнаружил нечто наивное и одухотворенное, искреннюю живость, блеск молодости и здоровья и одновременно трогательную томность. Глядя в эти глаза, казалось, что вам, как в волшебной книге, открывается вся глубина женской тайны и детской невинности, но читать эту книгу следовало очень быстро, ибо от долгого чтения можно было ослепнуть. Ее взгляд прожег меня, и это так же верно, как то, что меня зовут Герман. Под ее взглядом на вашей шпалере мгновенно созрели бы все персики.

Подумать только, бедный Димитрий находил Мэри-Энн не столь красивой, как Фотини! Недаром говорят, что любовь — это болезнь, от которой глупеет каждый, кто ее подхватывает. Вот я, например, никогда не терял рассудка и сужу обо всем

Я решительно подошел к лошади Мэри-Энн

с мудрым безразличием натуралиста, но при этом я твердо гарантирую, что в мире вы не найдете женщины, подобной Мэри-Энн. Если бы я мог, то предъявил бы вам ее портрет в том виде, как он запечатлелся в глубинах моей памяти. Вот тогда вы смогли бы убедиться, до чего длинные у нее ресницы, увидели бы грациозный изгиб ее бровей и ее крохотный ротик, вас поразило бы, как блестят на солнце ее белоснежные зубы и как прозрачны ее розовые ушки. Я внимательно изучил все нюансы ее красоты. Для меня это не составило труда, потому что я обладаю аналитическим умом и наблюдательностью. Больше всего меня поразило, до чего прозрачна и тонка ее кожа. Кожный покров Мэри-Энн нежнее бархатистой пленки, обволакивающей прекрасные плоды. Мне даже показалось, что щеки этой девушки расцвечены неосязаемой пыльцой, схожей с той, что покрывает крылья бабочек. Если бы я не был доктором естественных наук, то с тревогой прислушивался бы к шелесту ее вуали, опасаясь, что нежная ткань может повредить хрупкую красоту ее лица. Не знаю, нравятся ли вам бледные женщины. Я не собираюсь обсуждать ваши предпочтения и говорю об этом лишь на тот случай, если вам нравится та неживая элегантность, что совсем недавно была в моде. Меня же как ученого восхищает только здоровый внешний вид, символизирующий радость жизни. Если когда-нибудь я стану врачом, то, на радость родственникам больных, никогда не влюблюсь ни в одну мою пациентку. А все потому, что красивое лицо, пышущее здоровьем и жизнелюбием, доставляет мне такое же удовольствие, как созерцание красивого и мощного куста, весело цветущего под лучами солнца, листья которого не тронуты ни гусеницами, ни майским хрущом. Вот почему, впервые увидев лицо Мэри-Энн, я испытал сильнейшее желание пожать ей руку и сказать: «Мадемуазель, какое счастье, что вы так хорошо себя чувствуете!»

Чуть не забыл вам сказать, что черты лица Мэри-Энн нельзя назвать правильными, а ее профиль не имеет ничего общего с профилем античной статуи. Возможно, Фидий отказался бы ваять ее скульптурный портрет, но зато этот ваш Прадье¹⁶ на коленях вымаливал бы у нее хотя бы пару сеансов. Рискуя разрушить ваши иллюзии, готов признаться, что на левой щеке у нее была ямочка, а вот на правой щеке никакой ямочки не было и в помине, что противоречит законам симметрии. Скажу больше: нос ее не был ни прямым, ни орлиным. Он был откровенно вздернутым на французский манер. Но даже под страхом смертной казни я не признаю, что такое строение лица делало ее менее красивой. Она была так же красива, как греческие статуи, но красота ее была иной. Красота не является чем-то незыблемым, хотя Платон в своем заумном философствовании утверждал обратное. Критерии красоты меняются с течением времени, они зависят от состояния духовной культуры и народных предпочтений. Две тысячи лет тому назад самой красивой девушкой Греческого архипелага была Венера Милосская, но я не уверен, что в 1856 году ее признали бы самой красивой женщиной Парижа. Отведите ее к портнихе на Вандомскую площадь или к модистке на улицу Мира. Ни в одном салоне она не будет иметь такой же успех, как мадам Такая-то или мадам Сякая-то, хотя у них не такие прямые носы и менее правильные черты лица. Женщинами, красивыми в геометрическом смысле слова, восхищались в те времена, когда женщина была сродни произведению искусства и предназначалась лишь для услады взора, но ничего не давала ни уму, ни сердцу, оставаясь этакой

Мэри-Энн

райской птицей, оперением которой все восхищаются, но которую никогда не попросят спеть. Прекрасная афинянка, воплощенная в камне, была так же пропорциональна, бела и холодна, как и колонна какого-нибудь храма. Господин Мерине даже прочитал мне выдержку из одной книги, в которой говорилось, что ионическая колонна есть не что иное, как переодетая женщина. Портик храма Эрехтейон¹⁷ в афинском Акрополе и поныне покоится на четырех афинских женщинах времен Перикла. Но современные женщины не такие. Теперь это легкие, резвые, но главное — мыслящие существа, рожденные не для того,

чтобы держать на своих головах храмы. Отныне их предназначение состоит в том, чтобы пробуждать от спячки человеческий гений, давать почувствовать радость труда, вдохновлять на подвиги и освещать наш мир ярким блеском своего ума. То, что мы любим в них, и что делает их прекрасными, не имеет ничего общего с выверенной правильностью их черт. Мы ценим современных женщин за живое и непосредственное выражение их чувств, более тонких, чем наши, мужские, чувства, за сияние мысли, исходящее из этой хрупкой оболочки, уже не способной удержать в себе столь богатое содержание, за живое выражение их бодрых лиц. Я, как вы знаете, не скульптор, но если бы я умел орудовать резцом и мне поручили бы создать аллегорическую статую нашей эпохи, то у этой статуи, могу поклясться, была бы ямочка на левой щеке и вздернутый нос.

Я вел лошадь Мэри-Энн до самой деревни Кастия. То, что она говорила мне по пути, и то, что я пытался ей отвечать, оставило в моем сознании не более глубокий след, чем след от полета ласточки в голубом небе. Мне было до того приятно слышать ее нежный голос, что я даже не слушал, что она говорила. Мне казалось, что я нахожусь в оперном театре, и музыка, как это часто бывает, не позволяла понять произносимые актерами слова. Но несмотря ни на что все детали нашей первой встречи навсегда врезались в мою память. Стоит мне закрыть глаза, как я начинаю видеть их, словно наяву. Апрельское солнце пекло мою голову. Растущие над нами и под нами смолистые деревья наполняли воздух своими ароматами. Сосны, туи и терпентинные деревья, казалось, курили фимиам на всем пути следования Мэри-Энн. Она с видимым удовольствием вдыхала бесконечные запахи окружавшей нас растительности. Крылья ее маленького носика шаловливо вздрагивали, прекрасные глаза с ис-

Миссис Саймонс

крящейся радостью переводили взгляд с одного предмета на другой. Если бы вы увидели ее, такую красивую, оживленную, счастливую, то наверняка подумали бы, что встретили лесную нимфу, вылетевшую на простор из темного леса. А еще я вспоминаю ее белую лошадь из конюшни Циммермана по кличке Псари. Седло на ней было черное. А вот миссис Саймонс выбрала седло эксцентричного бутылочного цвета, что, как я понимаю, свидетельствовало о независимости ее вкуса. На голове миссис Саймонс была черная шляпа странной формы, столь же неуклюжая, как и шляпы, какие носят мужчины во всех странах мира. Зато ее дочь надела серую фетровую шляпку, какие носили героини Фронды. Руки у обеих были затянуты в замшевые перчатки. Руки Мэри-Энн великоваты, но отличаются несомненным изяществом. Кстати, я никогда не мог носить перчатки. А вы?

В деревне Кастия, как и в караван-сарае, не было ни души. Димитрий ничего не мог понять. Мы добрались до родника, находившегося напротив церкви, и дамы спешились. Попытка до кого-нибудь достучаться ничего не дала. Нам не удалось обнаружить ни попа, ни пономаря. Власти съехали вслед за подчиненными. Все дома в де-

ревне были одинаковой конструкции: крыша и четыре стены с двумя прорубленными проемами, один из которых служил дверью, а другой окном. Бедный Димитрий решился даже высадить две или три двери и несколько ставен, чтобы убедиться, что жители не заснули в своих домах. В результате взлома удалось обнаружить лишь забытого в доме кота, который немедленно помчался в сторону леса.

Вот тут у миссис Саймонс лопнуло терпение.

— Я англичанка, — заявила она, — и не позволю безнаказанно смеяться надо мной. Я буду жаловаться в английскую миссию. Что тут в конце концов творится? Я наняла вас, чтобы совершить поездку в горы, а вы загоняете меня в бездну! Я приказала вам обеспечить меня продуктами питания, а вы доводите меня до голодной смерти! Мы должны были позавтракать в караван-сарае, а он закрыт! У меня хватило выдержки на голодный желудок плестись за вами в эту кошмарную деревню, но выясняется, что все крестьяне сбежали! Все это выглядит неестественно. Возьмем, к примеру Швейцарию, где я не раз бывала. Швейцария тоже горная страна, но там я ни в чем не нуждалась. Там я завтракала в обычное время и кормили меня форелью. Можете вы это понять?

Мэри-Энн попыталась успокоить свою мать, но пожилая дама уже так разошлась, что слушать ничего не хотела. Димитрий, как мог, пытался ей объяснить, что все жители этой деревни зарабатывают себе на жизнь заготовкой угля и в силу такой профессии много времени проводят в горах. Как бы то ни было, уверял он, еще ничто не потеряно.

— Сейчас только восемь часов, — уверенно сказал Димитрий, — и не более чем в десяти минутах ходьбы от этой деревни мы отыщем жилье и уже готовый завтрак.

— Какое еще жилье? — спросила миссис Саймонс.

— Недалеко отсюда находится монастырская ферма. Пентеликонские монахи владеют большими участками земли, которые расположены выше уровня Кастии. Там они разводят пчел. У доброго старика, хозяйничающего на этой ферме, всегда найдутся вино, хлеб, мед и куры. Он обязательно накормит вас завтраком.

— Я уверена, что он сбежал вместе со всеми.

— Если он куда-то и отошел, то недалеко. Скоро начнется сезон беглых роев, и он не может надолго оставлять свои ульи.

— Вот сами пойдите и проверьте. Я сегодня уже достаточно набегалась. Клянусь, что не сяду на лошадь, пока не поем.

— Мадам, вам нет необходимости садиться на лошадь, — спокойно, как и положено гиду, ответил Димитрий. — Мы можем привязать лошадей рядом с поилкой и гораздо быстрее дойдем пешком.

Мэри-Энн довольно быстро удалось уговорить свою мать. Ей не терпелось увидеть доброго старика и его крылатое стадо. Димитрий оставил лошадей у родника, привязав к поводьям каждой из них большой тяжелый булыжник. Миссис Саймонс приказала снять с них седла, и наша компания двинулась по каменистой тропинке, которая наверняка пользовалась особым расположением местных коз. Все гревшиеся на солнце зеленые ящерицы бесшумно удалились при нашем приближении, при этом миссис Саймонс отреагировала на каждую из них орлиным клекотом. Оказалось, что она не переносит пресмыкающихся. Вопила она не меньше пятнадцати минут, по прошествии которых мы наконец обнаружили жилье и первую на нашем пути живую душу. Это и была ферма с жившим на ней добрым стариком.

Ферма представляла собой кирпичное строение, увенчанное пятью куполами. Глядя на нее, можно было подумать, что это деревенская мечеть, выглядевшая издалека весьма элегантно. Своим обликом она полностью соответствовала одному из главных правил Востока: быть чистым снаружи и грязным внутри. Неподалеку от фермы у подножия холма, поросшего тимьяном, расположилась сотня соломенных ульев, расставленных кое-как и выровненных по натянутой веревке, словно палатки в туристском лагере. Королем в этом царстве и по совместительству добрым стариком оказался молодой человечек лет двадцати пяти, пухлый и добродушный. Все греческие монахи носят почетный титул «доброго старика», и возраст тут не имеет никакого значения. Одет он был, как обычный крестьянин, но колпак на голове у него был не красный, а черный, что и дало возможность Димитрию понять, кто он такой.

При виде нашей компании человечек воздел руки к небу, показав тем самым, что он поражен до глубины души.

— Какой он чудной, — заметила миссис Саймонс, — чему он так удивился? Можно подумать, что он никогда не видел англичан!

При виде нашей компании человечек воздел руки к небу

Возглавлявший нашу процессию Димитрий поцеловал монаху руку и обратился к нему с короткой речью, содержание которой было одновременно почтительным и фамильярным:

— Благословите, святой отец. Зарежь по-быстрому двух цыплят, тебе за это хорошо заплатят.

— Несчастные! — произнес монах. — Что вы собираетесь тут делать?

— Завтракать.

— Ты что, не видел, что караван-сарай закрыт.

— Я видел это до того хорошо, что даже поцеловал дверь.

— А ты видел, что деревня опустела?

— Если бы я там кого-нибудь застал, мне не пришлось бы карабкаться к тебе в гору.

— Так ты заодно с ними?

— С ними? Это с кем?

— С бандитами.

— А что, на Парнасе появились бандиты?

— С позавчерашнего дня.

— А где они?

— Везде.

Димитрий резко обернулся к нам и сказал:

— Нельзя терять ни минуты. В горах появились бандиты. Бежим к лошадям. Смелее, дамы, и, пожалуйста, берите ноги в руки!

— Это уже слишком! — воскликнула миссис Саймонс. — Мы что, не будем завтракать?

— Мадам, завтрак нам обойдется слишком дорого! Торопитесь, Богом вас прошу!

— Да это настоящий заговор! Вы поклялись уморить меня голодом! Теперь он толкует о каких-то бандитах! Можно подумать, что на свете существуют бандиты! Я не верю ни в каких бандитов. Все газеты пишут, что их больше нет! К тому же я англичанка, и, если с моей головы упадет хотя бы один волос!..

К счастью, Мэри-Энн была не столь уверена в себе. Она оперлась на мою руку и спросила, верю ли я, что нам грозит смертельная опасность.

— Смертельная? Нет, — ответил я. — Но опасность быть ограбленными вполне реальна.

— А мне все равно! — не унималась миссис Саймонс, — Пусть украдут все, что у меня есть с собой, лишь бы дали позавтракать!

Позже я узнал, что несчастная женщина страдала весьма редкой болезнью, вульгарное название которой — волчий голод, а по-научному она именуется булимией. Когда на нее нападал голод, она за миску чечевицы была готова отдать все свое состояние.

Димитрий и Мэри-Энн подхватили ее с двух сторон под руки и потащили в направлении тропинки, которая и привела нас в это проклятое место. Низенький монах бежал за нами, размахивая руками, и, глядя на него, у меня возникло огромное желание дать ему хорошего пинка под зад. Но в этот момент кто-то отчетливо и требовательно свистнул. Услышав свист, все как один застыли на месте.

Я взглянул вверх. На одной стороне уходившей в гору тропы росло мастиковое дерево, а на другой стороне — земляничник, и из куп каждого из этих растений торчало по три или четыре ружейных ствола. Кто-то крикнул по-гречески: «Всем сесть на землю!» Выполнить эту команду оказалось нетрудно: ноги сами подкосились подо мной. Одно меня утешило. Я подумал, что Аякс, Агамемнон и неистовый Ахилл, окажись они в подобной ситуации, поступили бы точно так же.

Ружейные стволы нацелились точно на нас. Мне показалось, что они вдруг невероятно удлинились и почти уперлись в наши головы. И дело не в том, что у меня от страха случилась аберрация зрения. Просто я впервые понял, насколько длинные стволы у греческих ружей. Вскоре весь этот арсенал вывалился на дорогу, а вслед за ними показались ружейные приклады и их хозяева.

Различие между чертями и бандитами заключается лишь в том, что черти, что бы о них ни говорили, не так черны, как бандиты, а бандиты оказались более грязными, чем можно было предположить. Восемь обступивших нас мазуриков были до того грязны, что мне захотелось передать им все свои деньги с помощью каминных щипцов. Нужно было сильно постараться, чтобы понять, что когда-то их головные уборы были красного цвета, правда, никакая стирка не помогла бы восстановить изначальный цвет их одежды. Каждая скала королевства оставила свой

«Всем сесть на землю!»

след на их перкалевых юбках, а на куртках бандитов можно было разглядеть образцы всех почв, на которых им приходилось валяться. Руки, лица и даже усы у этих людей были красновато-серого цвета, такого же, как носившая их земля. Каждое животное выбирает себе расцветку в соответствии с окружающим ландшафтом и сложившимися привычками: гренландская лиса бела, как снег, львы окрашены в цвет пустыни, цвет куропаток сливается с цветом полевой борозды, а цвет греческих бандитов — с цветом большой дороги.

Предводитель захватившей нас банды внешне ничем не отличался от остальных разбойников. Разве что его лицо, руки и одежда были более густо посыпаны пылью, чем у его товарищей. Он склонился к нам всем своим тощим длинным телом и стал разглядывать с такого близкого расстояния, что мне почудилось, что он коснулся меня своими усищами. В тот момент он напоминал тигра, обнюхивающего добычу перед тем, как ее съесть. Удовлетворив свое любопытство, он сказал Димитрию:

«Выворачивай карманы!» Димитрий не заставил просить себя дважды. Он бросил на землю нож, кисет с табаком и три мексиканских пиастра, которые в сумме равнялись примерно шестнадцати франкам.

— Это все? — спросил бандит.

— Да, брат.

— Ты что, местный?

— Да, брат.

— Тогда забирай один пиастр. Тебе не следует возвращаться в город без денег.

Димитрий стал торговаться:

— Ты мог бы оставить мне два пиастра, — сказал он. — У меня внизу две лошади. Я взял их напрокат в манеже и должен внести дневную плату.

— Объяснишь Циммерману, что мы забрали твои деньги.

— А если он все-таки потребует плату?

— Пусть скажет спасибо за то, что вообще получил лошадей обратно.

— Он и так знает, что вы их не берете. Какой от них прок в горах?

— Разговор окончен! Что это за тощий тип рядом с тобой?

Я сам ответил на его вопрос, произнеся твердым голосом такие слова: «Я добропорядочный немец, ограбив которого, вы не разбогатеете».

— Ты хорошо говоришь по-гречески. Выворачивай карманы.

Я бросил на дорогу лежавшие в моем кошельке двадцать франков, табак, трубку и носовой платок.

— А это что? — спросил новоявленный великий инквизитор.

— Носовой платок.

— Зачем он?

— Чтобы сморкаться.

— А говоришь, что ты бедный. Только милорды сморкаются в платки. Что за ящик у тебя за спиной. Ну-ка, быстро открывай!

В моем ящике было несколько растений, книга, нож, пакетик с мышьяком, полупустая фляжка и остатки завтрака, при виде которых глаза миссис Саймонс загорелись с нескрываемым вожделением. У меня достало смелости предложить ей остатки еды, пока все мое имущество не сменило хозяина. Она, сглотнув слюну, согласилась и принялась с жадностью поглощать хлеб и мясо. К моему глубокому удивлению, такая простодушная демонстрация аппетита возмутила наших грабителей. Они начали шептаться между собой, довольно четко произнося слово «шизофреничка», а монах в соответствии с обрядом греческой церкви раз шесть осенил себя крестом.

— У тебя должны быть часы, — сказал мне бандит. — Клади их со всем остальным.

Я отдал ему серебряные часы. Эта единственная переходившая по наследству семейная реликвия весила четыре унции. Бандиты стали передавать часы из рук в руки и нашли их очень красивыми. Я с надеждой подумал, что чувство восхищения, благодаря которому человек становится лучше, побудит их что-нибудь вернуть мне, и попросил предводителя вернуть мой жестяной ящик. Ответом на мою просьбу стало суровое молчание. «Верни, — сказал я ему, — хотя бы два экю, чтобы я мог возвратиться в город». Он ответил с сардоническим смехом: «Тебе они больше не понадобятся».

Затем подошла очередь миссис Саймонс. Перед тем как начать выворачивать карманы, она обратилась к триумфаторам на языке своих предков. Английский язык относится к редкому типу языков, на которых можно говорить с набитым ртом.

— Подумайте хорошенько перед тем, как посмеете осуществить задуманное, — проговорила она угрожающим тоном. — Я англичанка, а английские подданные считаются неприкосновенными во всех странах мира. Все, что вы заберете у меня, вам никогда не пригодится, но обойдется вам это очень дорого. Англия отомстит за меня, а вас всех, как минимум, повесят. Вам стоит лишь сказать, и я отдам все свои деньги, но они будут жечь вам руки. Ведь это английские деньги.

— Что она такое говорит? — поинтересовался бандитский переговорщик.

Димитрий ответил:

— Она говорит, что она англичанка.

— Тем лучше. Все англичане богатые. Скажи ей, чтобы делала то же самое, что и вы.

Бедная дама вывернула на песок свой кошелек, в котором находились двенадцать соверенов. Никто не знал, имеются ли у нее часы, а обыскивать нас они не собирались, поэтому часы ей удалось сохранить. А еще милостивые триумфаторы оставили ей носовой платок.

Мэри-Энн бросила на песок свои часы с целой связкой амулетов от сглаза. Затем изящным движением швырнула сумочку из шагреневой кожи, которую носила на ремне. Бандит с поспешностью таможенника открыл сумочку и извлек из нее маленький английский несессер, флакон с английской солью, коробку с мятными английскими пастилками и сотню с чем-то франков английскими деньгами.

— Теперь, — сказала прекрасная строптивица, — вы можете нас отпустить. У нас больше ничего нет для вас.

В ответ последовал угрожающий жест, дающий понять, что сеанс еще не окончен. Предводитель банды склонился над добычей, подозвал «доброго старика», посчитал в его присутствии деньги и выдал ему сорок пять франков. Миссис Саймонс толкнула меня локтем.

— Вот видите, — сказала она, — монах и Димитрий сдали нас. Бандиты делят с ними добычу.

— Нет, сударыня, — немедленно отозвался я. — Димитрию дали милостыню его же деньгами. Везде так поступают. Когда на берегах Рейна путешественник проигрывает все до последнего в рулетку, крупье дает бедняге немного денег, чтобы ему было на что вернуться домой.

— А как же монах?

— Он в соответствии с вековым обычаем получил церковную десятину. Не стоит ему за это пенять, а лучше поблагодарите его. Монастырю выгодно, чтобы нас взяли в плен, а он несмотря ни на что пытался нас спасти.

Наш разговор прервали прощальные слова Димитрия, которого отпустили на свободу.

— Подождите меня, — сказал я ему, — пойдем назад вместе.

Он печально покачал головой и, чтобы его поняли дамы, ответил по-английски:

— Вам придется несколько дней побыть пленниками, и вы не вернетесь в Афины, пока не заплатите выкуп. Я поставлю об этом в известность милорда. Не желают ли дамы что-нибудь передать ему на словах?

— Скажите ему, — воскликнула миссис Саймонс, — чтобы он немедленно отправился в посольство, а потом пусть едет в Пирей, пусть отыщет там адмирала, пусть подаст

жалобу в Форин-Офис, пусть напишет лорду Палмерстону! Они должны вызволить нас отсюда либо силой, либо используя политическое влияние. Но я требую, чтобы за мою свободу не платили ни единого пенни.

— Что касается меня, — спокойно сказал я ему, — то я прошу сообщить моим друзьям, в гостях у каких именно бандитов ты меня оставил. Если потребуются несколько сотен драхм, чтобы выкупить бедолагу натуралиста, то они легко их соберут. Вряд ли я представляю большую ценность для этих джентльменов с большой дороги. Пока ты еще здесь, я хотел бы услышать во что они меня ценят. Надеюсь, эта цена будет справедливой.

— Бесполезное это дело, господин Герман. Не они устанавливают сумму выкупа.

— А кто же?

— Их предводитель, Хаджи-Ставрос.

Димитрий отправился в Афины, монах возвратился к своим пчелам, а нас наши новые хозяева повели по тропинке в лагерь Короля. Миссис Саймонс проявила строптивость и отказалась идти пешком. В ответ бандиты пригрозили, что отнесут ее на руках, но она объявила, что не позволит себя нести. В конце концов дочь сумела укротить взыгравший у матери дух противоречия, убедив ее, что в лагере их ждет накрытый стол, и завтракать она будет с самим Хаджи-Ставросом. Мэри-Энн была скорее удивлена, чем напугана. Пленившие нас рядовые бандиты проявили истинную галантность: они не стали никого обыскивать и даже пальцем не тронули своих пленников. Вместо того, чтобы нас обчистить, они попросили, чтобы мы сами себя обчистили. Бандиты не заметили, что в ушах у дам были дорогие серьги и даже не предложили им снять перчатки. Им было далеко до

испанских и итальянских собратьев, которые, чтобы завладеть кольцом, отрубают палец, и вырывают мочку уха, чтобы забрать серьгу с жемчугом или бриллиантом. Все грозившие нам напасти ограничивались уплатой выкупа, причем пока еще сохранялась возможность, что нас и без выкупа отпустят на все четыре стороны. Нельзя же допустить, что Хаджи-Ставрос осмелится безнаказанно удерживать пленных на расстоянии каких-нибудь пяти лье от столицы государства, королевского двора, греческой армии, батальона охраны его величества и английского сторожевого корабля. Так, по крайней мере, рассуждала Мэри-Энн. Я же невольно вспоминал историю девушек из Мистры, и от этих мыслей все больше погружался в печаль. Мне казалось, что из-за своего упрямства миссис Саймонс может накликать беду на свою дочь, и поэтому я твердо вознамерился как можно быстрее разъяснить ей сложившуюся ситуацию. Нас построили в затылок, впереди и позади каждого пленника встал один из бандитов, и мы двинулись по узкой тропинке в лагерь Короля. Дорога казалась бесконечной, и я даже несколько раз спросил у наших попутчиков, как скоро мы доберемся до места. Окружающий пейзаж был на редкость ужасным. Нас со всех сторон обступали голые скалы, сквозь толщу которых изредка пробивались чахлые ростки дуба и купы колючего тимьяна, цеплявшегося за наши ноги. Захватившие нас бандиты выглядели довольно безрадостно, и их триумфальное шествие скорее походило на похоронную процессию. Всю дорогу они молча курили сигареты толщиной с палец, между собой почти не разговаривали, и только один из них время от времени гнусавым голосом заводил какую-то песню. Вид у этой публики был мрачный, как у заброшенного кладбища.

Ближе к одиннадцати часам мы услышали леденящий душу собачий лай и поняли, что лагерь уже где-то близко. Десять или двенадцать огромных псов размером с теленка, заросших вьющейся, как у баранов, шерстью набросились на нас, демонстрируя ужасающие оскалы. Охранники стали отгонять их камнями, и на битву с чудовищами ушло не меньше четверти часа, после чего мир был восстановлен. Эти негостеприимные монстры служат первой линией обороны и охраняют подступы к лагерю Короля гор. Они могут почуять жандармов за несколько километров, как и собаки контрабандистов, которые издалека чуют таможенников. Эти зверюги настолько кровожадны, что время от времени могут до смерти загрызть какого-нибудь безобидного пастуха, заблудившегося путника, а то и зазевавшегося бойца из банды Хаджи-Ставроса. Король заботится об их пропитании, и этим он напоминает старого султана, который подкармливает

Мы услышали леденящий душу собачий лай

своих янычар, понимая, что они в любой момент могут разорвать его на части.

Лагерь Короля был расположен на горном плато на высоте семисот или восьмисот метров. Я понапрасну пытался понять, где установлены палатки наших новых хозяев. Оказалось, что бандиты не склонны к излишествам и в любую погоду спят под открытым небом. Мне также не удалось обнаружить ни единой кучи награбленных богатств и вообще никаких признаков того, что нас завели в логово грабителей. Выяснилось, что Хаджи-Ставрос лично занимается продажей награбленного имущества, а его люди получают плату за труды деньгами, которые тратят по собственному усмотрению. Одни из них вкладываются в торговые операции, другие покупают в рассрочку дома в Афинах, некоторое приобретают в своих

деревнях участки земли, но никто и никогда не транжирит наворованные средства. В честь нашего прибытия двадцать пять или тридцать человек прервали свой завтрак и явились поглазеть на нас, дожевывая на ходу хлеб и сыр. Членам банды положено не только денежное содержание, но и питание. Каждый ежедневно получает порцию хлеба, масла, вина, сыра, икры, стручкового перца, горьких оливок, а в те дни, когда позволяет вера, выдается даже мясо. Гурманам, желающим обогатить свой рацион лесной мальвой или иными пряными травами, разрешается заготавливать в горах их любимые лакомства. Бандиты, как и прочие представители простонародья, редко разжигают огонь, чтобы подогреть себе еду. Питаются они в основном холодным мясом и сырыми овощами. Я заметил, что сгрудившиеся вокруг нас люди, строго соблюдают требования поста. В тот день был канун праздника Вознесения, и эти доблестные ребята ни за что не согласились бы осквернить свой желудок хотя бы куриной ножкой притом, что на совести даже самого невинного из них лежало по меньшей мере одно убийство. Взять на мушку двух англичанок считается здесь незначительным прегрешением, а вот миссис Саймонс, с их точки зрения, совершила гораздо более тяжкий грех, вкусив баранины на неделе строгого поста, да еще и в среду.

Наши охранники постарались удовлетворить любопытство своих товарищей. Их буквально засыпали вопросами, и ни один из них не остался без ответа. Они разложили на земле все, что сумели вытрясти из нас, и мои часы в очередной раз произвели такой фурор, что я даже слегка загордился. А вот принадлежавшие Мэри-Энн золотые часы с откидывающейся крышкой не имели такого же успеха. В ходе церемонии знакомства общественное мнение одобрило именно мои часы, и для меня это воз-

имело определенные последствия. В глазах этих незатейливых людей обладатель столь непростой вещи сразу приобрел статус милорда.

Всех нас любопытство бандитов, конечно же, раздражало, но в их поведении не было ничего оскорбительного. Во всяком случае, никто из них не корчил из себя победителя. Они понимали, что мы в их руках и рано или поздно нас обменяют на некоторое количество золотых монет, но им и в голову не приходило воспользоваться ситуацией и вести себя по отношению к нам грубо или непочтительно. Здравый смысл, во все времена свойственный греческому народу, подсказывал им, что они имеют дело с представителями какой-то другой, возможно высшей, расы. Мне даже показалось, что таким способом победившее варварство воздавало тайные почести побежденной цивилизации. Многие из бандитов впервые увидели европейскую одежду, и они рассматривали нас с нескрываемым любопытством. Возможно, точно так же жители Нового света когда-то рассматривали приплывших с Колумбом испанцев. Они тайком трогали ткань моего пальто, пытаясь понять, из чего она может быть сделана. Думаю, эти люди с удовольствием сняли бы с меня всю одежду, чтобы внимательно ее изучить, а многие были бы не прочь разрезать меня на несколько частей, чтобы понять, из чего сделаны милорды.

Правда, перед тем как меня разрезать, они, конечно, же попросили бы прощения за допущенную вольность.

Миссис Саймонс довольно быстро стала выказывать неудовольствие. Ей страшно не понравилось, что эти едоки сыра рассматривают ее со столь близкого расстояния притом, что им и в голову не приходит предложить ей завтрак. Никто не любит выставлять себя напоказ. Вот и нашей милой леди не понравилось играть роль живой диковины, которую, впрочем, она могла бы с успехом исполнять во всех странах мира. Что же касается Мэри-Энн, то она буквально падала с ног от усталости. Шестичасовой переход, голод, волнение, неожиданное изменение привычного образа жизни сломили это нежное создание. А чего еще можно было ожидать от молоденькой мисс, взращенной в атмосфере неги и привыкшей ходить по коврам и подстриженной траве прекрасных парков? Ботинки юной леди почти развалились на неровностях дороги, а колючие кусты украсили бахромой края ее платья. Еще вчера она попивала чай в гостиной английского посольства, листая чудесные альбомы с репродукциями Вайза, а сегодня ее затащили в какую-то ужасную дыру и бросили посреди толпы страшных дикарей. Какое-то время она успокаивала себя мыслью, что все это лишь сон, но утешиться так и не смогла. У нее ведь не было возможности ни прилечь, ни присесть, и бедняжка была вынуждена все время стоять к великому неудовольствию ее крохотных ножек.

Тем временем на нас напало еще одно полчище, сделавшее наше существование совсем невыносимым. На этот раз нападение совершила не банда разбойников, а кое-что похуже. Я имею в виду огромные выводки мелких зверюшек, которых носят на себе почти все греки. Эти ловкие, капризные и неуловимые существа не расстаются с людьми ни днем, ни ночью и донимают их даже во сне.

Своими прыжками и уколами они активизируют мозговую деятельность у местных жителей и ускоряют циркуляцию их крови. Блохи бандитов, некоторые образцы которых я включил в свою энтомологическую коллекцию, отличаются большей выносливостью, силой и ловкостью, чем блохи горожан, что, как нетрудно догадаться, объясняется благотворным влиянием свежего воздуха. Я довольно быстро понял, что эти существа не удовлетворены условиями своего существования и предпочитают пировать не на дубленой шкуре своих хозяев, а на тонкой коже молодого немца. Началось все с того, что вооруженная экспедиция этих тварей завладела моими ногами, и я ощутил сильнейший зуд в области лодыжек. Но оказалось, что это было лишь объявлением войны. Две минуты спустя мощный авангард набросился на мою правую икру, которую я немедленно принялся чесать. Однако противник, вдохновленный первым успехом, прошел форсированным маршем по левому флангу и занял позиции на уровне колена. Я был опрокинут. Сопротивляться было бесполезно. Если бы я был один и имел возможность забиться в какой-нибудь угол, то мог бы небезуспешно вести партизанскую войну. Но передо мной стояла покрасневшая, как вишня, прекрасная Мэри-Энн, и ее наверняка мучили те же тайные полчища. Поэтому я не мог себе позволить ни жаловаться, ни защищаться. Мне пришлось молча переносить страдания, не смея даже взглянуть на мисс Саймонс. Только ради нее я принял эту муку, даже не надеясь заслужить благодарность. Но вскоре моему терпению пришел конец. Под усиливающимся натиском противника я решил обратиться в бегство и попросил, чтобы нас отвели к Королю. Мои слова напомнили его подданным о воинском долге. Охранники поинтересовались, где находится Хаджи-Ставрос, и им сказали, что он работает в своем кабинете.

— Ну, наконец-то! — оживилась миссис Саймонс. — По крайней мере я смогу присесть в кресло.

Она взяла меня под руку, оперлась на руку дочери и под надзором охранников решительно зашагала в указанном направлении. Кабинет находился неподалеку от лагеря, и добрались мы до него меньше, чем за пять минут.

Кабинет Короля был так же похож на кабинет, как лагерь разбойников походил на загородный домик. Оказалось, что в нем нет ни столов, ни стульев и вообще нет никакой мебели. Хаджи-Ставрос сидел под елью на квадратном ковре, поджав ноги по-турецки. Рядом с ним топтались четыре секретаря и двое слуг. Некий юноша шестнадцати или восемнадцати лет только и делал, что набивал, раскуривал и чистил чубук хозяина. На поясе у него висели мешочек с табаком, расшитый золотом и украшенный мелким жемчугом, и серебряные щипчики, которыми он клал в чубук тлеющие угольки. Другой слуга целыми днями варил кофе и подносил стаканы с водой и тарелки со сладостями, предназначенными для ублажения королевской полости рта. Секретари сидели на камнях, держали на коленях листы бумаги и что-то писали заточенными тростниковыми палочками. Рядом с каждым секретарем на расстоянии вытянутой руки стояла длинная медная коробка с ножом, тростниковыми палочками и чернильницей. Подготовленные документы складывали в большие цилиндры из белой жести, похожие на коробки, в которых наши солдаты держат одежду для увольнительных. Бумага была не местного производства, о чем свидетельствовало название фирмы-изготовителя, крупными буквами нанесенное на каждый лист.

Королем оказался прекрасно сохранившийся красивый старик, прямой и стройный, гибкий, как пружина, и сверкающий, как новенькая сабля. Его длинные белые усы свисали ниже подбородка и походили на мраморные сталактиты. Остальная часть лица была тщательно выбрита, череп также был выбрит до самого затылка. На затылке красовалась большая коса, сплетенная из седых волос и уложенная под шапочку. Выражение лица Короля показалось мне спокойным и задумчивым. Его маленькие светлые голубые глаза и квадратный подбородок свидетельствовали о несгибаемой воле. Лицо у Короля было удлиненное, а из-за расположения морщин оно казалось еще длиннее. Вертикальные складки лица начинались у середины лба, упирались в брови, а затем двумя глубокими бороздами перпендикулярно опускались до линии рта, из-за чего казалось, что мышцы лица растянулись под весом усов. Мне часто приходилось видеть семидесятилетних стариков. Я даже участвовал во вскрытии тела одного такого господина, который вполне мог бы дожить до ста лет, если бы его не переехал дилижанс, направлявшийся в Оснабрюк. Но мне ни разу не доводилось видеть такой цветущей и могучей старости, до какой сумел дожить Хаджи-Ставрос.

Одежда Короля не отличалась от одежды жителей острова Тинос и других островов Архипелага. На нем были черная драповая куртка на черной шелковой подкладке, широченные синие штаны, на изготовление которых пошло метров двадцать хлопковой ткани, и большие сапоги из русской кожи, на вид очень мягкие и прочные. Единственной дорогой деталью его костюма был пояс, расшитый золотом и украшенный драгоцен-

ными камнями, стоивший никак не меньше двух, а то и трех тысяч франков. В складках пояса разместились кашемировый кошелек с вышивкой, турецкий кинжал из дамасской стали в серебряных ножнах и длинный пистолет, украшенный золотом и рубинами, шомпол у которого был под стать самому пистолету. Хаджи-Ставрос сидел абсолютно неподвижно, шевеля лишь кончиками пальцев и краями губ. Губами он шевелил, чтобы диктовать письма, а пальцами перебирал бусы на четках. Это были прекрасные четки из молочной амбры. Такие четки нужны отнюдь не для чтения молитв. Они сделаны, чтобы ублажать турка, мающегося благородным бездельем.

Увидев нас, Король поднял голову, мгновенно осознал причину нашего появления и без малейшей иронии очень серьезно произнес:

— Добро пожаловать. Присаживайтесь.

— Сударь, — воскликнула миссис Саймонс, — я англичанка и…

Он оборвал ее на полуслове, щелкнув языком и продемонстрировав при этом ряд великолепных зубов.

— Всему свое время, — сказал он. — Я занят.

Хаджи-Ставрос понимал только греческий язык, а миссис Саймон — только английский, но выражение лица Короля настолько явно говорило само за себя, что

достойная дама в ту же секунду поняла его без помощи переводчика.

Мы уселись на пыльные камни. Вокруг нас сгрудились пятнадцать или двадцать бандитов, и Король, которому нечего было скрывать, продолжил мирно диктовать частные и деловые письма. Предводитель арестовавшей нас команды подошел и что-то прошептал ему на ухо. Король ответил высокомерным тоном:

— Какое имеет значение, поймет что-то милорд или не поймет? Я не делаю ничего плохого, и каждый волен меня слушать. Сядь, где сидел. А ты, Спиро, готовься. Будем писать письмо моей дочери.

Он ловко высморкался с помощью пальцев и очень серьезным и ласковым голосом стал диктовать:

«Свет моих очей (дорогое мое дитя), хозяйка пансиона написала мне, что твое здоровье пошло на поправку, и с наступлением весны ты излечилась от тяжелой простуды. Вместе с тем, учителя недовольны твоим прилежанием и жалуются, что в апреле ты совсем перестала учиться. Госпожа Маврос говорит, что ты стала рассеянной и все время сидишь, облокотившись на книгу и глядя в потолок, словно думаешь о чем-то постороннем. Будет нелишним напомнить тебе, что ты должна прилежно трудиться. Ты во всем должна брать пример с меня. Если бы я был таким же бездельником, как все остальные, то не смог бы занять столь высокого положения в обществе. Я хочу, чтобы ты была достойна меня, и поэтому не жалею средств на твое образование. Я никогда ни в чем тебе не отказывал и у тебя были те учителя и те книги, о которых ты просила. Но мои деньги должны приносить пользу. В Пирей уже доставили Вальтер Скотта и “Робинзона”, а также все английские книги, которые ты захотела прочитать. Скажи моему другу с улицы Гермеса, чтобы он забрал их на таможне. С этой же оказией доставили заказанный тобою браслет и ту самую стальную машинку для раздувания твоих юбок. Если твое венское пианино действительно так нехорошо, как ты утверждаешь, и тебе абсолютно необходим инструмент фирмы Плейелъ, то ты его получишь. После продажи урожая я потрясу парочку деревень, и даже черт не помешает мне стрясти с них деньги на хорошее пианино. Я, как и ты, считаю, что тебе необходимо разбираться в музыке, но в первую очередь ты должна учить иностранные языки. Проводи воскресные дни так, как я тебе велел, и пользуйся любезностью наших друзей. Ты должна свободно говорить по-французски и по-английски, но главное — по-немецки. Ведь, в конце концов, ты рождена не для того, чтобы жить в этой маленькой смехотворной стране, и я скорее умру, чем выдам тебя замуж за грека. Ты дочь короля и можешь выйти замуж только за принца. Я имею в виду не принца контрабандного бизнеса, вроде наших фанариотов¹⁸, кичащихся родственными связями с восточными императорами, которых я не взял бы даже в лакеи, но настоящего принца, правящего и коронованного. Сейчас в Германии есть много подходящих принцев, и я с моим богатством могу позволить себе выбрать одного из них. Если немцы сочли возможным занять наш трон¹⁹, то я не вижу причин, по которым и ты не могла бы стать их королевой. Так что поторопись выучить их язык и сообщи мне в следующем письме о своих успехах. На этом, дитя мое, я заканчиваю, нежно тебя целую и шлю тебе вместе с платой за очередной триместр мое родительское благословение».

Миссис Саймонс наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Что он диктует этим бандитам? Наш смертный приговор?

Я ответил:

— Нет, сударыня, он пишет письмо своей дочери.

— Рассказывает о том, как взял нас в плен?

— Нет, пишет о пианино, кринолине и Вальтере Скотте.

— Это может затянуться. Нам когда-нибудь предложат завтрак?

— А вот и его слуга. Он принес нам сладости.

К нам подошел кафеджи Короля, держа на подносе три чашки кофе, коробку рахат-лукума и банку варенья.

Англичанки с отвращением отвергли кофе, поскольку он был приготовлен по-турецки и трясся, словно жидкая каша. Я, как настоящий ценитель восточной кухни, с удовольствием выпил свой кофе. Варенье, оказавшееся щербетом из лепестков рос, не имело большого успеха, поскольку на троих нам выдали лишь одну ложку. Тонким натурам приходится тяжко в этой стране простых нравов. Зато порезанный на кусочки рахат-лукум пришелся дамам по вкусу, хоть и заставил их слегка поступиться привычными манерами. Они без стеснения брали своими прекрасными

ручками пахучее крахмалистое желе и довольно быстро опустошили коробку. А Король тем временем диктовал следующее письмо:

«Г-дам Барли и Ко, Кавендиш-сквер, 31, Лондон.

Я ознакомился с вашим отчетом и прилагаемой выпиской и принял к сведению, что остаток на моем текущем счете составляет 22 750 фунтов стерлингов. Прошу вас половину этих средств поместить во вклад под три процента годовых, а на другую половину приобрести облигации “Креди мобилъе”, причем сделать это до того, как будет произведена выплата по очередному купону. Прошу также продать акции Британского королевского банка, поскольку этот актив не внушает мне большого доверия, а вместо них приобрести акции

компании “Лондонский Омнибус”. Если удастся выручить 15 ооо фунтов стерлингов за мой дом в Стрэнде (столько за него давали в 1852 году), тогда на указанную сумму приобретите акции компании “Вьей-Монтань”. Отправьте братьям Ралли юо гиней (2 645 франков). Это мой взнос на содержание Эллинистической школы в Ливерпуле. Я серьезно обдумал ваше предложение и после зрелых размышлений решил, что буду, как и прежде, проводить только и исключительно наличные сделки. Срочные сделки слишком ненадежны, и у главы семьи, коим я являюсь, они не вызывают доверия. Мне прекрасно известно, что при размещении моих капиталов вы руководствуетесь принципом разумной осторожности, что всегда было отличительной чертой вашего учреждения. Вы утверждаете, что данное направление инвестиций гарантированно приносит прибыль, но я, тем не менее, намерен стоять на своем. Должен признаться, что мне внушает отвращение сама мысль, что я оставлю своим наследникам состояние, приумноженное путем биржевой игры.

Примите и проч.

Хаджи-Ставрос, вкладчик».

— В письме речь идет о нас? — спросила Мэри-Энн.

— Пока нет, мадемуазель. Его величество проводит реструктуризацию своих вложений.

— Свои вложения он осуществляет прямо здесь? Я полагала, что этим занимаются только у нас.

— Скажите, а не является ли ваш отец компаньоном банкирского дома?

— Именно так, банкирского дома Барли и Ко.

— А сколько лондонских банкиров носят такую же фамилию?

— Насколько мне известно, только один.

— Вам когда-нибудь доводилось слышать, что банкирский дом Барли имеет интересы в странах Востока?

— Он имеет интересы во всех странах мира.

— А сами вы живете на Кавендиш-сквер?

— Нет, там располагается офис. Наш дом находится в Гайд-Парке.

— Спасибо, мадемуазель. С вашего позволения, я буду слушать дальше. От писем этого старика дух захватывает.

Закончив письмо банкиру, Король немедленно принялся диктовать подробный отчет акционерам его банды. Этот любопытный документ он адресовал Джорджу Микроммати, офицеру связи королевского дворца, которого он попросил огласить отчет на общем собрании акционеров.

Далее приводится содержание отчета в полном объеме и без изъятий.

ОТЧЕТ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

национальной компании

«КОРОЛЬ ГОР»

в 1855/56 хозяйственном году

Королевский лагерь, 30 апреля 1856 г.

Господа, управляющий делами акционерного общества, которого вы облекли своим доверием, представляет вам отчет о деятельности предприятия в истекшем году. Начиная с того дня, когда в присутствии афинского королевского нотариуса мэтра Тсапаса был подписан акт об учреждении нашей компании, нашему предприятию ни разу за все время своего существования не приходилось преодолевать столь серьезные препятствия и сталкиваться с беспрецедентными по своему характеру затруднениями. Судите сами: в истекшем году более или менее нормальное функционирование предприятия общенациональной значимости приходилось поддерживать в условиях иностранной оккупации и в присутствии двух иностранных армий, настроенных если не враждебно, то во всяком случае недоброжелательно. Пирейский порт в настоящее время находится под контролем иностранных войск, граница с Турцией охраняется с невиданной тщательностью, и в связи с этим, мы, несмотря на все наши старания, были вынуждены резко ограничить масштабы и географические рамки нашей деятельности. К этому добавилась острая нехватка средств, вызванная общей недостаточностью ресурсов развития, которая в свою очередь обусловлена дефицитом денег в стране и сокращением валовых урожаев. Урожай олив оказался значительно меньше ожидаемого, урожайность зерновых не превышает средних значений, а в виноградарстве пока не удалось избавиться от мучнистой росы. В сложившихся обстоятельствах было крайне непросто рассчитывать на благосклонность местных властей и заботу родного правительства. Наше предприятие настолько тесно связано с интересами всей страны, что обеспечивать высокую эффективность своей деятельности оно способно лишь в условиях всеобщего процветания. И наоборот: на результатах его деятельности сказываются все бедствия и напасти, обрушивающиеся на общество в целом. Такое положение неизбежно: ведь если у людей ничего нет, то и взять у них нечего или почти нечего.

Количество иностранных туристов, любопытство которых столь полезно для всего королевства и для нас с вами, в истекшем году резко снизилось. Английские туристы, благодаря которым формиро-

валась важная часть доходов предприятия, вообще перестали приезжать в нашу страну. За двух молодых американок, взятых в плен на Пентеликонской дороге, мы так и не получили выкуп. Общее недоверие, подпитываемое клеветой некоторых французских и английских газет, лишает нас людей, пленение которых имело бы благотворные последствия для нашего бизнеса.

И тем не менее, господа, наше предприятие настолько жизнеспособно, что оно сумело преодолеть последствия кризиса, поразившего сельское хозяйство, промышленность и торговлю. Капиталы, которые вы мне доверили, принесли прибыль, правда, не столь значительную, как нам бы того хотелось, но все же превышающую самые оптимистические ожидания. Но не буду растекаться мыслью по древу. Пусть цифры говорят сами за себя. Арифметика, как известно, более красноречива, чем Демосфен.

Капитал компании, начальный объем которого был весьма скромный и составлял 50 ооо франков, благодаря трем эмиссиям, проведенным на условиях 500 франков за одну акцию, увеличился до 120 000 франков.

Валовая выручка в период с 1 мая 1855 года по 30 апреля 1856 года составила 261 482 франка.

Текущие расходы предприятия в истекшем году сгруппированы по следующим статьям:

Десятина, уплаченная церквям и монастырям………………………………………………..26148

Выплата процентов на привлеченный капитал из расчета ю% годовых…………………..12 ооо

Жалование и питание 8о человек из расчета 650 франков на одного работника………………..52 ооо

Инвентарь, оружие и т. п………………………………..7 056

Ремонт дороги в Тэбе, которой из-за ее плохого состояния перестали пользоваться и на ней стало некого брать в плен……………………………….2 540

Расходы по несению дежурства

на больших дорогах………………………………………….. 5 835

Канцелярские расходы…………………………………………….3

Субсидии некоторым журналистам………………11 900

Премии служащим административных

и правоохранительных органов……………………..18 ооо

Итого…………………………………………………135 482

Вычтя общую сумму расходов из валовой выручки, мы получаем чистую прибыль в размере 126 ооо.

В соответствии с уставом акционерного общества чистый результат деятельности распределяется следующим образом:

Резервный фонд, хранящийся

в Афинском банке……………………………………………..6 ооо

Премия управляющему предприятием…………40 ооо

Дивиденды акционеров…………………………………..8о ооо

Чистый доход в расчете

на одну акцию составил…….333 франка 33 сантима.

Если к вышеуказанному показателю прибавить проценты на капитал в размере 50 франков на акцию и прирост средств резервного фонда в размере 25 франков на акцию, то суммарный доход в расчете на одну акцию увеличивается до 408 франков 33 сантимов. Получается, что ваши средства вложены из расчета 82 % годовых.

Таковы, господа, итоги нашей деятельности в отчетном периоде. Можно только себе представить, как пойдут наши дела после того, как иностранная оккупация перестанет висеть тяжким грузом на всей стране и на нашем совместном бизнесе».

Король продиктовал свой отчет, ни разу не заглянув в какие-либо записи, не подбирая слова и с полной уверенностью в каждой цифре. Я никогда бы не поверил, что человек его возраста способен хранить в своей памяти так много сведений. К каждому письму он приложил свою печать. Таким образом он ставит подпись. Читает он, как выяснилось, весьма бегло, но у него никогда не было времени, чтобы научиться писать. Говорят, что этим же отличались Карл Великий и Альфред Великий.

Пока работники его секретариата снимали с писем копии, чтобы отправить их в архив, король давал аудиенцию младшим офицерам, вернувшимся со своими отрядами после выполнения заданий. Каждый из них садился напротив главнокомандующего, приветствовал его, приложив правую руку к сердцу, и с почтительной лаконичностью делал свой доклад. Могу поклясться, что даже Людовик Святой, сидя под своим дубом, не внушал такого почтения обитателям Венсенского замка.

Первым явился на аудиенцию маленький человечек неприятной наружности, похожий на завсегдатая судебных заседаний. Он был уроженцем острова Корфу, где его разыскивали за то, что он устроил несколько поджогов. В банде его приняли, как родного, и он очень быстро получил повышение. Однако очень скоро и начальник, и подчиненные утратили к нему доверие, поскольку у всех возникло подозрение, что он присваивает часть добычи. Кстати, по сложившейся традиции, когда проворовавшегося ловили за руку, его с позором изгоняли из банды и с уничтожающей иронией говорили напоследок: «Иди попроси, чтобы тебя сделали судьей!»

Хаджи-Ставрос спросил у корфинянина:

— Чем ты сегодня занимался?

— Я с пятнадцатью товарищами засел в Ласточкином овраге, который находится у дороги в Тэбе. Там прямо на нас вышел отряд из двадцати пяти солдат.

— Ну и где их ружья?

— Я не стал их забирать. Нам они ни к чему. Ружья у них были капсюльные, а капсюлей у нас, как ты знаешь, нет.

— Хорошо. Что было дальше?

— Сегодня рыночный день и я останавливал всех, кто возвращался с рынка.

— Сколько их было?

— Сто сорок два человека.

— И что ты принес?

— Тысячу шесть франков и сорок три сантима.

— По семь франков с носа. Маловато.

— На самом деле, много. Это же крестьяне!

— Они ничего не продали?

— Одни продали, другие что-то купили.

Корфинянин открыл лежавшую перед ним тяжелую сумку и высыпал содержимое под ноги секретарям, которые тут же принялись пересчитывать дневную выручку. В составе добычи обнаружилось тридцать или сорок мексиканских пиастров, несколько пригоршней австрийских монет по двадцать пфеннигов и огромное количество биллонных монет¹. Среди кучи металлических денег за-

Неполноценные монеты, чья покупательная способность превышает стоимость содержащегося в них металла.

тесалось несколько рваных бумажек, главным образом десятифранковых банковских билетов.

— Драгоценностей не было? — спросил Король.

— Нет.

— Там что, не было женщин?

— Я не обнаружил ничего такого, что стоило бы у них забрать.

— А что у тебя на пальце?

— Перстень.

— Золотой?

— Скорее медный. Я не знаю.

— Откуда он у тебя?

— Купил два месяца назад.

— Если бы ты его купил, то знал бы, медный он или золотой. Дай сюда.

Корфинянин избежал худшего, а перстень был немедленно оприходован в небольшой сундучок, доверху наполненный драгоценностями.

— Я прощаю тебя, — сказал Король, — потому что ты плохо воспитан. Ты и твои земляки своим жульничеством позорят воровское ремесло. Если бы в моей команде были одни только уроженцы Ионических островов, мне пришлось бы ставить турникеты на дорогах, вроде тех, что ставят в Лондоне на входе во Всемирную выставку. Так было бы удобнее обслуживать клиентов и считать деньги. Следующий!

Следующим оказался толстый пышущий здоровьем парень с приветливой физиономией. Его круглые навыкате глаза светились честностью и добродушием, а сквозь приоткрытые улыбающиеся губы проглядывали два ряда

великолепных зубов. Этот парень сразу мне понравился, и я подумал, что, хоть он и попал в дурную компанию, но это ненадолго, и рано или поздно он встанет на путь исправления. Мое лицо ему тоже понравилось и перед тем, как усесться напротив Короля, он вежливо меня поприветствовал.

Хаджи-Ставрос спросил у него:

— Чем ты сегодня занимался, дорогой Василий?

— Вчера с шестью товарищами я пришел в Пигадию. Это деревня сенатора Зимбелиса.

— Хорошо.

— Зимбелиса, как всегда, не было дома. Зато его родители, фермеры и арендаторы были дома и уже спали.

— Хорошо.

— Я пошел в караван-сарай, разбудил хозяина, купил двадцать пять охапок соломы, а когда он потребовал, чтобы с ним рассчитались, я его убил.

— Хорошо.

— Дома их сколочены из досок и покрыты ивняком.

Мы обложили их соломой и подожгли с семи концов.

Спички у нас были хорошие, ветер дул с севера, и все мгновенно занялось.

— Хорошо.

— Сами же мы встали рядом с колодцами. Вся деревня проснулась и поднялся страшный крик. Люди побежали с медными ведрами за водой. Четверых, которых мы не знаем, мы утопили, а остальные спаслись.

— Хорошо.

— Потом мы вернулись в деревню. Там уже никого не было. Остался только один ребенок. Родители забыли про него, и он кричал, словно вороненок, выпавший из гнезда. Я бросил его в горящий дом и больше его не было слышно.

— Хорошо.

— Потом мы взяли головешки и подожгли оливковые деревья. Получилось отлично. После этого мы пошли назад в лагерь, по дороге поужинали и легли спать. В девять часов мы вернулись. Все здоровы, никто не обжегся.

— Хорошо. Теперь сенатор Зимбелис перестанет распространять о нас небылицы. Следующий!

Василий, уходя, вновь вежливо меня поприветствовал, но я не стал ему отвечать.

На его месте появился здоровенный мужик, тот самый, что взял нас в плен. По воле случая, автора этой драмы, в которой мне было суждено сыграть одну из главных ролей, звали Софоклис. В тот момент, когда он начал свою речь, я почувствовал, что в моих жилах стынет кровь. Я начал умолять миссис Саймонс не рисковать и воздержаться от неосторожных заявлений. Она ответила, что она англичанка и знает, как себя вести. Король попросил нас замолчать и дать слово оратору.

Софоклис начал с того, что разложил отнятое у нас добро. Затем он вынул из пояса сорок австрийских дукатов, что равнялось четыремстам семидесяти франкам по курсу 11,75 франка за дукат.

— Дукаты, — сказал он, — я добыл в деревне Кастия, а остальное получил от милордов. Ты велел мне пройтись по окрестностям, вот я и начал с деревни.

— Ты поступил неправильно, — отозвался Король. — Жители Кастии — наши соседи, надо было оставить их в покое. Как мы обеспечим свою безопасность, если будем плодить врагов у своего порога? К тому же они ребята серьезные и при случае зададут нам жару.

— Но я ничего не забрал у угольщиков! Они сразу смылись в лес, даже не дав мне с ними поговорить. А вот у заместителя их старосты разыгралась подагра, и он остался на месте.

— Что ты ему сказал?

— Я попросил у него денег. Он стал уверять, что у него ничего нет. Тогда я запихнул его в мешок вместе с его котом. Не знаю, что там с ним сделал кот, только он начал кричать, что денежки зарыты за домом под большим камнем. Там я и нашёл эти дукаты.

Я запихнул его в мешок

— И опять ты поступил неправильно. Заместитель старосты восстановит против нас всю деревню.

— А вот это вряд ли. Перед уходом я забыл развязать мешок, и кот, скорее всего, выцарапал ему глаза.

— Ну, в добрый час!.. Но вы все должны намотать на ус: я не хочу, чтобы беспокоили наших соседей. Убирайся.

Теперь настала наша очередь. Хаджи-Ставрос не стал усаживать нас перед собой. Он с большим достоинством поднялся и уселся на землю рядом с нами.

Такое проявление почтения показалось нам добрым предзнаменованием. Миссис Саймонс сочла своим долгом сделать подобающее заявление. Что касается меня, то я, прекрасно представляя себе, что она может сказать, и зная, до чего она не воздержана на язык, сразу предложил Королю свои услуги переводчика. Он холодно поблагодарил меня и позвал корфинянина, умевшего изъясняться по-английски.

— Сударыня, — обратился Король к миссис Саймонс, — мне кажется, что вы разгневаны. Не хотите ли вы пожаловаться на людей, которые вас сюда привели?

— Это ужас какой-то, — сказала миссис Саймонс. — Ваши негодяи схватили меня, бросили в пыль, ограбили, довели до изнеможения и уморили голодом.

— Прошу вас принять мои извинения. Я вынужден принимать на работу плохо воспитанных людей. Поверьте, сударыня, действовали они отнюдь не на основании моих распоряжений. Вы англичанка?

— Англичанка и живу в Лондоне.

— Я бывал в Лондоне. Я знаю и уважаю англичан. Мне известно, что у них хороший аппетит и вы могли бы заметить, что я немедленно предложил вам перекусить. Я также знаю, что женщины вашей страны не любят бегать по горам, и мне жаль, что вам не позволили передвигаться в привычном для вас темпе. Мне известно, что ваши coотечественники берут с собой в путешествие только самые необходимые вещи, и я строго накажу Софоклиса за то, что он вас ограбил, тем более если вы являетесь важной особой.

— Я принадлежу к высшему лондонскому свету.

— Извольте забрать ваши деньги. Вы богаты?

— Разумеется.

— Не ваш ли это несессер?

— Он принадлежит моей дочери.

— Прошу также забрать все, что принадлежит вашей дочери. Вы очень богаты?

— Я очень богата.

— А остальные вещи принадлежат вашему сыну?

— Этот господин мне не сын. Он немец. Раз я англичанка, то, как у меня может быть сын немец?

— Вы совершенно правы. Ваш годовой доход достигает двадцати тысяч франков?

— Он гораздо больше.

— Принесите этим дамам ковер! То есть вы имеете тридцать тысяч франков годового дохода?

— Мы гораздо богаче.

— Этот Софоклис — деревенщина, я вправлю ему мозги. Логотет, скажи, чтобы приготовили обед дамам. Вы хотите сказать, сударыня, что вы миллионерша?

— Так оно и есть.

— Мне очень стыдно за то, как с вами обращались. Вы, конечно, знакомы с многими важными особами в Афинах?

— Я знакома с английским послом, и, если вы позволите себе!..

— О, сударыня!.. Вы наверняка знакомы с коммерсантами и банкирами?

— Мой брат, который сейчас находится в Афинах, знаком с многими местными банкирами.

— Это потрясающе! Софоклис, иди сюда! Проси прощения у дам.

Софоклис что-то пробормотал сквозь зубы, а Король не унимался и продолжал его воспитывать:

— Это благородные английские дамы. Они миллионерши! Их принимают в английском посольстве, их брат знаком со всеми афинскими банкирами!

— Так и есть! — воскликнула миссис Саймонс.

Но Король, не слушая ее, продолжал:

— Ты должен был обращаться с этими дамами обходительно, как подобает при общении с богатыми людьми.

— Верно! — сказала миссис Саймонс.

— Ты должен был вести их сюда осторожно.

— Интересно, почему? — прошептала Мэри-Энн.

— Ты не должен был трогать их багаж. Когда встречаешь в горах важных особ, столь же уважаемых, как эти дамы, ты должен ласково их поприветствовать, привести со всем почтением в лагерь, охранять со всей возможной осмотрительностью, вежливо предоставлять им все, что необходимо для комфортной жизни, и продолжаться это должно до тех пор, пока их брат или английский посол не пришлют за них выкуп в размере ста тысяч франков.

Бедная миссис Саймонс! Дорогая Мэри-Энн! Они никак не ожидали, что им объявят такой приговор. Зато меня он нисколько не удивил. Я с самого начала знал, с каким хитроумным негодяем нам предстоит иметь дело. Поэтому я немедленно взял слово и сказал ему прямо в глаза:

— Ты можешь оставить себе все, что у меня украли твои люди. Больше ты от меня ничего не получишь. Сам я человек бедный, у моего отца нет ни шиша, а братья питаются черствым хлебом. Я не знаком ни с банкирами, ни с послами, и если ты намерен и дальше меня кормить в надежде получить выкуп, то я могу поклясться, что делать ты это будешь за свой счет.

В толпе слушателей послышался недоверчивый шепот, но Король, как мне показалось, поверил моим словам.

— Если дело обстоит именно так, — сказал он мне, — то я не стану держать вас у себя против вашей воли. Будет лучше, если я вас отправлю в город. Мадам передаст с вами письмо для мистера брата, и вы уйдете прямо сегодня. Если же вы решите задержаться на один или два дня, то в моем лице вы найдете гостеприимного хозяина, тем более что, как я понимаю, вы явились сюда с этой большой коробкой не для того, чтобы любоваться пейзажем.

После такой короткой речи мне сильно полегчало, и я обвел присутствующих довольным взглядом. Взглянув на окружающую действительность глазами гостя, а не пленника, я нашел, что Король с его секретарями и солдатами не так уж ужасен, а обступившие его лагерь скалы выглядят довольно живописно. Внезапно у меня ослабло желание возвращаться в Афины, и я решил, что было бы неплохо провести два или три дня в горах. Кроме того, мне показалось, что я мог бы дать парочку полезных советов матери Мэри-Энн. Несчастная женщина явно перевозбудилась, и это могло стать причиной ее гибели. Если же она категорически откажется платить выкуп, тогда ее гибель станет неизбежной. А какие несчастья обрушатся на прелестную головку ее дочери, если Англия не успеет прийти им на помощь? Я решил, что не смогу их покинуть, не рассказав страшную историю девушек из Мистры. Имелось еще одно обстоятельство, ради которого я готов был задержаться в гостях у бандитов. Вам известна моя страсть к ботанике. Так знайте, что в конце апреля флора Парнаса таит в себе массу соблазнов. В этих горах попадаются всемирно известные и крайне редкие растения, наибольший интерес из которых представляет Boryana variabilis, открытая господином Бори де Сен-Венсаном и названная так в его честь. Разве мог я передать гамбургскому музею свой гербарий без Boryana variabilis?

Подумав, я сказал Королю:

— Я готов воспользоваться твоим гостеприимством, но при одном условии.

— Что за условие?

— Ты вернешь мне мою коробку.

— Хорошо, я согласен. Но у меня тоже есть условие.

— Я слушаю.

— Вы скажете мне, зачем она вам нужна?

— Всего-то! Я собираю растения и складываю их в эту коробку.

— А зачем вы ищете растения? Чтобы их продать?

— Придет же такое в голову! Я не торговец, я ученый.

Он протянул мне руку и с нескрываемой радостью сказал:

— Я очень рад. Наука — прекрасная вещь. Мои предки были учеными и, возможно, учеными станут мои потомки. Ну а мне, чтобы стать ученым, просто не хватило времени. В вашей стране уважают ученых?

— Они пользуются бесконечным уважением.

— Они хорошо устраиваются в жизни?

— Бывает и такое.

— Им хорошо платят?

— Неплохо.

— Им вешают на грудь цветные ленточки?

— Время от времени.

— Правда ли, что города соперничают между собой, стараясь привлечь к себе ученых?

— В Германии именно так и обстоит дело.

— Верно ли, что смерть ученого считается большим несчастьем?

— В этом нет сомнений.

— Все что вы сказали, доставило мне большую радость. Я понял, что у вас нет повода быть недовольным вашими согражданами.

— Как раз наоборот! Благодаря их щедрости я и приехал в Грецию.

— Вы путешествуете за счет своих сограждан?

— Вот уже шесть месяцев.

— Вы, стало быть, весьма образованный?

— Я доктор наук.

— Существует ли в науке более высокая степень?

— Нет.

— А сколько всего докторов в вашем городе?

— Точно не знаю, но докторов в Гамбурге меньше, чем генералов в Афинах.

— Что вы говорите! Я не допущу, чтобы ваша страна потеряла такого редкого человека. Вы вернетесь в Гамбург, господин доктор. Кстати, что скажут в вашей стране, когда узнают, что вы находитесь у меня в плену?

— Скажут, что случилось большое несчастье.

— Ну что ж, чтобы не терять такого человека, как вы, городу Гамбургу придется пожертвовать пятнадцатью тысячами франков. Забирайте вашу коробку, бегайте, ищите, собирайте гербарий и продолжайте ваши исследования. Почему вы не забираете ваши деньги? Они ведь принадлежат вам, а я слишком уважаю ученых, чтобы позволить их грабить. Ваша страна достаточно богата, чтобы заплатить за своего выдающегося гражданина. Какой же вы счастливый молодой человек! Теперь вы поймете, насколько степень доктора повышает вашу личную ценность! Я не взял бы за вас ни гроша, если бы вы были таким же невеждой, каким являюсь я.

Король не стал слушать ни моих возражений, ни протестов миссис Саймонс. Он объявил заседание закрытым и пальцем указал место, в котором находилась наша сто

ловая. Миссис Саймонс сразу пошла в указанном направлении, объявив на ходу, что она охотно съест их обед, но платить за него не собирается. Мэри-Энн совершенно сникла; но таково уж непостоянство молодости: при виде чудесного уголка, в котором для нас был накрыт стол, она не удержалась и радостно вскрикнула. Украшенный зеленью уголок был устроен в нише, будто специально образовавшейся в скале. Ковром здесь служила нежная густая трава, а заросли бирючины и лавра отбрасывали ласковую тень и скрывали мрачные стены горного ущелья. Над всем этим великолепием простирался прекрасный голубой свод, а наш взор услаждали парившие в небе стервятники с длинными перьями вокруг тощих шей, которых, казалось, специально подвесили, чтобы доставить нам удовольствие. В углу этого созданного природой помещения находился горный родник с прозрачной, как бриллиант, водой, которая бесшумно наполняла его каменную чашу и перетекала через край, струясь серебристым потоком по горному склону. Взгляд человека, находившегося в этом месте, неизбежно устремлялся в бесконечность и упирался в вершину горы Пентеликон, которая, словно огромный белый дворец, нависает над огромным пространством: над Афинами, над мрачными оливковыми рощами, над пыльными равнинами, над горным массивом Гимет, напоминающим согбенную старческую спину, и над великолепным заливом Сароникос, таким голубым, что с высоты он похож на упавшую с неба каплю лазури.

Сервировка стола отличалась пафосной простотой. На зеленом газоне дымила деревенская печь, а вынутый из нее пеклеванный хлеб услаждал обоняние своим пьянящим ароматом. В большой деревянной миске подрагивала свежая простокваша. На слегка обструганных дощечках вперемешку лежали крупные оливки и стручки зеленого перца. Рядом с мохнатым бурдюком, похожим на раздув-

шееся брюхо, стояли медные чаши с наивным чеканным орнаментом. Овечий сыр возлежал на тряпке, еще недавно служившей прессом, и его бока хранили отпечаток тряпичного узора. Из нескольких аппетитных листьев латука был изготовлен ничем не приправленный зеленый салат. Король предоставил в наше распоряжение набор деревенских столовых приборов, состоявший из вырезанных ножом деревянных ложек, а в качестве вилок нам было предложено использовать пальцы собственных рук. Гостеприимства хозяев не хватило на то, чтобы угостить нас мясом, но зато мне выдали золотой алмиросский табак, служивший гарантом отличного пищеварения.

Король приставил к нам своего офицера, поручив ему обслуживать гостей и выслушивать их пожелания. Им оказался тот самый отвратительный корфинянин, у которого отняли золотой перстень и который говорил по-английски. Он порезал хлеб собственным кинжалом, выдал нам огромные ломти и предложил чувствовать себя, как дома. Миссис Саймонс, не переставая с высокомерным видом жевать, сразу устроила ему допрос.

— Сударь, — спросила она, — неужели ваш хозяин всерьез надеется, что мы заплатим ему выкуп в сто тысяч франков?

— Можете в этом не сомневаться, мадам.

— Похоже, он не знает англичан.

— Он прекрасно их знает, мадам, так же, как и я. На Корфу я часто имел дело с важными англичанами. Это были судьи.

— С чем я вас и поздравляю. Тем не менее, скажите вашему Ставросу, чтобы он вооружился терпением. Ему долго придется ждать эти самые сто тысяч франков, о которых он так мечтает.

— Он велел вам передать, что ждать он будет строго до полудня 15-го мая.

— А если мы не заплатим в полдень 15-го мая?

— Он будет вынужден перерезать вам горло, так же, как и вашей дочери.

У Мэри-Энн выпал из руки кусок хлеба, который она только что поднесла ко рту.

— Дайте мне немного вина, — сказала она.

Бандит подал ей полную чашу, но девушка, лишь смочив губы, едва не выронила вино с криком ужаса и отвращения. Бедное дитя решило, что вино отравлено. Чтобы успокоить ее, я залпом выпил всю чашу до дна.

— Не бойтесь, — сказал я ей, — это смола.

— Что за смола?

— Вино не может храниться в бурдюке, если туда не добавить немного смолы, чтобы вино не скисло. Его вкус не назовешь приятным, но я, как видите, выпил и не отравился.

Мой пример не убедил Мэри-Энн и ее мать, и они велели принести им воды. Бандит помчался к роднику и тут же вернулся.

— Вы, конечно, понимаете, дамы, — сказал он с улыбкой, — что Король не собирается травить таких дорогих клиенток, какими вы являетесь.

Сказав это, он повернулся в мою сторону и добавил:

— А вам, господин доктор, мне велели передать, что у вас есть тридцать дней на то, чтобы завершить ваши исследования и заплатить требуемую сумму. Я выдам вам и этим дамам необходимые письменные принадлежности.

— Спасибо, — отозвалась миссис Саймонс. — Мы подумаем об этом через неделю, если до этого нас не освободят.

— Кто это может сделать?

— Англия.

— Она далеко.

— Тогда жандармы.

— Желаю вам успеха. А пока этого не произошло, скажите, чем еще я могу быть вам полезен?

— В первую очередь, мне нужна спальня.

— Здесь неподалеку имеется пещера, которую мы называем хлевом. Но вам в ней не понравится. Зимой мы там держали овец, и запах до сих пор не выветрился. Я возьму у пастухов две палатки, и вы, в ожидании жандармов, будете использовать их для ночлега.

— А еще мне необходима горничная.

— Ну, это не проблема. Наши люди спустятся на равнину и схватят первую попавшуюся крестьянку… если, конечно, нам позволят жандармы.

— Кроме того, мне нужны одежда, белье, полотенца, мыло, зеркало, расчески, духи, домашний ковроткацкий станок, а также…

— Вы слишком много хотите, мадам. Чтобы раздобыть все это, нам придется взять приступом Афины. Но если надо, мы это сделаем. Вы можете рассчитывать на меня, но я не советую вам уповать на жандармов.

— Боже, сжалься над нами! — печально произнесла Мэри-Энн.

И ей тут же ответило мощное эхо: «Kyrie eleison!»¹ Оказалось, что эхо донесло до наших ушей голос доброго старика. Он решил нас проведать и карабкался по горе, а чтобы не сбивалось дыхание, пел во все горло. Он подо-

«Купе eleison!» («Господи, помилуй!», греч.) — молитвенное призывание, используемое в греческом богослужении. шел, сердечно нас поприветствовал и поставил на траву полный горшок меда. Присев рядом с нами, он сказал:

— Берите и ешьте, мои пчелы прислали вам десерт.

Я пожал ему руку, а миссис Саймонс и ее дочь с отвращением отвернулись от подарка. Они упорно считали его пособником бандитов. Но на самом деле этот малый был совсем не зловредным. Он только и умел, что распевать молитвы, ухаживать за своими зверюшками, продавать урожай, сдавать полученные деньги в монастырь и жить в мире со своим окружением. Человек он был не умный и не ученый, а поведение его было столь же невинным, сколь невинна работа хорошо отлаженной машины. Я даже не уверен, что он был в состоянии отличить добро от зла, и, скорее всего, не понимал, в чем заключается разница между вором и честным человеком. Вся его мудрость состояла в том, чтобы четыре раза в день совершать молитвы и, соблюдая осторожность, служить и нашим, и вашим. Кстати, в монастыре он считался одним из лучших монахов.

Я не отказал себе в удовольствии попробовать его подарок. Этот полудикий мед был так же похож на тот мед, который вы едите во Франции, как козлятина похожа на мясо ягненка. Попробовав его, создавалось впечатление, что пчелы пропустили через невидимый перегонный куб все существующие в природе горные ароматы. Съев кусочек хлеба, намазанный этим медом, я даже позабыл о том, что у меня остался месяц на то, чтобы найти пятнадцать тысяч франков или умереть.

Монах спросил, может ли он освежиться, и, не дожидаясь ответа, взял чашу и до краев налил себе вина. Затем он по очереди выпил за каждого из нас. В этот момент в нашу столовую зашли пять или шесть бандитов, пожелавших посмотреть, как мы устроились. Монах назвал каждого по имени и из чувства справедливости выпил с каждым из них. Мне оставалось только проклинать его визит и его самого. Уже через час после его появления половина банды сидела за нашим столом. Пока Король отдыхал в своем кабинете, каждый бандит счел своим долгом поближе познакомиться с нами. Один пришел предложить свои услуги, другой что-то принес, а еще один явился без всякого повода и чувствовал себя у нас, как дома. Самые развязные по-дружески просили меня рассказать о нашей жизни, самые застенчивые держались за спинами товарищей и потихоньку подталкивали их в нашу сторону. Кое-кто, насмотревшись на нас, растянулся на траве и, не смущаясь присутствием Мэри-Энн, спокойно похрапывал. Между тем блохи продолжали свой набег, причем в присутствии прежних хозяев они до того осмелели, что я даже обнаружил несколько таких нахальных особей на тыльной стороне своей ладони. Оспаривать их священное право выпаса я уже был не в состоянии. Должно быть, они посчитали меня не человеком, а общественным лугом. В тот момент я готов был отдать три самых прекрасных растения из моего гербария за то, чтобы эти твари хотя бы на четверть часа оставили меня в покое. Миссис Саймонс и ее дочь держались крайне сдержанно и не делились со мной своими впечатлениями, но тот факт, что они непроизвольно подскакивали, свидетельствовал о том, что в этом вопросе мы достигли полного единомыслия. Я даже заметил, как они обменялись отчаянными взглядами, в которых читалась одна и та же мысль: жандармы вызволят нас из лап бандитов, но кто избавит нас от блох? Это беззвучное стенание пробудило в моей душе рыцарские чувства. Сам я смирился со страданием, но видеть, как мучается Мэри-Энн, было выше моих сил. Поэтому я решительно встал и сказал докучливым визитерам:

— Идите отсюда! Король поселил нас здесь, чтобы мы могли спокойно жить, пока за нас не заплатят выкуп.

Квартплата и так слишком высока, чтобы еще и принимать непрошенных гостей. Зачем вы собрались вокруг нашего стола, словно бездомные собаки? Нечего вам тут делать. Нам ничего от вас не надо. Нам надо одно: чтобы вас тут не было. Думаете, мы можем сбежать? Каким, интересно, образом? Сквозь водопад или через кабинет Короля? Оставьте нас в покое. Корфинянин, гони их прочь! Если хочешь, я тебе помогу.

Свои слова я подкрепил действием. Я выталкивал упиравшихся, будил заснувших, тряс монаха, заставлял корфинянина помогать мне, и вскоре стадо бандитов, вооруженных, кстати, кинжалами и пистолетами, с бараньим смирением отступило, хотя некоторые продолжали артачиться и упираться, словно школьники, которых тащат в класс после звонка, известившего об окончании перемены.

Наконец мы остались одни, правда, с нами еще был корфинянин. Я обратился к миссис Саймонс с таким предложением:

— Сударыня, теперь это наш дом. Как вы относитесь к тому, чтобы разделить его на две части. Лично мне требуется совсем маленький уголок, чтобы поставить в нем палатку. Я готов разместиться за теми деревьями, а все остальное достанется вам. У вас под рукой будет родник, и он не будет вам мешать, поскольку вода стекает по другую сторону горы.

Мое предложение было принято не очень охотно. Дамы хотели бы сохранить все выделенное нам пространство для себя, а меня отправить спать к бандитам. Разумеется, британская чопорность только выиграла бы от моего выселения, но тогда я лишился бы возможности видеть Мэри-Энн. Кроме того, я твердо вознамерился держаться подальше от блох. Корфинянин был согласен с моим предложением, поскольку так ему было легче следить за нами. Он получил указание охранять нас днем и ночью. Договорились до того, что он будет спать рядом с моей палаткой, правда, я потребовал, чтобы расстояние между нами было не меньше шести английских футов.

Добившись заключения договора, я устроился в уголке, чтобы поохотиться на мою домашнюю дичь. Но едва я издал первый победный клич, как на горизонте вновь появились любопытствующие бандиты, заявившие, что они принесли нам палатки. Миссис Саймонс развопилась, когда увидела, что ее новый дом представляет собой обычный кусок грубого фетрового полотна, сложенный пополам, прикрепленный к земле деревянными колышками и полностью открытый с двух сторон. Корфинянин клялся и божился, что мы будем жить, как принцы, за исключением тех случаев, когда пойдет дождь или подует сильный ветер. Вся банда сочла своим долгом поучаствовать в устройстве нашего жилья. Бандиты принялись забивать колышки, устраивать постели и накрывать их одеялами. Каждая кровать состояла из подстилки, поверх

Вновь появились любопытствующие бандиты

которой укладывался плащ из козьего пуха. В шесть часов появился Король, чтобы лично убедиться в том, что мы обеспечены всем необходимым. Миссис Саймонс, разгневанная больше обычного, заявила, что мы абсолютно ничем не обеспечены. Я попросил, чтобы издали приказ, запрещающий любые необоснованные визиты. Король тут же установил строгий порядок посещений, который в итоге никогда не соблюдался. Как известно, дисциплина — это слово французского происхождения, и его очень трудно перевести на греческий язык.

Король и его подданные удалились в семь часов, а нам подали ужин. Для освещения стола принесли четыре деревянных факела, пропитанных смолой. Эти чадящие приспособления, горевшие красным огнем, странным образом осветили бледное лицо миссис Саймонс. Ее глаза попеременно то гасли, то загорались, словно огни поворотного маяка. При этом ее дрожавший от усталости голос временами приобретал необычное звучание, от которого мой дух устремлялся в потусторонний мир, и в голову лезли воспоминания о каких-то странных фантастических историях. Запел соловей, и мне показалось, что его звенящая песенка слетает с губ Мэри-Энн. Для всех нас этот день был очень тяжелым, и даже я, не страдающий, как вы успели заметить, отсутствием аппетита, вскоре понял, что хочу не столько есть, сколько спать. Я пожелал дамам доброй ночи и отправился в свою палатку, где у меня все моментально вылетело из головы — и соловей, и угрожавшие опасности, и выкуп, и укусы… Я крепко закрыл глаза и провалился в сон.

Но вскоре меня разбудили леденящие душу звуки пальбы. Я так резко вскочил, что ударился головой о длинный кол, на котором держалась палатка. В тот же момент я услышал женские голоса. Англичанки кричали: «Мы спасены! Это жандармы!» Я увидел несколько привидений, неуверенно бегущих в ночной тьме. Мои радость и смятение были так велики, что я обнял и поцеловал первое попавшееся мне привидение. Оказалось, что это был корфинянин.

— Стойте! — кричал он. — Куда вы бежите?

— Ворюга проклятый, — ответил я ему, вытирая рот, — я хочу посмотреть, как быстро жандармы прикончат твоих подельников.

К нам подбежали миссис Саймонс и ее дочь. Корфинянин сказал:

— В такую ночь жандармы сидят по домам. Сегодня Вознесение и Первое мая — двойной праздник. Грохот, который вы слышите, это сигнал к началу празднования. Сейчас полночь и до следующей полуночи наши товарищи будут пить вино, есть мясо, танцевать греческие танцы и жечь порох. Мне будет приятно, если вы захотите взглянуть на это зрелище. Я с большим удовольствием буду охранять вас не у родника, а рядом с шашлыком.

— Вы лжете, — сказала миссис Саймонс. — Это жандармы.

— Надо пойти посмотреть, — добавила Мэри-Энн.

Я поплелся за ними. К тому времени грохот стал невыносимым, и о том, чтобы поспать, не могло быть и речи. Наш провожатый провел нас через кабинет Короля и продемонстрировал бандитский лагерь, в котором было светло, как днем. В некоторых местах полыхали зажженные сосны, освещая огнем большое пространство. Пять или шесть групп бандитов сидели вокруг костров и жарили нанизанную на прутья баранину. Посередине поляны выстроилась цепью группа танцоров, которые медленно передвигались под ужасающую музыку. Повсюду гремели ружейные выстрелы. Кто-то выстрелил в нашу сторону, и я услышал, как пуля просвистела в нескольких дюймах от моего уха. Я умолял дам ускорить шаг в надежде что рядом с Королем мы будем в большей безопасности. Король, как всегда, восседал на своем ковре и торжественно

Король, как всегда, восседал на своем ковре руководил ликующим народом. Повсюду лежали бурдюки с вином, опустошаемые с невероятной скоростью, словно это были обыкновенные бутылки. Жареных баранов разрубали пополам, как куропаток, каждый брал себе заднюю часть или лопатку и быстро расправлялся со своей порцией. Играл оркестр, состоявший из глухо звучавшего бубна и неистово свистевшего флажолета. Полагаю, что бубен оглох именно оттого, что наслушался свиста флажолета. Все танцоры разулись, чтобы не стеснять свободу движений, и теперь бешено крутились на одном месте, периодически похрустывая костями. Время от времени один из них выскакивал из танцевального круга, залпом выпивал чашу вина, впивался зубами в кусок мяса, делал выстрел из ружья и возвращался к пляшущим товарищам. Все присутствующие, за исключением Короля, пили, ели, орали и прыгали, но никто не смеялся.

Хаджи-Ставрос вежливо извинился за своих товарищей, посмевших нарушить наш сон.

— Я тут ни при чем, — сказал он, — таков обычай. Если Первого мая не палить в воздух, то эти люди не поверят, что наступила весна. Народ у меня простой, все выросли в деревнях и свято соблюдают наши обычаи. Я их воспитываю, как могу, но я скорее умру, чем они станут культурными людьми. Человек — не столовое серебро, его не переплавишь за один день. Вот вы уже немного знакомы

Играл оркестр, состоявший из глухо звучавшего бубна и неистово свистевшего флажолета

со мной, но даже я в свое время находил удовольствие в таких утехах и так же, как они, пил и плясал. Я не был знаком с европейской цивилизацией и, к сожалению, слишком поздно начал путешествовать по миру. Эх, вот бы мне скинуть лет двадцать и снова стать молодым. Я знаю, как переделать нашу страну, но мои идеи никогда не воплотятся в жизнь, потому что у меня, как у Александра Великого, нет достойного наследника. Я мечтаю полностью реорганизовать разбойничий промысел, раз и навсегда покончив с беспорядком, шумом и суетой. Но мне не на кого опереться. Я мечтаю о том, чтобы провести полную перепись жителей королевства и хотя бы приблизительно оценить все их имущество, как движимое, так и недвижимое. Что же касается иностранцев, прибывающих в нашу страну, то с ними, я думаю, надо поступить так: в каждом порту я намерен держать своего агента, который будет сообщать мне имена иностранцев, время их пребывания в стране, маршрут передвижения и, хотя бы приблизительно, размер состояния. Благодаря этому я буду знать, сколько можно получить с каждого из них и не буду запрашивать ни слишком много, ни слишком мало. На каждой дороге я установлю контрольные пункты, на которых будут находиться хорошо воспитанные и хорошо одетые служащие моей компании. Согласитесь, незачем пугать людей рубищем и небритыми физиономиями моих дикарей. Я был во Франции и в Англии и видел их воров. Они одеты с вызывающей элегантностью, но разве свои дела они проворачивают хуже, чем мы?

На работу я буду принимать только тех, кто обладает изысканными манерами. Главным образом, это коснется служащих департамента содержания заложников. Находящихся у меня в плену важных особ, таких, как вы, сударыни, я поселю в комфортабельных условиях на свежем воздухе, где-нибудь в саду. И не надо думать,

что им дорого обойдется такое жилье, как раз наоборот! Если каждый, кто приезжает в наше королевство, в обязательном порядке будет проходить через мои руки, тогда я смогу уменьшить стоимость пребывания у меня в гостях до вполне приемлемого уровня. Пусть каждый местный житель и каждый иностранец даст мне всего лишь четверть процента от размера своего состояния. Мне больше не надо, я заработаю на обороте, увеличив количество обслуживаемых клиентов. При такой постановке дела разбойничий бизнес станет разновидностью сбора налога с оборота. Это справедливый налог, потому что он платится по фиксированной ставке. И это нормальный налог, к которому все привыкли, потому что он взимается с незапамятных времен. Мы даже можем его упростить путем введения годовых абонементов. Единожды заплатив установленную сумму, местный житель получает пропуск для проезда в пределах своего региона, а иностранцу ставят соответствующую отметку в паспорте. Вы можете мне возразить, сказав, что в соответствии с конституцией для введения в действие закона требуется голосование в обеих палатах парламента. Эх, сударь мой, если бы у меня было достаточно времени, я купил бы весь сенат и лично назначал бы членов палаты депутатов. По моей команде мгновенно принимался бы любой закон, а при необходимости мы могли бы создать министерство больших дорог. На первых порах это стоило бы мне миллиона два или три, но все свои вложения я отбил бы года за четыре и еще содержал бы в полном порядке сами дороги.

Король с достоинством перевел дух и продолжил:

— Сами видите, насколько искренне я вам все рассказываю. Есть у меня такая въевшаяся привычка, от которой никак не могу избавиться. Я всю жизнь провел на открытом воздухе и ни от кого не таился. Наше ремесло считалось бы постыдным, если бы им занимались втайне от всех. Вот я ни от кого не скрываюсь, потому что никого не боюсь. Если вы прочитаете в газетах, что меня объявили в розыск, знайте, что это лишь парламентская уловка. Все всегда знают, где я нахожусь. Я не боюсь ни министров, ни армии, ни судов. Министры знают: стоит мне пальцем пошевелить, и кабинет уйдет в отставку. Армия на моей стороне. Именно она в случае необходимости поставляет мне рекрутов. А я даю ей взаймы солдат и тренирую офицеров. Что же касается господ судей, то они знают, как я к ним отношусь. Я их не уважаю, но я их жалею. Они бедные и малооплачиваемые, поэтому от них невозможно требовать, чтобы они были честными. Кого-то из них я подкармливаю, другим покупаю одежду. Кстати, за всю свою жизнь я повесил лишь несколько судей. Выходит, что я благодетель судейского корпуса.

Он окинул царственным жестом небо, море и всю землю.

— Все это мое, — сказал он. — Все, что дышит в нашем королевстве, при упоминании моего имени испытывает страх, симпатию или восхищение. Из-за меня пролито много слез, но при этом нет такой матери, которая не хочет, чтобы ее сын стал таким же, как Хаджи-Ставрос. Придет день, и доктора, наподобие вас, напишут мою историю, а все острова Архипелага будут соперничать между собой за право считаться родиной Короля. Во всех хижинах и дворцах мой портрет будет висеть рядом со святыми образами, которые покупают на горе Афон. И наконец настанет время, когда дети моей дочери станут властителями своих земель и будут с гордостью вспоминать, что их предком был великий Король гор!

Вы можете сколько угодно смеяться над моей германской наивностью, но эта странная речь глубоко взволновала меня. Я даже невольно восхитился тем, насколько величав Король в своей преступной сущности. Мне впервые представился случай повстречать величественного негодяя. Этот черт в человеческом обличье, собиравшийся в конце месяца перерезать мне горло, в каком-то смысле внушал мне почтение. Мне даже почудилось, что его крупное каменное лицо, хранившее ледяное спокойствие посреди беснующейся братии, есть не что иное, как бесстрастная маска Рока. Я был так взволнован, что у меня невольно вырвалось признание:

— Да, вы и вправду Король.

Он с улыбкой ответил:

— Что ж, даже среди врагов есть немало тех, кто мной восхищается. Но вам я прямо скажу: не прикидывайтесь! Я умею читать мысли по выражению лица. Я видел, что утром вы смотрели на меня как на человека, по которому плачет веревка.

— Если говорить начистоту, то в какой-то момент я действительно здорово разозлился. Вы запросили за меня нереальный выкуп. Вот вы потребовали с этих дам сто тысяч франков, которые действительно у них есть. Это разумное требование и для вашего ремесла оно выглядит нормально. Но с меня, с человека, у которого нет ни гроша в кармане, вы потребовали пятнадцать тысяч франков, и с этим я никогда не соглашусь.

— На самом деле все очень просто. Все приезжающие к нам иностранцы богаты, потому что путешествие обходится дорого. Вы утверждаете, что путешествуете не за свой счет, и я охотно вам верю. Но те, кто вас сюда послал, платят вам не меньше трех или четырех тысяч франков в год. Раз они тратят такие деньги, значит, им это нужно, ведь ничто не делается просто так. Следовательно, в их глазах вы олицетворяете собой капитал порядка шестидесяти, а то и восьмидесяти, тысяч франков. Из этого следует вывод: если они выкупят вас за пятнадцать тысяч франков, то они на этом выиграют.

— Но у учреждения, которое мне платит, нет никакого капитала. Бюджет ботанического сада ежегодно утверждается сенатом, а его средства ограничены, и такая статья расходов вообще не предусмотрена. Как бы вам это объяснить… Вы просто не понимаете…

— Вы полагаете, — заметил он высокомерным тоном, — что если я пойму, то отменю свое же решение? Мое слово — закон, и, если я хочу, чтобы меня уважали, я не должен этот закон нарушать. Я имею право быть несправедливым, но я не могу позволить себе быть слабым. Моя несправедливость может навредить всем, кроме меня, зато слабость погубит меня самого. Если бы люди знали, что меня можно разжалобить, то они старались бы вымолить у меня свободу вместо того, чтобы искать деньги для выкупа. Я не похож на ваших европейских бандитов, у которых в головах и сердцах странная смесь суровости и благородства, расчета и бесшабашности, бессмысленной жестокости и необъяснимой жалости. Такие люди по собственной глупости кончают жизнь на эшафоте. Я при свидетелях сказал, что получу за вашу голову пятнадцать тысяч франков. Выпутывайтесь, как хотите, но эти деньги так или иначе мне заплатят. Послушайте: в 1854 году я приговорил к смерти двух юных девушек, которым было не больше лет, чем моей Фоти-ни. Они со слезами тянули ко мне руки, и от их криков кровоточило мое отцовское сердце. Их убил Василий, но он не смог сделать это с первого раза, так дрожала у него рука. И все же я был неумолим, потому что за них не заплатили выкуп. Неужели вы думаете, что после этого я вас помилую. Для чего тогда я убил этих несчастных девчушек? Что скажут люди, когда узнают, что я отпустил вас даром?

Я опустил голову, не зная, что ответить. Я был тысячу раз прав, но мне нечего было противопоставить неумоли-

мой логике старого палача. Он вывел меня из задумчивости, дружески похлопав по плечу.

— Держитесь, — сказал он. — В отличие от вас я смотрел смерти в глаза, но, как видите, и поныне крепок, как дуб. Во время войны за независимость Ибрагим приказал семерым египтянам расстрелять меня. Шесть пуль прошли мимо, а седьмая попала мне в лоб, но отскочила. Когда турки пришли за моим телом, я уже успел растаять, как дым. Вам, возможно, предстоит жить дольше, чем вы думаете. Напишите вашим гамбургским друзьям. Вы ведь человек образованный, у доктора наук должны быть богатые друзья, для которых пятнадцать тысяч франков не очень большая сумма. На вашем месте я бы так и поступил. Я не испытываю к вам ненависти, ведь вы не сделали мне ничего плохого. Ваша смерть не доставит мне никакого удовольствия, и поэтому мне приятно думать, что вы найдете эти деньги. А пока что забирайте дам и идите отдыхать. Мои люди слишком много выпили и смотрят на англичанок такими глазами, которые не сулят ничего хорошего. Эти бедолаги обречены на тяжелую жизнь и, в отличие от меня, им еще нет семидесяти. В обычное время я усмиряю их работой до изнеможения, но если девушка пробудет здесь еще хотя бы час, тогда я ни за что не отвечаю.

Вокруг Мэри-Энн и вправду уже толпились сомнительного вида личности, а она с невинным любопытством

пялилась на их чудные рожи. Бандиты громким шепотом переговаривались между собой и выражали восхищение юной леди, не стесняясь в выражениях, которые она, к счастью, не могла понять. Корфинянин, успевший догнать остальных пьянчуг, протянул ей чашу с вином, которую она гордо оттолкнула, забрызгав всю честную компанию. Пять или шесть бандитов напились до того, что их потянуло на подвиги. Они принялись толкаться и обмениваться ударами, явно намереваясь как следует разогреться перед тем, как вытворить что-то похлеще. Я знаком показал миссис Саймонс, что пора уходить. Англичанки встали, но в тот момент, когда я предложил руку Мэри-Энн, Василий, весь раскрасневшийся от вина, покачиваясь, подошел к нам и попытался схватить ее за талию. Меня тут же захлестнула волна гнева. Я прыгнул на этого подонка и всеми десятью пальцами вцепился ему в горло. Он поднес руку к поясу и стал нащупывать рукоятку ножа, но сделать ничего не успел. Я видел собственными глазами, как мощная рука Короля схватила его и отшвырнула назад метров на десять. В толпе гуляк поднялся ропот. В ответ Хаджи-Ставрос выкрикнул громовым голосом: «Заткнитесь! Покажите всем, что вы эллины, а не албанцы». Затем он тихо добавил: «Быстро идем отсюда. Корфинянин, не отставай от меня. Господин немец, скажите дамам, что я лягу спать рядом с их палаткой».

Он пошел вместе с нами. Впереди шел ординарец, не отходивший от Короля ни днем, ни ночью. Двое или трое пьянчуг попытались увязаться за нами, но он их оттолкнул. Не успели мы отойти на сто шагов, как мимо нас со свистом пролетела пуля, но старый паликар даже не оглянулся. Он с улыбкой посмотрел на меня и тихо сказал: «Будем снисходительны, все-таки сегодня Вознесение».

Корфинянин был сильно пьян и спотыкался на каждом шагу. Я воспользовался его бессознательным состоянием и попытался вызвать миссис Саймонс на разговор.

— Мне необходимо, — сказал я ей, — открыть вам важную тайну. Позвольте мне навестить вас в вашей палатке, пока наш шпион будет спать крепче самого Ноя.

Возможно, моя библейская аллюзия показалась ей дерзкой, но, как бы то ни было, она сухо ответила мне, что между нами не может быть никаких секретов. Я стал настаивать. Она упорствовала. Я сказал, что придумал способ как нам выбраться отсюда, не платя выкупа. Она бросила на меня недоверчивый взгляд, посовещалась с дочерью и в итоге соизволила ответить согласием на мою просьбу. Дело облегчил Хаджи-Ставрос, приказавший корфинянину оставаться рядом с ним. Король велел постелить его ковер рядом с высеченной в скале лестницей, которая вела в наше убежище, положил оружие на расстояние вытянутой руки, приказал ординарцу лечь слева от него, а корфинянину справа и пожелал нам сладких снов.

Я благоразумно решил посидеть в своей палатке до тех пор, пока не заснут наши стражи, и наконец дождался момента, когда раздались три разных по тональности храпа. К тому времени праздничный грохот заметно стих, и лишь два или три припозднившихся ружья время от времени нарушали ночную тишину. Поселившийся по соседству с нами соловей продолжил выводить прерванные трели. Я осторожно пробрался к палатке миссис Саймонс.

Мать и дочь ждали меня, сидя на мокрой траве. Полагаю, что английская традиция не допускала моего появления в спальне истинных леди.

— Говорите, сударь, — сказала миссис Саймон, — но будьте кратки. Вы сами понимаете, что мы нуждаемся в отдыхе.

Я уверенным голосом заявил:

— Сударыни, то, что я собираюсь вам сказать, дороже часа здорового сна. Вы хотите через три дня оказаться на свободе?

— Мы уже завтра будем свободны, в противном случае Англия перестанет быть Англией. Еще в пять часов Димитрий должен был поставить в известность моего брата, следовательно, наш посол был извещен еще до ужина, и ближе к ночи были отданы необходимые приказы, а сейчас жандармы уже в пути. Что бы там ни говорил этот корфинянин, но утром, еще до завтрака, нас освободят

— Не стоит убаюкивать себя иллюзиями. Не забывайте, что время поджимает. Я бы не стал рассчитывать на жандармов. Слишком уж снисходительно говорят о них наши тюремщики. Вряд ли они их боятся. Мне часто доводилось слышать, что в этой стране охотники и дичь, я имею в виду жандармов и бандитов, действуют заодно. Я допускаю, что рано или поздно нам на помощь пошлют несколько человек, но Хаджи-Ставрос своевременно узнает об этом и нас потайными тропами уведут в другое место. Он знает эти места, как свои пять пальцев. Здесь каждая скала его сообщница, каждый куст — союзник, а каждый овраг работает хранителем краденого. Горы всегда на его стороне, ведь он Король гор.

— Браво, сударь. Хаджи-Ставрос — бог, а вы пророк его. Если бы он услышал, как вы восхищаетесь им, то наверняка бы растрогался. Я видела, как он хлопал вас по плечу и что-то доверительно вам рассказывал. Все понятно. Вы с ним на дружеской ноге, и это он внушил вам план побега, который вы собираетесь нам предложить.

— Вы правы, сударыня. Он сам и предложил, но правильнее будет сказать, что предложил не он, а его переписка. Сегодня утром, пока он диктовал письма, я придумал отличный ход, который позволит вам освободиться, не заплатив ни гроша. Напишите вашему брату, чтобы он собрал сто пятнадцать тысяч франков, это сумма вашего и моего выкупа, и как можно быстрее отправил их сюда с надежным человеком, с Димитрием, например.

— Отправить деньги с вашим другом Димитрием для вашего друга Короля гор? Благодарю вас, любезный! Такова цена нашего бесплатного освобождения!

— Димитрий мне не друг, а Хаджи-Ставрос без колебаний отрежет мне голову. Но я продолжаю. В обмен на деньги вы потребуете, чтобы Король выдал вам расписку в их получении.

— Что и говорить! Ценный документ я получу!

— Благодаря этому документу вы получите назад свои сто пятнадцать тысяч франков, не потеряв ни единого сантима. Сейчас я вам объясню, как это можно сделать.

— Спокойной ночи, сударь. Не трудитесь продолжать. Стоило нам появиться в этой благословенной стране, как нас тут же начали обворовывать. Пирейский таможенник нас обокрал, кучер, который вез нас в Афины, тоже обокрал, хозяин гостиницы нас обокрал, нанятый слуга, который вам не друг, передал нас в руки воров, встретивший нас почтенный монах получил часть награбленного, ну а те, что взялись нас охранять и теперь спят рядом с нами, они ведь тоже воры. Вы, сударь, единственный честный человек из всех, кого мы встретили в Греции, и вы даете лучшие в мире советы, но тем не менее я говорю вам: спокойной ночи, сударь, спокойной ночи.

— Ради Бога, сударыня!.. Я не собираюсь оправдываться. Думайте обо мне, что хотите. Позвольте только объяснить вам, как вы вызволите свои деньги.

— Ну и как, позвольте спросить, я их вызволю, если вся жандармерия королевства не способна вызволить нас самих? Разве Хаджи-Ставрос уже не Король гор? Разве он забыл, где находятся тайные тропы? Разве овраги, кусты и скалы перестали быть его сообщниками и хранителями краденого? Спокойной ночи, сударь. Я высоко ценю ваше рвение и сообщу бандитам, что вы выполнили их поручение. А теперь я вам в последний раз говорю: спокойной ночи!

Добрая дама оттолкнула меня и визгливо крикнула «Доброй ночи!», а я, испугавшись, что она перебудит всю стражу, позорно сбежал в свою палатку. Что за день, сударь! Я перебрал в голове все несчастья и приключения, свалившиеся

на меня после того, как я покинул Афины и отправился на поиски Boryana variabilis. Встреча с англичанками, прекрасные глаза Мэри-Энн, бандитские ружья, собаки, блохи, Хаджи-Ставрос, пятнадцать тысяч франков выкупа, угроза лишить меня жизни, шабаш по поводу Вознесения, свист пуль над моим ухом, пьяная рожа Василия, а в конце, как вишенка на торте, несправедливые слова миссис Саймонс! Недоставало только, чтобы после стольких испытаний меня самого объявили вором! Даже успокоительный сон не пришел мне на помощь в эту тяжелую минуту. Я был так сильно возбужден, что на сон не хватало сил. Рассвет застал меня за горькими размышлениями. Я вяло следил за солнцем, начавшим свой путь по небосклону. Вскоре ночная тишина сменилась какими-то неясными звуками. Я никак не мог набраться духу и взглянуть на часы или оглядеться. Усталость и отчаяние притупили все мои чувства. Если бы сейчас меня попытались сбросить с горы, я бы даже не стал тянуть руки, чтобы за что-нибудь ухватиться. В таком состоянии расстройства чувств меня посетили то ли видения, то ли галлюцинации. В тот момент я и не спал, и не бодрствовал, и глаза у меня были то ли полуоткрыты, то ли полузакрыты. Мне вдруг показалось, что меня заживо похоронили, что моя палатка из черного фетра превратилась в украшенный цветами катафалк и надо мной поют отходные молитвы. Я испугался, мне захотелось громко крикнуть, но то ли слова застряли в горле, то ли мой голос заглушили голоса певчих. Я ясно различал слова песнопений на библейские сюжеты и понял, что мое погребение происходит по греческому обряду. Тогда я собрал все силы и попытался пошевелить правой рукой, но она налилась свинцом. Я протянул вперед левую руку. Она легко поддалась, наткнулась на ткань палатки, и рядом со мной что-то упало, по-видимому, это был букет. Я протер глаза, присел, вни-

мательно рассмотрел свалившиеся с неба цветы и среди множества растений углядел великолепный экземпляр Boryana variabilis. Это была она! Я трогал ее семядоли, чашечку, венчик, составленный из пяти наклонных лепестков, соединенных тычиночной спиралью, ее завязь с семенными гнездышками. Сударь, в моей руке была королева мальвовых! Но как она попала в мою могилу, и каким образом я смогу из такой глубины переправить ее в ботанический сад города Гамбурга? В тот же момент мое внимание привлекла сильная боль в правой руке. Болело так, словно в руку впились тысячи невидимых муравьев. Я левой рукой стал тереть правую руку, и постепенно она пришла в нормальное состояние. Оказалось, что моя голова в течение нескольких часов лежала на правой руке и в итоге рука затекла. Получается, что я жив, ведь боль — это одно из проявлений жизни! Тогда что означало это похоронное песнопение, неотступно звучавшее в моих ушах? Я встал и выбрался наружу. За ночь наша общая квартира совершенно не изменилась. Миссис Саймонс и Мэри-Энн крепко спали, а на крыше их палатки лежал точно такой же букет, какой я обнаружил у себя. Тут я вспомнил, что у греков есть обычай — в ночь на второе мая украшать цветами свое жилище. Значит, букеты и Boryana variabilis достались нам благодаря щедрости Короля. В этот вопрос удалось внести ясность, однако до меня по-прежнему доносились похоронные песнопения. Я поднялся по лестнице, ведущей в кабинет Короля, и передо мной открылось зрелище, поразившее меня больше, чем любое событие вчерашнего дня. Под королевской елью был воздвигнут алтарь. Монах, облаченный в невероятно красивые одежды, с огромным

достоинством проводил богослужение, а наши ночные пьянчуги, обнажив головы и застыв в смиренных позах, чудесным образом превратились в безупречных праведников. Один благочестиво целовал намалеванные на деревяшках образа, другой все время крестился, причем так старательно, словно выполнял сдельную работу, а самые усердные стучали лбами о землю и мели ее своими волосами. Юный ординарец Короля сновал между молящимися, держа в руках большой поднос, и постоянно повторял: «Не жалейте подаяний, кто жертвует церкви, тот жертвует Богу». Монеты дождем сыпались в поднос, и звон от ударов медных монет по медному подносу гармонично сочетался с голосом священника и завыванием участников молебна. При моем появлении каждый истинно верующий поприветствовал меня с добросердечной сдержанностью, характерной для времен раннего христианства. Стоявший у алтаря Хаджи-Ставрос предложил мне встать подле него. В руках у него была большая книга, и, к моему великому изумлению, он громким голосом читал псалмы. Бандит совершал богослужение! Впоследствии я узнал, что в молодости он получил младший церковный разряд, а вместе с ним — право читать вслух в церковной общине. Получи он более высокий чин, то стал бы причетником и приобрел бы право изгонять дьявола. Поверьте, сударь, я не отношусь к типу путешественников, которых удивляет все на свете. Я твердо

придерживаюсь правила nil admirari¹, но в тот момент я открыл рот и стоял в полной растерянности при виде столь странной церемонии. Глядя на этих коленопреклоненных богомольцев и вслушиваясь в их молитвы, можно было предположить, что в грехах они не замечены, разве что в незначительном идолопоклонстве. Их вера казалась искренней и глубоко выстраданной, но я-то видел их в деле и хорошо знал цену их христианских убеждений. Поэтому в моем сознании невольно возник вопрос: «Кого здесь пытаются обмануть?»

Служба завершилась после полудня. Час спустя алтарь бесследно исчез, и бандиты продолжили попойку, причем добрый старик старался от них не отставать.

Хаджи-Ставрос отвел меня в сторону и спросил, написал ли я письмо. Я пообещал ему немедленно этим заняться, и он приказал выдать мне заточенные палочки, чернила и бумагу. Я написал письма Джону Харрису, Христодулу и отцу. Я умолял Христодула походатайствовать за меня перед своим старым товарищем и объяснить ему, что я не в состоянии найти пятнадцать тысяч франков.

¹ Ничему не удивляться (лат.).

Теперь вся надежда была на отвагу и сообразительность Харриса. Этот человек был не из тех, кто бросает друга в беде. «Если кто-то и может меня спасти, — написал я ему, — то только вы. Не знаю, что вы можете предпринять, но я верю в вас всей душой, ведь вы великий безумец! Я сомневаюсь, что вы найдете где-либо пятнадцать тысяч франков. Можно было бы попросить у господина Мерине, но он никогда не дает деньги в долг. К тому же вы до такой степени американец, что вряд ли пойдете на сделку с этим господином. Сделайте все, что в ваших силах, можете поджечь греческое королевство, я на все согласен, но главное не теряйте времени. Я чувствую, что моя голова плохо держится на плечах, а разум может покинуть меня еще до окончания месяца».

Что же касается моего отца, то я не решился поведать ему, в какую я попал переделку. Какой смысл доводить до отчаяния старика, не способного хоть чем-то мне помочь? Я написал ему обычное письмо, какие всегда пишу по первым числам каждого месяца, и сообщил, что чувствую себя хорошо и надеюсь, что вся семья пребывает в добром здравии. Еще я добавил, что брожу по горам, в горах отыскал Boryana variabilis и вдобавок к ней юную англичанку, гораздо более красивую и богатую, чем пресловутая княгиня Ипсофф. Я пока не успел внушить ей любовь ко мне, поскольку обстоятельства этому не благоприятствуют, но, возможно, мне представится случай оказать ей чрезвычайно важную услугу или же показаться перед ней в неотразимом костюме дядюшки Розенталера. «Однако, кто знает, — добавил я, чувствуя, как непреодолимо накатывает на меня волна неизъяснимой печали, — не умру ли я девственником? В таком случае вы возложите обязанности по продолжению рода на Франца и Жана-Николя. Сейчас я нахожусь в цветущем возрасте, и мои силы еще не скоро иссякнут, но Греция — коварная

страна, где жизнь даже самого могучего человека ничего не стоит. Если из-за каких-нибудь непредвиденных обстоятельств по завершении всех моих трудов я буду обречен закончить здесь свои дни, так и не увидев моей любимой Германии, то знайте, мой дорогой горячо любимый отец, что в свой последний миг я буду сожалеть лишь о том, что угасаю вдали от своей семьи, и моя последняя мысль обязательно долетит до вас».

В тот момент, когда я утирал слезу, передо мной возник Хаджи-Ставрос, и мне показалось, что такое проявление слабости сильно поколебало его уважение ко мне.

— Да что с вами, молодой человек, — сказал он, — приободритесь. Еще не пришло время оплакивать самого себя. Какого черта! Можно подумать, что вы присутствуете на собственных похоронах! Берите пример с английской

— Еще не пришло время оплакивать самого себя

дамы. Она написала письмо на восьми страницах и не уронила в чернильницу ни одной слезы. Пойдите, составьте ей компанию, ей необходимо развлечься. Эх, были бы вы человеком моей закалки! Клянусь, будь я в вашем возрасте и окажись на вашем месте, я бы не стал долго отсиживаться в плену. Уже через два дня за меня внесли бы выкуп, и я бы знал, где взять деньги. Вы не женаты?

— Нет.

— Тогда попробуйте понять, что я имею в виду. Возвращайтесь к себе и постарайтесь быть любезным и неотразимым. Я даю вам отличную возможность разбогатеть. Если вы ею не воспользуетесь, значит, вы неумеха, а если не признаете меня своим благодетелем, тогда я буду считать вас неблагодарным.

Я обнаружил Мэри-Энн и ее мать рядом с родником. В ожидании, когда им доставят обещанную горничную, они пытались сами укоротить свои платья для верховой езды. Бандиты снабдили их нитками, больше похожими на шпагат, и иголками, пригодными лишь для того, чтобы сшивать корабельную парусину. Они периодически отрывались от работы и бросали меланхолические взгляды на афинские дома. Было тяжело видеть столь близко расположенный город, добраться до которого можно было лишь за сто тысяч франков. Я поинтересовался, как они спали. Сухость их ответа ясно дала понять, что они прекрасно обойдутся без беседы со мной. Именно в этот момент я в первый раз обратил внимание на волосы Мэри-Энн. Дело в том, что девушка была без головного убора. После простейшего туалета, совершенного в роднике, она сушила свои волосы на солнце. Я и представить себе не мог, что одна женщина может обладать таким несметным количеством шелковистых локонов. Длинные темные волосы закрывали ее щеки и спускались ниже плеч. Но они не свисали самым

дурацким образом, как обычно свисают волосы у женщин, выходящих из ванной комнаты. Ее волосы ниспадали мелкими волнами, напоминая поверхность небольшого озера, воду которого морщит свежий ветер. Дневной свет пробивался сквозь густую копну и сообщал волосам мягкую бархатистость. В таком обрамлении ее лицо выглядело в точности, как махровая роза. Я говорил вам, сударь, что прежде никого еще не любил и, само собой, мне не хотелось бы впервые влюбиться в девушку, принимающую меня за вора. Однако, не боясь показаться непоследовательным, признаюсь вам, что в тот момент мне непреодолимо захотелось вырвать эти прекрасные волосы из лап Хаджи-Ставроса, пусть даже ценой собственной жизни.

Поэтому я немедленно составил план побега, казавшийся дерзким, но, тем не менее, реалистичным. Из нашей, так сказать, квартиры можно было выйти двумя путями: через кабинет Хаджи-Ставроса и через пропасть. Бежать через кабинет Хаджи-Ставроса было нереально, поскольку для этого пришлось бы пройти по полю, кишевшему бандитами, и пересечь первую линию обороны, охраняемую собаками. Оставалась только пропасть. Я заглянул в нее и обнаружил, что скала стоит практически вертикально, и она буквально усеяна расселинами, крупными клочьями травы и небольшими кустами, а также испещрена складками. Если умело воспользоваться всеми возможностями, то тогда появляется шанс спуститься по скале и при этом не разбиться. Главную опасность здесь представлял водопад.

Ручей, выходивший из чаши родника, делал поверхность склона горы чрезвычайно скользкой. К тому же при спуске, имея над головой столь холодный душ, было бы очень трудно сохранять хладнокровие.

А что, если направить поток в другую сторону? В принципе, это было возможно. Я внимательно изучил нашу «квартиру» и обнаружил, что раньше на этом месте была вода. Фактически мы находились на дне высохшего пруда. Я приподнял край покрывала и обнаружил под травой густой осадок, нанесенный сюда водой из родника. Возможно, произошло землетрясение, которые часто случаются в горах, и в результате в каком-то месте, там, где скальная жила оказалась слишком тонкой, разрушилась запруда, и вся масса воды мощным потоком устремилась прочь из своего ложа. По каналу в десять футов длиной и три фута шириной вода устремилась на противоположную сторону горы. Двух часов хватило бы, чтобы перекрыть этот давно открывшийся шлюз и запереть воду в ее изначальном резервуаре, и еще час потребуется, чтобы поверхность скалы, обдуваемая ночным бризом, успела просохнуть. Если все тщательно подготовить, то для побега потребуется не более двадцати пяти минут. Спустившись к подножию горы, мы оказались бы на небольшом удалении от Афин, а двигаться в правильном направлении мы могли бы, ориентируясь по звездам. Конечно, местные дороги отвратительны, но

зато нам больше не грозила бы опасность встречи с бандитами. Когда утром Король придет, чтобы узнать, как прошла ночь, он поймет, что ночь прошла в бегах, а поскольку учиться приходится всю жизнь, он убедится на собственном опыте, что рассчитывать можно только на себя, а водопад — не лучшее место для содержания пленных.

Этот план показался мне настолько блестящим, что я туг же поведал о нем той, которая вдохновила меня на его составление. Поначалу Мэри-Энн и миссис Саймонс слушали меня с таким видом, с каким осторожные подпольщики слушают провокатора, засланного полицией. Тем не менее юная англичанка решилась и бесстрашно заглянула в пропасть.

— Здесь можно спуститься, — сказала она. — Конечно, не в одиночку, а опираясь на чью-то крепкую руку. Достаточно ли у вас сил, сударь?

Не знаю почему, но я ответил так:

— Если вы доверитесь мне, тогда силы прибудут.

Скорее всего, в этих словах, в которые я не вкладывал никакого особого смысла, была заключена какая-то нелепость. Я так решил, потому что девушка покраснела и отвернулась. Но через минуту она вновь повернулась в мою сторону и сказала:

— Сударь, возможно, мы составили о вас неверное мнение, но вы должны нас понять — несчастье озлобляет. Я охотно поверю, что вы отважный молодой человек.

Полагаю, она могла бы найти более любезные слова, но и этот сомнительный комплимент был произнесен таким ласковым голосом, а ее взгляд был таким проникновенным, что я взволновался до глубины души. Недаром, сударь, говорят, что смысл песни не в словах, а в мелодии!

Она протянула мне свою очаровательную ручку, и я уже собрался протянуть в ответ свою пятерню, но внезапно она спохватилась и, шлепнув себя по лбу, спросила:

— А где вы возьмете материал для запруды?

— У нас под ногами. Я имею в виду дерн.

— Но вода его размоет.

— Не раньше, чем через два часа. После нас хоть потоп.

— Хорошо, — сказала она и наконец протянула мне ручку, которую я поднес к своим губам. Но внезапно ручка капризно выдернулась из моих ладоней, и я услышал: «А вы подумали о том, что нас охраняют круглые сутки?»

По правде говоря, мне это не пришло в голову, но я уже так распалился, что готов был преодолеть любое препятствие. Поэтому я ответил ей с небывалой для себя решительностью, которой, по правде говоря, сам удивился:

— Вы имеете в виду корфинянина? Я сам им займусь. Привяжу его за ногу к дереву.

— Он будет кричать.

— Тогда я его убью.

— А где вы возьмете оружие?

— Украду.

Как только я поцеловал ее руку, воровство и убийство стали для меня обычным делом. Видите, сударь, на что я способен, когда влюблюсь!

Миссис Саймонс прислушивалась к нашему разговору с почти благожелательным видом, и, как мне показалось, взглядами и жестами одобряла мои слова.

— Дорогой мой, — сказала она мне, — ваша вторая идея мне нравится гораздо больше первой. Да, гораздо больше. Я никогда не снизойду до того, чтобы заплатить выкуп, даже если буду уверена, что деньги удастся возвратить. Повторите, пожалуйста еще раз, какие действия вы собираетесь предпринять, чтобы нас спасти.

— Сударыня, я беру на себя всю ответственность. Сегодня же я добуду кинжал. Этой ночью бандиты лягут спать рано и спать будут очень крепко. Я же встану в десять часов, свяжу нашего охранника, заткну ему рот кляпом, а если будет надо — убью. Это будет не убийство, а казнь. За все, что он натворил, он двадцать раз заслуживает казни. В половине одиннадцатого, я вырою пятьдесят квадратных футов дерна, вы поможете мне отнести дерн к роднику, и я сооружу запруду. На все уйдет полтора часа. До полуночи мы будем укреплять нашу плотину, и за это время ветер высушит дорогу. В час ночи я обхвачу мадемуазель левой рукой, и мы вместе спустимся вот в ту расщелину, а там, держась за траву, доберемся вон до той дикой смоковницы. Затем мы передохнем у зеленого дуба, проползем вдоль того уступа до красных скал, а уже оттуда мы спрыгнем в овраг и считайте, что мы свободны!

— Отлично! А как же я?

Это «я» охладило мой энтузиазм, словно на него вылили ведро ледяной воды. Невозможно все предусмотреть. Я совсем забыл о спасении миссис Саймонс. О том, чтобы вернуться за ней не могло быть и речи. Без лестницы подъем наверх был невозможен. На мое смущение добрая женщина отреагировала скорее с жалостью, чем с досадой, заявив следующее: «Бедный вы мой, теперь вы видите, что романтические проекты всегда страдают серьезными недоработками. Позвольте уж мне придерживаться моей изначальной идеи и спокойно дожидаться жандармов. Я англичанка и по сложившейся привычке полагаюсь исключительно на закон. Кроме того, мне знакомы афинские жандармы. Я видела, как они маршируют по дворцовой площади. Все они красивые мужчины и для греков довольно чистоплотны. У них длинные усы и капсюльные ружья. Нравится это вам или не нравится, но они вызволят нас отсюда».

Тут появился корфинянин и освободил меня от необходимости реагировать на доводы миссис Саймонс. Оказалось, что он привел горничную. Это была албанка, причем

довольно миловидная несмотря на вздернутый нос. Она куда-то шла в парадной одежде со своей матерью и женихом, и по дороге попала в руки бродивших по горам бандитов. Ее крик мог бы растопить сердце любого злодея, но ее успокоили, пообещав отпустить через две недели и заплатить за труды. В итоге она смирилась и даже обрадовалась, поняв, что свалившаяся беда поможет ей накопить побольше приданного. Счастлива та страна, в которой сердечные раны можно залечить пятифранковыми монетами! Эта философски настроенная служанка оказалась совершенно бесполезной для миссис Саймонс, потому что умела только пахать землю, а с другими видами женского труда была не знакома. Мне же она окончательно испортила жизнь своей привычкой жевать чеснок. Жевала она из-за пристрастия к этому лакомству, а также из кокетства, и этим напоминала гамбургских дам, постоянно грызущих конфеты.

Остаток дня прошел без происшествий. Следующий день казался нестерпимо долгим. Корфинянин не отходил от нас ни на шаг. Мэри-Энн и ее мать непрерывно смотрели вдаль, пытаясь обнаружить на горизонте жандармов. А я, как человек, привычный к активному образу жизни, мучился от безделья. Я мог бы отправиться под охраной

в горы, чтобы пополнить свой гербарий, но какое-то неясное чувство удерживало меня подле дам. Ночью я плохо спал. Из головы не шел придуманный план побега. Я заметил, куда корфинянин кладет перед сном свой кинжал, но я счел бы предательством бегство без Мэри-Энн.

В субботу утром между пятью и шестью часами я проснулся от необычного шума, доносившегося из кабинета Короля. Я вскочил и, не приводя себя в порядок, отправился на разведку. Приводить себя в порядок мне не требовалось, поскольку спал я одетым.

Хаджи-Ставрос стоял посреди своего войска, и было видно, что он настроен весьма решительно. Вооруженные до зубов бандиты также демонстрировали высокую боевую готовность. На земле лежали носилки с погруженными на них сундуками, которые раньше мне не приходилось видеть. Я понял, что в сундуках хранятся какие-то ценности, а наши хозяева собираются сворачивать лагерь. Корфинянин, Василий и Софоклис о чем-то отчаянно спорили и при этом орали во весь голос. Издалека доносился лай часовых, державших первую линию обороны. Прибежал одетый в лохмотья гонец и во весь голос выкрикнул одно лишь слово: «Жандармы!»

Короля, судя по его виду, это известие совершенно не взволновало. Однако брови у него сдвинулись больше обычного, а морщины на лбу сошлись между глаз, образовав острый угол. Он спросил у гонца:

— Откуда они идут?

— Из Кастии.

— Сколько там рот?

— Одна.

— Которая из них?

— Я не знаю.

— Ну что ж, подождем.

В это время показался бегущий со всех ног второй гонец. Заметивший его издалека Хаджи-Ставрос прокричал: «Это рота Периклеса?»

Подбежавший бандит сказал: «Ничего не знаю. Я не умею читать цифры». В тот же момент где-то вдалеке прозвучал выстрел. «Тихо!» — скомандовал Король и достал из кармана часы. Войско благоговейно затихло. Один за другим прозвучали четыре выстрела с интервалом в одну минуту. Вслед за последним выстрелом раздался оглушительный взрыв. Хаджи-Ставрос улыбнулся и вернул часы в карман.

— Все хорошо, — сказал он. — Унесите сундуки на склад и приготовьте смоляное вино. Это рота Периклеса.

Заметив, что я стою в стороне, он подозвал меня и насмешливым тоном сказал:

— Идите сюда, господин немец, вы тут очень кстати. Видите, как полезно рано вставать. Можно увидеть много интересного. Вас жажда не мучит? Выпейте вина с нашими бравыми жандармами.

Пять минут спустя из каких-то потайных складов принесли три огромных бурдюка. Появился припозднившийся часовой и радостно доложил:

— Хорошая новость! Это жандармы Периклеса!

Несколько бандитов отправились встречать жандармов, а красноречивый корфинянин побежал приветствовать капитана. Вскоре послышалась барабанная дробь, показалось голубое знамя, и шестьдесят вооруженных мужчин двумя колоннами промаршировали в направлении кабинета Хаджи-Ставроса. Я узнал господина Периклеса, которого имел счастье встречать на бульваре Патиссия. Это был молодой офицер лет тридцати пяти, черноволосый, кокетливый, любимец дам, прекрасный танцор, с большим изяществом носивший пышные эполеты. Он убрал саблю в ножны, подбежал к Королю гор, поцеловал его в губы и сказал:

— Здравствуй, крестный!

— Здравствуй, малыш, — ответил Король и потрепал его по щеке. — С тобой все в порядке?

— Спасибо. А как твои дела?

— Как видишь. Как поживает семья?

— У моего дяди епископа поднялась температура.

— Веди его сюда, я его вылечу. Префекту полиции уже лучше?

— Немного лучше. Он просил передать тебе привет. Министр тоже шлет привет.

— Что нового?

— Бал во дворце назначен на 15 мая. В газете «Век» пишут, что вопрос уже решен.

— А ты все танцуешь? Что происходит на бирже?

— Все покатилось вниз.

— Отлично! Ты письма принес?

— Да, вот они. Только Фотини не успела передать. Она отправит письмо по почте.

— Хочешь вина?.. Твое здоровье, малыш!

— Благослови тебе Господь, крестный! Что за французик нас слушает?

— Да так, обычный немец. У тебя для нас нет работенки?

— Начальник казначейства отправляет двадцать тысяч франков в Аргос. Деньги повезут завтра и к вечеру проедут мимо Сунионских скал.

— Я успею к этому времени. Много народу надо отправить?

— Да. Две роты конвоируют деньги.

— Хорошие роты или плохие?

— Отвратительные. Эти будут биться насмерть.

— Я всех своих отправлю, а ты, пока меня не будет, охраняй наших пленных.

— С удовольствием. Кстати, у меня строгий приказ. Твои англичанки написали своему послу. Они требуют, чтобы вся армия пришла им на помощь.

— Надо же! А ведь я своими руками выдал им бумагу! Вот и верь после этого людям!

— Теперь мне придется подавать рапорт. Надо будет написать, что я выдержал жестокий бой.

— Мы вместе его составим.

— Хорошо, крестный. Только на этот раз победу одержу я.

— Ну нет!

— Ну пожалуйста! Мне очень нужен орден.

— Получишь в другой раз. Экий ты ненасытный! Года не прошло, как я сделал тебя капитаном!

— Да пойми же, крестный, тебе самому выгодно, чтобы я победил. Когда узнают, что твоя банда рассеяна, все успокоятся, появятся туристы, и для тебя настанут золотые денечки.

— Это так, но если меня разобьют, тогда биржа пойдет вверх, а я играю на понижение.

— Так бы и говорил. Позволь хотя бы укокошить дюжину твоих орлов.

— Так и быть. От этого никому не будет хуже. Но тогда я должен твоих убить не меньше десятка.

— Как же так? Ведь когда мы вернемся, все увидят, что рота пришла в полном составе.

— А вот и нет. Ты оставишь их у меня. Мне нужны рекруты.

— Тогда я советую тебе взять малыша Спиро, моего адъютанта. Он закончил училище в Эвелпидесе, получил хорошее образование, и вообще он довольно умный. Бедному мальчику платят лишь семьдесят восемь франков в месяц, и его родители очень недовольны. Если он останется в армии, то младшего лейтенанта ему присвоят только через пять или шесть лет. Сейчас у нас слишком много офицеров. Но если он отличится у тебя, то за взятку его повысят через шесть месяцев.

— Согласен, пусть будет малыш Спиро. Он говорит по-французски?

— Кое-как.

— Пусть остается у меня. Если будет хорошо служить, я сделаю его акционером предприятия. А ты передай кому следует наш годовой отчет. У нас рентабельность скакнула до восьмидесяти двух процентов.

— Браво, крестный! Мои восемь акций дадут мне больше, чем я получаю на службе. Ах, крестный, ну что у меня за работа такая!

— А ты что хотел? Если бы не настойчивость твоей матери, стал бы ты бандитом. Она всегда говорила, что у тебя нет призвания. За твое здоровье! И за ваше здоровье, господин немец! Позвольте вам представить моего крестника, капитана Периклеса. Этот очаровательный молодой человек знает много иностранных языков, и на время моего отсутствия он заменит вам меня. Дорогой Периклес, позволь представить тебе этого господина. Он доктор наук и стоит пятнадцать тысяч франков. Хоть он и важный доктор, но так и не смог придумать, как заставить англичан заплатить за него выкуп. Мир, мальчик мой, идет к упадку. В мое время мир был совсем иным.

Закончив свою короткую речь, он проворно поднялся и побежал руководить подготовкой экспедиции. Что стало причиной такого оживления — предвкушение предстоящей битвы или радость от встречи с крестником? Король на глазах помолодел, словно скинул сразу лет двадцать. Он смеялся, шутил, и с него на глазах слетала королевская величавость. Я и подумать не мог, что одним лишь появлением жандармов можно развеселить старого бандита. Софоклис, Василий, корфинянин и остальные офицеры разносили по лагерю приказы Короля. Раннее объявление тревоги сделало свое дело, и вскоре все были готовы двинуться в путь. Юный адъютант Спиро и еще девять специально отобранных человек скинули униформы и облачились в живописные бандитские лохмотья. Все

было проделано в мгновение ока. Если бы здесь присутствовал военный министр, он и не заметил бы никакого переодевания. Новоявленные бандиты нисколько не сожалели по поводу расставания с военной службой. Роптали только те, кому приказали сохранять верность присяге. Несколько подвыпивших усачей громко жаловались на несправедливость выбора, который, по их мнению, был сделан без учета выслуги лет. Нашлись ворчуны, твердившие о своих заслугах. Они намекали, что переход в бандиты можно было бы приравнять к отпуску. Капитан, как мог, успокоил их, пообещав, что в будущем их ждет компенсация.

Перед тем, как покинуть лагерь, Хаджи-Ставрос передал временно исполняющему его обязанности все ключи. Он показал ему пещеры, в которых хранились вино и мука, а также расщелину с сыром и дупло, где он держал кофе. Кроме того, он объяснил, какие меры следует принять, чтобы предотвратить наш побег и сохранить таким образом бесценные активы предприятия. В ответ красавчик Периклес рассмеялся и ответил:

— Не волнуйся, я ведь акционер.

В семь часов утра Король тронулся в путь, и вслед за ним потянулись его подданные. Вся банда ушла в северном направлении, оставив у себя за спиной Сунионские скалы. Они прошли более длинной, но удобной дорогой и вышли на дно оврага, протянувшегося под нашей «квартирой». При этом бандиты бодро распевали, шлепая ногами по воде, лившейся из нашего родника. Походным маршем им служила песня, сочиненная в молодости самим Хаджи-Ставросом:

Клефт черноглазый в долину спустился,

Клацая тихо ружьишком своим…

ну и тп.д.

Они облачились в живописные бандитские лохмотья

Вы, должно быть, слышали эту песню. Именно ее распевают афинские мальчики, когда идут в воскресную школу.

Миссис Саймонс, которой, как всегда, снились жандармы, проснувшись, сразу вскочила и по своему обыкновению подбежала к окну. Я имею в виду родник с водопадом. Она была жестоко разочарована, когда убедилась, что по дну оврага маршируют вовсе не долгожданные спасители, а все те же враги. Вскоре она распознала среди них Короля, корфинянина и других хорошо знакомых бандитов. Больше всего ее удивил тот факт, что в экспедицию отправилось так много народу. Она насчитала шестьдесят человек, включая Хаджи-Ставроса. «Шестьдесят! — подумала она. — Значит, охранять нас оставили только двадцать человек!» Идея побега, отвергнутая накануне, вновь завладела ее воображением. Пока она размышляла, перед ее глазами продефилировал арьергард, к чему она была не готова. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать! Получается, что в лагере никого не осталось! Мы свободны! «Мэри-Энн!» — радостно воскликнула она. А дефиле тем временем продолжалось. В банде, насколько ей было известно, насчитывалось восемьдесят человек, а ушли девяносто! Замыкала шествие дюжина собак. Но их она не стала брать в расчет.

Услышав крик матери, Мэри-Энн выскочила из палатки.

— Мы свободны! — кричала миссис Саймонс. — Они все ушли! Да что я говорю! Их ушло больше, чем было. Бежим, дочь моя!

Они подбежали к лестнице и увидели, что лагерь занят жандармами. На верхушке ели торжественно развевался греческий флаг. На месте Хаджи-Ставроса восседал господин Периклес. Миссис Саймонс так стремительно

заключила его в объятия, что капитану с трудом удалось предотвратить попытку удушения.

— Ангел небесный! — воскликнула миссис Саймонс. — Бандиты ушли!

Капитан по-английски ответил:

— Да, сударыня.

— Вы обратили их в бегство?

— Если бы не мы, сударыня, они были бы еще здесь.

— Какой чудесный молодой человек! Полагаю, битва была кровавой!

— Я бы не сказал. Даже слез не было пролито. Стоило мне произнести одно слово…

— И мы свободны?

— Без всякого сомнения.

— Мы можем вернуться в Афины?

— В любое удобное для вас время.

— Так, значит, в путь!

— В настоящий момент это невозможно.

— И что мы тут делаем?

— Мы исполняем долг победителя: охраняем поле битвы.

— Мэри-Энн, пожми руку этому господину.

Юная англичанка повиновалась.

— Сударь, — заявила миссис Саймонс, — сам Бог вас сюда послал. Мы уже потеряли всякую надежду. Нашим единственным защитником был один молодой немец, выходец из среднего класса. Он ученый, собирает травы и намеревался вызволить нас самым нелепым способом. Наконец-то мы вас дождались! Я была уверена, что именно жандармы нас освободят. Не так ли, Мэри-Энн?

— Да, мама.

— Знайте, сударь, что эти бандиты — ничтожнейшие из людей. Они посмели отнять все, что у нас было с собой.

— Все? — спросил капитан.

— Все, за исключением моих часов, которые я предусмотрительно спрятала.

— Вы правильно поступили, сударыня. Скажите, все, что забрали у вас, они оставили себе?

— Нет, они вернули триста франков, серебряный несессер и часы моей дочери.

— Эти вещи все еще у вас?

— Конечно.

— Ау вас забрали кольца и серьги?

— Нет, господин капитан.

— Будьте так добры, отдайте их мне.

— Отдать что?

— Ваши кольца, ваши серьги, серебряный несессер, двое часов и триста франков.

Миссис Саймонс закричала дрожащим от возмущения голосом:

— Как так? Сударь, вы хотите забрать то, что нам вернули бандиты?

Прозвучал исполненный достоинства ответ:

— Сударыня, я исполняю свой долг.

— Ваш долг состоит в том, чтобы ограбить нас?

— Моим долгом является сбор вещественных доказательств для привлечения к суду Хаджи-Ставроса.

— Его будут судить?

— Как только поймают.

— Я полагаю, что для этих целей наши драгоценности и серебро будут бесполезны. У вас и так достаточно причин, чтобы его повесить. Хватит уже того, что он похитил двух англичанок.

— Необходимо, сударыня, соблюсти все предусмотренные законом процедуры.

— Но, сударь мой, некоторыми из затребованных вами предметов я очень дорожу.

— Это лишний повод, сударыня, доверить их мне.

— Но если у меня не будет часов, я не буду знать…

— Сударыня, я буду счастлив в любой момент сообщить вам который час.

Мэри-Энн вслед за матерью сообщила, что ей невыносима мысль о расставании со своими серьгами.

— Мадемуазель, — ответствовал галантный капитан, — вы достаточно хороши собой и можете позволить себе не носить украшений. Вам будет легче обойтись без драгоценностей, чем драгоценностям обойтись без вас.

— Вы слишком добры, сударь, но мой серебряный несессер — это вещь, без которой я не могу обойтись. Само слово «несессер»²⁰ означает то, без чего нельзя обойтись.

— Вы тысячу раз правы, мадемуазель, но я прошу вас не проявлять настойчивости в этом вопросе. Не заставляйте меня еще больше страдать оттого, что я буду вынужден на законном основании изъять имущество столь уважаемых особ. Увы, мадемуазель, мы, военные, были, есть и будем символами чести, инструментами закона, людьми долга. Обопритесь на мою руку, я буду иметь честь проводить вас до палатки. Там, если вы позволите, мы произведем опись изъятого имущества.

Я жадно ловил каждое слово этого диалога и до самого его окончания сдерживал себя, как мог. Но как только я увидел, что этот лукавый жандарм предложил Мэри-Энн свою руку, имея целью вежливо ее обобрать, во мне все закипело, и я двинулся прямо на него, чтобы высказать все, что я о нем думаю. Должно быть, Периклес по моим глазам понял смысл того, что ему предстояло услышать, и бросил на меня угрожающий взгляд. Он проводил дам, поставил часового, возвратился ко мне и сказал:

— На пару слов, сударь.

Затем он молча потащил меня в кабинет Короля. Там капитан встал напротив меня, заглянул мне в глаза и спросил:

— Сударь, вы понимаете английский язык?

Я подтвердил это, и он вновь спросил:

— Вы также знаете греческий язык?

— Да, сударь.

— В таком случае, вы слишком много знаете. Вы поняли все, что мой крестный в порядке развлечения говорил при вас о наших делах? Говорить об этом при своих людях вполне допустимо. Ему нет нужды прятаться: он король и несет ответственность только перед собственной саблей. Но со мной все не так просто. Встаньте, черт побери, на мое место. Я нахожусь в щекотливом положении и должен быть осмотрительным. Я не богат. Все, чем я располагаю, это мое жалование, уважение начальства и дружба с бандитами. Из-за болтливости проезжего иностранца я рискую потерять две трети своего состояния.

— И вы рассчитываете на то, что я буду хранить в тайне правду о вашем гнусном поведении?

— Когда я на что-то рассчитываю, сударь, мое чутье редко меня подводит. Я не уверен, что вы выберетесь отсюда живым и что ваш выкуп будет заплачен. Я буду спокоен, если крестный отрежет вам голову. Тогда вы точно будете молчать. Но если, вопреки ожиданиям, вы окажетесь в Афинах, то на этот случай я даю вам дружеский совет: не распространяйтесь о том, что вы здесь видели. Последуйте примеру покойной герцогини де Плезанс. Ее как-то похитили в местечке Бикичи, а десять лет спустя она умерла, так никому и не сообщив детали этого происшествия. Знаете поговорку: языком отрезают голову? Воспримите ее серьезно и не пытайтесь проверить, насколько она точна.

— Это угроза?..

— Я вам не угрожаю, сударь. Я слишком хорошо воспитан, чтобы опуститься до угроз. Я вас предупреждаю. Если вы распустите язык, то вам отомстят, но это буду не я. Просто все люди в моей роте молятся на своего капитана. Они защищают мои интересы с большим рвением, чем я сам, и, к моему сожалению, они безжалостны к тем, кто доставляет мне неприятности.

— Так чего вам бояться, если у вас столько сообщников?

— Я совершенно не опасаюсь греков, и в обычные времена я не был бы так настойчив. Дело в том, что среди моих начальников есть несколько одержимых, которые настаивают на том, что к бандитам следует относиться так же, как к туркам. Но и с ними можно справиться, если не выносить сор из избы. Беда в том, что в это дело могут вмешаться дипломаты, и к тому же присутствие на нашей земле иностранной армии может сильно навредить нашему общему делу. Если из-за вас, сударь, со мной случится беда, тогда считайте, что над вами нависла серьезная угроза. У нас в королевстве шагу нельзя ступить, чтобы не встретить жандарма. Эти горячие головы охраняют дорогу между Афинами и Пиреем, и на ней нередко происходят несчастные случаи.

— Хорошо, сударь, я об этом подумаю.

— Вы обещаете мне хранить молчание?

— Вы не смеете ничего у меня требовать, а я не стану ничего вам обещать. Вы предупредили меня о грозящей мне опасности, а я принял это к сведению.

— Когда вы вернетесь в Германию, можете кому угодно рассказывать все, что вам заблагорассудится. Вы вольны говорить, писать, печатать статьи. Мне все равно. От публикаций, направленных против нас, никто не пострадает, разве что сами их авторы. Можете, конечно, попытать счастья. Если вы честно опишете все, что здесь видели, сердобольные европейцы обвинят вас в клевете на угнетенный народ. Наши друзья, а у нас много друзей среди людей старше шестидесяти лет, обвинят вас в легкомыслии, склонности к причудам и даже в неблагодарности. Вам напомнят, что вы были у нас в гостях, у Хаджи-Ставроса и у меня, и нарушили святые законы благодарности за гостеприимство. Но самым неприятным для вас станет то, что вам не поверят. Публика верит только правдоподобной лжи. Попробуйте убедить парижского, лондонского или берлинского обывателя в том, что вы лично видели, как капитан жандармерии целуется с бандитом, что рота элитных войск охраняет пленников Хаджи-Ставроса, чтобы дать ему возможность ограбить армейскую кассу, и что высшие государственные чиновники создали акционерное общество, которое грабит путешественников. С таким же успехом вы можете рассказывать, что греческие мыши сговорились с котами, а овцы кормятся из пасти волков. Знаете, что нас спасает от недовольства стран Европы? Я вам скажу: это неправдоподобность нашей цивилизации. К счастью для нашего королевства, любая правда, которую о нас пишут, слишком ужасна, чтобы в нее поверили. В качестве примера я приведу вам одну книжицу, в которой нет ни одного доброго слова о нашей стране и которая, тем не менее, правдива от начала до конца. Где ее только ни читали! В Париже ее нашли весьма забавной. Но есть только один город, в котором поверили всему, что в ней написано. Это Афины! Я не против того, чтобы вы добавили

к этой книге следующий том, но сначала вам надо уехать, поскольку последняя страница вашего опуса может быть запачкана кровью.

— И все же, — возразил я. — Если что-то просочится до моего отъезда, как вы узнаете, что именно я стал источником этих сведений?

— Только вы посвящены в мою тайну. Англичанки уверены, что я освободил их от Хаджи-Ставроса. Я позабочусь о том, чтобы до возвращения Короля они оставались в неведении. На все потребуется два, максимум три, дня. Мы находимся в сорока новых стадиях (это сорок километров) от Сциронских скал. Наши общие друзья доберутся до них ближе к ночи. Завтра вечером они совершат нападение и независимо от его результатов вернутся сюда в понедельник утром. Нашим пленницам мы скажем, что бандиты застали нас врасплох. В отсутствие моего крестного я близко не подпущу вас к дамам. Вам это будет только на пользу. Мне придется позаимствовать у вас палатку. Вы ведь понимаете, сударь, что у меня более нежная кожа, чем у доблестного Хаджи-Ставроса, и в такую погоду мне не следует оставаться на открытом воздухе. А иначе, что скажут на придворном балу, когда увидят, что я загорел, как крестьянин. К тому же мне следует развлекать бедных отчаявшихся женщин, в этом состоит мой долг освободителя. Ну а вы будете ночевать с моими солдатами. Позвольте мне отдать приказ, который прямо вас затрагивает. Эй, Яни! Бригадир Яни! Я поручаю тебе охранять этого господина. Приставь к нему четырех вооруженных часовых и вели им повсюду сопровождать его и охранять днем и ночью. Через каждые два часа будешь их сменять. Шагом марш!

Он вежливо и несколько иронично попрощался со мной и отправился к дамам, а для меня с этого момента начались мучения, непостижимые для человеческого

— Охранять днем и ночью

разума. Каждый из нас знает или догадывается, что собой представляет тюрьма. Но попробуйте себе представить не просто тюрьму, а тюрьму живую и самодвижущуюся, все стены которой ходят туда-сюда, удаляются и приближаются, поворачиваются в разные стороны, потирают руки, чешутся, сморкаются, отряхиваются и постоянно пялятся восемью глазами на заключенного. Я сделал попытку прогуляться, и мой застенок приноровил свои шаги к моим. Я дошел до самой границы лагеря, и два шедших передо мной солдата встали, как вкопанные, а я ткнулся носом в их униформы. Этот случай помог мне понять смысл одной надписи, которая часто попадалась мне на глаза неподалеку от принадлежащих военным сооружений: «Граница гарнизона». Я повернул назад, и все четыре стены автоматически развернулись на месте, словно театральная декорация. Наконец, устав от такого способа передвижения, я решил присесть, после чего моя тюрьма

принялась вышагивать вокруг меня, а я стал похож на пьяного, которому кажется, что дом сам кружится вокруг него. Я закрыл глаза, и от ритмичных шагов у меня заныли барабанные перепонки. Я подумал: «Быть может, эти вояки снизойдут до разговора со мной. Я говорю по-гречески, и благодаря этому мне всегда удавалось разговорить часовых». Но моя попытка ни к чему не привела. У стен, возможно, есть уши, но пользоваться голосом им было запрещено: на посту разговаривать нельзя! Тогда я сделал попытку их подкупить. Я достал из кармана деньги, которые мне вернул Хаджи-Ставрос, а капитан забыл забрать, и раздал их четырем столпам моего узилища. Физиономии грязных и мрачных стен подобрели, и мне показалось, что моя темница осветилась лучами солнца. Но прошло пять минут, и бригадир сменил часовых: два часа уже прошло. Отныне дни казались мне долгими, а ночи бесконечными. Капитан одним ударом лишил меня не только жилища, но и постели, а скала, отныне служившая мне кроватью, ничем не напоминала мягкую перину.

Мелкий дождик, едкий, как кислота, помог мне понять, каким гениальным изобретением является крыша и как полезны услуги кровельщиков. Если же несмотря на немилость неба мне удавалось заснуть, то меня тут же будил бригадир Яни, которому постоянно что-то надо

было от меня. А еще меня непрерывно преследовало одно и то же видение: перед глазами стояла сцена братания Мэри-Энн и ее почтенной матери с новоявленным освободителем. Ах, сударь, только теперь я начал ценить нашего доброго Короля гор! Как я сожалел о том, что обрушивал проклятья на его голову! Как тосковал по его отеческой заботе! С каким нетерпением ждал его возвращения! С какой искренностью поминал его в своих молитвах! «Господи! — страстно взывал я. — Пошли победу рабу твоему

Хаджи-Ставросу! Пусть падут перед ним все солдаты королевства! Помоги ему отобрать всю кассу у этой дьявольской армии! Верни нам бандитов и освободи от жандармов!»

Когда я заканчивал свою молитву, прямо посреди лагеря раздался мощный залп. В дальнейшем такие залпы по многу раз повторялись в дневное и ночное время. Потом оказалось, что это был очередной фокус Периклеса. Чтобы еще больше ввести миссис Саймонс в заблуждение и убедить ее в том, что он продолжает защищать ее от бандитов, капитан приказал время от времени проводить учебные стрельбы.

Эта выдумка едва не вышла ему боком. В понедельник рано утром бандиты возвратились в лагерь, услышали выстрелы и, решив, что на лагерь напали враги, дали ответный залп, но, к сожалению, ни в кого не попали.

До возвращения Короля и его бандитов я и представить себе не мог, как выглядит разгромленная армия. Наблюдать за этим было интересно, ведь такое я видел впервые. Небо не вняло моим молитвам. Греческие солдаты так отчаянно бились, что сражение затянулось до самой ночи. Начали они с того, что построились в каре, заслонив собой двух мулов, груженных армейской кассой, и открыли прицельный огонь по бойцам Хаджи-Ставроса. Старый паликар понял, что ему не удастся перебить по одному сто двадцать не желавших сдаваться солдат, и приказал идти в рукопашную. Подручные Короля утверждали, что он демонстрировал чудеса храбрости и первым ринулся в бой, хотя сам был весь в крови. В итоге все решила штыковая атака греческой армии. Солдаты убили четырнадцать бандитов и вдобавок одну собаку. Пуля крупного калибра прервала карьеру молодого Спиро, которого ожидало блестящее будущее. В лагерь возвратились

лишь шестьдесят человек, грязных, окровавленных и падающих от усталости. Многие были ранены и контужены. У Софоклиса пуля застряла в плече, и его несли на носилках. Корфинянин и еще несколько бандитов отстали по дороге. Кого-то приютили пастухи, кого-то — крестьяне, а некоторые остались лежать на обочине.

Вся банда впала в уныние. От ее боевого духа ничего не осталось. Софоклис выл от боли. Бандиты роптали, многие жаловались на неосторожность Короля, который пожертвовал жизнями товарищей ради мизерной суммы денег вместо того, чтобы спокойно обирать безобидных богатых путешественников.

Из всего разбойничьего войска только Хаджи-Ставрос оставался крепким, спокойным, довольным и бодрым. По его лицу было видно, что он гордится исполненным долгом. Когда король обнаружил меня стоящим в окружении четырех жандармов, он с сердечной теплотой протянул мне руку.

— Дорогой пленник, — сказал он, — вы видите самого невезучего на свете короля. Эти чертовы солдаты отказались отдать мне кассу. Это были их деньги, за чужие деньги они не дали бы себя убивать. Моя прогулка к Сунионским скалам оказалась бессмысленной. Я потерял четырнадцать бойцов, не считая нескольких раненых, вылечить которых не удастся. Но дело не в этом. Главное в том, что я отважно бился. Этих мерзавцев было больше, и у них были штыки. Иначе!.. Ну да ладно!.. За эти дни я помолодел. Я сам себе доказал, что в моих жилах еще течет кровь.

Он промурлыкал первые строки любимой песни «Клефт черноглазый…» и продолжил свою речь.

— Клянусь Юпитером (как говорил лорд Байрон), если бы мне предложили любые другие двадцать тысяч франков, я и пальцем бы не шевельнул. Этот мой подвиг войдет в историю. Люди будут помнить, как в свои семьдесят лет я отбивал саблей штыковую атаку, как собственной рукой зарубил четырех солдат, и как я пешком прошел по горам десять лье, а затем вернулся, чтобы в привычной обстановке выпить чашку кофе. Кафеджи,

мальчик мой, исполни свой долг, свой я уже исполнил. Но где этот чертов Периклес?

Красавец капитан в это время отдыхал в палатке. Яни побежал за ним и привел к Королю. Капитан выглядел заспанным, его некогда завитые усы уныло повисли, а голова была заботливо повязана платком. Я не знаю луч-

шего средства, чтобы пробудить человека, чем стакан холодной воды или дурная весть. Когда господин Периклес узнал, что малыш Спиро и еще два жандарма остались лежать на поле битвы, он впал в отчаяние, содрал с головы платок и, позабыв об обычном самоуважении, стал рвать на себе волосы.

— Мне конец! — вопил он. — Как я объясню, почему они оказались среди вас, да еще в одежде бандитов? Их опознают, ведь поле битвы у них в руках! Что мне теперь говорить? Что они сбежали к вам? Что вы их похитили? Тогда у меня спросят, почему я раньше молчал. Я ждал тебя, чтобы составить окончательный вариант моего рапорта. Еще вчера я написал, что окружил тебя на Парнасе, и все мои люди проявили себя, как герои. Пресвятая Дева! Как я появлюсь в воскресенье на Патисии? Что обо мне скажут пятнадцатого мая на королевском балу? Мной займется весь дипломатический корпус. Соберется совет министров. А если меня не пригласят?

— На заседание? — спросил Король.

— Нет, на королевский бал!

— Эх ты, плясун!

— Господи! Боже мой! Что же теперь делать? Я бы не беспокоился, если бы не эти англичанки. Я готов во всем сознаться военному министру. Да и Бог с ними, с англичанками! Но ведь я отдал своих солдат для нападения на армейскую кассу! Я послал Спиро стрелять в регулярные войска. На меня будут показывать пальцем. Меня уже никогда не пригласят на бал!

Знаете, кто во время этого жалкого монолога злорадно потирал руки? Это был сын моего отца, торчавший посреди четырех солдат.

Тем временем Хаджи-Ставрос мирно сидел на своем ковре и маленькими глотками попивал кофе. Он сказал крестнику:

— Я смотрю, у тебя проблемы. Тогда оставайся с нами. Обещаю, что буду платить тебе как минимум десять тысяч франков в год и заберу к себе твоих людей. Придет время, и эти солдаты мне за все заплатят.

Такое предложение выглядело очень соблазнительно. Пару дней назад многие встретили бы его с восторгом. Но сейчас жандармам оно казалось малопривлекательным, а капитану предложение Короля решительно не понравилось. Солдаты как воды в рот набрали. Они разглядывали рану Софоклиса, вспоминали погибших во вчерашней битве и открыто поглядывали в сторону Афин, словно их носы почуяли аппетитный запах казармы.

Периклес в ответ на предложение крестного смущенно ответил:

— Благодарю тебя, но мне надо подумать. Я привык жить в городе и у меня слабое здоровье. Зимой в горах мне будет тяжело, видишь, я уже простудился. В каждом доме обратят внимание на мое отсутствие. Уверен, что уже сейчас все меня ищут. К тому же мне предлагали выгодные партии. Кстати, быть может, проблема не так велика, как нам кажется. Что из того, если опознают троих неумех? Вряд ли эта новость придет в город раньше нашего возвращения. А я сразу отправлюсь в министерство и попробую оценить обстановку. Никто мне слова не скажет, потому что обе роты еще не добрались до Аргоса… Все ясно, я должен быть там. Приходится рисковать собой. Лечи своих раненых… Прощай!

Он подал знак барабанщику.

Хаджи-Ставрос поднялся, встал рядом со своим крестником, который был ниже его на целую голову, и, обратившись ко мне, сказал:

— Сударь, таков сегодняшний грек. Сравните со мной, греком из прошлого. И газеты еще смеют утверждать, что мы идем по пути прогресса!

— Сударь, таков сегодняшний грек

Послышалась барабанная дробь, и стены моей тюрьмы рухнули, словно твердыни Иерихона. Не прошло и двух минут, как я уже стоял у палатки Мэри-Энн. Мать и дочь моментально проснулись. Миссис Саймонс первой заметила меня и воскликнула:

— Ну что, мы уходим?

— Увы, сударыня, не сейчас.

— А что будет сейчас? Капитан дал слово, что сегодня утром…

— Что вы можете сказать о капитане?

— Он галантный, элегантный, очаровательный. Правда, он раб дисциплины, но это его единственный недостаток.

— Он мерзавец и хам, трус и фанфарон, лжец и вор. Вот, кто он такой, сударыня, и я вам это докажу.

— Послушайте, сударь, что плохого вам сделали жандармы?

— Что они мне сделали, сударыня? Извольте подойти к лестнице.

Миссис Саймонс встала достаточно высоко, чтобы одним взглядом охватить всю картину: марширующих солдат во главе с барабанщиком, водворившихся на свое место бандитов, капитана и Короля, слившихся в прощальном поцелуе. Впечатление от увиденного оказалось слишком сильным. Я недостаточно бережно отнесся к доброй даме и был за это наказан. Она свалилась в обморок прямо на меня и чуть не сломала мне руки. Я отнес ее к роднику, Мэри-Энн стала хлопать над ней в ладоши, а я плеснул в лицо несчастной женщины пригоршню воды. Полагаю, что именно злость заставила ее прийти в себя.

— Подонок! — закричала она.

— Он вас ограбил, не так ли? Он украл ваши часы, ваши деньги?

— Мне не жаль драгоценностей, пусть он ими подавится! Но я готова заплатить десять тысяч франков за возможность забрать назад мои рукопожатия. Я англичанка и не пожимаю руки кому попало!

Сожаление миссис Саймонс вызвало у меня горестный вздох. А она вновь принялась сыпать проклятиями, обрушив на меня всю тяжесть своего гнева.

— Это все из-за вас, — сказала она. — Вы что, не могли меня предупредить? Надо было объяснить мне, что бандиты — праведники в сравнении с этими негодяями!

— Но, сударыня, я предупреждал вас, что не стоит рассчитывать на жандармов.

— Да, вы мне это говорили, но как-то неубедительно и равнодушно. Как я могла вам поверить? Кто мог догадаться, что этот тип есть не кто иной как тюремщик Ставроса, что он станет караулить нас до возвращения бандитов, раздувать несуществующие опасности, да еще обманом заставит нас восхищаться им и будет изображать ночные атаки, чтобы его считали нашим защитником? Теперь я все поняла. Но разве вы не могли как следует все это объяснить?

— Боже мой! Сударыня, я вам сказал все, что знал, я сделал все, что мог!

— Все-таки вы типичный немец! Будь на вашем месте англичанин, он дал бы себя убить за нас, а за это я отдала бы ему руку своей дочери!

В растительном мире самыми красными цветами считаются маки, но я стал еще краснее, когда услышал восклицание миссис Саймонс. Я так разволновался, что не решался ни поднять глаза, ни ответить ей, ни спросить у этой бесценной дамы, что именно она имела в виду. Мне было непонятно, как эта женщина с ее твердокаменным характером решилась сказать такое при своей дочери и при мне. Через какие врата идея замужества проникла в ее сознание? Неужели миссис Саймонс была способна расплатиться своей дочерью с первым встреченным ею освободителем? На нее это было не похоже. Скорее всего, это было проявлением злобной иронии, адресованной моим тайным мыслям.

Придя в себя, я с законной гордостью констатировал, сколь невинной оказалась моя реакция на ее неожиданное заявление. Я поставил себе в заслугу тот факт, что огонь страсти ни на один градус не увеличил температуру моего сердца. В течение всего дня я каждую секунду думал о Мэри-Энн, пытаясь таким образом разобраться в собственных чувствах. Я строил в своем воображении испанские замки, представляя себе, что именно она является их владелицей. Я строчил романы, в которых она была героиней, а я героем. Я придумывал самые нелепые обстоятельства, самые неправдоподобные истории, наподобие истории княгини Ипсофф и лейтенанта Рейно. Я дошел до того, что представил себе, как юная англичанка сидит справа от меня в почтовой карете, обвивая своей прекрасной ручкой мою длинную шею. Все эти соблазнительные выдумки, способные взволновать душу любого мужчины, настроенного не столь философски, как я, не нарушили безмятежности моего состояния. Я не чувствовал никаких изменений в своем настроении, никаких шараханий от опасений к надежде, кои являются верным признаком влюбленности. Я и раньше никогда не чувствовал никаких перебоев в биении сердца, о которых пишут в романах. А это означало, что я не любил Мэри-Энн. Я был по-прежнему безупречен и мог идти по жизни с высоко поднятой головой. Однако миссис Саймонс, не способная проникнуть в терзающие меня мысли, вполне могла неправильно оценить причину моей готовности к подвигу. А что, если она решила, что я влюблен в ее дочь, или неправильно истолковала мои замешательство и смущение? А если она специально заговорила о браке, чтобы я невольно выдал себя? Вся моя гордость взбунто-

валась против такого несправедливого подозрения, и я ответил ей твердым голосом, не решаясь, впрочем, взглянуть ей в лицо:

— Сударыня, я был бы счастлив вызволить вас отсюда, но, клянусь, отнюдь не для того, чтобы жениться на вашей дочери.

— Это почему же? — спросила она раздраженным тоном. — Разве моя дочь не достойна того, чтобы вы на ней женились? Я нахожу вас вполне привлекательным, можете мне поверить. Разве она недостаточно красива или недостаточно богата? Разве чем-то не хороша ее семья или я плохо ее воспитала? Может быть, вы слышали о ней что-то плохое? О женитьбе на мисс Саймонс, друг мой, можно только мечтать, и самого привередливого мужчину этот брак вполне бы устроил.

— Увы, сударыня, — ответил я, — вы неправильно меня поняли. Для меня ваша дочь — само совершенство и, если бы не ее присутствие, которое вселяет в меня неуверенность, я бы объяснил вам, какое страстное восхищение она внушила мне с первого дня нашего знакомства. Именно поэтому у меня не хватает смелости даже подумать о том, что я мог бы возвыситься до ее уровня.

Я надеялся, что мое смирение смягчит эту огнедышащую мать. Но ее гнев не остудился даже на полградуса.

— Что вы такое говорите? — вскипела она. — Почему это вы не достойны моей дочери? Отвечайте немедленно!

— Но, сударыня, у меня нет ни состояния, ни положения в обществе.

— Хорошенькое дело! У него нет положения! У вас оно будет, сударь, если вы женитесь на моей дочери! Быть моим зятем само по себе является положением. Или вы не согласны? У него нет состояния! А разве мы просили у вас деньги? Разве у нас недостаточно денег для самих себя, для вас и вообще для кого угодно? И еще: разве человек, вытащивший нас отсюда, тем самым не подарит нам сто тысяч франков? Я согласна, это незначительная сумма, но это кое-что. Если вы не считаете сто тысяч франков мелочью, тогда почему вы недостойны жениться на моей дочери?

— Сударыня, я не…

— Что еще у вас не так? Вы не англичанин?

— Ни в коей мере.

— Значит, вы полагаете, что мы люди настолько недалекие, что способны оценивать человека по месту его рождения? Слушайте, сударь, я знаю, что не каждому дано быть англичанином… по крайне мере в ближайшие несколько лет. Но ведь можно быть честным и умным человеком, даже не родившись в Англии.

— Что касается порядочности, сударыня, то эта добродетель у нас передается от отца к сыну. Что касается ума, то у меня его ровно столько, чтобы быть доктором наук. Но я не строю иллюзий по поводу моих физических данных и…

— Вы хотите сказать, что вы уродливы, не так ли? Нет, сударь, вы не уродливы. У вас интеллигентное лицо. Как ты думаешь, Мэри-Энн, у этого господина интеллигентное лицо?

— Да, мама, — сказала Мэри-Энн. Если она и покраснела, то заметить это могла только ее мать, потому что в тот момент мой взгляд упирался в землю.

— Кроме того, — добавила миссис Саймонс, — будь вы хоть в десять раз уродливее, все равно в этом смысле вам далеко до моего мужа, а ведь я, поверьте, была такой же красивой, как моя дочь, когда согласилась выйти за него замуж. Что вы теперь скажете?

— Ничего, сударыня. Скажу лишь, что вы слишком ко мне добры, но не от меня зависит, сможете ли вы завтра отбыть в Афины.

— Что вы намерены предпринять? Постарайтесь на этот раз придумать не такой смехотворный способ, как в прошлый раз.

— Я думаю, мое объяснение удовлетворит вас, если вы соизволите выслушать меня до конца.

— Я слушаю, сударь.

— Только не перебивайте.

— Я не собираюсь вас перебивать. Разве я вас когда-нибудь перебивала?

— Да.

— Нет.

— Да!

— Когда?

— Никогда. Сударыня, Хаджи-Ставрос держит все свои средства в банковской компании Барли и К°.

— Что вы говорите?

— Адрес компании — Лондон, Кавендиш-сквер, тридцать один. В среду на прошлой неделе он при нас продиктовал деловое письмо в компанию Барли.

— А вы раньше не могли мне об этом сказать?

— Вы не давали мне рта раскрыть.

— Вы чудовище! Ваше поведение непостижимо! Еще шесть дней назад мы могли бы быть на свободе! Я могла бы пойти к нему и рассказать о наших связях…

— И тогда он запросил бы двести или триста тысяч франков! Поверьте, сударыня, лучше вообще ничего не говорить. Заплатите выкуп, заставьте его написать расписку, а через две недели выставьте ему счет, указав в нем следующее основание для платежа: «Возврат 100 000 франков, выданных лично миссис Саймонс, являющейся компаньоном Банка, в обмен на расписку». Та-

ким способом вы вернете свои деньги, не прибегая к услугам жандармов. Вам понятно?

Я поднял глаза и увидел на лице Мэри-Энн счастливую улыбку. Она вся светилась от чувства благодарности. Миссис Саймонс гневно пожала плечами. Если она и была взволнована, то лишь по причине душившего ее негодования.

— По правде сказать, — проговорила она, — вы странный человек! Вы предлагали нам проделать акробатические упражнения в то время, как мы могли бы решить вопрос легко и просто. И вы знали об этом еще с прошлой среды! Никогда не прощу вам, что вы сразу мне об этом не сказали.

— Но, сударыня, постарайтесь вспомнить, что я просил вас написать брату и попросить его прислать сто пятнадцать тысяч франков.

— Почему сто пятнадцать?

— Я хочу сказать сто тысяч.

— Ну нет, сто пятнадцать. Так будет справедливо. А вы уверены, что этот Ставрос отпустит нас, как только получит деньги?

— За это я отвечаю. Бандиты — единственные греки, которые всегда держат слово. Поймите, если они хоть раз не отпустят пленников, получив за них выкуп, то впредь никто не станет их выкупать.

— Вы правы. Но что вы за странный немец! Почему вы раньше этого не сказали?

— Вы постоянно обрывали меня на полуслове.

— Не следовало обращать на это внимание.

— Но, сударыня…

— Молчите! Ведите меня к этому проклятому Ставросу.

Король завтракал. Вместе с оставшимися в строю офицерами он сидел под своим древом правосудия и вкушал рагу из горлиц. К этому моменту он успел смыть со своих рук кровь и переменить одежду и теперь обсуждал с со-

трапезниками проблему скорейшей заделки бреши в бандитских рядах, образовавшейся вследствие потерь на поле боя. Василий, который был родом из Янины, предлагал переправить тридцать человек из Эпира, в котором из-за строгости турецких властей более тысячи бандитов сидели без работы. Другой бандит, уроженец Лаконии, предлагал нанять за наличный расчет небольшую банду Спартиата Павлоса, орудовавшую неподалеку от Каламаты. Что же касается Короля, который предпочитал английский подход к решению вопросов, то он задумал силой рекрутировать всех пастухов Аттики. Участникам заседания такой подход пришелся по душе: он не требовал никаких затрат, и вдобавок банде доставались все стада.

Хаджи-Ставрос, вынужденный из-за появления миссис Саймонс прерваться на полуслове, принял пленницу весьма холодно. Он не предложил ей даже стакан воды, что неприятно поразило не успевшую позавтракать даму. Я попросил дать мне слово, и Король в отсутствие корфинянина был вынужден согласиться на мое посредничество. Я сказал, что на фоне печальных событий ему будет особенно приятно услышать долгожданную новость: миссис Саймонс твердо решила в ближайшее время заплатить выкуп за себя и за меня. Все средства будут перечислены завтра в афинский банк или в любой другой указанный Королем банк в обмен на расписку в их получении.

— Я очень рад, — сказал Король, — что эти дамы согласились не звать на помощь всю греческую армию. Скажите им, что я во второй раз прикажу выдать вам письменные принадлежности, но я требую, чтобы они не злоупотребляли моим доверием и не призывали сюда армейские части. Как только в горах появятся люди в униформе, я прикажу немедленно отрубить им головы. Клянусь статуей святой Девы Мегаспилеонской, которую святой Лука вылепил собственными руками.

Он принял пленницу весьма холодно

— Можете не сомневаться. Я гарантирую, что все мои обязательства и обязательства этих дам будут выполнены. Куда прикажете перечислить средства?

— В национальный банк Греции. Это единственный банк в стране, который еще не объявлен банкротом.

— У вас есть надежный человек, чтобы доставить письмо?

— У меня есть добрый старик. Сейчас за ним пошлют. Который сейчас час? Девять часов утра? Отлично. Преподобный еще не успел напиться в хлам.

— Монах годится. Как только брат миссис Саймонс получит расписку и перечислит деньги, он вас об этом известит.

— Какая еще расписка? Зачем расписка? Я никогда не давал расписок. Когда вы окажетесь на свободе, все и так поймут, что вы со мной расплатились.

— Я полагал, что такой человек, как вы, предпочитает вести дела в европейском стиле. Как культурный администратор…

— Я веду дела в своем собственном стиле и слишком стар, чтобы что-то менять.

— Как вам будет угодно. Я лишь действую в интересах миссис Саймонс. Она является попечителем своей несовершеннолетней дочери и обязана отчитываться перед ней при осуществлении крупных платежей.

— Пусть выкручивается, как хочет! Меня так же волнуют ее интересы, как ее волнуют мои. Ну, заплатит она за свою дочь, тоже мне несчастье! Я никогда не создаю проблем, когда раскошеливаюсь за Фотини. Вот бумага, чернила и палочки. Отнеситесь внимательно к тексту письма. Речь идет и о вашей голове тоже.

Я страшно смутился и отправился вслед за дамами. Англичанки видели, что я сконфужен, но не догадывались о причинах моего состояния. И тут на меня нашло озарение. Я вернулся и сказал Королю:

— Вы совершенно правильно поступили, отказавшись давать расписку, а я напрасно у вас ее попросил. В отличие от меня вы человек мудрый. Молодость всегда отличается беспечностью.

— Что вы хотите сказать?

— Говорю, что вы правы. Надо ко всему быть готовым. Кто знает, а вдруг вы опять потерпите поражение, и оно будет еще ужаснее, чем первое. Все-таки вам уже не двадцать лет, и солдаты могут вас схватить.

— Меня?

— Вас могут отдать под суд, как обычного преступника, и тогда судьям вы будете не страшны. При таких обстоятельствах расписка в получении ста пятнадцати тысяч франков станет неопровержимым доказательством. Не стоит давать правосудию такие козыри. Тем более, что миссис Саймонс или ее наследники могут подать гражданский иск и потребовать, чтобы им вернули уплаченные деньги. Ни в коем случае не давайте расписку.

Он ответил громовым голосом:

— Нет, я подпишу! Причем не одну, в две расписки! Я подпишу все, что они попросят. Я буду подписывать все, всегда и кому угодно. А то эти солдаты подумают, что я легко дамся им в руки, потому что когда-то из-за чистой случайности и их численного перевеса они одержали победу! Это я-то попаду им в руки? Я, чья рука не знает усталости, а голову не берут пули! Это я сяду на скамью подсудимых, как какой-то крестьянин, который украл капусту? Молодой человек, вы еще не знаете Хаджи-Ставроса. Легче будет выкорчевать Парнас и поместить его на вершину Тайгета, чем прогнать меня с этих гор и посадить на скамью подсудимых! Напишите мне по-гречески имя миссис Саймонс, а заодно и ваше.

— В этом нет необходимости и…

— Пишите, говорю вам. Вам известно мое имя, и я уверен, что вы его не забудете, а я хочу знать ваше имя и иногда вспоминать о вас.

Я, как мог, нацарапал свое имя на благозвучном языке Платона. Помощники Короля, слышавшие наш разговор, похвалили предводителя за твердость духа, не подозревая, что она обойдется ему в сто пятнадцать тысяч франков. А я, довольный собой, с легким сердцем отправился к палатке миссис Саймонс. Я сказал ей, что ее деньги спасены, и она соизволила улыбнуться, узнав, как мне хитростью удалось обобрать наших грабителей. Полчаса спустя она представила следующий текст письма:

«Написано на Парнасе в окружении бандитов проклятого Ставроса Мой дорогой брат,

жандармы, которых вы отправили нам на помощь, предали нас и постыдно обокрали. Рекомендую вам их повесить. Для их капитана Периклеса потребуется виселица высотой не менее ста футов. О нем я сообщу особо в телеграмме, которую намереваюсь отправить лорду Палмерстону²¹. Как только мы окажемся на свободе, я посвящу ему целый раздел письма, которое собираюсь отослать в редакцию “Таймс”. Ставить об этом в известность местные власти совершенно бесполезно. Против нас ополчились все местные негодяи. Как только мы покинем эту страну, весь греческий народ соберется в укромном месте, чтобы поделить между собой все, что у нас украли. К счастью, делить им будет особенно нечего. Я узнала от одного молодого немца (сначала я принимала его за шпиона, но потом он показал себя, как весьма честный джентльмен), что этот Ставрос, его еще называют Хаджи-Ставрос, держит свои капиталы в нашем банкирском доме. Прошу вас проверить эту информацию и, если она соответствует действительности, то мы с легкой душой можем заплатить требуемый выкуп. Перечислите в банк Греции сто пятнадцать тысяч франков (4600 ф. ст.) в обмен на составленную по всей форме расписку, скрепленную обычной печатью этого Ставроса. Та же самая сумма будет снята с его счета, и на этом вопрос будет решен. Чувствуем мы себя хорошо, хотя жизнь в горах не назовешь комфортабельной. В голове не укладывается, что две англичанки, подданные самой большой в мире империи, вынуждены есть жаркое без горчицы и маринованных огурцов и пить чистую воду, словно мы какие-то рыбы.

Надеюсь, что вы, не теряя времени, сделаете все возможное, чтобы мы как можно скорее вернулись к привычному образу жизни.

Искренне ваша

Ребекка Саймонс.

Понедельник, 3 мая 1856 года».

Я лично отнес Королю письмо, собственноручно написанное достойной дамой. Хаджи-Ставрос с недоверием взял письмо в руки и направил на него столь проницательный взгляд, что у меня сердце ушло в пятки при мысли, что он угадает смысл написанного. Я был совершенно уверен, что он не знает ни слова по-английски. Но этот дьявол в человеческом обличье внушал мне суеверный страх, и я верил, что он способен творить чудеса. Лицо его прояснилось лишь тогда, когда он дошел до цифры четыре тысячи шестьсот фунтов стерлингов. Тут он понял, что речь идет не о жандармах, и приказал положить письмо вместе с прочими документами в жестяную коробку. Привели доброго старика, который успел выпить вина ровно столько, чтобы быть в состоянии шевелить ногами. Король выдал ему коробку с письмами и снабдил точными инструкциями. Монах отправился в путь, а мое сердце полетело за ним вдогонку, и я долго смотрел им обоим вслед. Даже Гораций не провожал столь теплым взглядом корабль, на котором уплывал Вергилий.

Король счел, что важное дело благополучно завершено, и у него сразу улучшилось настроение. Он велел закатить для нас пышный пир, приказал раздать всем двойную порцию вина, лично пошел проведать раненых и даже вытащил из Софоклиса застрявшую в нем пулю. Одновременно он приказал всем бандитам относиться к нам с особым почтением, которое мы заслужили благодаря нашим деньгам.

Я позавтракал в компании дам, и наша трапеза прошла необычайно весело. Все свалившиеся напасти теперь были позади. Через два дня меня освободят из этого кошмарного плена. А еще я надеялся, что, вырвавшись из лап Хаджи-Ставроса, свяжу себя приятными узами… Во мне даже проснулся поэт, чем-то напоминавший Гесснера¹. Ел я с не меньшим аппетитом, чем миссис Саймонс, и пил в меру своего аппетита. Я налегал на белое смоляное вино с таким же усердием, с каким еще недавно отдавал должное санторинскому вину. Я пил за здоровье Мэри-Энн, за здоровье ее матери, за здоровье моих любимых родителей и княгини Ипсофф. Миссис Саймонс пожелала услышать историю этой благородной иностранки, и я поведал все, что знал о ней. Мэри-Энн выслушала меня с нескрываемым вниманием. Она сказала, что княгиня поступила правильно и добавила, что женщина должна брать свое счастье там, где она его находит^{1 2}. Прекрасно сказано! В пословицах заключена мудрость наций, а иногда и их счастье. Я чувствовал, что встал на путь процветания и уверенно качусь по наклонной плоскости прямо в рай земной. О, Мэри-Энн, даже матросам никогда не светили в океане звезды, столь же яркие, как ваши глаза!

Я сидел напротив нее. Передавая ей куриное крылышко, я склонялся так близко, что видел, как за черными ресницами Мэри-Энн дважды отражается мое уменьшенное изображение. Впервые в жизни, сударь, я сам себе показался красивым. Верно говорят: чтобы понять достоинства картины, необходимо заключить ее в прекрасную

Соломон Гесснер (1730–1788) — швейцарский поэт и художник, певец жизни «детей природы — пастухов и пастушек».

«Une femme doit prendre son bonheur ou elle le trouve» — чуть переиначенная реплика Мольера, брошенная им в ответ на обвинение в плагиате («Je prends mon bien ou je le trouve» — «Я беру свое там, где его нахожу»).

раму. Внезапно мне пришла в голову странная мысль. Мне показалось, что все происходящее есть не что иное, как перст судьбы. А еще я подумал, что Мэри-Энн носит в своем сердце тот самый образ, который я обнаружил в ее глазах.

То, что я испытывал в тот момент, не имело никакого отношения к любви, я знаю это твердо и не желаю бахвалиться неведомой мне страстью. Возникшее чувство можно было бы назвать прочной дружбой. Его, я полагаю, вполне достаточно для мужчины, собирающегося обзавестись семьей. Никакое волнение не трогало струн моей души, и все же мне казалось, что сердце мое медленно тает, словно кусок воска под лучами ласкового солнца.

И вот, войдя в состояние, которое можно было бы назвать разумным экстазом, я рассказал Мэри-Энн и ее матери о всей моей жизни, начиная с ее первого дня. Я описал свой отчий дом, нашу большую кухню, где мы собирались за одним столом, висевшие по ранжиру медные кастрюли, гирлянды окороков и сосисок, развешенных внутри камина, наше скромное и порой непростое существование. Я рассказал о том, какое будущее ожидает моих братьев. Генрих заменит в гостинице отца, Фредерик осваивает

профессию портного, Франц и Жан-Николя по достижении восемнадцати лет были призваны на военную службу. Один из них стал кавалерийским капралом, а другой уже дослужился до сержанта. Еще я рассказал о своей учебе в университете, об экзаменах, о моих мелких и крупных успехах и о том, какое блестящее будущее ожидает профессора с годовым окладом в три тысячи франков. Не знаю, насколько заинтересовал их мой рассказ, но сам я, то и дело подливая вино в свой стакан, получал от него огромное удовольствие. Миссис Саймонс больше не говорила со мной о браке, и я был очень этому рад. Мне казалось, что лучше молчать, чем впустую сотрясать воздух, ведь мы так мало были знакомы. День пролетел, как один час, но это был час истинного счастья. Следующий день показался миссис Саймонс слишком длинным, зато я желал лишь одного: чтобы солнце остановило свой бег. Я принялся обучать Мэри-Энн началам ботаники. Ах, сударь, мир и представить себе не может, как много нежных и тонких чувств заключено в одном единственном уроке ботаники!

Наконец наступила среда, и рано утром в лагере появился монах. Этот достойный, в сущности говоря, человек встал ни свет ни заря, чтобы в своем кармане принести нам свободу. Он передал Королю послание от директора банка, и вручил миссис Саймонс письмо от ее брата. Ознакомившись с посланием, Хаджи-Ставрос сказал миссис Саймонс:

— Вы и ваша дочь свободны, сударыня. Я надеюсь, что у вас останутся достаточно приятные воспоминания об этих скалах. Мы предоставили вам все, чем сами богаты, и если стол и постель оказались не достойны вас, то лишь по причине сложившихся обстоятельств. Сегодня утром я был не в духе и прошу вас об этом забыть. Надо уметь прощать побежденных генералов. Осмелюсь предложить мадемуазель небольшой подарок. Я прошу ее принять этот древний перстень, который легко можно уменьшить до размера ее пальчика. Перстень не был украден. Я купил его у одного купца в Нафилионе²². Мадемуазель будет показывать его в Англии и рассказывать, как она проводила время в гостях у Короля гор.

Я добросовестно перевел эту краткую речь и собственноручно надел кольцо Короля на палец Мэри-Энн.

— А что я смогу унести в память о вас? — спросил я у добрейшего Хаджи-Ставроса.

— Вы, любезный? А вы остаетесь здесь. За вас выкуп не заплачен.

Я повернулся к миссис Саймонс, и она протянула мне письмо, в котором было написано следующее:

«Дорогая сестра,

все проверив и получив расписку, я заплатил четыре тысячи фунтов стерлингов. Остальные шестьсот фунтов стерлингов я не смог заплатить, потому что расписка выдана не на ваше имя и возмещение этих средств невозможно. В ожидании вашего возвращения остаюсь вашим любящим братом,

Эдвард Шарпер».

Я слишком хорошо уговорил Хаджи-Ставроса. Он, как культурный администратор, выдал не одну, а две расписки!

Миссис Саймонс прошептала мне на ухо:

— Вы, кажется, расстроены. Не надо делать такое лицо. Покажите всем, что вы мужчина, а не мокрая курица. Самое главное сделано. Я и моя дочь спасены и нам это ничего не стоило. Ну а за вас я спокойна, вы сумеете спастись. Ваш первый план не имел смысла, когда речь шла о спасении двух женщин, теперь же он великолепно подойдет для вашего спасения. Когда вы планируете нанести нам визит?

Я сердечно поблагодарил ее. Она предоставила мне прекрасную возможность продемонстрировать мои лучшие качества и, совершив подвиг, заслужить уважение Мэри-Энн.

— Да, сударыня, — сказал я ей, — вы можете рассчитывать на меня. Я выйду отсюда возмужавшим, и даже хорошо, что мне предстоит опасное дело. Я рад, что за меня не заплатили выкуп, и благодарен вашему брату за все, что он сделал для меня. Вы увидите, как умеют немцы выходить из опасной ситуации. Скоро вы услышите обо мне!

— Выбравшись отсюда, не забудьте нанести нам визит.

— О, сударыня!

— А теперь скажите Ставросу, чтобы он дал нам в провожатые пять или шесть своих бандитов.

— Господи, да зачем они вам?

— Чтобы было кому защитить нас от жандармов!

В разгар прощания на нас внезапно обрушился едкий чесночный запах, от которого я чуть не задохнулся. Оказалось, что пришла прощаться горничная миссис Саймонс, мечтавшая хоть что-то получить от щедрот своей госпожи. Неудобств от этой особы было больше, чем пользы, и по этой причине от ее услуг отказались еще два дня назад. Тем не менее миссис Саймонс выразила сожаление по поводу того, что она не в состоянии расплатиться со служанкой и попросила, чтобы я рассказал Королю, как у нее отняли все деньги. Однако на Хаджи-Ставроса эта история не произвела никакого впечатления. Он лишь пожал плечами и выдавил сквозь зубы: «Этот Периклес!.. Плохое воспитание… город… королевский двор… Я должен был раньше догадаться…» Помолчав, он добавил: «Скажите этим дамам, чтобы они ни о чем не беспокоились. Я дал им служанку, я ей и заплачу. А еще скажите,

что, если им надо немного денег, чтобы вернуться в город, то мой кошелек в их распоряжении. Их проводят до подножия горы, хоть им и не грозит никакая опасность. Жандармы не так опасны, как часто думают. В Кастии их покормят завтраком и дадут лошадей. Все предусмотрено и за все заплачено. Как вы полагаете, пожмут они мне на прощанье руку в знак примирения?»

Миссис Саймонс заупрямилась, зато ее дочь решительно протянула руку старому паликару. Она сказала ему по-английски с лукавой, но милой улыбкой: «Любезный господин, вы очень необычный человек и к тому же оказали нам большую честь. Только теперь клефтами стали мы, а вы стали жертвой».

В ответ на эти слова Король доверчиво ответил: «Спасибо, мадемуазель, вы слишком добры».

Чудесная ручка Мэри-Энн выгорела на солнце, словно штука розового сатина, провалявшаяся все три летних месяца на полке. Однако я с большой, поверьте, охотой припал к ней губами, после чего поцеловал суровую пясть миссис Саймонс. Пожилая дама, отойдя на несколько шагов, крикнула мне: «Держитесь, сударь!» Мэри-Энн ничего не сказала, но бросила на меня такой взгляд, от которого взбодрилась бы целая армия. Подобные взгляды действуют не хуже пламенных воззваний.

После того как последний сопровождающий пропал из виду, Хаджи-Ставрос отвел меня в сторону и сказал:

— Ну что? Вы допустили какую-то неловкость?

— Увы, да! Если говорить о нас, то нам ловкости не хватило.

— В итоге за вас выкуп не заплачен. Будет ли он вообще заплачен? Я на это надеюсь. Англичанки были с вами очень милы.

— Не беспокойтесь, через три дня я уже буду далеко отсюда.

Я поцеловал суровую пясть миссис Саймонс

— Тем лучше! Вы ведь знаете, мне очень нужны деньги. Потери, которые мы понесли, сильно подорвали наш бюджет. Необходимо пополнить личный состав и имущество.

— Вам ли жаловаться? Вы одним махом получили сто тысяч франков.

— Нет, только девяносто тысяч. Монах уже успел забрать десятину. Из этой суммы, которая вам кажется громадной, на мою долю останется только двадцать тысяч франков. Нам предстоят очень большие расходы. А тут еще на собрании акционеров поставили вопрос об открытии пансиона для инвалидов. Не хватало только открыть пансион для вдов, сирот и других жертв разбойничьих нападений! Болезни и перестрелки каждый год уносят у нас до тридцати человек. Видите, чего нам стоит наша работа. В общем, сударь, я с трудом покрываю затраты, хотя из кожи вон лезу.

— Вам когда-нибудь приходилось нести убытки?

— Лишь один раз в жизни. Однажды я получил на банковский счет нашего общества пятьдесят тысяч франков, и одновременно один из моих секретарей, которого я потом повесил, сбежал с нашей кассой, где была такая же сумма. Виноват был я и мне пришлось компенсировать эту потерю. Из тех денег, что пришли в банк, моя доля составляла семь тысяч. Так я потерял сорок три тысячи франков. Но укравший их негодяй дорого за это заплатил. Я велел его казнить так, как это делается в Персии. Перед повешением у него один за другим выдрали все зубы, а потом молотком забили ему в череп… В назидание другим, вы меня понимаете? Я не злодей, но я не терплю, когда мне причиняют зло.

Я слушал его и радовался, что этот совсем не злой паликар уже потерял девяносто тысяч франков и потеряет еще больше, когда мой череп и мои зубы окажутся в недосягаемости для него и его подручных. Он взял меня под руку и по-свойски сказал:

— Как вы собираетесь проводить время до отъезда? Дамы уехали, и ваш дом теперь покажется вам слишком большим. Не

желаете ли полистать афинские газеты, которые привез монах? Сам я газет почти никогда не читаю. Мне точно известно, чего стоят газетные статьи, потому что я плачу их авторам. Вот, взгляните, что он привез — «Официальная газета», «Надежда», «Паликар», «Карикатура», и каждая из них что-нибудь пишет о нас. Бедные подписчики! На этом я вас оставлю. Если обнаружите что-нибудь забавное, сообщите мне.

Газета «Надежда» издавалась на французском языке. Свою задачу она видела в том, чтобы пускать пыль в глаза Европе. В газете была помещена большая статья, в которой опровергались слухи о разгуле бандитизма в стране. В ней остроумно высмеивались наивные путешественники, которые принимают за бандита каждого оборванного крестьянина, в каждом облачке пыли видят бандитскую шайку, да еще и просят пощады у любого куста, за который невзначай зацепились рукавом. Этот правдивый листок восхвалял безопасность греческих дорог, восхищался бескорыстием местных жителей и превозносил гостеприимство, которым славятся горы греческого королевства.

Газета «Паликар», издававшаяся друзьями Хаджи-Ставроса, печатала красочные биографии своего кумира. В них Короля называли Тезеем нового времени, славили его как непобедимого героя, снискавшего глубокое уважение народа, и восхваляли за правильно проведенную операцию

у Сунионских скал. Газета утверждала, что его погубило бездействие соратников, в результате чего он почувствовал отвращение к изжившей себя профессии и покончил с разбойничьим промыслом. Теперь он, якобы, покинул греческую землю и переселился в Европу, где живет, как вельможа, и пользуется своим состоянием, заработанным тяжким трудом. Отныне вы можете безбоязненно ходить и даже бегать по полям и горам. Банкирам и купцам, грекам и иностранцам больше некого бояться. Король гор по примеру Карла V отрекся от престола на пике своего могущества.

А вот, что я прочитал в «Официальной газете»:

«В воскресенье третьего мая в пять часов вечера банда Хаджи-Ставроса, которого еще называют Король гор, напала на конвой, сопровождавший армейскую кассу с двадцатью тысячами франков. Бандиты численностью от трехсот до четырехсот человек атаковали конвой с невероятной яростью. Однако две роты 2-го батальона 4-го полка под командованием отважного майора Николаидеса оказали им героическое сопротивление. В результате штыковой атаки захватчики были отброшены, оставив на поле боя десятки убитых. По имеющимся сведениям, сам Хаджи-Ставрос тяжело ранен. Наши потери крайне незначительны.

В тот же день и в то же время в десяти лье от вышеуказанного места сражения доблестные королевские войска одержали еще одну победу. На вершине Парнаса в четырех стадиях от деревни Кастия 2-я рота 1-го батальона жандармерии разгромила банду Хаджи-Ставроса. Как указывается в рапорте отважного капитана Периклеса, по Королю был нанесен мощный удар. К сожалению, роте пришлось дорого заплатить за этот успех. Бандиты, укрывшиеся в скалах и кустах, убили и тяжело ранили десять жандармов. На поле боя пал смертью храбрых молодой подающий надежды офицер господин Спиро, выпускник училища в Эвелпидесе. Единственным утешением на фоне этой трагедии служит тот факт, что победа, как обычно, была на стороне сил закона».

Газета «Карикатура» поместила плохо выполненную литографию, на которой я тем не менее узнал лица капитана Периклеса и Короля гор. Крестник и крестный сжимали друг друга в жарких объятиях. Под изображением художник поместил такое пояснение:

«ВОТ КАК ОНИ ДЕРУТСЯ!

Мне, как и многим другим, стали известны обстоятельства недавних событий, которые держит в секрете господин Периклес. Очень скоро его секрет станет секретом Полишинеля».

Я сложил газеты и пока дожидался возвращения Короля думал о том совете, который дала мне перед расставанием миссис Саймонс. Я решил, что в глазах Мэри-Энн я буду выглядеть настоящим героем, если сумею самостоятельно вырваться на свободу. Следовательно, из тюрьмы я должен сбежать, проявив чудеса отваги, а не хитрость школяра. В таком случае, оказавшись на свободе, я уже на следующий день стану популярен, как герой романа, и мною будут восхищаться все девушки Европы. Что же касается Мэри-Энн, то она, вне всякого сомнения, мгновенно влюбится в меня, когда я, живой и здоровый, предстану перед ней после столь опасного побега. Однако нельзя забывать, что и риск, связанный с этим непростым делом, чрезвычайно велик. А что, если я сломаю руку или ногу? Какими глазами посмотрит Мэри-Энн на хромого или однорукого героя? К тому же круглые сутки я буду находиться под строгой охраной. Каким бы хитроумным ни оказался мой план побега, осуществить его я смогу, только убив охранника. Убить человека не так-то просто, даже для доктора наук. На словах это легко, особенно когда говоришь об этом любимой женщине. Но после отъезда Мэри-Энн мозги у меня встали на место. Добыть оружие уже не казалось мне легким делом, а воспользоваться им и вовсе представлялось невыполнимой задачей. Удар кинжалом — это своего рода хирургическая операция, при мысли о которой у каждого приличного человека идут мурашки по коже. Вот вы, сударь, что думаете по этому поводу? Лично мне в тот момент казалось, что моя будущая теща слишком легкомысленно поступила по отношению к своему предполагаемому зятю. Ей ведь ничего не стоило отдать за меня пятнадцать тысяч франков, которые впоследствии она могла бы вычесть из приданного Мэри-Энн. В день свадьбы пятнадцать тысяч франков показались бы сущим пустяком. Однако в нынешнем положении, когда мне предстояло убить человека и спуститься на несколько сот метров вниз по лестнице, в которой забыли сделать ступеньки, эта сумма выглядела огромной. В итоге я стал проклинать миссис Саймонс и делал это от всего сердца точно так же, как во всех цивилизованных странах зятья проклинают своих тещ. Проклятья лились из меня столь бурным потоком, что некоторые из них я даже переадресовал моему любезному другу Джону Харрису, бросившему меня на произвол судьбы. Окажись я на его месте, а он на моем, я не сидел бы целую неделю сложа руки. У меня не было претензий ни к молодому Лобстеру, ни к Джакомо, этому быку в человеческом обличье, ни к легендарному эгоисту господину Мерине. Эгоистам вообще легко прощать предательство, потому что никто на них никогда не рассчитывает. Но ведь Харрис однажды рисковал жизнью, пытаясь спасти в Бостоне какую-то старую негритянку! А я чем хуже? Хоть мне и чужды аристократические предрассудки, но тем не менее я считаю, что стою по меньшей мере двух, а то и трех таких негритянок.

В разгар моих размышлений вернулся Хаджи-Ставрос и с ходу сделал мне предложение, которое, по существу, содержало в себе готовый план побега, только более простой и менее опасный. Для его осуществления требовались только крепкие ноги, которые у меня, слава Богу, были в наличии. Король появился внезапно и застал меня за весьма постыдным занятием: я зевал, словно жалкий загнанный зверек.

— Вы, я смотрю, скучаете, — сказал он мне. — Это все из-за чтения. Вот я не могу открыть книгу без риска вывихнуть себе челюсть. Приятно видеть, что доктора подвержены той же опасности, что и простые люди вроде меня. Но почему вы так бездарно

проводите оставшееся время? Вы ведь явились сюда, чтобы собирать горные растения. Что-то не похоже, чтобы ваша коробка сильно пополнилась за последние дни. Хотите, я отправлю вас на прогулку в сопровождении двух моих помощников? Я слишком добрый владыка, чтобы отказать вам в столь небольшой милости. В этом мире каждый должен заниматься своими делами. Ваше дело травы, мое дело деньги. Когда вернетесь, скажете тем, кто вас послал: «Вот травы, собранные в королевстве Хаджи-Ставроса!» Если найдете какую-нибудь красивую и интересную травку, о которой слыхом не слыхивали в вашей стране, то назовите ее в мою честь Королева гор.

«В самом деле, — подумал я. — Когда я окажусь в компании двух бандитов в одном лье отсюда, так ли трудно будет выиграть у них забег? В любом случае опасность удвоит мои силы. Лучше бегает тот, кому необходимо бежать быстрее. Почему, спрашивается, заяц считается самым быстрым животным? Потому что ему больше других угрожает опасность».

Я принял предложение Короля, и он немедленно приставил к моей персоне двух охранников. Хаджи-Ставрос не стал давать им подробные указания. Он лишь кратко их предупредил:

— Этот милорд стоит пятнадцать тысяч франков. Если вы его потеряете, то вам придется либо возместить ущерб, либо оказаться на его месте.

Мои стражи нисколько не были похожи на инвалидов. У них не было ни ран, ни контузий, ни каких-либо видимых повреждений. Зато они были прекрасными ходоками, а на то, что им жмет обувь не стоило и надеяться, поскольку обуты они были в широкие мокасины, из которых торчали их грязные пятки. Быстро оглядев провожатых, я с сожалением отметил, что каждый из них был вооружен пистолетом, длинным, как детское ружье. Однако

из-за этого не стоило впадать в отчаяние. Пожив в обществе бандитов, я привык к свисту пуль. Посему, закинув за спину коробку, я отправился в путь.

— Желаю хорошо провести время! — крикнул вдогонку Король.

— Прощайте, сир!

— Ну нет! До свидания!

Я повел моих попутчиков в направлении Афин, решив, что с паршивой овцы хоть шерсти клок. Они не возражали и позволили мне идти в любую сторону. Оказалось, что бандиты гораздо лучше воспитаны, чем четыре жандарма Пери-клеса. Они предоставили мне полную свободу действий. Во всяком случае при каждом моем шаге их локти не впивались мне в бока. Мой пример вдохновил стражников, и они принялись собирать к ужину какие-то травы. А на меня напала жажда деятельности, и я, не разбирая, стал рвать все, что попадалось под руку, следя лишь за тем, чтобы не перегрузить коробку, которая и без того была весьма тяжелой. Забег с такой ношей вполне мог бы обернуться моим проигрышем. Однажды мне довелось присутствовать на скачках, и там я заметил, что один из жокеев постоянно проигрывал из-за того, что был тяжелее своих соперников на пять килограммов. Я делал вид, что не отрываю глаз от земли, хотя на самом деле моя голова была занята мыслями иного рода. В подобных обстоятельствах неиз-

Я делал вид, что не отрываю глаз от земли

бежно забываешь, что ты ботаник и помнишь лишь о том, что ты пленник. Думаю, что и Пелиссон не стал бы столь тщательно изучать в своей камере пауков, будь у него при себе хоть какая-нибудь железка, пригодная, чтобы распилить решетку²³. Возможно, в тот день мне и вправду попадались неизвестные науке растения, способные навеки прославить имя натуралиста, но меня они интересовали не больше, чем сорная трава. Наверняка я не раз прошел мимо великолепных экземпляров Boryana variabilis, весивших вместе с корнями не менее полуфунта, но даже не взглянул в их сторону. Все мое внимание было сосредоточено на видневшихся вдали Афинах и на неотступно следовавших за мной бандитах. Я постоянно следил за их глазами в надежде, что какой-то курьез отвлечет их вни-

мание, но у каждого из них один глаз всегда был повернут в мою сторону, даже когда оба собирали свой салат или следили за полетом стервятников.

Наконец я придумал, чем их занять. В какой-то момент мы ступили на узкую тропинку, которая со всей очевидностью шла в направлении Афин. Я заметил слева от себя пучок жерновцов метельчатых, который волею Провидения вырос на вершине скалы. Сделав вид, что мне абсолютно необходимо завладеть этим сокровищем, я стал с большим трудом карабкаться по крутому откосу. При этом я так пыхтел, что один из охранников проникся ко мне жалостью и предложил подсадить меня. На такое я даже не рассчитывал. Поблагодарив его за готовность прийти мне на помощь, я взгромоздился ему на плечи и так сильно прошелся по ним своими подбитыми гвоздями подошвами, что несчастный взвыл от боли и сбросил меня на землю. Его товарищ, с интересом следивший за нашими акробатическими упражнениями, сказал ему: «Погоди, я встану на тебя вместо милорда. В моих ботинках нет гвоздей». Сказано — сделано. Он встал на плечи товарища, схватил растение за стебель, с трудом вырвал его и испустил крик отчаяния.

Но его крик запоздал. Я уже бежал без оглядки, а благодаря их оцепенению смог выиграть еще несколько секунд. Однако они не стали терять время на взаимные обвине-

Я бежал изо всех сил

ния, и вскоре я услышал за собой звуки погони. Я тут же удвоил скорость. Дорога была красивая, ровная, гладкая, словно специально сделанная для меня. Мы сбегали вниз по крутому склону. Я бежал изо всех сил, прижав руки к бокам, не обращая внимание на камни, летевшие у меня из-под ног, и не замечая, куда ставлю ногу. Казалось, что земля сама движется подо мной, а скалы и кусты по обе стороны дороги бегут в обратном направлении. Я был легким, стремительным, мое тело стало невесомым, и вдобавок ко всему у меня выросли

крылья. Но звук, производимый четырьмя резвыми ногами, действовал мне на нервы. Внезапно они остановились, и все звуки разом стихли. Неужели у них кончились силы, и они прекратили преследование? Вдруг в десяти шагах от меня возникло облачко пыли, а чуть подальше на серой скале появилось белое пятно, и до моих ушей долетел звук двух одновременно сделанных выстрелов. Это бандиты разрядили в меня пистолеты. Я подвергся обстрелу, но продолжал бежать. Затем преследование продолжилось. Я услышал голоса бандитов. Они, задыхаясь, кричали мне: «Стой! Стой!» Но я не остановился. Тем временем я сбился с дороги, тропинка исчезла, и я перестал понимать, куда бегу. Внезапно на моем пути возникла канава, широкая, как небольшая речка. Но я уже так разогнался, что не успел оценить ее ширину. Пришлось прыгать, и в прыжке я понял, что спасен. Но тут у меня лопнули подтяжки, и я понял, что пропал!

Вот вы смеетесь! Хотелось бы посмотреть, сударь, как бежали бы вы без подтяжек, придерживая на бегу штаны! Уже через пять минут я был схвачен. Бандиты совместными усилиями надели на меня наручники, опутали ноги веревками и, подгоняя палками, погнали в лагерь.

Король встретил меня так, словно я был банкротом и задолжал ему пятнадцать тысяч франков.

— Сударь, — сказал он мне, — я был о вас другого мнения. Я решил, что вы приличный человек, но я ошибся. Никогда бы не подумал, что вы способны на такой посту-

пок. А ведь я так хорошо к вам относился. Пусть вас не удивляет, что отныне по отношению к вам будут приняты самые строгие меры. Вы сами меня к этому вынудили. Вы не сможете покинуть свою комнату впредь до особых распоряжений. Стеречь вас будет один из моих офицеров.

Имейте в виду, что это лишь предупредительная мера. Если такое повторится, то вас будет ждать более суровое наказание. Василий, тебе я поручаю охранять этого господина.

Василий с обычной вежливостью поприветствовал меня.

«Ах, подонок, — подумал я, — ведь это ты кидаешь в огонь маленьких детей! Это ты хватал за талию Мэри-Энн. Это ты пытался ударить меня кинжалом, когда праздновали Вознесение. Ну что ж, лучше уж ты, чем кто-нибудь другой».

Не буду рассказывать о тех трех днях, что я провел в компании Василия. Этот тип до того мне наскучил, что врагу не пожелаешь. При этом он не желал мне зла и относился ко мне с некоторой симпатией. Я даже подумал, что, будь я его личным пленником, он отпустил бы меня без всякого выкупа. Мое лицо сразу ему понравилось. Я напоминал ему младшего брата, приговоренного к смерти судом присяжных. Но эти проявления дружеских чувств действовали на меня хуже любых издевательств. Еще до восхода солнца он желал мне доброго утра, а на сон грядущий желал всяческих благ, список которых был нескончаем. Когда я крепко спал, он будил меня, чтобы поинтересовать-

ся, хорошо ли я укрыт. За столом он прислуживал лучше любого слуги, а за десертом рассказывал разные истории или просил меня что-нибудь ему рассказать. А еще он непрерывно пожимал мне руку своей клешней! На все эти проявления доброй воли я отвечал бешеным сопротивлением. Я не собирался включать убийцу детей в список своих друзей и категорически не хотел пожимать руку человеку, которого собирался убить. Моя совесть ничего не имела против его убийства, которое я расценивал, как акт необходимой обороны, но мне не хотелось убивать его исподтишка, и своим враждебным поведением я хотел заставить его быть настороже. Отвергая любые проявление симпатий и дружеского внимания, я постоянно ожидал удобного случая, чтобы сбежать. Но мой новоявленный друг проявлял такую бдительность, какой позавидовал бы самый заклятый враг. Стоило мне склониться над водопадом, чтобы зафиксировать в памяти особенности рельефа, Василий тут же с материнской заботой прерывал мои наблюдения. «Осторожно, — говорил он, оттаскивая меня за ноги, — если ты, не дай Бог, упадешь, я буду горевать всю жизнь». Когда ночью я потихоньку пытался встать, он сразу вскакивал и спрашивал, чем мне помочь, Мир еще не видел такого бдительного негодяя. Он круглые сутки крутился вокруг меня, словно белка в колесе.

Но больше всего я впадал в отчаяние из-за демонстраций бесконечного доверия к моей персоне. Однажды

я попросил разрешение посмотреть его оружие. Он сам вложил мне в руку свой кинжал. Это был русский кинжал из дамасской стали, изготовленный в Туле. Я вытащил его из ножен, проверил пальцем, хорошо ли он заточен, и направил прямо ему в грудь, целясь между четвертым и пятым ребром. Он с улыбкой сказал: «Сильно не дави, ты меня убьешь». Надави я чуть сильнее, и возмездие могло бы свершиться, но неведомая сила удержала мою руку. Достоин сожаления тот факт, что честному человеку нелегко заставить себя отправить на тот свет убийцу притом, что убийце не составит труда прикончить того же самого честного человека. Я вернул палачу его кинжал. Василий протянул мне пистолет, но я отказался его брать, сказав, что полностью удовлетворил свое любопытство. Он взвел курок, показал мне спусковой крючок, поднес ствол к голове и сказал: «Раз! И ты лишишься охранника».

Лишиться охранника! Черт побери, именно это я и хотел! Но представившийся случай был слишком хорош, и именно из-за этого меня сковал предательский страх. Если бы в такой момент я убил Василия, то не смог бы вынести его последнего взгляда. Было бы лучше убить его ночью. К несчастью, он не стал прятать оружие и демонстративно выложил его между нашими постелями.

Наконец я придумал, как сбежать, не разбудив его и не перерезав ему горло. Эта мысль пришла мне в голову в воскресенье 11 мая в шесть часов вечера. В тот день, когда праздновали Вознесение, я заметил, что Василий плохо переносит выпивку. Вспомнив об этом, я предложил ему

вместе поужинать. Такое проявление дружеских чувств вскружило ему голову, а все остальное сделало смоляное вино. С тех пор, как я утратил доверие Хаджи-Ставроса, он не удостаивал меня своими визитами, хотя и вел себя, как истинно благородный хозяин: кормили меня лучше, чем его самого, и если бы я захотел, то мог бы зараз выпить бурдюк вина и бочку ракии. Василий, приглашенный на великолепный пир, поначалу держался с трогательным смирением. Он уселся в трех футах от стола, словно крестьянин, приглашенный к своему властелину. Однако благодаря вину эта дистанция постепенно сокращалась. В восемь часов вечера мой охранник взялся рассказывать мне об особенностях своего характера. В девять часов он уже еле шевелил языком, но продолжал что-то бормотать по поводу приключений в молодые годы и даже пытался рассказать о своих подвигах, от которых у любого следователя волосы встали бы дыбом. В десять часов он впал в человеколюбие, и его стальное сердце растворилось в ракии, подобно растворенной в уксусе жемчужине Клеопатры. Он поклялся, что пошел в бандиты из любви к человечеству, преследуя цель сколотить за десять лет состояние, чтобы построить на эти деньги больницу, а затем удалиться в монастырь на горе Афон. Он пообещал

не забывать меня в своих молитвах. Я воспользовался его добрыми намерениями и влил в него огромный стакан ракии. С тем же успехом я мог бы предложить ему выпить горящую смолу: к тому времени он так сильно возлюбил меня, что уже ни в чем не мог мне отказать. Вскоре Василий умолк. Голова его принялась раскачиваться с регулярностью маятника справа налево и слева направо. Он протянул мне руку, наткнулся на остаток жаркого, сердечно его пожал, свалился навзничь и погрузился в сон, напоминая своим видом египетского Сфинкса, разбудить которого не смогли даже французские пушки.

Теперь все зависело от быстроты моих действий. Каждая минута была на вес золота. Я взял его пистолет и выбросил в овраг. Затем я взял кинжал и едва не отправил его вслед за пистолетом, но вовремя одумался, поняв, что с его помощью мне будет легче нарезать куски дерна. Мои замечательные часы показывали одиннадцать часов. Нашу трапезу освещали два очага, в которых горели куски дерева, пропитанные смолой. Я затушил их из опасения, что свет привлечет внимание Короля. Погода была самая подходящая. Луны не было и в помине, зато звезд — видимо-невидимо. Куча нарезанного лентами дерна лежала в стороне, напоминая рулон драпа. В течение часа были готовы все материалы, необходимые для побега. Подтаскивая их к роднику, я случайно задел ногой Василия. Он тяжело приподнялся и по обыкновению спросил, не нужно ли мне чего. Я бросил на землю все, что держал в руках, присел рядом с ним и попро-

сил выпить за мое здоровье еще один стакан. «Правильно, — сказал он, — меня как раз мучит жажда». Я налил ему полную чашу ракии. Он выпил половину, вылил остальное на грудь, попытался встать, упал лицом вниз, раскинул руки и больше не шевелился. Я кинулся к плотине и при всей своей неопытности умудрился за сорок пять минут полностью перекрыть низвергавшийся из чаши родника поток. Шум водопада сменился звенящей тишиной. И тут меня охватил страх. Я подумал, что, скорее всего, Король, как все старики, спит очень чутко, и тишина запросто может его разбудить. Мысли в моей голове окончательно спутались, но я все же вспомнил одну сцену из «Севильского цирюльника», в которой Бартоло проснулся, как только перестало звучать пианино. Я проскользнул к лестнице и внимательно оглядел кабинет Хаджи-Ставроса. Король и его ординарец мирно спали. Я приблизился к его ели и напряг слух. Все было спокойно. Тогда я пошел назад к своей плотине, прошлепал по луже, уже доходившей мне до щиколоток, и заглянул в пропасть.

Склон горы отбрасывал тусклые блики. Кое-где я заметил несколько впадин, в которых застоялась вода. Я вернулся в палатку, взял висевшую над постелью коробку и забросил ее за плечи. Затем прошел мимо нашего обеденного стола и забрал четверть буханки хлеба и кусок мяса. Всю провизию я запихал в коробку в надежде, что утром смогу ею позавтракать. Изготовленная мною плотина пока еще сдерживала напор воды, а ветер, как мне казалось, должен был уже подсушить спуск с горы. Время между тем приближалось к двум часам. Я подумал, что было бы неплохо на всякий случай захватить с собой кинжал Василия. Но он лежал на дне чаши родника, и я не стал терять время на его поиски. Я снял ботинки, связал их шнурками и повесил на ремни заплечной коробки. Наконец, оценив взглядом результаты своих трудов, вспомнив об отчем доме и послав воздушный поцелуй Афинам и Мэри-Энн, я перекинул ногу через парапет, ухватился двумя руками за нависавший над пропастью куст и, уповая на Господа, отправился в путь.

Все оказалось гораздо труднее, чем я предполагал. Скала полностью не просохла, и от прикосновения к ее сырой поверхности возникало ощущение, что я трогаю змею. Я неверно оценил расстояние и оказалось, что точки опоры встречаются гораздо реже, чем я предполагал. Два раза я слишком сильно забрал влево, в результате чего мне пришлось возвращаться, преодолевая невероятные трудности. Порой меня покидала надежда, и тогда продолжить движение удавалось только усилием воли. В какой-то момент я оступился, приняв тень от отрога скалы за выступ, и упал с высоты пятнадцати или двадцати футов, ободрав руки и все тело о склон горы. Спас меня корень смоковницы, зацепившийся за рукав моего пальто. Его след виден до сих пор. Через несколько метров птица, прятавшаяся в какой-то норе, так стремительно выпорхнула у меня из-под ног, что от страха я чуть не упал навзничь. После этого я пошел на четвереньках, опираясь преимущественно на руки, обдирая их в кровь и чувствуя, как дрожат все сухожилия. Пальцы я уже не ощущал, до того сильно они кровили. Возможно, я не чувствовал бы себя таким обессиленным, если бы мог точно оценить остаток пути, но едва я оглядывался назад, как начинала кружиться голова и казалось, что я лечу в пропасть. Чтобы сохранить остатки силы духа, приходилось постоянно

В какой-то момент я оступился

себя взбадривать, громко произнося сквозь сжатые зубы короткие энергичные фразы: «Еще один шаг за отца! Еще один за Мэри-Энн! А вот этот шаг за погибель бандитов! А этот за бешенство Хаджи-Ставроса!»

Наконец мои ноги коснулись более или менее широкой площадки. Мне даже показалось, что цвет почвы несколько изменился. Тогда я сел и осторожно повернул голову. До протекавшего внизу ручья оставалось не более десяти шагов. Значит, я пробрался через красные скалы! На этой ровной поверхности, покрытой мелкими ямками с застоявшейся водой, мне удалось перевести дух и немного отдохнуть. Я посмотрел на часы: половина третьего ночи. Все путешествие заняло тридцать минут, хотя мне показалось, что оно длилось три ночи подряд. Я ощупал руки и ноги, чтобы убедиться, что все на месте. Отправляясь в подобную экспедицию, никогда не знаешь, в каком виде доберешься до цели. Мне повезло, я отделался несколькими ушибами и ссадинами. Больше всего пострадало мое пальто. Я взглянул наверх, но не для того, чтобы возблагодарить Небо, а чтобы убедиться, что в моем прежнем жилище все спокойно. Было слышно лишь, как капает вода, сочившаяся сквозь воздвигнутую из дерна плотину. Пока все шло нормально. Мои тылы были в полном порядке, а впереди меня ждали Афины. Прощай, Король гор!

Но не успел я спрыгнуть на дно оврага, как передо мной выросло некое белесое существо, после чего раздался такой яростный лай, какого я еще ни разу не слышал в этих горах, тем более в такое время суток. Увы, сударь! Я предусмотрел все, кроме собак моего доброго хозяина. Эти враги рода человеческого сутками напролет бродили вокруг лагеря, и один из них меня учуял. Мне трудно описать всю злость и ненависть, охватившие меня в тот момент. Сейчас мне кажется, что невозможно до такой степени ненавидеть неразумное существо, а тогда я предпочел бы встретить на

своем пути волка, тигра или белого медведя. Эти благородные животные просто съели бы меня, но не стали бы выдавать врагу. Дикие звери охотятся, руководствуясь собственными потребностями, но как прикажете относиться к гнусному псу, который вознамерился не только разорвать меня на куски, но еще и наделать как можно больше шума, чтобы выслужиться перед Хаджи-Ставросом? Я осыпал его проклятьями, заклеймил последними словами, но все было напрасно: его лай заглушал мой голос. Тогда я сменил тон, перешел на ласковые речи и обратился к псу по-гречески, на языке его предков. Но на все мои слова у него был один ответ, от которого сотрясались горы. Тогда я замолчал, и это оказалось хорошей идеей. Пес тоже умолк. Я улегся прямо в лужу, и пес, что-то ворча сквозь зубы, вслед за мной вытянулся у подножия скалы. Я притворился, что сплю. Пес понаблюдал за мной и тоже заснул. Я неслышно проскользнул к ручью. Пес одним рывком вскочил, и я едва успел запрыгнуть на уступ в скале. Но моя шапка осталась во вражеских руках, точнее сказать, в зубах, и мгновение спустя она превратилась в нечто среднее между тестом, кашей и мармеладом. Бедная моя шапка! Я горько сожалел о ней, пытаясь представить себя на ее месте. Если бы со свалившейся на меня проблемой можно было покончить ценой нескольких укусов, я бы отдал псу все, что ему причиталось по праву. Но от таких монстров невозможно отделаться укусами: людей они не кусают, а съедают!

Тут я понял, что пес, скорее всего, голоден и если я придумаю, чем его соблазнить, то он все равно покусает меня, но есть не станет. Пришлось пожертвовать имевшейся у меня едой, сожалея лишь о том, что ее не было в сто раз больше. Я бросил ему половину своего хлеба, и хлеб мгновенно исчез, словно рухнул в пучину или, скорее, как крохотный камушек, свалился на дно колодца. Разглядывая жалкие остатки взятой с собой провизии, я неожиданно обнаружил на дне коробки маленький белый пакетик, который сразу навел меня на мысль. В пакетике хранился запас мышьяка, который я использовал при изготовлении чучел птиц, но ни один закон не запрещал мне применить несколько граммов мышьяка для изготовления собачьего чучела. Тем временем у моего собеседника проснулся аппетит, и он мечтал лишь о том, чтобы продолжить трапезу. «Погоди, — сказал я ему, — сейчас я угощу тебя блюдом, приготовленным по моему рецепту!..» В пакетике было тридцать пять граммов симпатичного блестящего порошка. Я высыпал граммов пять-шесть в ямку с водой, а остаток убрал в карман. Затем я подождал, пока мышьяк полностью растворится в воде, и окунул в ямку кусок хлеба, который сразу, как губка, впитал всю воду. Пес жадно набросился на хлеб и разом проглотил свою смерть.

Ну почему я не запасся небольшим количеством стрихнина или другого яда, действующего сильнее мышьяка? Было уже три часа, а действие мышьяка все не наступало. Прошло три часа, и тут мой пес страшно завыл, но мне это ничего не дало: лай или вой, яростное рычание, как и вопли ужаса шли в одном и том же направлении, то есть прямо в уши Хаджи-Ставроса. Но вскоре животное стало биться в страшных судорогах, из его пасти пошла пена, пса начало рвать, и при этом он предпринимал отчаянные усилия, чтобы исторгнуть из себя раздирающий внутренности яд. Я наслаждался этим зрелищем, испытывая

Он предпринимал отчаянные усилия

неземное блаженство. Спасти меня могла только смерть врага, но смерть явно не спешила. Я подумал, что боль могла бы сломить его, и тогда он оставит меня в покое, но пес только больше озлобился. Он стал разевать слюнявую кроваво-красную пасть, словно упрекал меня за мой подарок и давал знать, что не умрет, не отомстив за себя. Я бросил ему носовой платок, и он разодрал его с тем же ожесточением, что и мою шапку. Тем временем небо стало светлеть, и мне уже казалось, что я напрасно совершил это убийство. Максимум через час бандиты кинутся за мной в погоню. Я задрал голову и взглянул на ту проклятую комнату, которую я покинул, как мне казалось, навсегда, и в которую из-за этого паршивого пса я буду вынужден вернуться. В ту же секунду мощный поток воды сбил меня с ног.

Сверху обрушились тонны ледяной воды вперемешку с дерном, камнями и обломками скалы. Я понял, что наконец прорвало плотину, и все озеро вылилось на мою голову. На меня напал страшный озноб: каждый кубометр воды уносил несколько градусов моего естественного тепла, и вскоре моя кровь стала холодной, как у рыбы. Я взглянул на пса. Он по-прежнему стоял у подножия скалы, открыв пасть, выпучив на меня глаза, и мужественно боролся со смертью и потоком ледяной воды. С этим надо было кончать. Я снял коробку, взялся обеими руками за лямки и с такой силой ударил это мерзкое животное по голове, что враг тут же покинул поле боя. Поток подхватил его, несколько раз перевернул и унес в неизвестном направлении.

Я спрыгнул вниз. Вода доходила мне до пояса, но я, цепляясь за скалу, все же сумел выбраться на берег. Там я отряхнулся и крикнул во все горло:

— Ура, Мэри-Энн!

И тут как из-под земли выросли четыре бандита. Они схватили меня за шиворот, и один из них прорычал:

— Вот ты где, убийца! Все сюда! Мы взяли его! Король будет доволен! Он отомстит за Василия!

Оказалось, что я, ни о чем не подозревая, утопил моего друга Василия.

Поймите, сударь, я сроду никого не убивал. Василий был у меня первым. Впоследствии, защищаясь, я перебил немало народу, но Василий так и остался единственной из моих жертв, о чьей смерти я сожалею, хотя случилась она исключительно по неосторожности. Вы ведь знаете, как чувствует себя человек, когда что-то происходит в первый раз! Ни один убийца, пойманный полицией и отведенный на место преступления, не выглядел столь же жалко, как выглядел я. Я не смел взглянуть на поймавших меня отважных людей и не мог выдержать их осуждающие взгляды. Я весь дрожал, понимая, через какие испытания мне суждено пройти. Вскоре я предстану перед судом и мне предъявят тело жертвы. Как я выдержу взгляд Короля гор после всего, что я натворил? Как взглянуть на тело бедного Василия и не умереть от стыда? Ноги у меня задрожали, и я, подгоняемый тычками бандитов, побрел по дороге.

Мы пересекли пустынное поле, прошли через кабинет Короля, в котором разместили несколько раненых, и я рухнул у подножия лестницы, которая вела в мою комнату. Вся вода к тому времени

ушла, оставив на земле и на деревьях следы тины. Лишь на том месте, где я снял дерн, блестела огромная лужа. Бандиты, Король и монах стояли вокруг какого-то серого покрытого илом предмета, при виде которого у меня волосы на голове зашевелились. Это был Василий. Храни вас Небо, сударь, от такого зрелища! Вырвавшаяся на свободу грязная вода оставила на теле жертвы слой, напоминавший кошмарную штукатурку. Приходилось ли вам видеть жирную муху, на три или четыре дня застрявшую в паутине? Обычно хозяин паутины не в состоянии избавиться от своего гостя, и он укутывает его несколькими слоями серых нитей, превращая в бесформенную непонятную массу. Именно так выглядел Василий по прошествии нескольких часов после нашего с ним ужина. Тело находилось в десяти шагах от того места, где я с ним распрощался. Не знаю, перенесли ли его бандиты, или он сам переместился, когда бился в конвульсиях. Как бы то ни было, я склонен думать, что умер он легко. Когда мы расставались, он был полон жизни, и умер, скорее всего, от невинного кровоизлияния в мозг.

Когда я появился, послышался нехороший ропот. Хаджи-Ставрос, бледный и насупленный, сразу направился ко мне, схватил меня за левое запястье и свирепо потащил за собой, чуть не вывихнув мне руку. Он так

энергично толкнул меня в центр круга, что я чуть не наступил на тело своей жертвы и был вынужден отшатнуться в сторону.

— Смотрите! — крикнул он громовым голосом. — Смотрите, что вы натворили! Полюбуйтесь делом ваших рук! Насладитесь своим преступлением! Несчастный, когда же вы наконец остановитесь? Кто бы мог подумать, что, приняв вас, я поселил в своем доме убийцу?

Я стал невнятно бормотать извинения, пытаясь доказать, что повинен лишь в неосторожности. Я искренне раскаивался в том, что напоил своего стражника, пытаясь усыпить его бдительность и беспрепятственно сбежать, но обвинение в убийстве категорически отверг. Разве я виноват, что он захлебнулся в потоке воды через час после моего бегства? Я не желал ему зла и в доказательство приводил тот факт, что ни разу не ударил его кинжалом, когда тот был мертвецки пьян, хотя и мог завладеть его оружием. Я даже предложил обмыть его тело и убедиться, что на нем нет ни царапины.

— Признайтесь, — не унимался Король, — что вы виноваты уже в том, что действовали из эгоистических побуждений. Вашей жизни ничего не угрожало. Вас держали здесь в целях получения выкупа, а вы сбежали по причине собственной скупости. Вы только и думали о том, как сэкономить несколько экю, и вас совершенно не волновала судьба этого несчастного, которого вы оставили здесь умирать! А еще вы не подумали, что оставляете меня без незаменимого помощника. И ведь какой момент вы выбрали, чтобы нанести свой предательский удар: когда на нас свалились все мыслимые несчастья, когда я потерпел поражение, потерял своих лучших солдат, когда Софоклис ранен, корфинянин при смерти, Спиро, на которого я рассчитывал, пал на поле боя, а все мои соратники пали духом! И вот в такой момент у вас хватило черствости,

чтобы отнять у меня Василия! Неужели вы лишены простых человеческих чувств? Разве не было бы честнее заплатить выкуп, как подобает приличному пленному, и не лишать человека жизни за пятнадцать тысяч франков?

— Черт вас побери, — воскликнул я вне себя от бешенства, — вы ведь убили множество людей за гораздо меньшие деньги!

Он с достоинством ответил:

— Таков мой статус, сударь. Но это мой статус, а не ваш. Я бандит, а вы доктор. Я грек, а вы немец.

На это мне нечего было возразить. Судя по тому, как дрожали все фибры моей души, я понял, что ни по рождению, ни по воспитанию не гожусь в профессиональные убийцы. Ну а Король, вдохновленный моим молчанием, возвысил голос и продолжил свою речь:

— Знаете ли вы, недостойный молодой человек, как прекрасен был тот, кому вы причинили смерть? Его предками были героические бандиты из Сули. Они вынесли на своих плечах все войны за родину и веру, которые вел против нас янинский паша Али Тебелен. Четыре поколения его предков были повешены или обезглавлены, никто из них не умер в своей постели. Не прошло и шести лет с того дня, как его брат был казнен в Эпире за убийство мусульманина. В этой семье преданность и отвага передаются от отца к сыну. Василий всегда был верен своему религиозному долгу. Он жертвовал церквям, подавал милостыню нищим. В Пасху он зажигал свечу, и его свеча была толще, чем у других. Он скорее дал бы себя убить, чем нарушил пост или съел бы скоромное в постный день. Он откладывал деньги, чтобы в конце карьеры удалиться в Афонский монастырь! Вы знали об этом?

Я смиренно признался, что мне это известно.

— Знаете ли вы, что из всех моих компаньонов он был самым решительным? Я не умаляю достоинств тех, кто сейчас меня слушает, но Василий отличался слепой преданностью и безоговорочным послушанием и легко выдерживал любые испытания. Преданность помогала ему мужественно переносить любые трудности и выполнять любые задания. Если бы я приказал, он вырезал бы все королевство. Стоило мне шевельнуть рукой, и он вырвал бы глаз у своего лучшего друга. И вот такого человека вы убили! Бедный Василий! Кто заменит мне его, когда понадобится сжечь деревню, поджарить на костре сквалыгу, разрезать на куски женщину или содрать живьем кожу с ребенка?

Все бандиты, возбужденные траурной речью, воскликнули в едином порыве: «Мы! Мы!» Одни простерли руки к Королю, другие обнажили кинжалы, а самые ревностные нацелили на меня свои пистолеты. Хаджи-Ставрос охладил их порыв, загородив меня своим телом, и продолжил свою речь.

— Утешься, Василий, ты будешь отмщен. Если бы я прислушивался лишь к собственной боли, то отправил бы голову убийцы к душам твоих предков. Но его голова стоит пятнадцать тысяч франков, и это сдерживает мой порыв. Если бы ты, как в прежние времена, взял слово на нашем совещании, то первый просил бы меня пощадить его. Ты отверг бы столь дорогостоящую месть. Смерть настигла тебя при таких обстоятельствах, когда мы не можем предаваться безумствам и транжирить деньги.

Он перевел дыхание и продолжил.

— Но я способен примирить правосудие с насущными интересами. Я накажу виновного, не рискуя нашими активами. Его наказание станет лучшим украшением твоих похорон, и из последнего прибежища паликара, в котором теперь пребывает твоя душа, ты насладишься зрелищем искупительной казни, которая не будет стоить нам ни гроша.

Эта заключительная часть речи воодушевила аудиторию. Все были ею очарованы, не считая, разумеется, меня. Я голову себе сломал, пытаясь догадаться, что придумал для меня Король, но любая догадка была настолько неутешительна, что у меня от страха застучали зубы. Конечно, я должен был радоваться тому, что мне сохранили жизнь. Не так плохо, когда голова остается на плечах. Но мне ли было не знать, сколь беспредельно воображение эллинов с большой дороги? Хаджи-Ставрос, сохранив мне жизнь, мог назначить такое наказание, что я предпочел бы умереть. Старый злодей отказался сообщить, какую муку он мне уготовил. Его до такой степени не волновали мои переживания, что он принудил меня присутствовать на похоронах своего офицера.

С тела усопшего стащили одежду, перенесли к роднику и омыли в нескольких водах. Лицо Василия почти не изменилось. На его губах сохранилась жалкая улыбка пьянчуги, а открытые глаза, как и при жизни, тупо пялились на окружа-

ющий мир. Его конечности не утратили гибкости. Трупное оцепенение вообще долго не наступает у тех, кто умер в результате несчастного случая.

Туалетом покойного занялись кафеджи и ординарец Короля. Хаджи-Ставрос на правах наследника оплатил их труды. У Василия не было семьи, и все его имущество отошло к Королю. Тело покойного облачили в рубаху из тонкого полотна, красивую перкалевую юбку и куртку, расшитую серебряными нитями. Его мокрые волосы прикрыли почти новым колпаком. Натянули красные шелковые гетры на ноги, которым уже не суждено было бегать. Их же обрядили в тапочки без задников из русской кожи. При жизни Василий никогда не был столь чистым и красивым. Губы ему намазали помадой, а лицо белилами и румянами, и он стал похож на юного премьера, готовящегося выйти на сцену. В течение всего этого действа бандитский оркестр исполнял заунывную мелодию, которую вам не раз приходилось слышать на афинских улицах. Я рад тому, что мне не пришлось умирать в Греции, поскольку эта музыка отвратительна, и я не перенес бы, если бы меня хоронили под такую мелодию.

Четверо бандитов принялись копать яму на том месте, где стояла палатка миссис Саймонс, прямо под постелью Мэри-Энн. Двое других побежали на склад за свечами, которые раздали присутствующим. Мне тоже дали свечу. Монах затянул поминальную молитву. Хаджи-Ставрос твердым голосом, проникавшим мне в самую душу, читал псалмы. Было немного ветрено, и горячие капли воска обжигающим дождем падали мне на руку. Но это были цветочки по сравнению с тем, что ожидало меня впереди. Я бы с радостью согласился терпеть эту боль, если бы церемония продолжалась бесконечно.

Однако она в конце концов завершилась. Когда прозвучали последние слова молитвы, Король торжественно

подошел к гробу, в котором лежало тело покойного, и поцеловал его в губы. Бандиты по очереди сделали то же самое. Меня трясло от мысли, что и до меня дойдет очередь. Я даже спрятался за спины тех, кто уже исполнил свой долг, но Король заметил меня и сказал:

— Теперь ваша очередь. Марш к гробу! Вы его должник.

Неужели в этом и состояло упомянутое искупление? Справедливый человек счел бы, что с меня и этого довольно. Клянусь, сударь, очень неприятно целовать в губы труп, особенно когда все считают, что это труп человека, которого ты убил. Я подошел к гробу и увидел глаза, которые, казалось, смеялись над моим смятением. Затем я наклонил голову и коснулся его туб своими тубами. Тут какой-то шутник уперся рукой мне в затылок. Мой рот прижался к холодным губам, я почувствовал прикосновение ледяных зубов и охваченный ужасом поднял голову, ощущая во рту вкус смерти, от которого у меня до сих пор сжимается горло. Остается лишь завидовать женщинам, которых Бог наделил способностью падать в обморок.

Прощание закончилось, и труп опустили в землю. В могилу кинули горсть цветов, буханку хлеба, яблоко и вылили немного смоляного вина. Во всем этом он меньше всего нуждался. Затем могилу быстро засыпали, быстрее, чем мне бы хотелось. Какой-то бандит напомнил, что нужно найти две палки и сделать из них крест. На это Хаджи-Ставрос ответил:

— Не волнуйся. Сделаем крест из палок для милорда.

Можете себе представить, как бешено застучало сердце в моей груди. Какие еще палки? Какое отношение ко мне имеют палки?

Король подал знак ординарцу, и тот сбегал в кабинет и принес две длинные жерди, вырезанные из александрийского лавра. Хаджи-Ставрос взял похоронные носилки, отнес их на могилу, положил на свежевырытую землю, приподнял один конец и с улыбкой сказал мне:

— Это для вас я стараюсь. Разуйтесь, пожалуйста.

Возможно, в моих глазах, полных ужаса и тоски, он прочитал немой вопрос. Во всяком случае, он сам дал ответ на вопрос, который я не осмелился задать:

— Я не злой человек и не люблю излишнюю жестокость. Поэтому я выбрал для вас наказание,

которое пойдет вам на пользу, а нас избавит от необходимости охранять вас. В последние дни у вас проснулось маниакальное желание совершить побег. Надеюсь, что после того, как вы получите двадцать ударов палкой по ступням, вам уже не понадобится охранник, и на какое-то время у вас пропадет страсть к путешествиям. Я хорошо знаком с этой пыткой. В молодости меня ей подвергли турки, и я на собственном опыте знаю, что от этого не умирают. Предупреждаю, что процедура эта мучительная и вы будете кричать. Василий услышит вас и будет нами доволен.

После такого заявления в голове сразу мелькнула мысль, что будет лучше, если я сразу воспользуюсь своими ногами, пока они остаются в моем распоряжении. Но у меня вдруг отказала воля, и я потерял способность переставлять ноги. Хаджи-Ставрос поднял меня, причем сделал это он с такой же легкостью, с какой мы подбираем на дороге насекомое. Я был связан и разут столь быстро, что ни одна моя мысль не успела выйти из мозга и достичь конечностей. Я так и не понял, во что они уперли мои ноги и как их удержали на месте после первого удара палкой. Увидев, как передо мной мелькнули две жерди, одна справа, другая слева, я закрыл глаза и стал ждать. Ожидание длилось не больше десятой доли секунды, но за этот короткий период я успел послать благословение отцу, поцелуй Мэри-Энн и больше тысячи проклятий, поделив их между миссис Саймонс и Джоном Харрисом.

Мне так и не удалось потерять сознание. Как я уже говорил, такая способность у меня отсутствует. Поэтому я помню все, что происходило во время экзекуции. Я ощутил все удары палкой, один за другим. Первый из них оказался настолько болезненным, что в других, как мне показалось, уже не было необходимости. Палачи нацелили удар в середину ступни, чуть ниже выгиба, располо-

женного перед пяткой, на который приходится вес человеческого тела. Как ни странно, больно было не в ступне. Мне показалось, что все кости моих бедных ног разлетелись вдребезги. Второй удар пришелся чуть ниже, точно по пятке. Он до основания сотряс весь позвоночник и наполнил страшным гулом мой трепещущий мозг и череп, который едва не развалился на тысячу частей. Третий удар пришелся по пальцам ног и вызвал острую реакцию организма, в результате которой онемела вся нижняя часть тела и на мгновение мне показалось, что палка достала до кончика носа. Полагаю, что после него из меня первый раз брызнула кровь. Дальше удары шли в том же порядке, по тем же местам и с равными интервалами. Первые два удара я смог перенести молча, но после третьего я закричал, после четвертого вопил, а после пятого и всех последующих ударов только стонал. После десятого удара моя плоть обессилела до такой степени, что я замолчал. Но несмотря на упадок физических сил организм продолжал четко реагировать на физическое воздействие. Я был не в состоянии открыть глаза, но при этом самый легкий шум вызывал у меня нестерпимую резь в ушах. Я слышал каждое произнесенное рядом со мной слово. Если когда-нибудь я стану практикующим врачом, то это наблюдение может мне пригодиться. Вы ведь знаете, что врачи не стесняются выносить приговор больному, стоя в двух шагах от его кровати, и они даже не думают о том, что несчастный может их слышать. Я услышал, как молодой бандит сказал Королю:

— Он умер. Зачем понапрасну утруждать людей?

На это Хаджи-Ставрос ответил:

— Не беспокойся. В свое время я получил подряд шестьдесят ударов и уже через два дня танцевал как ни в чем не бывало.

— Как тебе это удалось?

— Я намазал ноги помадой, придуманной одним нехорошим итальянцем по имени Луиджи-Бей… Что там у нас? Сколько ударов он получил?

— Семнадцать.

— Еще три, дети мои, и постарайтесь бить как следует. Но палки уже не достигали цели. Последние удары пришлись по кровоточащей плоти. Я уже ничего не чувствовал и был практически парализован.

Меня подняли с носилок, развязали веревки, наложили на ноги тряпки, смоченные в холодной воде, и заставили выпить большой стакан вина. Гнев охватил меня раньше, чем ко мне вернулись силы. Не знаю, били ли вас когда-нибудь, как меня, но мне неведомо что-либо более оскорбительное, чем телесное наказание. Мне невыносима мысль, что царь природы может хотя бы на минуту стать рабом отвратительной палки. Какой смысл в том, чтобы родиться в XIX веке, овладеть силой пара и электричества, разгадать добрую половину тайн природы, постичь все, чего добилась наука в деле благополучия и безопасности человека, научиться лечить воспаления, знать, как не заразиться оспой, уметь разбивать камни в мочевом пузыре и при этом не иметь возможности защитить себя от презренной палки! По-моему, это слишком! Если бы я был солдатом и подвергся телесному наказанию, я непременно поубивал бы своих начальников.

Когда я понял, что сижу на вязкой земле и мои ноги свело от боли, а руки безжизненно повисли, когда я увидел избивших меня людей, того, кто приказал меня бить, и тех, кто наблюдал за избиением, накатившие гнев, стыд, чувство оскорбленного достоинства и попранных прав, мой возмущенный разум вызвали в моем растерзанном теле прилив ненависти, возмущения и жажду мести. Мне все стало безразлично: интересы, расчеты, осторожность, собственное будущее. Я желал лишь одного — выплеснуть наружу все душившие меня слова и чувства. В ту же минуту из моего рта полился поток безумных проклятий и оскорблений, а излившаяся желчь до самых глаз забрызгала мне желтой пеной все лицо. Я, конечно, не оратор, и, как ни старался, мне так и не удалось овладеть искусством красноречия, но возмущение, способное раскрыть в человеке даже поэтический дар, достигло внутри меня такого накала, что я целых четверть часа без остановки изливал на головы бандитов проклятья, достойные пленных кантабрийцев²⁴, которые умирали с проклятьем на устах и плевали в лицо победившим римлянам. Я высказал Королю гор все, что может оскорбить в человеке его гордость и самые дорогие ему чувства. Я уподобил его нечистым животным и усомнился в том, что он принадлежит к человеческому роду. Я оскорбил его мать, его жену, его дочь и все его потомство. Мне хотелось бы в точности повторить все, что я заставил его выслушать, но в спо-

коином состоянии я не смогу подобрать нужные выражения. Я вытягивал из себя слова, которых не найти в словаре, но которые всем были понятны. В этом я уверен, потому что слушавшие меня каторжники рычали и выли, как воет свора собак, по которым прошелся кнут погонщика.

Но напрасно я жадно следил за старым паликаром, пытаясь заметить, когда у него дрогнут мышцы лица и покроется морщинами лоб. Ни единой эмоции не отразилось на его лице. Он застыл, как мраморный бюст, и даже ни разу не моргнул. На все мои оскорбления Король отвечал заносчивым и презрительным спокойствием. Такая его реакция едва не довела меня до безумия. В какой-то момент у меня начался бред. Красная, как кровь, пелена застлала мои глаза. Я резко вскочил на свои полумертвые ноги, увидел пистолет за поясом у какого-то бандита, вырвал его, взвел курок, прицелился в Короля и в упор выстрелил, после чего упал навзничь и прошептал: «Я отомщен!»

Король сам помог мне встать. Я смотрел на него в полном оцепенении, слов-

но на моих глазах он вышел из врат ада. На его лице не было следов волнения. Он спокойно улыбался, как и положено бессмертному. А ведь я, сударь, не промахнулся! Моя пуля попала ему в лоб всего на сантиметр выше левой брови, о чем свидетельствовал оставшийся кровавый след. То ли пистолет был плохо заряжен, то ли порох был не хорош, а скорее всего, пуля лишь скользнула по кости черепа, но, как бы то ни было, пистолетная пуля оставила на его лице лишь царапину!

Неуязвимый монстр ласково усадил меня на землю, наклонился ко мне, потянул меня за ухо и сказал:

— Молодой человек, зачем пытаться сделать невозможное? Я предупреждал вас, что пули не берут мою голову, а вы знаете, что я никогда не лгу. Я ведь говорил вам, что Ибрагим приказал семерым египтянам расстрелять меня, но они так и не смогли меня убить. Надеюсь, вы не считаете себя сильнее семерых египтян. А вы знаете, что для человека, рожденного на севере, у вас весьма твердая рука? Впрочем, это дело ваше. Черт побери, если бы моя мать, о которой вы только что неуважительно отозвались, не сделала меня таким прочным, я давно бы уже был в могиле. Любой другой на моем месте давно бы погиб, ну а меня такие вещи только омолаживают. Все это напоминает мне старые добрые времена. В вашем возрасте я рисковал жизнью четыре раза на дню и становился только крепче. Вообще, я на вас не сержусь и прощаю

этот приступ горячности. Но поскольку мои подданные не заговорены от пуль, и вы способны совершить новую оплошность, мы поступим с вашими руками так же, как поступили с ногами. Ничто не мешает мне приступить к этому немедленно, однако, чтобы не подорвать ваше здоровье, я подожду до завтра. Вы убедились в том, что палка — это благородное оружие, не убивающее людей, и на собственном примере доказали, что один битый стоит двух небитых. Завтрашняя церемония развлечет вас. Обычно пленники не знают, чем им заняться. Именно от безделья вы наделали столько глупостей. Что же касается всего остального, то вам не стоит волноваться. Как только за вас заплатят выкуп, я сразу вылечу ваши раны. У меня еще остался бальзам Луиджи-Бея. За два дня вы встанете на ноги и сможете танцевать на балу, причем ваша партнерша никогда не узнает, что вы подверглись порке.

В отличие от Короля, я не грек и оскорбления ранят меня так же сильно, как удары. Поэтому я показал старому негодяю кулак и изо всех сил выкрикнул:

— Нет, подонок, за меня никогда не заплатят выкуп! Нет, я ни у кого не просил денег! Ты получишь только мою голову, которая тебе ни к чему. Если она так тебе нужна, бери ее немедленно. Этим ты окажешь мне услугу, а заодно и себе. Ты на две недели сократишь мои муки и избавишь меня от необходимости видеть тебя, что для меня хуже всего. Ты сэкономишь на моем двухнедельном питании. Не упусти эту возможность, это все, что ты от меня получишь!

Он улыбнулся, пожал плечами и ответил:

— Та-та-та! Вот они, молодые люди, во всем им надо дойти до края! Что за привычка ставить телегу впереди лошади. Если бы я вас послушал, то потом горько бы сожалел, как и вы сами. Англичанки заплатили, я это

знаю. Я хорошо разбираюсь в женщинах, хотя давно не имею с ними никаких дел. Сами посудите, что скажут люди, если сегодня я вас убью, а завтра поступит выкуп? Поднимется шум. Все начнут говорить, что я не держу слово, а мои будущие пленники предпочтут, чтобы их зарезали, как баранов, но не попросят у родственников ни одного сантима. Так что не будем портить репутацию профессии.

— Так ты думаешь, ловкач ты этакий, что англичанки тебе заплатили? Да, они заплатили, но так, как ты этого заслуживаешь.

— Вы очень добры.

— Их выкуп обойдется тебе в восемьдесят тысяч франков, ты понял? Восемьдесят тысяч франков ты выложишь из своего кармана!

— Не надо говорить глупости, а то люди подумают, что палками вам били по голове.

— Я говорю, как есть. Ты помнишь имена своих пленниц?

— Нет, но я их записал.

— Я помогу тебе вспомнить. Даму зовут миссис Саймонс.

— Ну и что?

— Она партнер лондонского банкирского дома Барли.

— Моего банка?

— Именно так!

— Откуда тебе известно имя моего банкира?

— А ты забыл, как диктовал при мне письма?

— Какое это имеет значение? Они не могут украсть мои деньги. Это ведь не греки, это англичане. Там есть суды… Я подам жалобу!

— В суде ты проиграешь. У них есть расписка.

— Ты прав. Но как вышло, что я выдал им расписку?

— Это же я тебе посоветовал, бедняга!

— Подонок! Подлая собака! Исчадие ада! Ты меня разорил! Ты меня предал! Ты меня обокрал! Восемьдесят тысяч франков! И все из моего кармана! Если бы эти Барли были банкирами моей компании, я потерял бы только свою часть. Но в этом банке только мои деньги, и я потеряю все. А ты уверен, что она компаньон дома Барли?

— Как и в том, что сегодня умру.

— Нет, ты умрешь только завтра. Ты еще мало страдал. Ты получишь свое за эти восемьдесят тысяч франков. Какую бы пытку для тебя придумать? Восемьдесят тысяч франков! Восемьдесят тысяч смертей для тебя и то было бы мало. То, что я сделал с предателем, который украл сорок три тысячи франков, это шутка, детская забава по сравнению с тем, что я сделаю с тобой. Он и двух часов не орал. Я придумаю кое-что получше. А если существуют два банкирских дома с одинаковым именем?

— Кавендиш-сквер, тридцать один!

— Да, так и есть. Какой же ты дурак! Чем предавать меня, лучше бы ты мне все рассказал. Я бы потребовал с нее в два раза больше, и она заплатила бы мне сполна. Эх, ну зачем я дал эту расписку? Никогда больше не дам… Нет, нет! Это было в первый и последний раз!.. «Получено сто тысяч франков от миссис Саймонс!» Какая идиотская фраза! Неужели я так продиктовал? Кстати, я ведь не подписал!.. Да, но моя печать заменяет подпись. У них там штук двадцать моих писем. Зачем ты попросил расписку? Что ты хотел получить от этих женщин? Чтобы они заплатили за тебя выкуп?.. Везде сплошной эгоизм!.. Ты должен был признаться мне. Я отпустил бы тебя без выкупа и мог бы даже приплатить. Если ты действительно бедный, то должен понимать, как приятно иметь деньги. Ты хоть можешь себе представить, что это такое — восемьдесят тысяч франков? Знаешь, сколько места они занимают в комнате? Сколько там золотых монет и сколько денег можно заработать, имея восемьдесят тысяч франков? Несчастный, это же целое состояние! Ты украл у меня состояние! Ты разорил мою дочь, а она единственное существо на свете, которое я люблю. Только для нее я работаю. Тебе ведь знакомо состояние наших дел. Ты знаешь, что я целый год бегаю по горам, чтобы заработать сорок тысяч франков. Ты лишил меня двух лет жизни, словно я целых два года проспал!

Наконец-то мне удалось обнаружить у него слабое место! Старый паликар был ранен в самое сердце. Я знал, что мой расчет верен, не надеялся на пощаду и все же испытывал горькую радость оттого, что сорвал с этого каменного лица маску невозмутимости. Я с удовольстви-

ем наблюдал, как по его морщинистому лицу пробегают конвульсии отчаяния. Так потерпевший кораблекрушение, затерянный в бушующем море, с надеждой смотрит на волну, которой суждено его поглотить. Я чувствовал себя мыслящей былинкой, раздавленной всей тяжестью мироздания, которая, умирая, утешается сознанием собственного превосходства, и с гордостью подумал: «Пусть я умру в страшных муках, но останусь владыкой своего владыки и палачом своего палача».

Иороль лелеял свою месть, как человек после трех дней голодовки лелеет мысль о вкусной еде. Он по очереди примерялся к каждому блюду. Я имею в виду варианты страшных казней. Он облизывал пересохшие губы, но так и не решил, с чего начать и какую казнь для меня выбрать. Казалось, что слишком сильный голод лишил его аппетита. Он стучал себя по голове, словно пытался выбить из нее какую-нибудь идею, но идеи проносились так быстро, что он не успевал за них ухватиться.

— Не молчите! — кричал он своим подданным. — Посоветуйте хоть что-нибудь. Зачем вы мне нужны, если не можете дать совет? Неужели мне придется ждать, пока вернется корфинянин или из могилы прозвучит голос Василия? Придумайте своими тупыми головами казнь, которая потянет на восемьдесят тысяч франков!

Юный ординарец сказал хозяину:

— Я придумал. У тебя один офицер умер, другой пропал, а третий ранен. Отдай их должности нам. Пообещай тем, кто придумает самую хорошую казнь, что они получат должности Софоклиса, корфинянина и Василия.

Лицо Хаджи-Ставроса озарила довольная улыбка. Он потрепал юношу за щеку и сказал:

— У тебя есть амбиции, мальчик. В добрый час. Амбиция — это движущая сила отваги. Я согласен выставить освободившиеся места на конкурс. Это очень современная идея, очень европейская, мне она нравится. В знак благодарности я первым выслушаю тебя, и если ты предложишь что-то стоящее, то станешь наследником Василия.

— Я предлагаю, — сказал мальчик, — вырвать у милорда несколько зубов, вставить ему в рот удила и, взнуздав, заставить бегать до тех пор, пока он не умрет от усталости.

— У него слишком сильно болят ноги, он и двух шагов не пробежит. Ну а вы что молчите?

Тамбурис, Мустакас, Колцида, Милотис, говорите, я вас слушаю.

— Лично я, — сказал Колцида, — предлагаю засунуть ему подмышки горячие яйца и раздавить их. Я испробовал этот способ на жене Мегара и получил большое удовольствие.

— Ну а я, — сказал Тамбурис, — предлагаю уложить его на землю, а сверху придавить куском скалы, весом фунтов этак пятьсот. От такого вываливается язык и человек харкает кровью. Это очень красиво.

— Я, — сказал Милотис, — залил бы ему в ноздри уксус и загнал бы под ногти булавки. Он станет чихать, как бешеный, и не будет знать, куда деть руки.

Мустакас служил в банде поваром. Он предложил поджарить меня на медленном огне.

Лицо Короля расплылось от удовольствия.

Монах присутствовал на совещании и не вмешивался в обсуждение. Неожиданно он почувствовал ко мне жалость, насколько вообще был способен на такое чувство, и, напрягая отпущенный ему природой ум, решил мне помочь.

— Мустакас, — сказал он, — слишком злой человек. Милорда можно мучить, не сжигая его живьем. Если вы будете кормить его соленым мясом и не дадите воды, то долго он не протянет. Он будет сильно страдать, и Король удовлетворит свое чувство мести, не навлекая на себя гнев Божий. В моем совете нет никакой корысти. Мне от этого ничего не перепадет. Я просто хочу, чтобы все были довольны, ведь монастырь и так получил свою десятину.

— Погоди, добрый старик, — перебил его кафеджи, — у меня тоже есть идея и она лучше твоей. Я приговариваю милорда к голодной смерти. Пусть

другие мучают его, как хотят. Я не буду им мешать. Но я встану на часах подле его рта и позабочусь о том, чтобы в него не попало ни капли воды и ни крошки хлеба. Усталость удвоит его голод, от ран он еще больше захочет пить и то, что сделают другие, обернется в мою пользу. Что скажете, сир? Не правда ли, я предложил дельную идею? Пусть за это меня назначат на место Василия.

— Идите все к черту, — сказал Король. — Вы бы не так заговорили, если бы эта сволочь у вас самих украла восемьдесят тысяч франков. Отнесите его в лагерь и делайте с ним, что хотите. Но горе тому, кто по собственной глупости случайно его убьет. Этот человек должен умереть от моей руки. Я хочу, чтобы он доставил мне удовольствие на всю украденную сумму. Я по капле выжму у него всю кровь, как выжимают деньги у плохого должника.

Вы и представить себе не можете, сударь, как цепляется за жизнь любой, даже самый несчастный, человек. Разумеется, я очень хотел умереть и был бы счастлив, если бы смерть пришла мгновенно. Однако я возрадовался, когда услышал угрозу Хаджи-Ставроса и благословил его требование продлить мои мучения. Неожиданно проснувшийся инстинкт надежды согрел мне сердце. Если бы в тот момент какая-нибудь добрая душа предложила мне застрелиться, то я бы, пожалуй, два раза подумал.

Четыре бандита подняли меня за руки и за ноги и, как орущую колоду, отнесли в кабинет Короля. Мой вопль разбудил спавшего Софоклиса. Он подозвал товарищей, потребовал, чтобы ему все рассказали в подробностях и пожелал взглянуть на меня с близкого расстояния. Бандиты с пониманием отнеслись к капризу больного человека и бросили меня на землю в двух футах от Софоклиса.

— Милорд, — сказал он, — мы находимся в одинаковом положении, но я готов поспорить, что встану на ноги раньше вас. Похоже, мне уже ищут замену. До чего несправедливы эти люди! Мою должность выставили на конкурс! Что ж, я тоже приму в нем участие и верну свое законное место в наших рядах. Вы поможете мне в этом деле и своими стонами покажете всем, что Софоклис еще жив. Сейчас вас свяжут по рукам и ногам, и я обязуюсь одной рукой мучить вас так же лихо, как мучил бы самый ловкий из этих господ.

Чтобы угодить этому негодяю, мне связали руки. Он повернулся ко мне и стал по одному вырывать у меня волосы, демонстрируя терпение и старание, каким отличаются опытные специалисты по эпиляции. Когда я понял, в чем заключается пытка, то решил, что раненый, тронутый моим бедственным состоянием и смягчившийся от собственных страданий, решил отвлечь от меня внимание товарищей и дать мне возможность передохнуть. Вырывание одного волоса причиняет слабую боль, не сильнее, чем укол булавкой. Потеря первых двадцати волос не очень меня опечалила, и я пожелал им доброго пути. Но совсем скоро я запел совсем по-другому. Кожа головы, раздраженная множеством микротравм, воспалилась. Вследствие этого зуд, сначала легкий, затем довольно сильный, а потом и нестерпимый, охватил всю мою голову. Я попытался почесать голову и сразу понял, почему этот гад велел меня связать. От беспомощности мне стало еще хуже. Каждый раз, когда рука Софоклиса приближалась к моей шевелюре, я чувствовал, как по телу пробегает волна болезненной дрожи. Затем необычно сильный зуд распространился по рукам и ногам. Перевозбужденная нервная система покрыла все тело бесчисленными болевыми точками, которые жгли сильнее, чем туника Деяниры²⁵. Я катался по земле, умолял о пощаде и сожа-

лел о том, что меня не бьют палками по стопам. Палач почувствовал жалость ко мне, когда у него самого иссякли силы, заболели глаза и отяжелела голова. Тогда он запустил руку в мою шевелюру, сильно дернул за волосы и отвалился, заставив меня испустить крик отчаяния.

— Теперь моя очередь, — сказал Мустакас. — Ты полежишь у огня и сам решишь, насколько я лучше Софоклиса и достоин ли я стать помощником Короля.

Он поднял меня, словно перышко, отнес в лагерь и уложил на груду смолистых дров, затем разрезал веревки и раздел меня, оставив из всей одежды одни лишь штаны.

— Будешь помогать мне на кухне, — сказал он. — Мы вместе разожжем огонь и приготовим Королю обед.

Он разжег костер и уложил меня на спину в полуметре от пылающего

огня. Дрова потрескивали, и вокруг градом сыпались горящие угли. Когда жар стал нестерпимым, я на руках отполз от костра, но он подошел, держа в руках сковороду, и ногой затолкал меня поближе к огню.

— Смотри и учись, — сказал он. — Вот потроха трех ягнят. Ими можно накормить двадцать человек. Король выберет самые нежные куски, а остальное раздаст товарищам. Тебе ничего не достанется. Все, что я приготовлю, ты будешь есть одними глазами.

Вскоре на сковороде зашипело мясо, и этот звук напомнил мне, что со вчерашнего дня я ничего не ел. Мой желудок встал на сторону врагов. Так у меня стало одним врагом больше. Мустакас поднес сковороду к моим глазам, чтобы продемонстрировать, как аппетитно выглядит его мясо, и специально дал вдохнуть умопомрачительный запах жареного ягненка. Неожиданно он вспомнил, что забыл положить приправы, и побежал за солью и перцем, доверив мне следить за сковородой. Я сразу решил стащить несколько кусочков мяса. Но бандиты находились

— Смотри и учись в двух шагах и были начеку. «Эх! — подумал я, — если бы при мне был мой пакетик с мышьяком». И куда я его подевал? В коробке его точно нет. Засунув руку в карман, я обнаружил смятый пакетик и шепотку волшебного порошка, который мог бы меня спасти или хотя бы за меня отомстить.

Мустакас вернулся в тот момент, когда я занес правую руку над сковородой. Он перехватил мою руку, пробуравил меня огненным взглядом и с откровенной угрозой в голосе сказал:

— Я знаю, что ты сделал.

Я бессильно уронил руку, а повар грозно прорычал:

— Ты что-то бросил в обед Короля.

— Что же я такое бросил?

— Какое-то зелье. Но это неважно. Знай, несчастный милорд, Хаджи-Ставрос настоящий колдун, не то, что ты. Я подам ему обед и сам поем, а ты не получишь ни кусочка.

— На здоровье!

Он оставил меня у огня, поручив заботам дюжины разбойников, жевавших пеклеванный хлеб и горькие оливы. Эти спартанцы следили за мной около двух часов, поддерживали огонь и были заботливы, как сиделки. Если я пытался хоть немного отодвинуться от пыточного огня, они сразу начинали кричать: «Будь осторожен, ты простудишься!» — и горящими палками загоняли меня на прежнее место. Спина у меня покрылась красными пятнами, на коже вздулись пузыри, я опалил брови и волосы, и все мое тело источало запах жженого рога. Тем не менее я мысленно потирал руки, предвкушая, как Король попробует моей стряпни и до конца дня на Парнасе появится новый покойник.

Вскоре сотрапезники Хаджи-Ставроса вернулись в лагерь. Все выглядели сытыми и имели цветущий вид. «Так-

так, — подумал я, — скоро ваш благостный вид слетит, словно маска, и вы проклянете каждый съеденный на пиру кусок, приправленный моим зельем!» Знаменитая Локу-ста²⁶ была бы мною очень довольна. Если у человека есть основание кого-то ненавидеть, то ему очень приятно наблюдать, как с виду здоровое существо ходит туда-сюда, смеется, поет и при этом носит в своем желудке семена смерти, которые с минуты на минуту должны прорасти и пожрать своего кормильца. Примерно те же чувства испытывает хороший врач при виде умирающего больного, которого он непременно спасет от смерти. Разница лишь в том, что Локуста, в отличие от врача, занималась медициной наоборот и, точно так же, как и я, спасала от жизни.

Неожиданно мои пышущие ненавистью размышления прервал какой-то необычный шум. Послышался собачий лай, и на плато появился человек, за которым бежала свора собак. Оказалось, что это был Димитрий, сын Христо-дула. Несколько брошенных бандитами камней разогнали его эскорт. Еще издалека Димитрий начал кричать:

— Король! Я должен поговорить с Королем!

Когда он подошел поближе, я собрал последние силы и позвал его. Увидев, в каком я состоянии, он поразился и закричал:

— Что вы наделали! Бедная девочка!

— Дорогой Димитрий, — обратился я к нему, — откуда ты взялся? Неужели за меня заплатят выкуп?

— Об этом и речь! Но вам нечего бояться, я принес добрые вести. То есть они добрые только для вас, а для меня, для него, для нее и вообще для всех они крайне недобрые. Мне надо срочно увидеться с Хаджи-Ставросом. Нельзя терять ни минуты. Пока я не вернусь, вам не причинят

никакого зла, иначе она умрет! Не смейте трогать милорда, от этого зависит ваша жизнь. Король порежет вас на куски. Ведите меня к Королю!

Мир так устроен, что люди готовы подчиняться каждому, кто говорит начальственным тоном. Между тем голос этого паренька звучал так властно и говорил он таким непререкаемым тоном, что мои остолбеневшие охранники даже перестали удерживать меня у огня. Я отполз на пару метров, прислонил свое измученное тело к прохладной скале и стал ждать прибытия Хаджи-Ставроса.

Король появился и выглядел не менее взволнованным и возбужденным, чем Димитрий. Он взял меня на руки, словно больное дитя, и мгновенно перенес в ту роковую комнату, где упокоился Василий. Там он с материнской заботой уложил меня на свой ковер, отступил на два шага и бросил на меня взгляд, в котором странным образом смешались ненависть и жалость. Затем он сказал Димитрию:

— Дитя мое, впервые в жизни я оставляю безнаказанным такое преступление. Он убил Василия, но это еще ничего. Он хотел убить меня, и даже это я ему прощаю. Но этот негодяй обокрал меня! Он умыкнул не менее восьмидесяти тысяч франков из приданного Фотини! Я пытался придумать казнь, достойную такого преступления. Можешь не сомневаться, я бы что-нибудь придумал… Несчастный я человек! Ну почему я не укротил свой гнев? Я поступил с ним очень сурово. А теперь страдать придется ей. Если бы она получила двадцать ударов палкой по своим маленьким ножкам, я бы ее больше не увидел. Мужчины от этого не умирают. Но женщины! Пятнадцатилетний ребенок!

Он выгнал из комнаты всех толпившихся вокруг меня бандитов, осторожно размотал окровавленные тряпки, которыми обернули мои ноги, послал ординарца за баль-

замом Луиджи-Бея, а сам уселся на мокрую траву, взял в руки мои ступни и стал рассматривать раны. Невозможно поверить, но глаза его были полны слез!

— Бедное дитя, — сказал он, — вы, должно быть, ужасно страдаете. Простите меня. Я старая скотина, горный волк, настоящий паликар! С двадцати лет мне прививали жестокость. Но вы видите, у меня доброе сердце, ведь я сожалею о содеянном. Я несчастней, чем вы, потому что у вас сухие глаза, а я плачу. Я немедленно отпускаю вас на свободу. Хотя нет, вы не можете так просто уйти. Сначала я вас вылечу. У меня есть чудодейственный бальзам, я буду ухаживать за вами, как за собственным сыном, и вы быстро поправитесь. Необходимо, чтобы уже завтра вы могли ходить. Я не вынесу, если она лишний день проведет в руках вашего друга. Небом вас заклинаю, не рассказывайте никому о нашей сегодняшней ссоре! Вы знаете, я никогда не испытывал к вам ненависти и всегда вам об этом говорил. Вы мне симпатичны, я верю вам. Я посвятил вас в свои самые сокровенные тайны. Вспомните, пока не умер Василий, мы были друзьями. Из-за вспышки гнева вы забыли, как хорошо я к вам относился. Вы ведь

не хотите, чтобы разорвалось мое отцовское сердце. Вы благородный молодой человек, и ваш друг, должно быть, похож на вас.

— Но о ком вы говорите?

— О ком? Об этом проклятом Харрисе! Об этом американском исчадии ада! Об этом гнусном пирате, похитителе детей, убийце юных девушек, об этой гадине, которую я хотел бы поймать и искрошить собственными руками, стереть вас обоих в пыль и развеять эту пыль в горах! Все вы одинаковы, европейцы, раса предателей! Вы не осмеливаетесь нападать на мужчин, вы способны лишь убивать детей. Читай, что он мне написал, а потом скажи, есть ли на свете казнь, достойная такого преступления!

Он грубо кинул мне смятый листок. Я сразу узнал знакомый почерк. В письме говорилось:

«Воскресенье, 11 мая, на борту “Фэней”, рейд Соломина¹.

Хаджи-Ставрос, Фотини у меня на борту под охраной четырех американских пушек. Пока Герман Шульц остается в плену, она будет находиться у меня в заложниках. Как ты относишься к моему другу, так и я буду относиться к твоей дочери. За каждый волос, упавший с головы моего друга, она заплатит своими волосами. Отвечай без промедления иначе я приду за тобой.

Джон Харрис».

Прочитав письмо, я не смог скрыть свою радость.

— Мой добрый Харрис! — громко воскликнул я.

И я еще посмел в чем-то его обвинять!

— Но объясни мне, Димитрий, почему он раньше не пришел на помощь?

Ближайший к Афинам крупный остров в заливе Сароникос.

— Он был в отъезде, господин Герман. Гонялся за пиратами. Вчера утром он вернулся и пришел в ужас, узнав, что с вами случилось. Ну почему он не остался там, где был!

— Он великолепен, этот Харрис! Он не стал терять время. Но где он откопал дочь этого старого негодяя?

— У нас, господин Герман. Вы хорошо ее знаете. Это Фотини. Вы много раз обедали с ней за одним столом.

Значит, дочерью Короля была та самая пансионерка с плоским лицом, которая вздыхала по Харрису!

Из этого я сделал вывод, что похищение прошло без применения насилия.

Явился ординарец и принес моток тряпок и флакон с желтоватой мазью. Король, словно опытный врач, забинтовал обе мои ноги, и мне сразу стало легче. Личность Хаджи-Ставроса представляла в этот момент большой интерес для психолога. В его глазах светилась злоба, а руки действовали мягко и ласково. Он так нежно забинтовал мои лодыжки что я ничего не почувствовал. Однако в его взгляде явно читалось: «Как бы я хотел затянуть веревку на твоей шее!» Он с женской ловкостью заколол бинты булавками, но с каким удовольствием он всадил бы в меня свой кинжал!

Покончив с лечением, он протянул руку в сторону моря и хрипло прорычал:

— Я больше не Король, потому что мне запретили гневаться! Я всю жизнь командовал, а теперь склонился перед лицом угрозы. Тот, перед кем трепетали миллионы, сам испытал страх! Они будут хвастаться этим и растрезвонят о случившемся на весь свет. Невозможно заткнуть рот болтливым европейцам. Об этом напишут в газетах, а то и в книгах. Так мне и надо! Зачем я женился? Разве у такого человека, как я, могут быть дети? У пушек не бывает детей. Если бы у них были дети, никто бы не боялся пороха, и ядра повисали бы в небе. Этот Джон Харрис наверняка смеется надо мной! Что, если объявить ему войну, взять его корабль на абордаж! Когда я был пиратом, я на многих нападал и плевать мне было даже на двадцать пушек. Но у них на борту не было моей дочери. Малышка моя! Вы ведь знакомы с ней, господин Герман. Почему вы не сказали, что живете у Христодула? Я бы не стал требовать выкуп. Из любви к Фотини я бы сразу вас освободил. Я так хочу, чтобы она выучила ваш язык. Со дня на день она станет немецкой принцессой. Вы согласны, что она будет красивой принцессой? Я в этом уверен! Поскольку вы с ней знакомы, вы запретите вашему другу причинять ей зло. Неужели вы позволите, чтобы из ее глаз скатилась слеза? Бедный невинный ребенок, она не сделала вам ничего плохого. Если кого-то и следует покарать за ваши страдания, то только меня. Скажите Джону Харрису, что вы стерли ноги в горах, а потом делайте со мной, что хотите!

Вмешался Димитрий и прервал поток причитаний.

— Как нехорошо, — сказал он, — что господин Герман ранен. Фотини опасно находиться среди этих еретиков. Я хорошо знаю Харриса, он способен на все!

Король сдвинул брови. Подозрения влюбленного юноши, как острый нож, пронзили отцовское сердце.

— Убирайтесь прочь, — сказал он мне. — Если будет надо, я вас на руках отнесу к подножию горы, а потом в какой-нибудь деревне раздобуду лошадь, повозку или носилки. Но надо уже сегодня сообщить ему, что вы свободны. Поклянитесь головой матери, что вы никому не расскажете о причиненном вам зле.

Я был уверен, что любой переезд окажется для меня мучительным, но это было бы лучше, чем оставаться в компании палачей. Лишь бы только на пути к свободе не возникли новые преграды. Я сказал Королю:

— Едем. Клянусь самым святым, что с головы твоей дочери не упадет ни один волос.

Он взял меня на руки, закинул на плечо и поднялся в свой кабинет. В этот момент сбежалась вся банда и перегородила нам дорогу. Бледный, как смерть, Мустакас сказал ему:

— Ты куда собрался? Немец подбросил в жаркое какое-то зелье. У нас у всех в животах адский огонь. Из-за него мы все сдохнем, но хотим, чтобы он умер раньше нас.

Все мои надежды разом рухнули. Появление Димитрия, спасительное вмешательство Харриса, резкая перемена в настроении Хаджи-Ставроса, унижение его величества перед своим пленником — столько событий, свалившихся на меня за пятнадцать минут, взорвали мой мозг. А ведь я уже успел все позабыть и очертя голову устремился в будущее.

Но при виде Мустакаса я сразу вспомнил о яде и понял, что каждая минута промедления чревата страшными последствиями. Я прижался к Королю гор и обнял его за шею, заклиная немедленно унести меня отсюда.

— На карту поставлена твоя репутация, — сказал я. — Покажи этим бешеным псам, кто тут Король. Ничего не отвечай. Любые слова бесполезны. Нам надо прорваться сквозь них. Ты даже не понимаешь, насколько для тебя важно спасти меня. Твоя дочь любит Джона Харриса, она сама мне в этом призналась!

— Погоди, — сказал он. — Сначала пройдем, а потом поговорим.

Он аккуратно положил меня на землю и, сжав кулаки, бросился к бандитам.

— Вы с ума посходили! — закричал он. — Первый, кто тронет милорда, будет иметь дело со мной. Какое еще зелье? Я ел вместе с вами. Разве я заболел? Дайте нам пройти. Он честный человек и мой друг!

— Вы с ума посходили!

Внезапно Хаджи-Ставрос изменился в лице. Ноги его подкосились, он уселся рядом со мной, наклонился к моему уху и, не столько с гневом, сколько с болью в голосе, сказал:

— Как вы неосторожны! Почему вы скрыли, что отравили нас?

Я схватил руку Короля. Она была холодна, как лед. Его черты внезапно исказились, высеченное из мрамора лицо приобрело землистый цвет. В этот момент силы окончательно оставили меня, и я почувствовал, что умираю. Больше рассчитывать было не на кого. Получалось, что я сам подписал себе приговор. Я убил человека, заинтересованного в том, чтобы меня спасти. Голова моя упала на грудь, и я застыл подле мертвенно-бледного холодеющего старика.

Тем временем Мустакас и остальные бандиты тянули руки, намереваясь схватить меня и подвергнуть страшной пытке, чтобы я разделил с ними муки агонии. Хаджи-Ставрос уже не мог меня защитить. Страшная икота сотрясала его мощное тело. Казалось, что топор дровосека крушит столетний дуб. Бандиты поняли, что он отдает Богу душу, и смерть наконец восторжествовала над непобедимым стариком. Все узы, связывавшие их со своим предводителем, — общие интересы, страх, надежды, признательность — лопнули, как нити паутины. Греки — это самая строптивая нация на свете. Их неумеренное честолюбие подчас вынуждено смиряться, но в любой момент оно может, как пружина, распрямиться и ударить. При необходимости греки готовы опереться на самого сильного, или подчиниться самому хитроумному из них, но они никогда не простят даже малейшей осечки тому, кто их кормит и защищает. Вот уже более тридцати веков этим разделенным на отдельные сообщества народом движут зависть и эгоизм. При необходимости греки способны объединиться, но, когда страна приходит в упадок, они разбегаются, и нет такой силы, которая могла бы превратить этот народ в единое целое.

Хаджи-Ставрос на собственной шкуре убедился, что невозможно безнаказанно командовать шестьюдесятью греками. Как только моральные и физические силы Короля иссякли, его авторитет мгновенно рухнул. Отравившиеся бандиты грозили кулаками и орали, что мы виноваты в их страданиях, а те, кто избежал отравления, на глазах своего Короля переметнулись на сторону жирного звероподобного крестьянина по имени Колцида. Этот развязный увалень был самым наглым в банде и одновременно самым бездарным и трусливым. Такие горло-

Бандиты грозили кулаками и орали, что мы виноваты в их страданиях

паны в минуту опасности обычно прячутся за спины товарищей, а в случае победы приписывают себе всю славу. К сожалению, в подобных ситуациях удача всегда сопутствует болтливым и наглым. Колцида, словно могильщик, бросающий на гроб комья земли, во всю мощь своих легких сыпал оскорблениями и проклятиями в адрес Хаджи-Ставроса.

— Вот что от тебя осталось, — твердил он. — Тоже мне, умелый предводитель, непобедимый генерал, всемогущий король, неуязвимый и бессмертный! Что мы заработали с тобой? Чем ты был хорош? Ты платил нам несчастные пятьдесят четыре франка в месяц. Столько платят наемникам. Ты кормил нас черным хлебом и плесневелым сыром, который и собаки есть не будут, а сам сколотил себе состояние и отправлял груженные золотом корабли во все банки мира. Что нам досталось от всех побед взамен пролитой крови? Ничего! Ты все забирал себе — всю добычу, все награбленные вещи, весь выкуп за пленников. А нам доставались одни только удары штыками. Это единственное, на что ты не претендовал. Я с тобой уже два года, и за это время меня четырнадцать раз ранили в спину, а у тебя лишь одна царапина, которой ты бахвалишься! Ладно бы ты еще умело руководил нами и вел нас туда, где мало риска и много денег! Но ты подставлял нас под пули, из-за тебя погибли наши товарищи, ты завел нас в волчью пасть. Сейчас ты хочешь быстрее со всем покончить и удалиться от дел. Тебе не терпится, чтобы всех нас похоронили рядом с Василием, и поэтому ты подговорил милорда подсыпать зелье и отравить самых храбрых солдат. Но знай, тебя настигнет наша месть. Я знаю, почему ты торопишься его отпустить. Потому что он заплатил выкуп. А что ты будешь делать с этими деньгами? Утащишь их с собой в могилу? Ты очень болен, бедный мой Хаджи-Ставрос. Милорд и тебя не пожалел и правильно сделал. Друзья, мы сами себе хозяева! Мы больше никого не будем слушать, мы будем делать все, что нам нравится, мы будем есть все самое лучшее, мы выпьем все вино, мы сожжем весь лес и изжарим целые стада, мы разграбим все королевство, мы возьмем приступом Афины и разобьем лагерь в королевском саду! Я сам поведу вас. Доверьтесь мне, я знаю, куда идти! Начнем с того, что скинем старика вместе с его любимым милордом на дно оврага, а потом я скажу, что надо делать!

Красноречие Колциды могло стоить нам жизни. Большинство бандитов аплодировали этому болтуну, в то время как старые товарищи Хаджи-Ставроса, человек десять паликаров, ничем не могли помочь своему Королю. Они успели поесть за его столом и теперь корчились от боли. Но, как известно, любой рвущийся к власти народный трибун всегда плодит вокруг себя завистников. Как только стало ясно, что Колцида может выбиться в предводители,

Тамбурис и с ним еще несколько карьеристов покинули ряды бунтовщиков и переметнулись на нашу сторону. Им не понравилась идея сменить одного начальника на другого. Они предпочли того, кому они привыкли подчиняться, и решили не менять его на наглого болтуна, бездарность которого им была очевидна. Кроме того, они понимали, что жить Королю осталось недолго, и своего преемника он будет выбирать из числа тех, кто остался ему верен. Последнее было очень важно: при назначении нового предводителя акционеры, без всякого сомнения, скорее согласятся с выбором Хаджи-Ставроса, чем с голосованием бунтовщиков. В итоге нас поддержали человек десять. Я говорю нас, потому что Король был теперь не один. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и Хаджи-Ставрос даже обнимал меня за плечи. Тамбурис и его сторонники мгновенно сориентировались и составили план обороны. Три человека, воспользовавшись общей сумятицей, вместе с Димитрием помчались в арсенал банды, чтобы запастись оружием, порохом и патронами. Они длинной лентой насыпали порох поперек дороги до самого арсенала, а затем вернулись и потихоньку смешались с толпой. Тем временем бандиты окончательно переругались, и все шло к тому, что с минуты на минуту банда разделится на две враждебные группировки. Наши сторонники сгрудились возле моей комнаты и охраняли ведущую в нее лестницу, заслоняя нас своими телами и оттесняя противника к кабинету Короля. Внезапно в накалившейся обстановке прозвучал пистолетный выстрел, и сразу в дорожной пыли вспыхнула огненная лента. Огонь добежал до арсенала, после чего раздался мощный взрыв, от которого с ужасным грохотом обрушились несколько скал.

Колцида и его сообщники, которых взрыв застал врасплох, всей толпой помчались к арсеналу, и этим немедленно воспользовался Тамбурис. Он взял Хаджи-Ставроса на руки, бегом спустился с ним по лестнице, уложил его, вернулся за мной, перенес меня и положил рядом с Королем. Затем наши сторонники повалили деревья, забаррикадировали лестницу и еще до того, как Колцида вернулся с вынужденной прогулки, организовали оборону.

Мы провели смотр своего воинства. Наша армия состояла из Короля, двух его слуг, Тамбуриса с восемью бандитами, Димитрия и меня. Всего четырнадцать человек, из которых трое были небоеспособны. Кафеджи отравился вместе со своим хозяином, и у него начались колики. Зато мы имели по два ружья на каждого и полно патронов, а у врага после подрыва арсенала огнестрельного оружия было мало. Однако численный и территориальный перевес был на их стороне. Мы не знали, насколько они боеспособны, но, полагаю, что человек тридцать могли пойти на приступ наших укреплений. Что касается обороняемого нами пространства, то оно вам хорошо известно. Я уже не раз его описывал. Правда, со времени моей первой трапезы, проходившей в компании миссис Саймонс, Мэри-Энн и корфинянина, это место претерпело сильные изменения. Все наши красивые деревья были повалены, а соловья и след простыл. Главное преимущество нашей позиции заключалось в том, что справа и слева ее защищали абсолютно неприступные скалы. Атаковать нас можно было только сверху, из кабинета Короля, а со дна оврага можно было вести наблюдение. В дальнейшем боевые действия велись следующим образом: они обстреливали нас из кабинета Короля, а мы стреляли вниз по их часовым, но на таком расстоянии и та, и другая сторона лишь понапрасну тратили порох.

Если бы Колцида и его подручные хоть немного соображали в военном деле, то они могли бы покончить с нами в два счета. Все, что им требовалось, это разрушить баррикаду, ворваться в наше расположение, прижать нас

к скале и сбросить в овраг. Но этот недоумок, несмотря на имевшийся у него двойной перевес, решил сделать ставку на огнестрельное оружие, которое было далеко не у каждого, и велел нескольким криворуким дурням, вообще не умевшим стрелять, открыть по нам огонь. Наши, по правде говоря, тоже не отличались особым умением, но все же они оказались немного умнее, да и руководили ими более толково. Поэтому еще до темноты наши сторонники сумели подстрелить пятерых бунтовщиков. Все сражавшиеся знали, как кого зовут, и, словно герои Гомера, окликали друг друга по именам. Одни пытались склонить на свою сторону противника, целясь в него из ружья, другие старались убедить не только пулей, но и словом. Эта схватка бывших соратников чем-то напоминала вооруженную дискуссию, главным аргументом в которой служила пуля.

Что касается меня, то я лежал в безопасном месте, укрытом от пуль, где пытался устранить последствия своей смертоносной акции и вернуть к жизни несчастного Короля гор. Его страдания были безмерны. Он жаловался на невыносимую жажду и сильную боль в животе. Ледяные руки Короля неестественно скрючились, редкий пульс с трудом прощупывался, дыхание стало прерывистым, а желудок безуспешно пытался извергнуть засевшего в нем истязателя. Однако разум Короля ничуть не помрачился, а его всепроникающий взгляд рыскал по горизонту, пытаясь обнаружить рейд Саламина и плавучую тюрьму Фотини.

Он сжал мою руку и сказал:

— Вылечите меня, дитя мое! Вы ведь доктор, и, значит, умеете лечить. Я не укоряю вас за то, что вы сделали. Вы были правы, когда хотели меня убить. Могу поклясться, что, если бы не ваш друг Харрис, я первым бы вас убил. Можно ли хоть чем-то погасить этот огонь внутри меня?

За жизнь я не держусь. Я достаточно пожил. Но если я умру, то вас убьют, а значит, зарежут мою бедную Фотини. Как я страдаю! Пощупайте мои руки. Кажется, они больше не слушаются меня. Вы думаете, у этого американца действительно хватит духу исполнить свои угрозы? Что вы мне там говорили? Фотини любит его! Несчастная! Я растил ее, чтобы она стала женой короля. Пусть она лучше умрет, чем… Нет, я даже рад, что она влюбилась в этого молодого человека. Может быть, он сжалится над ней. Кто вы для него? Всего лишь друг, даже не соотечественник. Друзей может быть сколько угодно, а вот другой такой Фотини нет в природе. Если мне будет выгодно, я задушу всех своих друзей, но я никогда не убью любящую меня женщину. Если бы он только знал, как она богата! Американцы ведь практичные люди, во всяком случае, так говорят. Но бедная невинная крошка не знает, насколько она богата. Я должен был сказать ей об этом. Как ей сообщить, что у нее четырехмиллионное приданное? А тут еще этот Колцида! Вылечите меня ради всего святого, и я раздавлю эту гадину!

Я не врач и обладаю лишь самыми элементарными знаниями в области токсикологии. Тем не менее я вспомнил, что при лечении отравления мышьяком используется метод, схожий с методом доктора Санградо²⁷. Чтобы освободить желудок больного от мучавшего его содержимого, я глубоко запустил пальцы в королевский пищевод. Тем самым я вызвал рвотную реакцию, и вскоре мне показалось, что значительную часть яда удалось исторгнуть. Реакция организма не заставила себя ждать. Кожа Короля покраснела, участился пульс, порозовело лицо, заблестели глаза. Я спросил, нет ли у него че-

ловека, умеющего пускать кровь. В ответ он перетянул руку и в разгар перестрелки, когда вокруг нас жужжали шальные пули, преспокойно сам себе вскрыл вену. Из него выплеснулось не меньше литра крови, после чего Король мягким и спокойным голосом спросил, что еще он должен сделать. Я велел ему пить, потом еще пить, и вообще пить до тех пор, пока вода окончательно не смоет остатки мышьяка. Тут весьма кстати оказался бурдюк с белым вином, ставший причиной смерти Василия. Остатки этого вина развели водой, и оно вернуло Короля к жизни. Он слушался меня, как ребенок. Мне даже показалось, что, когда я первый раз протянул ему чашу с разбавленным вином, его страдающее величество сделало попытку поцеловать мне руку.

К десяти часам вечера Королю стало гораздо лучше, однако его кафеджи умер. Бедняга не смог ни согреться, ни избавиться от яда. Его тело сбросили на дно оврага. Все защитники нашей позиции находились в добром здравии, никто не был ранен, но все были голодны, как волки. Я уже больше суток ничего не ел, и мой желудок буквально вопил от голода. Противники же, чтобы нас раззадорить, всю ночь пьянствовали, объедались и бросали нам обглоданные кости и пустые бурдюки. Наши в ответ несколько раз выстрелили наобум, после чего до нас долетели отчаянные крики и предсмертный хрип. Колцида был мертвецки пьян. Раненые и больные орали, не переставая, а я из-за адского шума всю ночь не сомкнул глаз. Ах, сударь, сколь бесконечными кажутся ночи тому, кто не уверен в завтрашнем дне!

Наступившее утро было хмурым и дождливым. Не успело взойти солнце, как небо затянуло тучами, и серый дождик начал равнодушно поливать и друзей, и врагов. Мы сразу приняли меры, чтобы уберечь от падающей воды ружья и патроны, а вот армии генерала Колциды элементарного благоразумия не хватило. К тому же враги плохо маскировались, стреляли трясущимися руками, и первая же схватка закончилась в нашу пользу. Я решил не стоять в стороне и тоже взял в руки ружье. Что из этого вышло, я вам опишу лишь через несколько лет, да и то, если позволит врач. Я уже не раз вам объяснял, как относится к убийству человек, не созданный для такого рода занятий. Хаджи-Ставрос хотел последовать моему примеру, но руки совсем его не слушались. Они распухли и сильно болели. Я с обычной для меня откровенностью сообщил ему, что такая беспомощность, скорее всего, сохранится до конца его дней.

Около девяти часов противник, который все это время активно отвечал на наши выстрелы, неожиданно развернулся к нам спиной. Послышались звуки ожесточенной перестрелки, не имевшей к нам никакого отношения, из чего я сделал вывод, что на господина Колциду внезапно напали с тылу. Откуда же взялся этот нежданный союзник? Может быть, стоило разобрать нашу баррикаду и идти на соединение с ним? Я считал, что это необходимо сделать, Король выразил надежду, что нам на помощь пришли регулярные войска, а Тамбурис лишь покусывал свой ус. Все наши сомнения очень быстро разрешились. Хорошо знакомый голос скомандовал: «Go ahead!»¹, и сразу трое вооруженные до зубов молодых людей, словно тигры, прорвались сквозь вражеские ряды, перелезли через баррикаду и оказались на нашей позиции. У Харриса и Лобстера в каждой руке было по шестизарядному револьверу. Джакомо держал в руке ружье и, задрав вверх приклад, размахивал им, как палицей. По его мнению, именно так следовало пользоваться огнестрельным оружием.

¹ Вперед! (англ.)

Если бы в нас ударила молния, она произвела бы меньший эффект, чем вторжение этой троицы, сеявшей вокруг себя смерть и разрушение. Мои сотрапезники, опьяненные битвой и предчувствием победы, не обратили внимания ни на меня, ни на Хаджи-Ставроса. Они видели лишь тех, кого собирались убить, и одному Богу известно, чем это могло кончиться. Бедные бандиты, ставшие моими соратниками, изумленные и растерянные, мгновенно сдались, не успев ничего предпринять в свою защиту. Что касается меня, то если бы я даже попытался своим криком их спасти, то и тогда не смог бы остановить разбушевавшихся мстителей. Звуки выстрелов и победные крики совершенно заглушили мой голос. Димитрий, притаившийся между мной и Хаджи-Ставросом без всякой пользы присоединился к моим воплям. Харрис, Лобстер и Джакомо стреляли, бегали, били и считали выстрелы, причем каждый на своем языке.

— One! — говорил Харрис.

— Two!²⁸ — отвечал Лобстер.

— Tre! Quattro! Cinque!²⁹ — вопил Джакомо.

Пятым оказался Тамбурис. Его голова разлетелась после удара прикладом, как разбитый камнем орех. Мозг Табуриса разбросало во все стороны, а тело погрузилось в родник, словно куча тряпья, брошенная прачкой на берегу реки. Выполняя свою чудовищную работу, мои друзья выглядели просто прекрасно. Они с наслаждением вершили правосудие и уже опьянели от убийств. Ветер растрепал их волосы, а глаза сверкали таким адским огнем, что трудно было понять, чем они сеют смерть — руками или глазами. Когда вокруг не осталось ни одного стоявшего на ногах противника, а в живых, не считая нас,

остались лишь трое или четверо раненых, неподвижно лежавших на земле, они наконец перевели дух. Джакомо заботило лишь одно: удалось ли ему в этой неразберихе размозжить голову Хаджи-Ставросу. Однако Харрис наконец вспомнил обо мне и крикнул изо всех сил:

— Герман, где вы?

— Здесь, — ответил я, и три разрушителя прибежали на мой голос.

Обессиленный Король гор оперся на мое плечо, прислонился к скале, в упор взглянул на людей, перебивших так много народу, чтобы добраться лично до него, и твердым голосом сказал:

— Хаджи-Ставрос — это я.

Вы уже знаете, что мои друзья долго ждали случая, чтобы воздать старому паликару по заслугам. Для них его смерть стала бы праздником. Они хотели отомстить за смерть девушек из Мистры, за тысячу прочих жертв, за меня и за самих себя. И тем не менее мне не пришлось удерживать их от расправы. Падший злодей показался им настолько величественным, что их гнев сам по себе утих и сменился удивлением. Все трое были молоды, а в молодом возрасте невозможна расправа над поверженным врагом. Я в нескольких словах рассказал им, как Король, полумертвый от моего яда, защищал меня от целой банды. А еще я рассказал о прерванной ими схватке с взбунтовавшимися бандитами, о разрушенной баррикаде и о том, что, ворвавшись к нам в расположение, они перебили наших защитников.

— Тем хуже для них! — сказал Джон Харрис. — У нас, как у Фемиды, на глазах повязка. Если эти бездельники сделали перед смертью доброе дело, то это им зачтется на небесах. Я не буду возражать.

— Вовремя мы пришли к вам на помощь, — сказал Лобстер. — У нас у каждого по два револьвера в руках

— Хаджи-Ставрос — это я

и еще по два револьвера в карманах. Каждый из нас мог бы прикончить больше двадцати бандитов. Кстати, хоть мы многих и перестреляли, но ведь другие могут вернуться. Верно, Джакомо?..

— Лично я, — сказал мальтиец, — готов уложить целую армию здоровенных детин. Сейчас я в ударе! В голове не укладывается, что этими руками я только и делал, что запечатывал письма.

Тем временем противник пришел в себя и возобновил осаду. Несколько бандитов осторожно заглянули поверх баррикады и увидели результаты бойни. Колцида не мог понять, откуда свалились эти демоны смерти, перебившие, не разбирая, столько народу. В итоге он решил, что пули и яд сделали свое дело, что с Королем наконец покончено, и приказал осторожно разобрать баррикаду. Мы в это время стояли, прижавшись к стене, в десяти шагах от лестницы. Мои друзья, услышав шум разбираемых завалов, решили перезарядить оружие. Хаджи-Ставрос не стал им мешать. Он только спросил у Джона Харриса:

— Где Фотини?

— У меня на борту.

— Вы не причинили ей зла?

— А вы решили, что я учусь у вас мучить юных девушек?

— Вы правы. Я мерзкий старик. Простите меня. Пообещайте, что вы ее помилуете.

— А чего вы ждете от меня? Я нашел Германа и верну ее, когда вам будет угодно.

— Какой размер выкупа?

— Старый дурень!

— Сейчас сами увидите, — сказал Король, — какой я старый дурень.

Левой рукой он обнял Димитрия за шею, протянул скрюченную дрожащую руку к рукоятке сабли, с трудом вытянул саблю из ножен и заковылял к лестнице, рядом которой инсургенты Колциды опасливо разбирали завалы. Увидев его, они отпрянули, словно перед ними разверзлась земля, и из преисподней явился дух мести. Было их человек двадцать, но ни один не осмелился защищаться, просить прощения или просто сбежать. При виде ужасного лика воскресшего Короля на них напала дрожь. Хаджи-Ставрос направился прямо к бледному похолодевшему от страха Колциде, который попытался спрятаться. Король с непостижимым усилием отвел руку назад и одним ударом отсек объятую ужасом гнусную голову. Сразу после этого его затрясло. Сабля упала на труп, но он не снизошел до того, чтобы ее поднять.

— Я ухожу, — сказал он. — Мои ножны останутся пустыми. Клинок уже ни на что не годится. Как и я сам.

Бывшие соратники Короля стали по очереди подходить к нему и просить прощения. Кое-кто умолял не

покидать их. Они не знали, как жить без него. Хаджи-Ставрос не удостоил их ответом и попросил нас отвести его в Кастию, чтобы взять там лошадей, а потом помочь добраться до Саламина и забрать Фотини.

Бандиты без возражений дали нам уйти. Вскоре мои друзья заметили, что я едва передвигаю ноги. Джакомо поддержал меня, а Харрис спросил, не ранен ли я. Король бросил на меня умоляющий взгляд. Бедный старик! Я сказал друзьям, что повредил ноги, когда безуспешно пытался сбежать. Мы медленно спускались по горной тропе, прошли по ней не меньше четверти лье и все это время слышали крики раненых и голоса оставшихся бандитов. На подходе к деревне стало проясняться небо, и подсохли дороги. Первый луч солнца показался мне невероятно красивым. Но Хаджи-Ставрос не обращал внимания на окружающий мир. Он полностью ушел в себя. Было видно, что ему непросто дается расставание с пятидесятилетней привычкой.

Как только мы вошли в деревню, нам повстречался монах, тащивший в мешке пчелиный рой. Он велеречиво поприветствовал нас и извинился за то, что давно не заходил в гости. Сказал, что его сильно напугали выстрелы. Король помахал ему рукой и прошел мимо.

Лошади моих друзей и проводник ждали нас у колодца. Я спросил, почему у них четыре лошади. Они объяснили, что в экспедиции участвовал также господин Мерине, но по дороге он спешился, чтобы рассмотреть какой-то камень, и с тех пор не появлялся.

Джакомо Фонди усадил меня в седло, держа мое тело на вытянутых руках. Отказаться от этой привычки было выше его сил. Король с помощью Димитрия с трудом взгромоздился на лошадь. Харрис с племянником вскочили на своих коней. Мальтиец, Димитрий и проводник отправились пешком.

По дороге Харрис рассказал мне, как ему удалось захватить в плен дочь Короля.

— Вы и представить себе не можете, — сказал он, — как это было просто. Я вернулся из экспедиции очень довольный собой и гордый тем, что пустил на дно полдюжины пиратских посудин. И вот бросаю я якорь в Пирее и схожу на берег. А поскольку я целую неделю не видел ни одной живой души, кроме своей команды, то решил немного развлечься. Отыскал я в порту фиакр, нанял его на весь вечер и заехал к Христодулу. Захожу в дом и вижу, что все сидят подавленные. Ну, думаю, что могло приключиться в доме кондитера? Время было позднее, вся компания сидела за столом и ужинала. Там были Христодул, Марула, Димитрий, Джакомо, Вильям, господин Мерине и эта девочка, что приходит по воскресеньям. Она, кстати, вырядилась в тот вечер, как никогда. Ну, Вильям мне все и поведал. Не буду говорить, как я разорался. До чего же я был зол на себя за то, что так невовремя покинул вас. Димитрий поклялся, что сделал все, что мог. Он весь город оббегал в поисках пятнадцати тысяч франков, но так и не собрал нужную сумму. В отчаянии он даже обратился к господину Мерине, но наш славный Мерине уверил его, что одолжил все деньги близким друзьям, а они, мол, далеко отсюда, очень далеко, дальше, чем на краю земли. Черт побери, говорю я Лобстеру, со старым бандитом лучше всего расплатиться свинцовыми монетами. Зачем, спрашивается, быть круче Немрода³⁰, если твои таланты хороши лишь для того, чтобы сшибать мишени у Темницы Сократа? Не организовать ли нам охоту на паликаров? Я до сих пор жалею, что в свое время отказался от поездки на охоту в Центральную Африку. Но ведь вдвойне приятнее охотиться на дичь, которая способна себя защитить. Сейчас, говорю, соберем запас пуль и пороха, и завтра утром отправимся в экспедицию. Вильям заглотнул наживку, а Джакомо даже треснул кулаком по столу. Вы ведь знаете, как он бьет по столу. Мальтиец поклялся, что поедет с нами, если мы выдадим ему однозарядную винтовку. Но больше всех возбудился господин Мерине. Ему вдруг захотелось омыть руки вражеской кровью. Мы согласились взять его с собой, и я сказал, что выкуплю у него всех, кого он захватит в плен. А он размахался своими девичьими кулачками и тонким голосом так уморительно стал кричать, что Хаджи-Ставрос будет иметь дело лично с ним. Ну и смеялся же я! Кстати, накануне сражения у меня всегда веселое настроение. Лобстер загорелся идеей показать бандитам, чего он стоит. Джакомо был страшно доволен. У него рот растянулся до ушей, и, когда он колол орехи, то был похож на нюрнбергского щелкунчика. У господина Мерине вокруг головы засветился нимб, и он стал похож на какой-то фейерверк. Правда, остальные наши сотрапезники почему-то притихли. Толстая кондитерша то и дело крестилась, Димитрий упер глаза в потолок, а бравый лейтенант ополчения все советовал хорошенько подумать, прежде чем соваться к Королю гор. Ну а девушка со сплющенным носом, которую вы окрестили Crinolina invariabilis¹, вдруг очень мило загрустила. Она стала жалобно вздыхать и ела через силу. В моем левом глазу могло бы поместиться все, что она съела за ужином.

— Она отважная девушка, Харрис.

— Пусть так. Хотя лично я думаю, что ваша снисходительность по отношению к ней переходит все границы. Никогда ей не прощу, что край ее платья всегда попадал под ножку моего стула, а также запах ее гадких духов, которыми я весь пропах, и ее томные взгляды, от которых не знаешь, куда девать глаза. Ей богу, она даже на графин не может взглянуть без того, чтобы не состроить ему глазки. Но если она вам нравится, то и пожалуйста. В девять часов она собралась в свой пансион, и я пожелал ей доброго пути. Через десять минут я пожал всем руки, и мы расстались до завтрашнего дня. Я вышел, разбудил кучера, и кого, вы думаете, я обнаружил в коляске? Там сидела Crinolina invariabilis и с ней служанка нашего кондитера. Подносит она пальчик к губам, я молча сажусь, и мы отъезжаем.

— Господин Харрис, — говорит она мне на неплохом английском, — поклянитесь, что вы откажетесь от ваших планов относительно Короля гор.

Я начал смеяться, а она вдруг как заплачет и стала уверять, что меня убьют. Я отвечаю, что привык сам уби-

вать других. Она требует, чтобы я отказался от убийства Хаджи-Ставроса. Я хочу знать почему. И наконец, дойдя до точки кипения, она, как в пятом акте драмы, восклицает: «Это мой отец!» Тут я задумался. Такое бывает раз в жизни. У меня появилась возможность вызволить друга, не рискуя двумя-тремя жизнями.

Я говорю этой юной паликарше:

— Ваш отец вас любит?

— Больше жизни, — отвечает она.

— Он вам когда-нибудь в чем-то отказывал?

— Из того, что мне было надо, ни разу.

— А если вы ему напишите, что вам нужен господин Герман Шульц, он вам его вернет с обратной почтой?

— Нет.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда, мадемуазель, у меня остается лишь один выход. На каждого бандита найдется бандит с четвертью. Я увезу вас на борт «Фэнси». Вы будете моей заложницей, пока нам не вернут Германа.

— Я сама хотела вам это предложить, — говорит она. — На таких условиях папа вернет вам вашего друга.

Здесь я прервал рассказ Джона Харриса.

— Все это прекрасно, — сказал я ему. — Но неужели даже после этого вы не восхищаетесь бедной девушкой, которая до того вас любит, что сама отдала себя в ваши руки.

— Хорошее дело! — ответил он. — Она лишь хотела спасти своего дорогого папашу и прекрасно понимала, что, объявив войну, мы уже не остановимся. Я обещал, что относиться к ней будут со всей обходительностью, как подобает приличным людям. Она плакала до самого Пирея, а я, как мог, утешал ее. Она чуть слышно прошептала: «Теперь я пропащая!» Но я, как дважды два, доказал ей, что ее обязательно сыщут. Я помог ей выйти из коляски и вместе со служанкой на шлюпке отвез на мою посудину. Потом я написал старому бандиту письмо со своим категорическим требованием и отправил служанку в город, велев ей передать письмо Димитрию. С этого момента безутешная пленница безраздельно завладела моей каютой. Я приказал обращаться с ней, как с дочерью короля. До самого понедельника я ждал ответ от ее папаши, а потом мое терпение лопнуло, и я решил, что пора вернуться к изначальной идее. Взял я пистолеты, дал команду друзьям, а остальное вам известно. Ну а теперь ваша очередь. Думаю, вам суток не хватит, чтобы все рассказать.

— Я весь ваш, — ответил я. — Но сначала мне надо кое-что шепнуть на ушко Хаджи-Ставросу.

Я приблизился к Королю гор и тихо сказал ему:

— Не знаю зачем я вам сказал, что Фотини любит Джона Харриса. Должно быть, у меня от страха в голове помутилось. Я поговорил с ним и могу поклясться своим отцом, что они оба совершенно безразличны друг другу.

Старик жестом поблагодарил меня, и я пошел рассказывать Джону о том, что у меня приключилось с Мэри-Энн.

— Браво! — заявил он. — Мне сразу показалось, что во всем этом приключенческом романе не хватает немного любви. А ее, оказывается, вполне достаточно, и это его не портит.

— Простите, — сказал я, — но тут нет никакой любви. С моей стороны есть дружеские чувства, с ее стороны — чувство благодарности. Но большего, полагаю, и не надо, чтобы подходящие друг другу люди вступили в брак.

— Женитесь, друг мой, и пригласите меня в качестве свидетеля.

— Вы это заслужили, Джон Харрис!

— Когда вы с ней увидитесь? Я бы дорого заплатил, чтобы присутствовать на этой встрече.

— Я хотел бы сделать сюрприз и встретиться с ней как бы случайно.

— Хорошая мысль! Послезавтра при дворе будет бал. Мне послали приглашение и вам тоже. Ваш пригласительный билет у Христодула. А пока, друг мой, поживите у меня на борту, придите в себя. Волосы у вас выгорели, ноги повреждены. Но это все мы поправим.

В шесть часов вечера корабельная шлюпка доставила нас на борт «Фэнси». Короля гор на руках отнесли на палубу. Он совсем не держался на ногах. Плачущая Фотини бросилась ему в объятия. Она была счастлива оттого, что все, кого она любит, остались живы, правда, отец, по ее мнению, постарел лет на двадцать. К тому же она сильно страдала из-за безразличия Харриса, а он с чисто американской бесцеремонностью передал ее Королю и заявил:

— Теперь мы в расчете. Вы вернули мне друга, а я возвращаю вам мадемуазель. Кто дает, тот получает. Счет дружбы не портит. Ну а теперь, благородный старик, под какими небесами вы намерены попытать разбойничье счастье? Где теперь по вам заплачет веревка? Вы не из тех, кто так просто отходит от дел.

— Прошу прощения, — с изрядной долей высокомерия ответил Хаджи-Ставрос, — но я покончил с разбойничьим промыслом, причем навсегда. Что мне теперь делать в горах? Все мои люди погибли, ранены или разбежались. Я мог бы набрать других, но эти руки, которые свернули столько шей, отказываются мне служить. Надо уступать дорогу молодым. Правда, я сомневаюсь, что кому-то удастся сравниться со мной в славе и богатстве. Чем я займу остаток дней, подаренных мне вашей щедростью? Пока не знаю, но можете быть уверены, мне будет

чем себя занять. Я должен устроить жизнь дочери, продиктовать мемуары. Возможно, если потрясения последних дней не слишком повредили мой мозг, то я поставлю свои таланты и опыт на службу государству. Если Бог пошлет мне здоровье и ясность ума, тогда через полгода я возглавлю совет министров.

В четверг 15 мая в шесть часов вечера Джон Харрис надел парадный мундир и отвез меня к Христодулу. Кондитер и его жена встретили меня, как родного, не забыв, впрочем, горестно повздыхать по поводу судьбы Короля гор. Что касается меня, то я искренне был рад их приветствовать. Я был доволен жизнью и в каждом человеке видел своего друга. Я подстригся, ноги мои залечили, желудок был в полном порядке. Димитрий заверил меня, что миссис Саймонс, ее дочь и брат приглашены на бал, а прачка только что отнесла к ним в отель бальное платье. Я заранее предвкушал, как обрадуется Мэри-Энн. Христодул налил мне стакан санторинского вина. Попробовав этот великолепный напиток, я почувствовал вкус свободы, богатства и счастья. Затем я поднялся в свою комнату, но перед тем, как зайти к себе, счел своим долгом постучать в дверь комнаты господина Мерине. Он принял меня среди нагромождения книг и каких-то бумаг.

— Сударь, — сказал он мне, — вы видите человека, утонувшего в работе. Я обнаружил неподалеку от деревни Кастия древнюю надпись, в связи с чем лишился удовольствия участвовать в битве за ваше освобождение. Вот уже два дня я не нахожу себе места из-за этой надписи. Я лично убедился, что она никому не известна. Честь ее открытия принадлежит мне. Я рассчитываю, что ей будет присвоено мое имя. Камень, на котором она высечена, представляет собой кусок ракушечника высотой 35 сантиметров и шириной 22 сантиметра, случайно оказавшийся на обочине дороги. Древние знаки на нем прекрасно сохранились. Вот такую надпись я скопировал в свой дневник:

S.T.X.X.I.I.

М. D. С. С. С. L. I.

Если мне удастся объяснить, что означают эти символы, тогда считайте, что моя карьера удалась. Я стану членом Академии надписей и изящной словесности Понт-Одемера! Но для этого придется пройти долгий и нелегкий путь. Древность надежно хранит свои секреты. Полагаю, что я случайно наткнулся на памятник, с помощью которого будут раскрыты тайны древнего Элевсиса³¹. Тут возможны две интерпретации: одна из них вульгарная или демотическая, а другая священная или иератическая³². Я хотел бы выслушать ваше мнение по этому поводу.

— Возможно, я покажусь вам невеждой, — ответил я, — но мне кажется, что вы обнаружили дорожный знак, каких много на дороге, а надпись, которая так сильно вас затруднила, можно перевести так: «Стадия 22,1851 год». Всего вам доброго, дорогой господин Мерине. А сейчас мне надо написать письмо отцу и примерить мой красивый красный костюм.

То, что я написал родителям больше походило не на письмо, а на оду, гимн, песню счастья. Весь восторг своего сердца я излил на бумаге с помощью обычного пера. Я пригласил родителей на свадьбу, не забыв также пригласить мою славную тетю Розенталер. Я умолял отца как можно быстрее продать постоялый двор, пусть даже за ничтожную цену. Я потребовал, чтобы Франц и Жан-Николя покончили с военной службой. Я заклинал остальных братьев сменить их социальный статус. Я заявил, что все беру на себя и впредь сам буду заботиться о своих близких. Затем, не теряя времени, я запечатал письмо и велел доставить его экспрессом в Пирей на борт парохода австрийского отделения Ллойда, который отходит в пятницу в шесть часов утра. «Если получится, — думал я, — то они порадуются за меня в то же время, когда я сам буду счастлив».

Ровно в девять часов с четвертью я вместе с Джоном Харрисом вошел во дворец. Ни Лобстера, ни господина Мерине, ни Джакомо на бал не пригласили. Моя треуголка приобрела слегка красноватый цвет, но при свечах этот маленький недостаток был не заметен. Шпага у меня была на несколько сантиметров короче, чем положено, но какое это имело значение? Отвагу невозможно измерить длиной шпаги, а я, скажу вам без ложной скромности, имел полное право считать себя героем. Красный костюм был мне впору. Он немного жал подмышками, а рукава довольно заметно не доходили до запястий, но вышивка, как и предвидел папа, выглядела шикарно.

Со вкусом оформленный и великолепно освещенный зал был разделен на две части. На одной стороне, позади

трона короля и трона королевы, стояли кресла для дам, а на другой стороне расставили стулья для грубого пола. Я окинул алчным взором места для дам. Мэри-Энн еще не появилась.

В девять часов в зал вошли король и королева. Впереди шагали главная статс-дама, гофмейстер, фрейлины и дежурные адъютанты. Король был в великолепном облачении паликара, а изысканный туалет королевы был явно выписан из Парижа. Умопомрачительные наряды и потрясающие национальные костюмы не ослепили меня до такой степени, чтобы я забыл о Мэри-Энн. Я впился глазами во входную дверь и стал ждать.

Члены дипломатического корпуса и почетные гости обступили короля и королеву, которые целых полчаса расточали им ласковые слова. Мы с Джоном Харрисом держались позади всех. Стоявший впереди меня офицер неловко оступился и наступил мне на ногу, отчего я непроизвольно вскрикнул. Офицер обернулся, и я узнал капитана Периклеса. На груди у него сверкал новенький орден Спасителя. Он рассыпался в извинениях и спросил, как я поживаю. Я не отказал себе в удовольствии ответить ему, что его не должно волновать состояние моего здоровья. Харрис, который досконально знал мою историю, вежливо спросил:

— Я имею честь говорить с господином Периклесом?

— С ним самым.

— Я счастлив вас видеть. Не затруднит ли вас пройти со мной в соседний салон. Сейчас там как раз никого нет.

— Я к вашим услугам, сударь.

Господин Периклес побледнел, как солдат, выписанный из госпиталя, но нашел в себе силы улыбнуться и двинулся за нами. Зайдя в салон, он встал напротив Джона Харриса и сказал:

— Сударь, извольте объясниться.

Вместо ответа Харрис сорвал с него новенький крест вместе с блестящей лентой и добавил:

— Это все, сударь, что я хотел вам сообщить.

— Сударь! — воскликнул капитан, отступая назад.

— Спокойно, милейший! Если вам дорога эта безделушка, отправьте за ней парочку друзей к Джону Харрису, командиру «Фэнси».

— Сударь, — не унимался Периклес, — я не понимаю, по какому праву вы забираете крест стоимостью пятнадцать франков, который мне придется восстанавливать за свой счет.

— Ну, это пустяки, сударь. Вот вам соверен с профилем английской королевы. Этого достаточно, чтобы за пятнадцать франков купить крест и за десять франков ленту. Если что-то останется, то будет на что выпить за мое здоровье.

— Сударь, — ответил офицер, кладя монету в карман, — мне остается только поблагодарить вас.

Он молча поприветствовал нас, но его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Дорогой Герман, — сказал мне Харрис, — вы и ваша будущая жена поступите очень разумно, если как можно быстрее покинете эту страну. Мне кажется, что этот жандарм выглядит, как законченный бандит. Что касается меня, то я пробуду здесь еще неделю, чтобы у него было время со мной расплатиться той же монетой, а потом, согласно приказу, отправлюсь в Японские моря.

— Мне очень жаль, — ответил я, — что из-за живости своего характера вы так далеко зашли. Мне не хотелось бы покидать Грецию, не захватив с собой парочку экземпляров Воrуапа variabilis. Был у меня один экземпляр без корней, но я его забыл на горе вместе с коробкой.

— Нарисуйте этот цветочек и оставьте рисунок Джакомо или Лобстеру. Они съездят по вашему поручению в горы. Но, Бога ради, поспешите обезопасить свое счастье.

Тем временем мое счастье все никак не появлялось, и я все глаза проглядел, высматривая ее среди танцовщиц. Ближе к полуночи я совсем потерял надежду. Покинув салон, я с унылым видом застрял у стола для игры в вист, за которым четыре игрока с невероятной ловкостью метали карты. Я даже успел увлечься этим соревнованием в ловкости рук, но внезапно рядом со мной послышался знакомый серебристый смех, от которого бешено забилось мое сердце. Позади меня стояла Мэри-Энн. Я не видел ее и не осмеливался оглянуться, но ясно ощущал ее присутствие и от радости едва не задохнулся. Я не знаю, что ее так рассмешило. Быть может, чьи-то нелепые костюмы, которые часто попадаются на глаза во время официальных балов. Неожиданно я сообразил, что передо мной висит зеркало. Я поднял глаза и увидел ее, понимая, что на меня она не смотрит. Мэри-Энн стояла между матерью и дядей и была еще прекраснее, чем в тот день, когда мне впервые довелось с ней встретиться. Тройная нитка великолепного жемчуга мягко обвивала ее шею, повторяя пленительный контур божественных плеч. В ее глазах отражались огоньки горящих свечей, она очаровательно улыбалась, демонстрируя белоснежные зубы, а на копне вьющихся волос задорно играли яркие блики. Одета она была, как подобает одеваться в ее юные годы. Она не стала, подобно миссис Саймонс, украшать свою голову райской птицей, но от этого ее красота только выигрывала. Юбка, корсаж и волосы Мэри-Энн были украшены живыми цветами, и какими цветами! Сударь, я узнал бы их среди тысяч других растений! От радости я чуть не умер, когда понял, что на украшение ее туалета пошла Воrуапа variabilis. Все это одновременно свалилось на меня. Что может быть лучше, чем искать драгоценные растения в волосах той, которую любишь? В ту минуту я был счастливейшим на свете человеком и натуралистом! Приступ счастья заставил меня

нарушить все правила приличия. Я резко повернулся в ее сторону, протянул к ней руки и воскликнул:

— Мэри-Энн, это я!

И что вы думаете, сударь? Вместо того чтобы упасть в мои объятия, она в ужасе отпрянула. Миссис Саймонс так задрала голову, что казалось, ее птица взлетит к потолку, а старый господин взял меня за руку, отвел в сторону, взглянул, как на диковинное животное, и спросил:

— Сударь, вас представили этим дамам?

— Именно так и обстоит дело, уважаемый мистер Шар-пер, дорогой мой дядюшка! Я Герман! Герман Шульц, их товарищ по плену, их спаситель! Ну и натерпелся же я после их отъезда! Я все расскажу, когда буду у вас в гостях.

— Yes, yes, — ответил он. — Но в соответствии с английским обычаем, сударь, абсолютно необходимо, чтобы сначала вас представили этим дамам.

— Но мы ведь знакомы, мой милейший и великолепный господин Шарпер! Мы десять раз обедали вместе. Я оказал им услугу ценой сто тысяч франков! Разве вы не знаете? Это было у Короля гор.

— Yes, yes, но вас не представили.

— Но разве вы не знаете, чем я рисковал ради моей дорогой Мэри-Энн?

— Я очень рад, но вас не представили.

— Послушайте, сударь, я намерен на ней жениться. Ее мать дала согласие. Разве вам не сказали, что мы должны пожениться?

— Но сначала вас должны представить.

— Ну так возьмите и представьте меня!

— Yes, yes, но сначала вас должны представить мне.

— Подождите!

Я, как бешеный, бросился бежать через весь танцевальный зал и едва не сшиб шесть вальсирующих пар. Шпага болталась у меня в ногах, я скользил по паркету и даже один раз позорно растянулся на полу во всю свою длину. На помощь мне, как всегда, пришел Харрис.

Подняв меня, он спросил:

— Что вы ищете?

— Они здесь, я их видел. Я женюсь на Мэри-Энн, но сначала надо, чтобы меня представили. Есть такая английская причуда. Помогите мне! Где они? Вы видели высокую женщину с райской птицей на голове?

— Да, она только что уехала вместе с очень красивой девушкой.

Я скользил по паркету

— Уехала! Но, друг мой, это же мать Мэри-Энн!

— Успокойтесь, мы ее отыщем. Вас представит американский министр.

— Прекрасно! Сейчас я покажу вам моего дядю Эдварда Шарпера. Он только что был здесь. Куда его черти унесли? Он не мог далеко уйти.

Дядя Эдвард исчез. Я потащил бедного Харриса на дворцовую площадь, потом к «Иностранному отелю». В окнах номера миссис Саймонс горел свет. Но через несколько минут он погас. Все легли спать.

— Последуем их примеру, — сказал Харрис. — Сон поможет вам прийти в чувство. Завтра между часом и двумя я все устрою.

Эту ночь я провел хуже, чем любую ночь во время своего плена. Харрис спал рядом, в том смысле, что он тоже не спал. Мы слышали, как по улице Гермеса проезжали фуры, груженые бальными униформами и туалетами. Ближе к пяти часам усталость взяла свое. Три часа спустя пришел Димитрий и объявил:

— Есть важная новость!

— Какая?

— Ваши англичанки только что уехали.

— Куда?

— В Триест.

— Ты уверен в этом, несчастный?

— Я сам их отвез на корабль.

— Бедный мой друг, — сказал Харрис, пожимая мне руку, — благодарность напрашивается сама собой, а заставить себя любить невозможно.

— Увы! — сказал Димитрий.

Это слово болью отозвалось в сердце юноши.

С этого дня, сударь, я жил в полном оцепенении, как какое-то животное. Я только ел, пил и дышал. Мои коллекции были отправлены в Гамбург без единого экземпля-pa Boryana variabilis. На следующий день друзья отвезли меня на борт французского судна. В качестве меры предосторожности они сделали это ночью, чтобы не нарваться на солдат Периклеса. Мы без происшествий добрались до Пирея, но в двадцати пяти саженях от берега у моего уха прожужжали полдюжины пуль. Это был прощальный привет, переданный капитаном и его чудесной страной.

Впоследствии я обошел все горы Мальты, Сицилии и Италии, и мой гербарий, в отличие от меня самого, сильно пополнился. Мой отец, у которого хватило здравого смысла не продавать постоялый двор, прислал мне письмо, которое я получил в Мессине. В частности, он сообщил, что мой гербарий получил высокую оценку. Возможно, по приезде мне предоставят вожделенное место профессора, однако теперь я твердо придерживаюсь правила никогда не рассчитывать на лучшее.

Харрис сейчас на пути в Японию. Надеюсь, через год или два он пришлет о себе весточку. Юный Лобстер прислал мне письмо из Рима. Он по-прежнему упражняется в стрельбе из пистолета. Джакомо все так же в дневное время запечатывает письма, а по вечерам грызет орехи. Господин Мерине придумал новую версию для надписи на своем камне, гораздо более остроумную, чем моя. Со дня на день должен выйти его капитальный труд о Демосфене. Король гор сумел обо всем договориться с властями. Сейчас он строит на Пентеликонской дороге большой дом с караульным помещением для преданных палика-ров. А на время строительства он арендовал в новом городе маленький особняк на берегу реки, где принимает множество посетителей и тратит много сил на то, чтобы получить место министра юстиции. Но на это потребуется немало времени. Фотини выполняет обязанности хозяйки дома. Димитрий иногда приходит туда поужинать и тяжко вздыхает на кухне.

Я больше никогда не слышал ни о миссис Саймонс, ни о мистере Шарпере, ни о Мэри-Энн. Если так будет продолжаться, то я забуду о них. Но иногда по ночам мне снится, что я стою перед ней и мое худое длинное лицо отражается в ее глазах. Я сразу просыпаюсь, плачу горючими слезами и остервенело кусаю подушку. Сожалею я, поверьте, не о жене, а о потере состояния и положения в обществе. Бог уберег меня от сердечной тоски, и я каждый день благодарю Его за то, что он сделал меня холодным и равнодушным. Как бы я страдал, сударь мой, если бы, к своему несчастью, полюбил эту девушку!

В тот самый день, когда я собирался сдать в печать рассказ Германа Шульца, мой уважаемый афинский корреспондент вернул мне по почте рукопись, сопроводив ее письмом такого содержания:

«Сударь, история Короля гор есть не что иное, как выдумка врагов истины и жандармерии. Ни один из перечисленных в ней персонажей никогда не ступал на греческую землю. Полиция никогда не выдавала визу даме по имени миссис Саймонс. Комендант порта Пирей никогда не слышал ни о каких “Фэнси” и Джоне Харрисе. У братьев Филип никогда не было служащего по имени Вильям Лобстер. Ни в одном дипломатическом представительстве не знакомы с мальтийцем Джакомо Фонди.

В работе национального банка Греции имеется много недостатков, но он никогда не принимал во вклады средства, полученные от разбойничьего промысла. Если бы такие средства поступили, то банк был бы вынужден конфисковать их в свою пользу. Я готов представить вам полный список офицеров жандармерии. В нем и в помине нет никакого господина Перикле-са. Мне знакомы только два человека, носящие такую фамилию. Один из них держит кабаре в Афинах, а другой торгует пряностями в Триполице. Что касается знаменитого Хаджи-Ставроса, имя которого я впервые услышал от вас, то это выдуманный персонаж, я бы даже сказал, мифологический. Со всей искренностью должен признать, что в стародавние времена в Греции действительно встречались бандиты. Их предводители были уничтожены Геркулесом и Тезеем, которых можно рассматривать, как основателей греческой жандармерии. Те же, кому удалось спастись от карающего меча этих героев, пали под ударами нашей непобедимой армии. Автор романа, который я имел честь получить от вас, продемонстрировал невежество и недобросовестность, утверждая, что в Греции разбойничий промысел является фактом современной жизни. Я страстно желаю, чтобы этот рассказ был напечатан хоть во Франции, хоть в Англии, но обязательно с портретом господина Шульца. Тогда мир наконец узнает, с помощью каких грубых подделок кое-кто пытается навлечь на нас подозрения со стороны цивилизованных наций.

Что касается лично вас, сударь, то вы всегда оставались на стороне правды и справедливости, и я прошу вас принять мои уверения в наилучших чувствах.

Ваш покорный слуга,

Патриотис Псефтис,

Автор книги дифирамбов о возрождении Греции, редактор газеты “Надежда”, член Афинского археологического общества, член-корреспондент Академии Ионических островов, акционер Национальной компании Спартиата Павлоса».

Афинянин, друг мой, самые правдивые истории — это не те, что происходят на самом деле.

FIN

Человек со сломанным ухом

Госпоже графине де Нажак¹

Эту книгу создал я под вашим крылом

На террасе, где пахло цветами.

Я трудился, и был каждый день торжеством

Нашей дружбы в прекрасной Бретани.

\\

Книга вышла. О, счастье, в Бретани я вновь!

Дышат вами страницы романа.

Память дыбится, птицей уносится прочь.

Что ж читать-перечитывать заново?

\\

Океана безмерность и солнца чепец,

Чаек стон и поющий прибой.

Кто вернет мне те дни, смех, блины, наконец,

Вальса ритм и сердечный покой?

Э.А.

Париж, 3 ноября 1861 г.

¹ Элизабет Маэро, графиня де Нажак (1834–1908) — жена популярного драматурга Эмиля де Нажака (1828–1889), с которым Эдмон Абу написал несколько пьес, хозяйка бретонского поместья Бурдоннель близ Кемпера.

Восемнадцатого мая 1859 года господин Рено, бывший преподаватель физики и химии, а ныне домовладелец и член муниципального совета Фонтенбло, чудного городка, стоящего чуть южнее Парижа, лично отнес на почту письмо следующего содержания:

«Господину Леону Рено, горному инженеру, до востребования, Берлин, Пруссия. Мое дорогое дитя!

Новости от тебя, дошедшие до нас из Санкт-Петербурга, доставили нам безмерную радость. Твоя бедная мать приболела в самом начале зимы, но я не хотел тебе об этом сообщать, поскольку ты находился

слишком далеко от нас. От постоянной тревоги за тебя мое здоровье тоже стало пошаливать. А помимо нас есть еще одна персона (сам догадайся, как ее зовут), которая сильно тоскует по тебе. Но ты не должен беспокоиться, дорогой наш Леон. Мы буквально воспряли, когда более или менее определилась дата твоего возвращения. Наконец мы поверили, что уральские шахты не поглотили любимого сына, дороже которого для нас нет никого на этом свете. Бог не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось! Ты быстро заработал солидное состояние, сохранив при этом жизнь и здоровье, и я надеюсь, что ты действительно прекрасно выглядишь, если верить тому, что ты нам писал. Мы не можем умереть, пока не обнимем тебя, сынок! Если ты еще не закончил все свои дела, то тем хуже и для тебя, и для твоих дел, потому что мы втроем поклялись, что никогда больше не отпустим тебя в эти края. Ты легко подчинишься нашей воле, ведь с нами ты будешь совершенно счастлив. Так, по крайней мере, полагает Клементина… совсем забыл, что обещал не упоминать ее имени. Наш милый сосед метр Бониве сумел поместить твои капиталы на прекрасных условиях, но помимо этого он подготовил еще один, я бы сказал, трогательный документ, который ждет лишь твоей подписи. Наш замечательный мэр заказал к твоему приезду новый трехцветный шарф, который вскоре должны доставить из Парижа. Он полагает, что ты это воспримешь, как подарок к Новому году. Твоя квартира в нашем доме вскоре станет вашей квартирой, и ее состояние вполне соответствует твоему нынешнему положению. Ты будешь жить… впрочем, за эти три года наш дом так сильно изменился, что мое описание ничего тебе не скажет. Всеми работами по переустройству дома руководил господин Одре, архитектор из императорского дворца¹. Он настоял на том, чтобы устроить для меня лабораторию, достойную Тенара или Депре³³. Я бурно протестовал и уверял, что уже ни на что не гожусь, потому что мой известный труд «О сжатии газов» так и застрял на четвертой главе. Но твоя мать сговорилась с этим коварным другом дома, и они построили для меня настоящий храм науки или, как выразилась твоя старая служанка Готон, «истинный приют колдуна». Чего в нем только нет! Имеется даже паровая машина мощностью четыре лошадиные силы. Но на что она мне? Остается лишь надеяться, что эти затраты будут не напрасны. Зато ты, имея такую лабораторию, точно не будешь почивать на лаврах. Ах, если бы я, будучи в твоем возрасте, располагал твоим нынешним состоянием! Я посвятил бы жизнь чистой науке, вместо того чтобы тратить лучшие годы на обучение никчемных молодых людей, посещавших мой класс лишь для того, чтобы втихомолку читать Поля де Кока!³⁴ А какие у меня были амбиции! Я мечтал, чтобы с моим именем было связано открытие какого-нибудь фундаментального закона или хотя бы создание полезных научных приборов. Но теперь все это в прошлом. Глаза мои ослабли, и даже мозг отказывается работать. Пришла твоя очередь, мой малъ-чик! Тебе только двадцать шесть лет, ты заработал состояние в уральских шахтах и теперь можешь жить в свое удовольствие. Самому тебе не так много нужно, и ты должен поработать на благо всего человечества. Это самое сокровенное желание и самая страстная надежда твоего старого отца, который любит тебя и ждет с распростертыми объятиями.

Ж. Рено.

P.S. По моим расчетам, это письмо доставят в Берлин за пару дней до твоего приезда. Ты, наверное, уже узнал из газет, что седьмого числа этого месяца умер великий Гумбольдт. Это огромная потеря для науки и всего человечества. Я имел честь написать этому великому человеку несколько писем, а он соизволил прислать мне одно письмо, которое я бережно храню. Если тебе представится случай приобрести что-либо связанное с этим великим ученым, какие-нибудь рукописи или предметы из его коллекций, то этим ты доставишь мне огромное удовольствие».

Спустя месяц после того, как было отправлено это письмо, долгожданный сын возвратился в отчий дом. Господин и госпожа Рено встретили его на вокзале и нашли, что он очень повзрослел, располнел и во всех смыслах похорошел. Глядя на Леона Рено, нельзя было сказать, что он очень красив, но лицо его было добрым и симпатичным. Это был мужчина среднего роста, светловолосый, пухлый и ухоженный. Его большие голубые глаза, мягкий голос и шелковая борода выдавали натуру скорее мягкую, чем сильную. Белая округлая шея Леона выглядела женственно и сильно контрастировала с порыжевшим от загара лицом. Зубы у него были красивые, очень мелкие, слегка загнутые внутрь и совсем не острые. А когда он снял перчатки, то обнажились небольшие руки с короткими пальцами, довольно крепкие, довольно мягкие, ни теплые, ни холодные, ни сухие, ни влажные, но именно такие руки, какие приятно трогать и за которыми приятно ухаживать.

Но, как бы ни выглядел наш Леон, его родители не променяли бы любимого сына даже на Аполлона Бельведерского. Не успел он выйти из поезда, как его задушили в объятиях и забросали сотнями вопросов, на которые он не успевал отвечать. Вместе с родителями на вокзал примчались старые друзья семьи, среди которых был один врач, один архитектор и один нотариус. Каждый из них расцеловал Леона, справился о его самочувствии и поинтересовался, хорошо ли он доехал. Инженер терпеливо и даже радостно прослушал эти банальные песнопения, слова которых не имели особого значения, но зато музыка проникала в самую душу, потому что шла от самого сердца.

Так они простояли не меньше четверти часа. За это время успел со свистом отъехать поезд, омнибусы местных отелей рысью умчались по ведущему в город шоссе, и лишь июньское солнце все так же неустанно согревало своими лучами этих очень счастливых и очень славных людей. Неожиданно госпожа Рено воскликнула, что бедный ребенок наверняка умирает с голоду и что было бы сущим варварством так запаздывать с началом обеда. Напрасно он уверял, что успел позавтракать в Париже, и что голод не омрачит радость встречи. Его не стали слушать, и вся компания стремительно уселась в два наемных экипажа. Сын сел рядом с матерью, отец — напротив них, и оба не могли оторвать глаз от своего дорогого сыночка. Следом за экипажами двинулась коляска с чемоданами, большими длинными ящиками и прочим багажом. На въезде в город кучера щелкнули кнутами, кучер коляски последовал их примеру, и грохот мчавшихся экипажей

привлек внимание местных жителей, ненадолго нарушив покой сонных улиц. Госпожа Рено поглядывала по сторонам, ища свидетелей своего торжества, и сердечно приветствовала каждого, кто попадался на их пути, даже едва знакомых людей. Ее в свою очередь приветствовали почти незнакомые матери семейств, потому что никто не может оставаться равнодушным к материнскому счастью. И вообще приезд Леона, семью которого здесь очень любили, стал большим событием для этого маленького городка. Что же касается соседей, то они сбились в кучки и радостно, без малейшей зависти, говорили: «Это сын Рено, он три года проработал в русских шахтах и теперь осчастливит старых родителей заработанным состоянием».

Леон по пути успел заметить несколько знакомых лиц, но среди них ни разу не мелькнуло именно то лицо, которое он больше всего хотел бы видеть. Он наклонился к уху матери и прошептал: «А где Клементина?» Слово было произнесено так тихо, что даже господин Рено не смог понять, было ли это слово или звук поцелуя. Добрая женщина нежно улыбнулась и коротко ответила: «Терпение». Как будто терпение — это самое обычное состояние влюбленных.

Дверь дома была настежь открыта. На пороге их ждала старая Готон. Она заламывала руки и плакала навзрыд, ведь она помнила маленького Леона, когда он был совсем еще крошечным. Последовала радостная встреча на ступеньках крыльца, и верная служанка заключила в жаркие объятия своего молодого хозяина. Друзья господина Рено сделали вид, что собираются уходить, но их и слушать не стали. Им было строго сказано, что приборы дорогих друзей уже стоят на столе. А когда все, за исключением Клементины, собрались в гостиной, настал черед больших кресел с медальонами на спинках заключить в свои объятия сына господина Рено. Старое зеркало над камином весело продемонстрировало присутствующим его отражение, массивная хрустальная люстра приветствовала Леона нежным перезвоном, а китайские мандарины, всю жизнь простоявшие на этажерке, начали гостеприимно раскачивать головами, словно они служили здесь хранителями домашнего очага и не были иностранцами и к тому же язычниками. Никто так и не понял, почему опять полились слезы и послышались звуки поцелуев, словно приезд дорогого сына состоялся во второй раз.

— Суп! — возвестила Готон.

Госпожа Рено взяла сына под руку, нарушив тем самым все правила этикета и даже не извинившись перед гостями. Она не извинилась и тогда, когда первым налила суп дорогому сыночку, а не гостям. Леон промолчал и был абсолютно прав: каждый сотрапезник скорее согласился бы пролить суп на свой жилет, чем попробовать его раньше дорогого Леона.

— Мама, — воскликнул Леон, держа в руке застывшую на весу ложку, — первый раз за три года я ем по-настоящему вкусный суп!

Госпожа Рено покраснела от удовольствия, а Готон разбила что-то из посуды. Обе решили, что ребенок сказал это нарочно, чтобы польстить их самолюбию, а между тем он сказал чистую правду. На свете есть лишь две вещи, которые не доступны человеку, находящемуся вне родных стен: первая из них — это вкусный суп, а вторая — бескорыстная любовь.

Если бы я взялся добросовестно перечислять все выставленные на столе блюда, то каждый читатель неминуемо захлебнулся бы собственной слюной. Я даже полагаю, что у многих особо чувствительных читательниц случилось бы несварение желудка. К тому же надо понимать, что перечисление блюд продолжалось бы до самого конца этой книги и на то, чтобы рассказать удивитель-

ную историю Фугаса, у меня осталось бы не больше одной страницы. Поэтому я вместе с вами возвращаюсь в гостиную, куда уже подали кофе.

Леон успел выпить только половину чашки. Не подумайте только, что кофе был слишком горячим, слишком холодным или слишком сладким. Ничто в мире не помешало бы ему выпить свой кофе до последней капли, если бы внезапно у входной двери не раздался стук молотка. Кто-то стучал в дверь, и этот стук немедленно отозвался в его сердце.

Минута ожидания показалась ему невероятно долгой. Нет, не так! Скажу иначе: за все время его странствий ни одна минута не показалась ему такой же долгой, как эта. Наконец в гостиную вошла Клементина, вслед за ней появилась ее тетя, почтенная мадемуазель Виржиния Самбукко, после чего до ушей мандаринов, по-прежнему улыбавшихся на этажерке, донесся звук трех поцелуев.

Вы спросите, почему трех? Слишком торопливый читатель, который до всего догадывается раньше автора этих строк, конечно, уже нашел всему разумное объяснение. «Нет сомнений, — скажет он, — что Леон был слишком хорошо воспитан, чтобы поцеловать больше одного раза достопочтенную мадемуазель Самбукко, но, увидев Клементину, собиравшуюся стать его женой, он не удержался, удвоил дозволенную порцию поцелуев и был прав». Именно такие суждения, друзья мои, я и называю безрассудными. В действительности все обстояло совсем не так. Первым поцелуем губы Леона одарили щеку мадемуазель Самбукко, второй поцелуй губы мадемуазель Самбукко запечатлели на левой щеке Леона, а с третьим поцелуем вышла неувязка, отчего два молодых сердца испытали сильнейшее потрясение.

Леон, по уши влюбленный в свою будущую половинку, бросился вперед, ничего не видя перед собой, пытаясь

сообразить на ходу, в какую именно щеку он должен ее поцеловать и одновременно твердо намереваясь немедленно получить удовольствие, которого был лишен с весны 1856 года. Клементина ничего не имела против. Она намеревалась прикоснуться своими прекрасными алыми губками к правой щеке Леона, а возможно, и к левой, что ей было совершенно безразлично. Но оба действовали так поспешно, что ни его, ни ее щекам так и не досталось предназначенное лобзанье. В итоге живущие на этажерке мандарины услышали вместо двух поцелуев только один. Леон застыл в недоумении, Клементина покраснела до самых ушей, оба отпрянули друг от друга, и их взгляды уперлись в розочки на ковре, которые навсегда запечатлелись в их памяти.

По мнению Леона, Клементина была самой красивой девушкой в мире. Он любил ее уже больше трех лет, и в какой-то степени ради нее предпринял путешествие в Россию. В 1856 году она была еще слишком молода, чтобы выйти замуж, и слишком богата, чтобы инженер с годовым окладом в 2400 франков мог претендовать на ее руку. Леон, как истинный математик, сформулировал стоявшую перед ним задачу следующим образом: «Дано: девушка пятнадцати с половиной лет, имеющая 8ооо франков годового дохода, и она же будущая наследница мадемуазель Самбукко, капитал которой составляет 200 тысяч франков. Требуется: обрести состояние, равное ее собственному или превышающее его, и сделать это не раньше, чем она станет взрослой девушкой, но и не позднее того момента, когда она превратится в старую деву». Решение задачи было найдено в медных шахтах Урала.

В течение трех долгих лет он состоял в переписке со своей любимой, но лишь косвенно. Все письма, которые он писал матери или отцу, попадали в руки мадемуазель Самбукко, которая не прятала их от Клементины. Иногда

С третьим поцелуем вышла неувязка

их читали вслух в кругу семьи, и никогда господину Рено не приходилось перескакивать через фразы, потому что Леон не писал ничего такого, что не предназначалось для ушей юной девушки. Кроме этих писем, тете и племяннице было нечем себя развлечь. Они уединенно жили в своем маленьком доме, стоявшем в глубине сада, и принимали у себя только старых друзей. Все это время сердце Клементины принадлежало Леону, и в этом не было большой ее заслуги. Если не считать одного высокого кирасирского полковника, который несколько раз донимал ее своим вниманием во время прогулки, то можно твердо сказать, что ни один мужчина даже не пытался за ней ухаживать.

А между тем она была очень красивой, и это действительно было так независимо от того, что думали по этому поводу ее возлюбленный, семейство Рено, да и весь маленький город. Вообще, от жителя провинции требуется совсем немного, чтобы его признали выдающейся личностью. В частности, вдали от столиц нетрудно обрести репутацию красивой женщины, особенно если вы проживаете в небольшой местности, где требования сами по себе не высоки. Ведь только в столицах принято восхищаться абсолютным совершенством. Мне как-то довелось слушать выступление одного мэра, который с гордостью заявил: «Согласитесь, что служанка Катрин очень хороша собой, в особенности для коммуны с населением в шестьсот душ!» Что же касается Клементины, то она была достаточно красива, чтобы ею восхищался городок с населением восемь тысяч человек. Представьте себе маленькую светловолосую креолку с черными глазами, матовой кожей и шикарными блестящими зубами. Талия ее была округлой и гибкой, словно тростник. А какие у нее были маленькие ручки, какие маленькие красивые ножки андалузского типа, с изящно изогнутыми и скругленными ступнями, наподобие утюжков! В каждом ее взгляде скво-

зила улыбка, а в каждом движении ласка. При этом она не была глупышкой или трусихой, и даже не была полной невеждой, как это часто случается с девушками, которые воспитывались в монастыре. Ее обучение, начатое еще матерью, завершили старые почтенные преподаватели, специально отобранные ее опекуном, коим был господин Рено. В довершение портрета Клементины скажем, что у нее был добрый нрав и вполне достаточно ума. Однако я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: почему я говорю о ней в прошедшем времени? Ведь она, слава Богу, еще жива и не утратила ни одного своего достоинства.

В десять часов вечера мадемуазель Самбукко объявила, что пора собираться домой. Жизнь тети и племянницы подчинялась монашескому укладу. Леон пытался протестовать, но Клементина не стала перечить тете, хотя, разумеется, надула губки. Уже была открыта дверь гостиной, и пожилая дева отыскала в прихожей свой капор, когда инженер внезапно вспомнил об одном важном деле.

— Вы не можете уйти, пока мы вместе не откроем чемоданы! Окажите мне такую милость, добрейшая мадемуазель Самбукко!

Почтенная дева застыла на месте. Устоявшаяся привычка побуждала ее отправиться домой, но каноны любезности подсказывали, что надо остаться. Все решила

крупица любопытства, под тяжестью которой и склонилась чаша весов.

— Какое счастье! — сказала Клементина, кладя на место тетин капор.

Госпожа Рено пока не знала, куда сложили багаж Леона. Но явилась Готон и сообщила, что все валяется вперемешку в приюте колдуна, и люди ждут, когда молодой господин скажет, что именно следует отнести в его комнату. Тут же вся компания вооружилась лампами и канделябрами и отправилась в просторное помещение на первом этаже, где в живописном беспорядке расположились печи, перегонные кубы, физические приборы, ящики, чемоданы, спальные мешки, шляпные картонки и знаменитая паровая машина. Каждый предмет здесь отсвечивал выразительными бликами, от чего общий вид комнаты напоминал известные картины голландской школы. Свет скользил по электрической машине, отражался от реторт тонкого стекла, по пути натыкался на два посеребренных рефлектора и между делом застывал на великолепном барометре Фортена. Семейство Рено и их друзья расположились посреди чемоданов и ящиков, причем одни уселись, другие продолжали стоять, кто-то держал в руке лампу, у кого-то была свеча, и вся эта стихийная мизансцена придавала общей картине еще более живописный вид.

Леон, вооружившись связкой ключей, один за другим открывал чемоданы. Клементина села напротив него на большую продолговатую коробку и, широко раскрыв глаза, скорее с волнением, чем с любопытством, следила за происходящим. Для начала отставили в сторону два огромных квадратных ящика, в которых не было ничего, кроме образцов минералов, а затем приступили к осмотру разного рода богатств, разложенных инженером вперемешку со своей одеждой.

Вскоре мастерская наполнилась ароматами русской кожи, китайского чая, восточного табака и розового масла. Леон привез всего понемногу, как это принято у богатых путешественников, которых дома ждут семья и многочисленные друзья. Он по очереди демонстрировал азиатские ткани и покрытые чеканкой серебряные наргиле³⁵, что привозят из Персии, коробки с чаем, драгоценные благовония, парчу из Торжка, старинное оружие, изготовленный в Туле сервис из черненного серебра, украшения с драгоценными камнями в русском стиле, кавказские браслеты и кожаный мешочек с бирюзой, какую продают на ярмарке в Нижнем Новгороде. Каждый предмет переходил из рук в руки, вызывал массу вопросов и требовал объяснений и разного рода комментариев. Все друзья получили причитавшиеся им подарки, и немедленно грянул хор нестройно звучавших голосов, в котором слились вежливые отказы, дружеские увещевания и бесчисленные слова благодарности. Не стоит и говорить, что большинство подарков предназначалось Клементине, и ее, разумеется, не пришлось уговаривать, поскольку в недалекой перспективе все это добро так или иначе должно было стать частью будущего совместного хозяйства.

Отцу Леон привез невероятно красивый расшитый золотыми нитями халат, а также обнаруженные в Москве старинные книги, прекрасную картину Греза, случайно затерявшуюся в жалкой лавке Гостиного двора, два изумительных образца горного хрусталя и трость господина Гумбольдта.

— Вот видишь, — сказал он господину Рено, вручая ему историческую трость, — постскриптум твоего последнего письма не пропал даром.

Было заметно, что профессора этот подарок очень взволновал.

— Я никогда не стану ею пользоваться, — сказал он сыну, — ведь ее держал в руках Наполеон мировой науки. Что скажут люди, если отставной сержант от науки позволит себе прогуливаться с такой драгоценной тростью по лесу? А как насчет коллекций? Тебе ничего не удалось купить? Наверное, это очень дорого?

— Они не продаются, — ответил Леон. — Все поступило в Берлинский национальный музей. Но я так старался доставить тебе удовольствие, что даже стал жертвой откровенного жульничества, в сущности, довольно странного. В день приезда я сообщил о своем желании служащему гостиницы, и он поклялся, что один его приятель, мелкий еврейский перекупщик по имени Риттер, пытается продать прекрасный анатомический экспонат, когда-то принадлежавший Гумбольдту. Я помчался к этому еврею, внимательно ознакомился с мумией, а это именно мумия, и, не торгуясь, дал ему ту цену, какую он просил. Но на следующий день один из друзей господина Гумбольдта, профессор Хирц, поведал мне историю этих человеческих ошметков, десять лет пролежавших на складе и никогда не принадлежавших Гумбольдту. Куда, черт побери, Готон ее засунула? А вот! Мадемуазель Клементина как раз на ней и сидит.

Клементина попыталась встать, но Леон ее удержал.

— У нас достаточно времени, чтобы рассмотреть этот хлам, — сказал он. — К тому же, как вы сами понимаете, это невеселое зрелище. Сейчас вы услышите историю, рассказанную мне папашей Хирцем. Он, кстати, обещал мне прислать копию любопытного документа, касающегося моего приобретения. Посидите еще немного, дорогая мадемуазель Самбукко! То, что вы услышите, похоже на своего рода военно-научный роман. Мы посмотрим на мумию после того, как я расскажу вам печальную историю человека, которому она принадлежит.

— Черт побери! — воскликнул господин Одре, дворцовый архитектор. — Ты собираешься пересказать нам роман о мумии. Но ты опоздал, дорогой Леон. Тебя опередил Теофил Готье, опубликовавший фельетон³⁶ в газете «Монитёр». Всем уже известна эта египетская история.

— Моя история настолько же неегипетская, насколько неегипетской является история Манон Леско. Присутствующему здесь доброму доктору Марту должно быть известно имя профессора Жана Мейзера из Данцига^{1 37}. Он жил в начале нашего века и его последние работы датируются 1824 или 1825 годом.

— Они датируются 1823 годом, — ответил господин Марту. — Мейзер принадлежит к плеяде ученых, прославивших немецкую науку. В разгар ужасных войн, заливших кровью его страну, он продолжал свои исследования по вопросам оживления животных, начатые Левенкоком, Вакером, Недхамом, Фонтаной и Спалланцани. У нас он считается одним из основателей современной биологии.

— Боже! Какие ужасные слова! — воскликнула мадемуазель Самбукко. — Разве можно в такое время задерживать людей, чтобы они выслушивали историю какого-то немца!

Клементина попыталась ее успокоить.

— Не придирайтесь к словам, дорогая тетушка. Готовьтесь выслушать роман, ведь речь идет именно о нем.

— Это ужасный роман, — сказал Леон. — Кстати, мадемуазель Клементина сидит на том, что осталось от человека, которого профессор Мейзер принес в жертву науке.

Клементина резко вскочила, и ее жених сразу предложил ей стул, а сам сел на освободившееся место. Слушатели из опасения, что роман может оказаться многотомным, удобно устроились вокруг рассказчика, кто в кресле, а кто и на чемоданах.

Дорогие дамы, — начал Леон, — профессор Мейзер никак не подходит под категорию обычных злоумышленников. Наоборот, этот человек был бесконечно предан науке и роду людскому. Если он и убил французского полковника, останки которого покоятся под фалдами моего редингота, то именно для того, чтобы сохранить ему жизнь. К тому же это было сделано для прояснения одного важного вопроса, который может вас в высшей степени заинтересовать.

Продолжительность нашего существования на земле слишком невелика. Это факт, против которого никто не сможет возразить. Подумайте сами, через каких-то сто лет никого из собравшихся сегодня в нашем доме уже не будет в живых! Согласитесь, что это достойно сожаления.

При этих словах мадемуазель Самбукко горько вздохнула, а Леон тем временем продолжил:

— Увы, мадемуазель, я тоже всегда вздыхаю, когда вспоминаю об этой печальной неизбежности. Вот у вас есть племянница, самая красивая и любимая из всех племянниц, один вид прелестного лица которой радует ваше сердце. Но вам этого недостаточно. Полное счастье вы обретете только тогда, когда вокруг вас будут резвиться дети вашей племянницы. Я очень надеюсь, что вы их увидите. Но увидите ли вы их детей? Это сомнительно. А их внуков? Это и вовсе невозможно. Что уж говорить о десятом, двадцатом, тридцатом поколениях. Об таком не приходится даже мечтать.

Однако люди постоянно думают об этом. На свете нет такого человека, который хотя бы один раз в жизни не подумал: «Хорошо бы мне возродиться лет через двести!» Кто-то желает вернуться на землю, чтобы увидеть, как изменилась жизнь, а кого-то интересует, как поживает его потомство. Философу непременно надо узнать, принесли ли пользу высказанные им идеи, политик хочет знать, одержит ли верх его партия, скупца волнует, не растранжирили ли потомки оставленное им состояние, домовладельца беспокоит, выросли ли деревья в его саду. Нет такого человека, которому было бы безразлично будущее этого мира, по которому мы пролетаем галопом всего за несколько лет, чтобы уже никогда в него не вернуться. А сколько людей завидуют участи Эпименида³⁸, который заснул в пещере, а открыв глаза увидел, что мир постарел! А кто не мечтал оказаться на месте Спящей красавицы?

Таким образом, дамы, профессор Мейзер, один из самых ученых людей нашего века, верил, что наука спо-

собна усыпить живое существо и разбудить его через бесконечно большое количество лет. Необходимо лишь, считал профессор, остановить все отправления организма, прекратить жизнедеятельность, вывести организм лет на сто или двести из-под разрушительного воздействия времени, а затем взять и оживить его.

— Да это сумасшедший какой-то! — воскликнула госпожа Рено.

— Я бы не стал такое утверждать. Профессор разработал теорию большой пружины, которая приводит в действие живые организмы. Помнишь, матушка, как в детстве тебе показали открытый механизм работающих часов, и какое это произвело на тебя впечатление? Ты была уверена, что где-то внутри корпуса часов сидит маленький подвижный зверек, который старается изо всех сил и заставляет стрелки крутиться двадцать четыре часа в сутки. Если же стрелки останавливались, то ты говорила: «Маленький зверек умер». А ведь, возможно, он просто заснул.

Тогда же тебе объяснили, что внутри часов имеются хорошо подогнанные друг к другу и смазанные маслом детали, каждая из которых движется сама по себе, но в гармоничном единстве с остальными деталями. Если лопалась пружинка, ломалось колесико, или в механизм попадала какая-то песчинка, то часы останавливались, и дети с полным основанием говорили: «Маленький зверек умер». Но ведь можно предположить, что надежные, хорошо отрегулированные, исправные во всех отношениях часы останавливаются лишь потому, что в них закончилось масло, из-за чего колесики не могут свободно вращаться. Это значит, что зверек не умер, его просто надо разбудить, дав ему немного масла.

Вот великолепный хронометр, изготовленный в Лондоне. Достаточно один раз его завести, чтобы он проработал пятнадцать суток. Я завел его позавчера, значит,

Профессор Мейзер, один из самых ученых людей нашего века

жизни ему отпущено еще тринадцать суток. Если я брошу его на пол и сломаю главную пружину, то всем будет ясно, что я убил маленького зверька. Но допустим, я смог удалить из совершенно целых часов все масло, позволяющее деталям без затруднения двигаться друг относительно друга. Будет ли это означать, что маленький зверек умер? Нет, он просто заснул. В доказательство этого неоспоримого факта я могу запереть хронограф в ящике бюро, продержать его там двадцать пять лет, а через четверть века вынуть, капнуть капельку масла, и часы заработают. Время пройдет, а спавший маленький зверек совсем не постареет и даже будет способен функционировать в течение тринадцати дней после пробуждения.

По мнению профессора Мейзера, все живые существа подобны часам. Живые организмы шевелятся, дышат, питаются и размножаются до тех пор, пока их жизненно важные органы целы и надлежащим образом смазаны. Функцию масла в организме животного выполняет огромное количество воды. В теле человека на долю воды приходится четыре пятых его веса. Если живой полковник весит сто пятьдесят фунтов, то тридцать фунтов из них — это собственно полковник, а сто двадцать фунтов — это вода в количестве шестидесяти литров. Это научный факт, и он доказан многочисленными экспериментами. На месте полковника может оказаться, например, король. Для целей анализа годится любой человек.

Профессор Мейзер, как и все ученые, не сомневался в том, что, если полковнику размозжить голову, проткнуть сердце или разрубить пополам позвоночник, то заключенный в нем маленький зверек умрет, поскольку головной мозг, сердце и спинной мозг являются теми самыми пружинами, без которых механизм человеческого тела работать не может. Но он так же верил, что, откачав

у живого человека шестьдесят литров воды, можно будет усыпить маленького зверька, не лишая его жизни. Он утверждал, что аккуратно высушенного полковника можно хранить сто лет, а затем вернуть к жизни, пустив в него капельку масла, а еще лучше шестьдесят литров воды, без которых невозможно привести в действие машину человеческого тела.

У всех нас, в том числе и у меня, подобные воззрения не укладываются в голове. И тем не менее, доктор Марту может подтвердить, что профессионалам известны результаты научных наблюдений, проверить которые может любой желающий.

Некоторые животные способны возрождаться. Это известно и давно доказано. Господин Мейзер, как и аббат Спалланцани и ряд других ученых, собирал в водостоке своей крыши крохотных засохших угрей, хрупких, как стекло, затем бросал их в воду и возвращал к жизни. Способностью возвращаться к жизни обладает не только этот вид, она имеется также у многих других существ. Например, такой способностью обладают уксусные угри, куколи, нематоды. Возьмем, к примеру, коловраток. Эти маленькие рачки имеют скорлупу, развитый кишечник, половые органы, нервную систему, явно выраженный мозг, один или два глаза в зависимости от пола, глазной хрусталик и глазной нерв. Или, например, тихоходки. Эти крохотные паучки с шестью или восемью лапками имеют выраженные половые признаки, развитый кишечник, пасть, два глаза, нервную систему и очень развитую мышечную систему. По воле натуралиста оба эти вида могут умирать и возрождаться по десять-пятнадцать раз подряд. Мы высушиваем, скажем, коловратку и — спокойной ночи! Потом мы ее размачиваем и — доброе утро! Главное, чтобы в высушенном виде она была цела и невредима. Сами понимаете, что если повредить коловратке голову, то оживить ее уже не удастся не только каплей, но даже рекой или океаном воды.

Самое удивительное состоит в том, что животное, обычно живущее не больше одного года, например, крохотный угорь, может оставаться живым целых двадцать восемь лет, если оно высушено надлежащим образом. Недхам собрал несколько таких зверюшек в 1743 году и передал их Мартину Фолкесу, а тот отдал их Бакеру. Так вот, эти любопытные зверьки ожили в воде в 1771 году. На них свалилось уникальное счастье познакомиться с двадцать восьмым поколением своих потомков! А разве нельзя считать человека, увидевшего двадцать восьмое поколение своих потомков, счастливым дедушкой?

Еще один интересный факт. Высушенные животные гораздо легче переносят экстремальные состояния окружающей среды, чем обычные живые организмы. Предположим, температура воздуха в лаборатории, в которой мы сейчас находимся, неожиданно упадет на тридцать градусов. В таком случае все мы подхватим воспаление легких. А если она на столько же градусов повысится, тогда возникнет угроза нарушения мозгового кровообращения. Так вот, высушенное, но не умершее животное, которое можно вернуть к жизни путем размачивания, выдерживает без всяких последствий колебания температуры в пределах девяноста пяти и шести десятых градуса. Это доказано господином Мейзером и многими другими учеными.

Остается ответить еще на один вопрос: можно ли без негативных последствий высушить какое-нибудь высшее животное, а не только угря или тихоходку. Господин Мейзер был в этом абсолютно уверен. Он настаивал на том, что это возможно, во всех своих книгах, но доказать свою гипотезу опытным путем ему никак не удавалось. Какая досада! Не правда ли, дамы? Любой человек, меч-

тающий заглянуть в будущее, недовольный жизнью или рассорившийся с современниками, мог бы засушить себя до лучших времен, и тогда мы, среди прочего, покончили бы с практикой самоубийств, которые совершаются из-за отвращения к себе подобным. Прекратили бы стреляться больные, которых невежественная наука девятнадцатого века объявляет неизлечимыми. Их могли бы высушивать, и они лежали бы на дне какой-нибудь коробки и спокойно дожидались лучших времен, когда медики научатся лечить их болезни. Отвергнутые влюбленные перестали бы топиться. Они ложились бы под колокол воздушного насоса, и через тридцать лет мы становились бы свидетелями того, как они, молодые, красивые и торжествующие, с изумлением взирают на своих жестоких пассий и платят презрением за их прежнее презрение. Все государства мира откажутся от дикой и жестокой традиции отправлять преступников на гильотину. Их не будут держать в одиночных камерах, где они превращаются в животных, и даже перестанут отправлять в «школы» Тулона³⁹ для завершения криминального образования. Преступников будут просто высушивать в печи и в таком состоянии держать кого-то десять лет, а кого-то и все сорок, в зависимости от тяжести совершенного преступления. На смену тюрьмам, централам и каторге придут обычные склады. Больше не надо будет опасаться побегов и кормить заключенных. Огромное количество сушеной фасоли и гнилого картофеля будет направлено на внутреннее потребление.

Таков, дорогие дамы, лишь небольшой список благодеяний, которыми доктор Мейзер намеревался одарить Европу при условии, что будет налажено обезвоживание людей. Свой первый опыт над человеком он произ-

вел в 1813 году. Этим человеком оказался французский полковник, который был взят в плен и за шпионаж приговорен военным судом к расстрелу. К сожалению, опыт оказался неудачным. Я так решил только потому, что приобрел полковника вместе с ящиками в самой грязной берлинской лавке по цене жеребца-производителя.

— Дорогой Леон, — сказал господин Рено. — То, что мы услышали, напоминает речь лауреата при вручении премии за научное открытие. Мы выслушали изложение твоей диссертации с таким же вниманием, с каким слушают профессоров риторики, читающих лекции на латыни. Большинство сидящих в аудиториях обычно не понимают того, что говорят профессора, а меньшинство вообще ничего не понимает. Однако все терпеливо слушают в надежде испытать сильные чувства по окончании лекции. Мы с господином Марту знакомы с работами господина Мейзера и его достойного ученика господина Пуше, так что, если ты обращался к нам с доктором, то наговорил много лишнего, но ты сообщил явно недостаточно, если об-

ращался к дамам и тем господам, которые не знакомы с дискуссиями по вопросам витализма¹ и органицизма⁴⁰. Участники этих дискуссий пытались ответить на главный вопрос: что собой представляет жизнь. Является ли она первопричиной процессов, приводящих в действие внутренние органы и заставляющих эти органы функционировать? Или же, напротив, она сама является результатом взаимодействия разнообразных свойств организованной материи? Это проблема исключительной важности. Даже если набраться смелости и поставить ее перед женщинами, то они проявят к ней большой интерес. Им надо будет сказать просто и ясно: «Мы пытаемся понять, существует ли в природе жизненная сила, являющаяся источником и первопричиной всех проявлений организма, или же жизнь сама по себе является результатом взаимодействия отдельных органов. По мнению Мейзера и его сторонников, никакой жизненной силы не существует. Если бы она действительно существовала, — утверждают они, — тогда мы не могли бы понять, почему она покидает человека или тихоходку в процессе обезвоживания и вновь возвращается, когда их смачивают. Однако, если жизненной силы не существует, тогда все метафизические и моральные теории, основанные на этой категории, придется пересмотреть». Надо отдать должное нашим дамам: они тебя внимательно выслушали. Из твоей отдающей латынью речи они поняли толь-

ко одно: вместо обещанного романа ты подсунул им диссертацию. Но мы простим тебя, если ты покажешь нам мумию. Открой коробку с полковником!

— Мы это заслужили! — смеясь, воскликнула Клементина.

— А если вы испугаетесь?

— Знайте, сударь, я вообще никого не боюсь, даже живых полковников!

Леон вновь достал связку ключей и открыл ящик, сколоченный из дубовых досок, на котором он только что сидел. Под крышкой находился свинцовый кофр, а в нем лежала красивая коробка из полированного ореха, обитая изнутри белым шелком. Присутствующие сгрудились вокруг коробки со своими лампами и свечами, и теперь все выглядело так, словно полковник 23-го линейного полка лежит в ритуальном зале.

Глядя на этого человека, создавалось впечатление, что он спит. Прекрасное состояние его тела свидетельствовало о том, что убийца проявил по отношению к нему отеческую заботу. Это действительно был великолепный образец мумии, ни в чем не уступавший лучшим европейским мумиям, описанным Вик д’Азиром в 1779 году и Пуймарином-сыном в 1787 году.

Особенно хорошо выглядело лицо, сохранившее гордые мужские черты. Если бы при вскрытии третьей коробки присутствовали прежние друзья полковника, то они, конечно, узнали бы его с первого взгляда.

Правда, кончик его носа несколько заострился, ноздри сдулись и усохли, а переносица стала не такой горбатой, какой она была в 1813 году. Веки стали тоньше, губы поджались, уголки рта немного опустились вниз, зато щеки слегка надулись, а шея, если судить по размеру подбородка и гортани, стала заметно тоньше. Но закрытые глаза не запали, рот не исказился гримасой, как это бывает у трупов, кожа слегка сморщилась, но ее цвет не изменился. Она лишь стала заметно прозрачней, и сквозь нее в некоторых местах можно было различить цвет сухожилий, жира и мышц. Кожа даже сохранила свой розовый цвет, что никогда не наблюдается у мумифицированных трупов. Доктор Марту объяснил присутствующим причины такой аномалии, сказав, что, если полковник был засушен живьем, то в этом случае красные кровяные тельца не разрушились, а только слиплись в капиллярах кожи и подкожных тканей. Поэтому они сохранили свой изначальный цвет и их можно разглядеть благодаря полупрозрачности высохшей кожи.

Полковничий мундир казался слишком большим, и причину этого легко было понять. Однако конечности, на первый взгляд, совершенно не деформировались. Кожа на руках стала сухой и шершавой, но ногти сохранили свой естественный цвет, хоть и немного искривились на концах. Единственное заметное изменение коснулось брюшной стенки, которая слишком сильно вдавилась, опустившись ниже крайних ребер. Небольшой выступ справа указывал на расположение печени. Выстукивание пальцами различных участков тела сопровождалось звуком, какой издает сухая кожа. Пока Леон демонстрировал присутствующим все эти детали, он случайно отломил краешек правого уха, и в его руке остался небольшой кусочек полковника.

Это легкое недоразумение могло бы остаться незамеченным, если бы Клементина, которая с волнением следила за словами и жестами своего возлюбленного, случайно не выронила из рук свечу, издав при этом крик ужаса. Все сгрудились вокруг нее, а Леон даже взял ее на руки, отнес к стулу и усадил на него. Господин Рено побежал за нюхательной солью. Клементина была бледна как смерть, и казалось, в любую секунду может упасть в обморок.

— Я вообще никого не боюсь, даже живых полковников!

Но вскоре ей стало лучше, и она с милой улыбкой стала всех успокаивать.

— Простите мне мой смехотворный испуг, — сказала она. — Просто Леон нам такого наговорил… и вообще…

это лицо… кажется, что человек спит, и мне вдруг показалось, что сейчас он откроет рот и крикнет, что ему причинили боль.

Леон поспешил закрыть крышку ореховой коробки, а господин Марту в это время незаметно сложил в карман кусочки уха. Но Клементина, продолжавшая улыбаться и просить прощения, вдруг вновь взволновалась и залилась слезами. Инженер бросился к ее ногам, рассыпался в извинениях, наговорил множество ласковых слов и вообще сделал все возможное, чтобы унять ее необъяснимую душевную боль. Клементина вытерла слезы и тут же еще сильнее разрыдалась, причем опять без видимых причин.

Леон рвал на себе волосы и в отчаянии бормотал: «Какое же я животное! Три года мы не виделись, и вот в такой день я не придумал ничего умнее, чем показать ей мумию». Он пнул ногой кофр с полковником и добавил: «Пошел он к черту этот полковник!»

— Нет! — с неожиданным вызовом воскликнула Клементина. — Не смейте его проклинать, господин Леон! Он так страдал! Ах, бедный, несчастный человек!

Мадемуазель Самбукко стало немного стыдно. Она просила извинить ее племянницу и уверяла, что никогда, с самого детства, у нее не случалось таких приступов чувствительности. Супруги Рено, на глазах которых она росла, доктор Марту, выполнявший при Клементине почетную обязанность врача, архитектор, нотариус, словом, все собравшиеся в лаборатории, были поражены ее реакцией. Клементина никогда не была чересчур чувствительной. В ней не было ничего от романтически настроенной

девицы, и даже в юности ее не вдохновляли романы Анны Радклиф⁴¹. Кроме того, она не верила в привидения и в десять вечера спокойно перемещалась по дому в кромешной тьме. За несколько месяцев до отъезда Леона ее мать неожиданно умерла, и девушка отказалась делить с кем-либо печальное право ночного бдения в комнате покойной.

— Вот что значит бодрствовать после десяти часов вечера, — сказала тетя. — Да что я говорю! Уже без четверти полночь. Пойдем, дитя мое. Тебе пора в постель.

Клементина покорно поднялась со стула, но, уже покинув лабораторию, она внезапно вернулась и, подчиняясь еще более необъяснимому капризу, категорически потребовала, чтобы ей еще раз показали лицо полковника. Не обращая внимания на ворчание тети и на замечания и уговоры присутствующих, она сама подняла крышку из орехового дерева, встала перед мумией на колени и поцеловала ее в лоб.

— Несчастный человек, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Как ему холодно! Господин Леон, пообещайте мне, что, если он умер, то вы похороните его в освященной земле.

— Как вам будет угодно, мадемуазель. Вообще-то я собирался с согласия отца отправить его в музей антропологии. Но вы знаете, что мы ни в чем не можем вам отказать.

Прощание проходило совсем не так весело, как встреча. Господин Рено с сыном проводили мадемуазель Самбукко и ее племянницу до дверей их дома и по дороге повстречали того самого высокого кирасирского полковника, что донимал Клементину своим вниманием. Девушка нежно пожала руку своему жениху и сказала:

— Этот человек всегда вздыхает, когда видит меня. И как вздыхает, Боже мой! Хватило бы одного его вздоха, чтобы раздуть паруса военного корабля. Согласитесь, что полковничья порода после 1813 года сильно деградировала. Сейчас не найдешь столь же достойных военных, как наш бедный друг!

Леон готов был согласиться со всем, что она пожелает. Одно лишь ему было непонятно: с каких пор он стал другом мумии, за которую заплатил двадцать пять луидоров. Чтобы сменить тему, он сказал Клементине:

— Мне так и не удалось показать вам самое лучшее из того, что я привез. Его Величество император Всея Руси преподнес мне маленькую золотую звезду, покрытую эмалью, которую носят на ленте. Вам нравятся ленты, которые носят в петлице?

— О да! — ответила она. — Мне нравится красная лента Почетного легиона. А вы обратили внимание? У бедного полковника остался на мундире обрывок ленты, но крест пропал. Его оторвали эти отвратительные немцы, когда взяли его в плен.

— Такое возможно, — сказал Леон.

С этими словами они дошли до дома мадемуазель Самбукко. Наконец пришло время прощаться. Клементина протянула Леону руку, хотя лично он предпочел бы щечку.

Отец взял сына под руку, и они неторопливым шагом отправились домой, обсуждая по дороге странную выходку Клементины.

Дома госпожа Рено ждала сына, чтобы уложить его в постель. Это была ее давняя и трогательная привычка, от которой любой матери не так просто избавиться. Она показала ему прекрасную квартиру, расположенную над гостиной и лабораторией мужа, которую специально построили для будущего семейства Леона.

— Ты будешь жить здесь припеваючи, — сказала она, демонстрируя великолепную удобную спальню. — Тут вся мебель со скругленными углами, ни одного острого угла. Даже слепой мог бы здесь передвигаться без страха обо что-нибудь пораниться, а каждое кресло станет твоим другом. Тебе это обойдется довольно дорого, ведь мы специально выписали мебельщиков из Парижа. Но человеку должно быть хорошо в его доме, чтобы он не стремился из него сбежать.

Это нежное материнское воркование продолжалось добрых два часа, и, как вы сами понимаете, они долго говорили о Клементине. Леон нашел ее очень похорошевшей, но не такой любящей, как прежде.

— Черт меня побери! — сказал он, задувая свечу. — Такое впечатление, что между нами встал этот обложенный соломой полковник!

Чтобы спать сном праведника, недостаточно иметь чистую совесть и хорошую кровать. Бедному Леону пришлось убедиться в этом на собственном опыте. После путешествия и приема гостей он вымотался, как солдат, вернувшийся из похода, и теперь лежал, словно сибарит, безмятежный, как пастух Аркадии⁴². И тем не менее до самого утра его мучила жестокая бессонница. Напрасно он ворочался с боку на бок, словно пытался переложить тяжкий груз с одного плеча на другое. Заснуть ему удалось лишь под утро, когда первые лучи солнца позолотили оконные ставни его спальни.

Заснул он с мыслями о Клементине и в сладком сне увидел свою любимую в домовой церкви императорско-

го дворца. Она была в свадебном наряде и опиралась на руку Рено-отца, который по случаю брачной церемонии зачем-то надел шпоры. Леон шел за ними под руку с мадемуазель Самбукко. Грудь старой девы украшал орден Почетного легиона. Они уже подходили к алтарю, когда жених обратил внимание, что ноги его отца стали тонкими, как палочки. Леон громко выразил удивление. В ответ господин Рено обернулся и сказал: «Они такие тонкие потому, что высохли, но не деформировались». Пока отец произносил эти слова, лицо его постарело, черты лица изменились, у него выросли черные усы, и он сделался невероятно похожим на полковника. Началась церемония венчания. На галерее для певчих толпились тихоходки и коловратки. Они были ростом с человека, одеты, как певчие, и фальшиво жужжали гимн немецкого композитора Мейзера, который начинался такими словами:

Жизненная сила

Это общедоступная гипотеза!

Слова и музыка показались Леону восхитительными. Он попытался запечатлеть их в своей памяти, но тут к нему подошел священнослужитель с двумя золотыми кольцами на серебряном подносе. Священником оказался кирасирский полковник. На нем был парадный мундир. Леон попытался вспомнить, где и когда они встречались, и понял, что произошло это накануне вечером у дверей дома Клементины. Полковник пробормотал: «После 1813 года полковничья порода сильно деградировала!» Затем он горько вздохнул, и неф домовой церкви, который на самом деле был линейным кораблем, стали спускать на воду со скоростью четырнадцати узлов. Леон спокойно взял маленькое золотое кольцо и уже собрался надеть его на палец Клементины, но тут он заметил, что

рука его невесты стала совсем сухой, а в первозданном виде сохранились только ногти. Он испугался и побежал через всю церковь, которую, как оказалось, заполонили полковники всех возрастов и всех родов войск. Люди стояли так плотно, что Леону понадобились невероятные усилия, чтобы протиснуться сквозь толпу. Ему почти удалось спастись, но тут он услышал, что за ним гонится какой-то мужчина, который, судя по всему, уже его настигал. Леон побежал быстрее, с разбегу встал на четвереньки, помчался галопом и даже заржал. Бежал он быстро, почти не касаясь земли, и при этом ему казалось, что деревья, растущие вдоль дороги, тоже припустились за ним вдогонку. А между тем противник был уже близко. Он летел быстрее ветра, громко стуча сапогами, шпоры его звенели. Наконец он поравнялся с Леоном, схватил его за гриву, вскочил на круп и вонзил шпоры ему в бока. Леон встал на дыбы, но всадник огрел его плетью, потом склонился к уху и сказал: «Я не такой тяжелый, всего тридцать фунтов собственно полковника!» Тут несчастный жених мадемуазель Клементины сделал рывок, бросился в сторону, полковник упал на землю и выхватил шпагу. Но Леон, не теряя ни секунды, встал в позицию, и началась битва. Внезапно он почувствовал, как лезвие шпаги полковника входит в его сердце по самую гарду. Лезвие становилось все холоднее и наконец заморозило Леона с головы до пят. Полковник подошел к нему и с улыбкой сказал: «Пружинка сломалась. Маленький зверек умер». Он положил тело Леона в коробку из орехового дерева, но она оказалась слишком короткой и узкой. Леон стал биться изо все сил и наконец… проснулся. Он был весь мокрый от усталости и к тому же едва не задохнулся, застряв в щели между кроватью и стеной.

До чего же стремительно он выскочил из кровати! До чего поспешно открыл окна и отворил ставни! «Он сотворил свет и увидел, что это хорошо», — как сказал уже не помню кто. Ф-р-р-р! Это Леон вытряхнул из головы последние обрывки сна. Так мокрая собака стряхивает с себя капли воды. Взглянув на свой прекрасный лондонский хронометр, он увидел, что уже девять часов. Чашка шоколада, поданная Готон, помогла справиться с навязчивыми идеями. Затем он занялся своим туалетом в невероятно светлой, веселой и удобной туалетной комнате и окончательно примирился с жизнью. «В конце концов, — подумал он, расчесывая свою светлую бородку, — все обстоит не так плохо. Я вернулся на родину и оказался в кругу семьи, в нашем чудесном доме. Отец и мать здоровы, сам я абсолютно здоров и нахожусь в расцвете сил. Состояние наше не велико, но ведь наши потребности тоже весьма скромны, и мы ни в чем не будем нуждаться. Друзья встретили меня с распростертыми объятиями. Врагов у нас нет. Самая красивая во всем Фонтенбло девушка согласилась стать моей женой, и, если я потороплюсь, то смогу жениться на ней не позднее, чем через три недели. Нельзя сказать, что Клементина встретила меня с полным безразличием. Ну и хорошо! Вчера ее прекрасные глаза были полны нежности. Правда, под конец она расплакалась, что правда, то правда. В этом и заключается единственная печаль, из-за которой меня мучили такие страшные сны. Но почему она плакала? Наверно из-за моей собственной глупости. Надо же было потчевать их этой глупой диссертацией, да еще и демонстрировать мумию! Ну ладно, я прикажу похоронить мумию и выкину из головы никому не нужную заумь, а после этого ничто уже не потревожит моего счастья!»

Он спустился на первый этаж, мурлыча под нос арию из «Свадьбы Фигаро». Родители, не привыкшие ложиться после полуночи, все еще спали. Леон вошел в лабораторию и увидел, что тройная упаковка, в которой хранился

полковник, плотно закрыта, а сверху нее Готон положила маленький крест из черного дерева и ветку священного букса. «Черт знает что тут устраивают!» — пробормотал он сквозь зубы со слегка скептической улыбкой. В тот же момент он заметил, что разнервничавшаяся Клементина забыла привезенные для нее подарки. Леон сложил их в пакет, посмотрел на часы и решил, что никто его не осудит, если он прогуляется до дома мадемуазель Самбукко.

Судя по всему, почтенная тетушка, привыкшая, как все провинциалки, вставать ни свет ни заря, уже отправилась в церковь, а Клементина наверняка с самого утра работает в саду. Так оно и оказалось. Девушка бросилась к своему жениху, позабыв, что держит в руке маленькие грабли, и, приветливо улыбаясь, подставила для поцелуя свои прекрасные розовые, слегка влажные щечки, раскрасневшиеся от работы, которая явно доставляла ей удовольствие.

— Вы не сердитесь на меня? — спросила она. — Вчера вечером я выглядела просто смешно. Тетя до сих пор меня ругает. А еще я забыла забрать прекрасные вещицы, которые вы привезли мне от этих дикарей. Не подумайте, что я ими пренебрегла. Я так счастлива, что вы все это время думали обо мне так же, как и я о вас. Я хотела послать за ними, но не стала этого делать. Сердце мне подсказало, что вы сами придете.

— Ваше сердце хорошо меня знает, дорогая Клементина.

— Было бы ужасно, если бы оно не знало того, кому принадлежит.

— Как вы добры и как я вас люблю!

Она прислонила грабли к дереву и повисла на руке своего будущего мужа, сделав это так томно и грациозно, как делают одни лишь креолки.

— Давайте пройдемся по саду, — сказала она. — Я покажу вам, как мы все здесь красиво устроили.

Леон был готов восхищаться всем, на что укажет ее

— Давайте пройдемся по саду

пальчик. Все равно он ничего не видел вокруг, кроме нее. Грот Полифема и пещера Какоса⁴³ показались бы ему привлекательнее садов Армиды, если бы Клементина предпочла прогуливаться в своем розовом пеньюаре именно в пещерах злых великанов.

Он поинтересовался, не будет ли она сожалеть, когда покинет это чудесное местечко, на украшение которого положила столько трудов.

— Зачем же жалеть? — не покраснев, сказала она. — Ведь жить мы будем совсем не далеко, и разве мы не будем сюда приходить каждый день?

Будущее бракосочетание считалось настолько решенным вопросом, что накануне о нем даже не стали говорить. Оставалось лишь напечатать приглашения и назначить дату. Об этом событии, ставшем уже очевидным, естественным и очень приятным, простодушная и бесхитростная Клементина давно говорила прямо и без ложной стыдливости. Она успела обсудить с госпожой Рено все, что касалось обустройства их будущей квартиры, и даже сама выбрала обои. Она без стеснения обсуждала с будущим мужем, как замечательно они вместе заживут, кого пригласят в свидетели, как будут наносить визиты после свадьбы, в какой день недели будут принимать гостей, и как поделят время между личной жизнью и работой. Ее интересовало, чем намерен заниматься Леон, как организует свою работу, и будет ли он вести научные исследования. Эта замечательная юная женщина стыдилась бы носить имя бездельника и не смогла бы прожить всю жизнь с тунеядцем. Она заранее пообещала Леону свято почитать его будущую работу, да и сама собиралась вести деятельный образ жизни и не сидеть сложа руки. В ее планы входило сразу заняться хозяйством под руководством госпожи Рено, для которой домашние хлопоты стали слишком обременительны. Кроме того, нельзя было забывать, что вскоре появятся дети, которых необходимо кормить, воспитывать и обучать. Этому полезному и благородному занятию она намеревалась предаваться исключительно сама. Впрочем, своих сыновей Клементина собиралась отправить учиться в коллеж, чтобы подготовить их к общественной жизни и своевременно привить им понятия о равенстве и справедливости, которые составляют нравственную основу благонамеренного человека. Леон слушал ее, не перебивая, и периодически вставлял слова одобрения. Ведь они были созданы друг для друга, на все вещи смотрели одинаково и даже одинаково мыслили. Такая невероятная гармония отношений возникла благодаря полученному ими воспитанию, причем возникла она раньше, чем они поняли, что полюбили друг друга.

— А знаете, — сказала Клементина, — вчера перед тем, как войти в ваш дом, я испытала странный трепет.

— Надеюсь, вы не думаете, что мое сердце билось не так сильно, как ваше!..

— О! Но у меня все было не так. Я почувствовала страх.

— Чего вы испугались?

— Я боялась, что вы окажетесь не таким, каким я себе представляла. Подумайте сами, ведь мы не виделись больше трех лет! Я хорошо помнила, каким вы были накануне отъезда, а воображение помогало мне восстановить в памяти моего Леона, весь его образ. А что, если бы вы оказались совсем другим? Как бы я себя чувствовала в присутствии совсем нового Леона, не такого, каким я давно вас люблю?

— Вы меня пугаете. Но, увидев вас, я сразу успокоился.

— Помолчите, сударь. Не будем говорить о том, что произошло в начале нашей встречи. Иначе я опять по-

краснею. Поговорим лучше о бедном полковнике, из-за которого я пролила столько слез. Каково ему было этим утром?

— Я совсем забыл спросить у него, как он себя чувствует, но если хотите…

— Не стоит. Можете сообщить ему, что сегодня я собираюсь его проведать. Мне необходимо взглянуть на него при дневном свете.

— Я был бы рад, если бы вы отказались от этого странного намерения. Зачем вам вновь испытывать такие горькие чувства?

— Ничего не могу поделать. Нет, правда, дорогой Леон, меня тянет к этому старику.

— Отчего же к старику? Он выглядит, как человек, умерший между двадцатью пятью и тридцатью годами.

— А вы уверены, что он умер? Я сказала старик, потому что этой ночью видела сон.

— Ах вот как! И вы тоже!

— Да. Вы помните, как вчера я разволновалась? Тетя потом долго меня ругала. А затем мне вспомнилось страшное зрелище: моя бедная мать на смертном одре… Все это произвело на меня ужасное впечатление.

— Бедное мое сердечко!

— Ну а потом я уже не хотела ни о чем думать, поскорее легла и так крепко закрыла глаза, что сразу заснула. И мне тут же приснился полковник. Он лежал, как и раньше, в своем тройном гробу, но волосы у него были длинные и седые, а лицо стало добрым и постаревшим. Он просил нас захоронить его в освященной земле, и мы с вами вдвоем отнесли его на кладбище Фонтенбло. Там мы подошли к могиле моей матери и увидели, что надгробный камень сдвинут в сторону. Мать в белом платье лежала в могиле, но она подвинулась, чтобы рядом образовалось свободное место и, казалось, что она ждет полковника. Но каждый

раз, когда мы пытались опустить его в могилу, гроб вырывался из наших рук и повисал в воздухе, словно он был невесомым. Я ясно видела черты лица бедного старика, потому что его тройной ящик стал таким же прозрачным, как стекло лампы, что подвешена к потолку в моей комнате. Он выглядел опечаленным, и из его сломанного уха обильно сочилась кровь. Внезапно он вырвался из наших рук, гроб рассыпался в прах, и после этого я уже ничего не видела, кроме него. Он был бледный, как статуя, и огромный, как самый высокий дуб. Его золотые эполеты удлинились и превратились в крылья, затем он поднялся до самого неба и обеими руками благословил нас. Я проснулась вся в слезах, но не стала пересказывать этот сон тете, потому что испугалась, что она опять будет меня ругать.

— Дорогая Клементина, ругать следует одного меня. Это я виноват в том, что ваш сон омрачили видения из потустороннего мира. Но все это скоро кончится. Уже сегодня я займусь устройством последнего пристанища для полковника.

Клементина была на редкость неискушенным созданием. Единственным человеком, которого она любила до знакомства с Леоном, была ее мать. Ни кузены, ни кузины, ни дяди, ни тети, ни дедушки, ни бабушки не удостоились ее привязанности, какую обычно дарят дети из благополучных семейств. Ее бабушка, Клементина Пишон, вышла замуж в Нанси в январе 1814 года и через три месяца после свадьбы умерла в родах в окрестностях Тулона. Ее дедушка, господин Ланжевен, военный интендант 1-го класса, остался один с грудным ребенком на руках и полностью посвятил себя воспитанию любимой дочери. В 1835 году он выдал ее замуж за приятного и уважаемого человека, господина Самбукко, итальянца по происхождению, но родившего-

ся во Франции, который служил в марсельском суде королевским прокурором. В 1838 году господин Самбукко, человек небогатый и потому смиренный, впал в немилость у министра юстиции. В результате ему предложили должность заместителя прокурора на Мартинике, и после долгих колебаний он согласился эту должность занять. Однако старый Ланжевен не смог пережить отъезд дочери и умер два года спустя, так и не обняв маленькую Клементину, которая должна была стать его крестницей. Его зять, господин Самбукко, погиб в 1843 году во время землетрясения. Газеты колонии и метрополии сообщили, что он погиб, исполняя свой долг. Молодая вдова после того, как на нее свалилось такое несчастье, поспешила вернуться вместе с дочерью домой. Ей хотелось, чтобы ребенок рос на свежем воздухе, и поэтому в качестве места жительства она выбрала Фонтенбло, который считается одним из наименее загрязненных городов Франции. Если бы госпожа Самбукко была не только хорошей матерью, но и дельным администратором, то она могла бы оставить своей дочери неплохое наследство. Но деловые вопросы она решала из рук вон плохо, и в результате ей пришлось столкнуться с большими затруднениями. Сначала ее бессовестно обокрал нотариус, а потом ее угораздило задорого купить две фермы, которые практически не приносили дохода. Вскоре она окончательно перестала что-либо понимать в происходящем и совсем потеряла голову, но тут, на ее счастье, появилась родная сестра покойного мужа, старая дева, благочестивая и чопорная, которая изъявила желание жить вместе с ней и попытаться все привести в порядок. Маленькая Клементина страшно перепугалась, когда в их доме появилась эта кляча с длинными кривыми зубами. Она постоянно пряталась от нее по углам или за юбкой матери. Однако появление тетки обернулось для несчастной семьи истинным спасением. Мадемуазель Самбукко была не особенно умна и не особенно добра, но зато она была живым воплощением образцового порядка. Тетя уменьшила домашние расходы, взяла в свои руки доходы семьи, продала в 1847 году обе фермы, приобрела в 1848 году трехпроцентные облигации и таким образом полностью сбалансировала семейный бюджет. Благодаря талантам и неутомимой деятельности этого интенданта в юбке все заботы доброй и недальновидной вдовы свелись к воспитанию своего единственного ребенка. Со временем Клементина оценила по достоинству добродетели родной тети, но обожала она по-прежнему только свою мать. Когда случилось несчастье и Клементина осталась сиротой, опорой в ее жизни стала мадемуазель Самбукко. Бывает же так, что молодое растение тянется ввысь, опираясь на старое сухое дерево. Именно в это время ее дружба с Леоном окрасилась в нежный цвет любви, а отпрыск семейства Рено в полной мере оценил сердечную красоту юной девы, почувствовавшей потребность в излиянии переполнявших ее нежных чувств.

За все три долгих года, проведенные Леоном вдали от своей невесты, Клементина ни разу не почувствовала, что осталась одна. Девушка любила, знала, что и она любима, и верила, что впереди их ждет прекрасная жизнь. Ее подпитывали теплые чувства и тайная надежда, а ничего больше этому нежному благородному сердцу и не требовалось.

Однако случилось нечто такое, что сильно удивило ее жениха, тетю и ее саму. Случилось это в тот самый день, когда она вновь увидела своего суженого. Поначалу она с неистовой страстью бросилась в его объятия, но через

час Клементина внезапно ощутила, что ею овладело новое чувство, которое нельзя было назвать ни любовью, ни дружбой, ни опасением. Неведомое ощущение включало в себя все эти три чувства и захватило ее полностью и без остатка. Случившееся начисто опровергает все распространенные взгляды на природу женского сердца. Вы скажете, что в это невозможно поверить, но факты, друзья мои, упрямая вещь.

В тот самый момент, когда Леон продемонстрировал ей лицо полковника, она почувствовала непреодолимое влечение к этой неизвестно откуда взявшейся мумии. Проснувшееся странное ощущение не имело ничего общего с чувством, которое Клементина испытывала к отпрыску семейства Рено, а его странность заключалась в том, что в нем одновременно слились любопытство, сострадание и почтительная симпатия.

Если бы ей рассказали о каких-нибудь подвигах полковника или о связанных с ним романтических историях, тогда возникновение подобных чувств можно было бы оправдать или по крайней мере объяснить. Но ведь ничего этого не было. Она знала о нем лишь одно: что он якобы был приговорен военным судом к расстрелу за шпионаж. И тем не менее, именно он приснился ей ночью после возвращения от Леона.

Потерявшая покой Клементина вдруг крайне озаботилась проведением религиозных обрядов. Она заказала мессу за упокой души полковника, уговорила Леона заняться похоронами, и сама выбрала участок для захоронения. За этими хлопотами она не забывала ежедневно заглядывать в ящик из орехового дерева, преклонять колени перед покойным и регулярно запечатлевать на его лбу то ли сестринский, то ли дочерний поцелуй. Кончилось тем, что семейство Рено насторожило такое странное

поведение невесты, а она в ответ стала торопить Леона с похоронами, чтобы поскорее отделаться от смущавшего ее душу полковника. Но накануне назначенной даты похорон позиция Клементины резко поменялась. «По какому праву мы собираемся укладывать в могилу человека, который, возможно, не умер? Разве можно без всякой проверки отвергать теории ученого доктора Мейзера? Надо хотя бы несколько дней подумать на эту тему. Может быть, следует подвергнуть тело полковника каким-нибудь экспериментам? Берлинский профессор Хирц обещал прислать Леону ценные документы, касающиеся жизни и смерти этого несчастного офицера. Не следует ничего предпринимать, пока мы не получим эти документы. Но надо попытаться ускорить их отправку и в этих целях послать письмо в Берлин». Леон повздыхал, но покорно подчинился новому капризу и написал письмо профессору Хирцу.

Пока разворачивалась эта новая кампания, у Клементины нашелся союзник. Им оказался доктор Марту. Он был довольно посредственным врачом и несколько презрительно относился к своим клиентам, но человек он был весьма образованный. В течение длительного времени Марту изучал ключевые проблемы физиологии, в том числе возможность оживления организмов, спонтанное зарождение жизни и связанные с ними вопросы. Доктор давно состоял в переписке со многими учеными и поэтому был в курсе всех новейших открытий. Он дружил с Пуше и де Руаном и был знаком со знаменитым Карлом Нибором, достигшим больших успехов в применении микроскопа. Марту высушил и оживил тысячи червей, коловраток и тихоходок. Он был убежден, что жизнь — это не что иное, как действующая форма организации материи и что идея оживления обезвоженного

человека абсолютно реальна. Пока доктор предавался глубоким размышлениям, из Берлина пришла копия документа, оригинал которой хранился в собрании рукописей великого Гумбольдта.

"Сегодня, 20 января 1824 года, жестокая болезнь отняла к меня последние силы, и я чувствую, что скоро настанет день, когда моя душа отлетит в вечность.

Я собственноручно пишу это завещание, в котором хочу выразить свою последнюю волю.

Я назначаю своим душеприказчиком моего племянника, Никола Мейзера, богатого пивовара из славного города Данцига.

Я завещаю свои книги, архивы и все коллекции, за исключением экспоната, хранящегося под номером 3712, моему бесконечно уважаемому и ученому другу доктору Гумбольдту.

Все остальное мое движимое и недвижимое имущество стоимостью 100 ооо прусских талеров или 375 ооо фран-

ков я завещаю господину полковнику Пьер-Виктору Фугасу, который в настоящее время обезвожен, но все еще жив, и учтен в моем каталоге под № 3712 (раздел «Зоология»).

Надеюсь, для него это станет хотя бы небольшим утешением за перенесенные им страдания.

Движимый желанием помочь моему племяннику Никола Мейзеру осознать весь масштаб возложенной на него ответственности, я решил посвятить его в историю обезвоживания моего законного наследника полковника Фугаса.

Мое знакомство с этим отважным молодым человеком состоялось 11 ноября несчастливого 1813 года. К тому времени я давно покинул город Данциг, в котором из-за грохота пушек и свиста ядер стало совершенно невозможно работать. Я перевез все свои книги и научные приборы в укрепленную деревню Либенфельд, находившуюся под защитой союзных войск. В те дни были полностью нарушены связи французских гарнизонов Данцига, Ште-цина, Кустрина, Глонау, Гамбурга и еще многих городов как между собой, так и с Францией. Тем не менее генерал Рапп продолжал оказывать упорное сопротивление английскому флоту и русской армии. Полковник Фугас был захвачен отрядом из корпуса Барклая де Толли как раз в тот момент, когда он направлялся в Данциг и пытался перейти Вислу по льду. Его привезли в Либенфельд 11 ноября. Я в это время ужинал, и комендант деревни унтер-офицер Гарок приказал силой доставить меня в комендатуру, чтобы я участвовал в допросе в качестве переводчика.

Мне сразу понравился этот бедолага. Понравились его мужественный голос, гордое выражение лица и то, как он держался. Он с самого начала был готов пожертвовать жизнью и сожалел лишь о том, что, пройдя через

позиции четырех армий, позволил схватить себя в порту и в результате не выполнил приказ императора. Он производил впечатление истинного французского фанатика. От рук таких же фанатиков безмерно пострадала моя милая Германия, и тем не менее мне непреодолимо захотелось его защитить, поэтому в ходе допроса я действовал не как переводчик, а скорее, как адвокат. К несчастью, у него обнаружили письмо Наполеона генералу Раппу, копию которого я сохранил в своем архиве. Вот текст этого письма:

“Оставьте Данциг, прорвите блокаду, идите на соединение с гарнизонами Штецина, Кустрина и Глонау, направляйтесь к Эльбе, свяжитесь с Сен-Сиром и Даву и постарайтесь сосредоточить разрозненные силы в Дрездене, Торгау, Виттенберге, Магдебурге и Гамбурге. Используйте санный транспорт. Пройдите через Вестфалию, которая не занята противником, и отправляйтесь на защиту Рейнской армии, в которой 170 ооо французов взывают о спасении.

Наполеон”.

Само письмо было отправлено в штаб русской армии, а тем временем полдюжины безграмотных вояк, пьяных от радости и виноградной водки, приговорили отважного полковника 23-го линейного полка к смерти за шпионаж и предательство. Казнь была назначена на полдень следующего дня. Пьер-Виктор Фугас горячо поблагодарил меня и трогательно обнял (надо сказать, что он супруг и отец), после чего его заперли в маленькой крепостной башне деревни Либенфельд, в которой невыносимо дуло из всех щелей и амбразур.

В эту ужасную зиму ночь с 11 на 12 ноября была одной из самых холодных. Мой термометр с расширенной

Он был захвачен отрядом из корпуса Барклая де Толли

шкалой висел за окном, выходящим на юго-запад, и показывал 19 градусов ниже нуля. Рано утром я вышел из дома, чтобы проститься с полковником, и встретил унтер-офицера Гарока, который сказал мне на ломаном немецком языке: “Уже нет нужды расстреливать французика. Он замерз”.

Я помчался в тюрьму. Затвердевшее тело полковника лежало на спине. После нескольких минут осмотра я понял, что это не было трупным окоченением. Его суставы утратили нормальную подвижность, но все еще сгибались и разгибались, причем без особых усилий. Конечности, лицо и грудь полковника на ощупь были совсем холодными, но это был не тот холод, который ощущается при прикосновении к трупу.

Я знал, что Фугас не спал несколько ночей и выдержал исключительные нагрузки, поэтому не сомневался, что он впал в глубокий летаргический сон, что случается при переохлаждении тела. Во время летаргического сна дыхание и кровообращение замедляются до такой степени, что для констатации признаков жизнедеятельности требуется специальное медицинское обследование. Пульс у него не прощупывался. Во всяком случае, мои онемевшие от холода пальцы его не почувствовали. По причине моей тугоухости (в то время мне шел шестьдесят девятый год) я не смог при прослушивании распознать сердечные шумы, подтверждающие слабое, но устойчивое биение сердца, что обычно удается сделать, когда пульс не прощупывается рукой.

Тело полковника пребывало в состоянии оцепенения, вызванного резким снижением его температуры. В подобных случаях, чтобы предотвратить смерть, требуются разнообразные осторожные манипуляции. Если бы он пробыл в таком состоянии еще несколько часов, то

произошло бы полное замораживание тела и вернуть его к жизни было бы уже невозможно.

Я пришел в полное замешательство. С одной стороны, я понимал, что он умирает у меня на руках от переохлаждения, но, с другой стороны, я не мог в одиночку осуществить все необходимые манипуляции. Если бы я ввел ему возбуждающие средства, одновременно не проделав интенсивного растирания туловища и конечностей, для чего пришлось бы привлечь трех или четырех помощников, то к жизни я вернул бы его лишь для того, чтобы он вскоре умер. У меня до сих пор стоит перед глазами невыносимое зрелище. Я имею в виду девушку, задохнувшуюся во время пожара, которую мне удалось реанимировать, применив срочные, можно сказать, чрезвычайные меры. Она пришла в чувство, но успела лишь позвать свою мать и сразу после этого умерла. Не помогли даже инъекции возбуждающих средств и приложение электрического разряда, вызвавшего сокращение диафрагмы и сердца.

Оставался еще один вопрос: если мне удастся вернуть его к жизни, то не приведут ли я в исполнение приговор военного суда? Разве было бы гуманно вытащить полковника из состояния, близкого к смерти, только для того, чтобы подвергнуть его жестокой казни?

Должен признаться, что при виде тела, в котором едва теплилась жизнь, мною вновь овладели давнишние идеи относительно оживления человека. Мне не раз приходилось оживлять представителей весьма высокоразвитых видов животного мира, поэтому я не сомневался в успехе эксперимента, объектом которого будет человек. Правда, в одиночку голыми руками проделать это невозможно, но в моей лаборатории имелись все необходимые инструменты, используя которые я мог бы обезводить Фугаса без посторонней помощи.

Таким образом, у меня оставались три варианта действий: 1. Оставить полковника в башне, в которой он вскоре умер бы от переохлаждения; 2. Оживить его с помощью возбуждающих средств и, если операция пройдет успешно, передать расстрельной команде; 3. Высушить его тело в моей лаборатории, имея в виду, что по завершении войны Фугаса с высокой долей вероятности можно будет оживить. Гуманисты всех стран мира без лишних слов поймут, какой вариант я предпочел.

Я вызвал унтер-офицера Гарока и попросил его продать мне тело полковника. Я уже не раз покупал трупы для анатомических исследований, поэтому моя просьба не вызвала никаких подозрений. Мы сразу ударили по рукам, я выдал Гароку четыре бутылки вишневой настойки, и вскоре русские солдаты принесли на носилках тело полковника Фугаса.

Как только меня оставили одного, я тут же проколол ему палец и выдавил каплю крови. Не прошло и минуты, как кровь полковника, помещенная между двумя стеклянными пластинками, уже находилась под микроскопом. Внимательно изучив ее, я понял, что случилось чудо: коагуляция фибрина еще не наступила! Красные кровяные тельца были четко различимы и оставались округлыми, чуть приплюснутыми, двояковогнутыми, без сколов, зазубрин и сферических выпуклостей. Белые кровяные тельца деформировались и попеременно то приобретали сферическую форму, то медленно сплющивались. Получалось, что я не ошибся. Передо мной был окоченевший человек, но не труп!

Я отнес его на весы. Вместе с одеждой он весил сто сорок фунтов. Раздевать его я не стал. Мне было известно, что животные, обезвоживание которых производилось при их непосредственном контакте с воздухом, гибли чаще, чем такие же особи, на телах которых в ходе обезвоживания сохранялась слизь или иная влажная субстанция.

Я был счастлив оттого, что наконец-то смогу применить на практике мой большой воздушный насос с большой чашей и огромным овальным колоколом из кованого железа, подвешенным на цепи, которая в свою очередь была пропущена через заделанный в потолок шкив и с помощью лебедки легко поднимала и опускала колокол. Не вызывало сомнений, что пригодятся также другие механизмы, которые я терпеливо изготавливал, игнорируя насмешки завистников. К тому времени я уже утратил веру в то, что мои научные инструменты когда-нибудь найдут применение, и вот благодаря случайному стечению обстоятельств такой случай наконец представился. Важно и то, что наконец-то я получил долгожданный объект для проведения эксперимента. До этого я безуспешно пытался ввести в состояние оцепенения собак, кроликов, овец и прочих млекопитающих, используя в этих целях замораживающие смеси. Результаты подобных экспериментов уже давно могли быть получены, если бы мне оказывали действенную помощь, а не осыпали насмешками, и, если бы наши министры употребили данную им власть во благо науки вместо того, чтобы обвинять меня в подрывной деятельности.

Я заперся с телом полковника в лаборатории и запретил кому бы то ни было меня беспокоить, даже моей старой гувернантке Гретхен, ныне покойной. Начал я с того, что заменил неудобный рычаг от старого воздушного насоса на колесо с эксцентриком, преобразующее круговое движение оси в прямолинейное движение поршня. Все части аппарата — колесо, эксцентрик, шатун, шарниры — работали безукоризненно, благодаря чему я имел возможность самостоятельно выполнять все необходимые действия. Холод не влиял на работоспособность насоса, и даже масло не замерзало, поскольку я подверг его очистке по новому методу, предложенному французским ученым Шеврелем.

Я уложил тело в чашу насоса, сверху опустил колокол, загерметизировал его края и начал постепенно откачивать из колокола воздух, одновременно снижая внутри него температуру. Вокруг тела полковника я уложил капсулы с хлоридом кальция, предназначенные для впитывания испарявшейся из тела жидкости, что позволило ускорить процесс обезвоживания.

Хочу подчеркнуть, что мной были созданы идеальные условия для постепенного обезвоживания человеческого тела, благодаря которым удалось предотвратить резкое прекращение физиологических процессов и разрушение тканей. Даже мои эксперименты над тихоходками и коловратками редко имели такие же большие шансы на успех. Кстати, все эти эксперименты завершились вполне успешно. Однако особенность объекта воздействия и серьезные моральные соображения требовали соблюдения особых условий, которые я предусмотрел заранее. Задолго до этого эксперимента я проделал в колоколе две выемки и вставил в них куски толстого стекла, через которые мог контролировать воздействие вакуума на полковника. Кроме того, я не стал закрывать окна в моей лаборатории из опасения, что слишком высокая температура нарушит летаргический сон объекта или повлияет на процесс обезвоживания. Если бы тело разморозилось, то эксперимент мог закончиться неудачей. Моими усилиями в течение нескольких дней показания термометра держались на уровне 6–8 градусов ниже нуля, летаргический сон не нарушался, и одновременно свелся к минимуму риск замерзания тканей.

Удаление воздуха я производил крайне медленно из опасения, что газ, высвободившийся из-за разницы дав-

ления внутри тела и снаружи, прорвет сосуды и спровоцирует немедленную смерть. Кроме того, я постоянно следил за воздействием вакуума на кишечные газы, которые расширялись в организме по мере падения давления вокруг тела и могли бы вызвать серьезные повреждения. Такое расширение не могло повлиять на сохранность тканей, но малейшего внутреннего повреждения было бы достаточно, чтобы стать причиной смерти через несколько часов после возвращения к жизни. Такое часто происходит, когда оживление животного производится без должных мер предосторожности.

При работе с телом полковника несколько раз имело место слишком быстрое вздутие живота, что представлялось весьма опасным и вынуждало меня впускать под колокол небольшое количество воздуха. Прекращение вздутия свидетельствовало о том, что газ удалялся в результате экзосмоса⁴⁴ либо спонтанного действия внутренних органов. Только к концу первого дня я смог ослабить меры предосторожности и поднять вакуум на несколько более высокий уровень.

На следующий день я еще больше поднял вакуум, в результате чего стрелка барометра опустилась на пять миллиметров ртутного столба. При этом положение тела и конечностей нисколько не изменилось, из чего я сделал вывод, что тело не подвержено конвульсиям. Мне стало ясно, что тело полковника уже прошло критическую стадию обезвоживания, утратило способность двигаться и в нем остановились физиологические процессы, однако смерть не наступила и сохранилась возможность повернуть все процессы вспять. Жизнь была приостановлена, но не прекратилась.

Каждый день я откачивал избыток водяного пара и при этом следил за показаниями барометра. Наступило 14 января. В тот день дверь моей лаборатории была в буквальном смысле снесена русским генералом графом Трологубом, уполномоченным генерального штаба. Этот высокопоставленный офицер в страшной спешке примчался в нашу деревню, чтобы отменить казнь полковника и препроводить его к главнокомандующему. Я терпеливо объяснил ему смысл моих действий, предпринятых по велению совести, предложил взглянуть через окошко в колоколе насоса на тело полковника, сказал, что буду счастлив сохранить тело человека, который мог бы сообщить полезные сведения освободителям моей страны, и сообщил, что могу самостоятельно оживить его, если мне пообещают сохранить ему жизнь и свободу. Генерал граф Трологуб, человек, безусловно достойный, но получивший лишь военное образование, счел, что я шучу над ним. Он выскочил из лаборатории, захлопнув дверь перед моим носом, да еще и обозвал меня старым дураком.

В течение трех недель я продолжал откачивать воздух и поддерживать давление на уровне 3–5 миллиметров ртутного столба. По собственному опыту я знал, что животные могут ожить даже после того, как их в течение восьмидесяти суток продержали в сухом и холодном вакууме.

Прошел месяц, и 12 февраля 1814 года я констатировал, что состояние тканей не ухудшилось, вследствие чего я принял решение подвергнуть тело полковника дополнительным воздействиям, чтобы обеспечить более надежную консервацию путем его полного обезвоживания. С помощью специального крана я пустил под колокол воздух, затем приподнял колокол и приступил к следующей стадии эксперимента.

Теперь тело полковника весило лишь сорок шесть фунтов, что составляло примерно треть от первоначального веса. При этом следует принять во внимание, что одежда потеряла гораздо меньше влаги, чем собственно тело. Однако тело человека почти на четыре пятых состоит из воды, что подтверждается результатами соответствующих исследований.

Исходя из этого обстоятельства я переместил чашу с телом полковника в большую сушильную печь, в которой постепенно довел температуру до 75 градусов Цельсия. Превышать этот показатель я не решился, поскольку при более высокой температуре могли бы разрушиться белки, а это лишило бы ткани возможности восстановления их функций.

Я заранее подготовил специальный аппарат, с помощью которого внутри печи производился обдув сухим воздухом. В целях обезвоживания воздух пропускался через ряд сосудов, наполненных серной кислотой, негашеной известью и хлоридом кальция.

Тело находилось в печи в течение недели, после чего его внешний вид не изменился, зато вес, включая одежду, уменьшился до 40 фунтов. В течение следующей недели вес тела уже не менялся. Из этого я сделал вывод, что обезвоживание прошло успешно. Мне было хорошо известно, что мумифицированные трупы после ста и более лет содержания в церковных склепах весят не более десяти фунтов, но такая потеря веса не наступает без значительного повреждения тканей.

Наконец 27 февраля я собственноручно уложил полковника в специально заказанные ящики. С этого момента, то есть в течение девяти лет и одиннадцати месяцев, мы с ним не расставались ни на один день. Я перевез его в Данциг, и он стал жить в моем доме. Я не стал включать его в свою зоологическую коллекцию. Он покоится на почетном месте отдельно от всех экспонатов, и я никому не позволяю наливать свежий хлорид кальция в расставленные вокруг его тела флаконы. Уважаемый полковник Фугас, мой дорогой и несчастный друг, я буду ухаживать за вами до конца моих дней! Но мне не суждено присутствовать при вашем воскрешении. Я не смогу разделить радость отважного воина, вернувшегося к жизни. Ваши слезные железы, бездействующие в настоящее время, в надлежащий момент восстановят свои функции, но они не оросят вашего благодетеля драгоценными благодарными слезами. Потому что возвратиться в свое первоначальное состояние вы сможете лишь тогда, когда меня уже не будет на этом свете.

Вас, должно быть, удивит, что при всей моей любви к вам я так долго не выводил вас из этого глубокого сна. Кто знает, не омрачит ли горечь упреков слова благодарности, которые вы произнесете над моей могилой? Действительно, я по собственной воле, не заручившись вашим согласием, продлил этот эксперимент, который представляет большой научный интерес. Мне следовало выполнить данное самому себе обещание и вернуть вас к жизни сразу после подписания мирных соглашений. Но послушайте, мог ли я вернуть вас во Францию в то время, когда ваша страна была оккупирована нашими солдатами и нашими союзниками? Я не стал подвергать такую возвышенную душу, как ваша, столь тяжким испытаниям. Нет сомнений, что большим утешением для вас стало бы возвращение в марте 1815 года великого человека, которому вы навсегда остались верны. Но кто знает, не стали бы вы жертвой страшной катастрофы, случившейся при Ватерлоо?

В течение первых пяти или шести лет я не возвращал вас к жизни, сознательно пренебрегая вашими личными

интересами и даже интересами науки. Произошло это… вы уж простите меня, господин полковник, из-за моего трусливого стремления сохранить свою собственную жизнь. Болезнь, от которой я скоро сойду в могилу, называется гипертрофия сердца. При этой болезни сильные волнения противопоказаны. Если бы я решился провести операцию по вашему оживлению, основные этапы которой я описал в приложении к завещанию, то, без всякого сомнения, умер бы до ее завершения, вследствие чего мои ассистенты испытали бы такой шок, что не смогли бы довести до конца все процедуры по вашему возвращению к жизни.

Но я уверен, что ждать вам осталось недолго. К тому же от такого ожидания вы все равно ничего не теряете. Вы не стареете, вам по-прежнему двадцать четыре года, ваши дети подрастают, и когда вы вернетесь к жизни, вы практически будете их сверстником. Вы были неимущим офицером, когда появились в Либенфельде, неимущим оставались в моем доме в Данциге, зато мое завещание сделает вас богатым. Больше всего я хочу, чтобы вы были счастливы.

Настоящим завещанием я приказываю моему племяннику Никола Мейзеру на следующий день после моей смерти разослать письменные приглашения десяти самым известным медикам Прусского королевства и прочитать им мое завещание вместе с прилагаемой памятной запиской с тем, чтобы они в моей собственной лаборатории без промедления приступили к оживлению полковника Фугаса. Их расходы, связанные с поездкой и пребыванием в Данциге, а также прочие траты, должны быть возмещены за счет средств, предусмотренных в моем завещании. Кроме того, две тысячи талеров должны быть потрачены на публикацию на немецком, французском и на латыни результатов этого выдающегося эксперимен-

та. По одному экземпляру соответствующей брошюры следует разослать в каждое научное общество Европы, которые будут существовать на тот момент.

В том случае, если применение всех достижений науки не позволит вернуть к жизни господина полковника, тогда все мое имущество перейдет в собственность моего единственного родственника Никола Мейзера.

Жан Мейзер, доктор медицины».

Доктор Хирц, лично снявший копию с завещания, в самых любезных выражениях просил извинить его за то, что не сразу отправил этот документ. Дела задержали его вдали от столицы, и только будучи проездом в Данциге, он смог посетить Никола Мейзера, бывшего пивовара, богатейшего домовладельца и крупного рантье, которому в тот момент уже исполнилось шестьдесят шесть лет. Этот старик прекрасно помнил кончину и завещание своего ученого дядюшки, но говорил на эту тему весьма неохотно. Среди прочего он утверждал, что после смерти дяди вызвал десять местных медиков и предъявил им мумию полковника. Он даже показал доктору Хирцу совместное заключение этих господ, из которого следова-

ло, что человек, обезвоженный в сушильной печи, ни под каким видом не может быть возвращен к жизни. В этом документе, составленном противниками и откровенными врагами покойного, ни разу не упоминалась приложенная к завещанию памятная записка. Никола Мейзер клялся Господом Богом (правда, при этом он заметно краснел), что ни он, ни его жена сроду не видели документ, в котором описаны порядок действий и процедуры, позволяющие оживить полковника. Когда Хирц поинтересовался, по какой причине он решил избавиться от такой ценной вещи, как мумия Фугаса, бывший пивовар ответил, что он целых пятнадцать лет хранил ее со всеми подобающими почестями в своем доме, но мало-помалу его стали одолевать видения. Почти каждую ночь призрак полковника тянул его за ноги, отчего он даже просыпался. Поэтому он и решил продать за двадцать экю мумию какому-то берлинскому коллекционеру. Теперь после того, как он избавился от этого беспокойного соседства, сон у него наладился, но еще не до конца, поскольку лицо полковника все еще стоит у него перед глазами.

К этим сведениям господин Хирц, личный врач его королевского высочества принца-регента Пруссии, добавил еще несколько слов лично от себя. По его мнению, нельзя утверждать, что оживление здорового человека, обезвоженного с соблюдением всех предосторожностей, теоретически невозможно. Он также полагал, что метод оживления, в свое время предложенный знаменитым Жаном Мейзером, является наилучшим из всех возможных. Но, если говорить об этом конкретном случае, то оживление полковника Фугаса не представляется ему возможным. Связано это с тем, что атмосферные явления и перепады температуры, имевшие место в течение сорока шести лет, неизбежно повредили остатки жидкостей и ткани.

Почти каждую ночь призрак полковника тянул его за ноги

Его мнение полностью разделяли господин Рено и его сын. Чтобы хоть немного успокоить безутешную Клементину, они прочитали ей последние абзацы из письма доктора Хирца. От нее скрыли завещание Жана Мейзера, прочитав которое, она могла бы прийти в еще большее волнение. Но и письма Хирца оказалось достаточно, чтобы воображение девушки, несмотря на все усилия, еще больше распалилось. Теперь Клементина большую часть дня проводила в обществе доктора Марту, с которым она обсуждала возможность проведения эксперимента по оживлению коловраток. По возвращении домой она немного думала о Леоне, но все оставшееся до сна время ее мысли были заняты полковником. Проект бракосочетания пока еще оставался в силе, но никто и заикнуться не смел о печатании приглашений. На нежные обращения к ней будущего мужа юная невеста отвечала тезисами из теории основ жизнедеятельности. Отныне дом семейства Рено она посещала не ради живых, но ради мертвых. Все попытки убедить Клементину отказаться от несбыточных надежд вводили ее в состояние глубокой депрессии. Она сильно побледнела, а ее взгляд, когда-то живой и веселый, окончательно потух. Словно из-за какой-то неведомой болезни, она утратила живость характера, прежде искрившегося блеском молодости и веселья. Она так заметно изменилась, что это обеспокоило даже ее тетю, не испытывавшую материнских чувств к своей племяннице.

Доктор Марту был убежден, что при таком душевном состоянии, в каком находилась Клементина, человеку требуется не специальное лечение, а лишь моральная поддержка. Однажды утром он пришел к ней и сказал:

— Дитя мое, хоть я и не испытываю столь же сильного интереса к этой мумии, какой испытываете вы, но тем не менее я сделал кое-что очень важное в интересующем вас

направлении, Я только что отправил Карлу Нибору кусочек уха, отломанный Леоном.

Клементина с удивлением уставилась на доктора.

— Кажется, вы не понимаете, — начал объяснять доктор. — Речь идет о том, чтобы дать окончательный ответ на главный вопрос: претерпели ли жидкости и ткани необратимые изменения. Господин Нибор и его микроскоп дадут на этот вопрос однозначный ответ. Ему можно верить, он признанный гений. Исходя из его ответа, мы и решим, стоит ли пытаться оживить этого человека или его следует похоронить.

— То есть как! — воскликнула девушка. — Разве можно определить, жив человек или умер, на основании какого-то образца?

— Доктору Нибору больше ничего и не требуется. Забудьте обо всем на неделю. Как только придет ответ, вы сможете его прочитать. Я возбудил страшный интерес у этого великого ученого. Ему ничего не известно о фрагменте, который я ему отослал, но если, вопреки всем сомнениям, он скажет, что этот кусочек уха принадлежит живому существу, тогда я буду просить его приехать в Фонтенбло и помочь нам вернуть его к жизни.

Этот слабый лучик надежды сразу поднял у Клементины настроение, она почувствовала себя гораздо лучше и вновь начала петь, смеяться и беззаботно носиться по тетиному саду и дому семейства Рено. Возобновились приятные беседы, вновь зашла речь о свадьбе, и даже было напечатано первое публичное объявление.

— Наконец-то, — говорил Леон, — я вижу прежнюю Клементину.

Но госпожа Рено, мудрая и всевидящая мать, лишь печально качала головой.

— Все это не совсем хорошо, — говорила она. — Мне не нравится, что моя невестка так озабочена каким-то краси-

вым высушенным молодым человеком. А что будет, когда она узнает, что его невозможно оживить? Опять вернутся хмурые дни? А если его все-таки чудом оживят, то вы уверены, что она не влюбится в него? Ну зачем Леону понадобилось покупать эту мумию? Ничего не скажешь, удачное вложение денег!

В воскресенье утром господин Марту в приподнятом настроении явился в дом семейства Рено и выложил на стол полученный из Парижа ответ следующего содержания:

«Уважаемый коллега!

Я получал ваше письмо вместе с небольшим фрагментом ткани, природу и состояние которой вы просили меня установить. Мне не стоило большого труда понять, о чем идет речь. Выполняя обязанности судебно-медицинского эксперта, мне приходилось решать гораздо более сложные задачи. Вы могли бы не повторять обычное в таких случаях заклинание: “Когда вы изучите эту ткань под микроскопом, я скажу вам, что она собой представляет”. В данном случае уловки были ни к чему: мой микроскоп лучше меня знает, что именно вы мне прислали. Вам известна лишь форма и цвет предметов, а он видит тончайшие структуры, их принадлежность, условия жизни и смерти.

Ваш фрагмент высушенной ткани шириной с половину моего ногтя и примерно такой же толщины пролежал двадцать четыре часа под стеклянным колпаком во влажной среде при температуре человеческого тела и стал мягким и немного эластичным. После этого у меня появилась возможность препарировать его и понять, что я имею дело с кусочком свежей плоти. Затем я рассмотрел под микроскопом каждую из его частиц, которые показались мне существенными или имели отличительную окраску.

Вначале я обнаружил в центре образца тонкий участок, который был тверже и эластичнее, чем другие участки ткани. Он оказался фрагментом хрящевой ткани. Этот хрящ не имел отношения ни к носу, ни к суставам. В нем были четко видны хрящевые волокна уха. Следовательно, вы прислали мне край уха, причем это не нижняя его часть и не мочка, в которых женщины делают отверстия, чтобы вставлять в них золотые серьги, а именно верхняя часть уха, где и располагается хрящ.

Затем я отделил кусочек кожи, в котором обнаружил под микроскопом прекрасно сохранившийся тонкий слой эпидермиса. Дерма со всеми ее бугорочками также прекрасно сохранилась, но главное состоит в том, что вся она пронизана тончайшими волосками, являющимися не чем иным, как пушком на человеческом ухе. У каждого волоска имеется корень, помещенный в фолликулу, а каждой фолликуле соответствуют две ее маленькие железы. Скажу больше: длина каждого волоска достигает четырех-пяти миллиметров при толщине до полумиллиметра, а это в два раза превышает размеры пушка, растущего на женском ухе. Из этого я сделал вывод, что ваш кусочек уха принадлежит мужчине.

Затем я обнаружил, что по краю хряща расположены элегантные завитки мышц ушной раковины, и они также прекрасно сохранились. Под кожей и рядом с мышцами я обнаружил множество нервных сплетений, состоящих из восьми или десяти нервов, у которых волокна находятся в прекрасном состоянии, как будто эти нервы взяты у живого существа или из ампутированной конечности. Надеюсь, вы удовлетворены и готовы просить пощады! Но я еще не все вам рассказал!

В клеточной ткани, прилежащей к хрящу и коже, я обнаружил мелкие артерии и мелкие вены, назначе-

ние которых мне абсолютно ясно. В них содержится сыворотка крови с красными кровяными тельцами. Все тельца имеют правильную двояковогнутую форму. На них не видны зазубрины и их цвет не претерпел изменений, характерных для кровяных телец трупа.

Таким образом, уважаемый мой собрат, в вашем фрагменте я обнаружил почти все из того, что можно обнаружить в теле мужчины, а именно: хрящ, мышцу, нервы, кожу, волосы, железы, кровь и т. п., и все это находится в нормальном и абсолютно здоровом состоянии. Присланный вами фрагмент принадлежит не трупу. Это кусочек живого человека, ткани и жидкости которого не претерпели необратимых изменений.

Примите уверения и проч.

Карл Нибор Париж, 30 июля 1859 г.».

В городке мгновенно распространился слух о том, что господин Марту и семейство Рено при содействии парижских ученых намерены оживить мумию.

Господин Марту направил подробный меморандум знаменитому Карлу Нибору, а тот сразу поставил о нем в известность Парижское биологическое общество. Была создана специальная комиссия в составе шести уполномоченных членов комиссии и одного докладчика, получившая задание сопровождать господина Нибора в Фонтенбло. Решено было действовать без промедления, пока дело не получило широкой огласки, в связи с чем выезд комиссии из Парижа назначили на 15 августа. Господину Марту предложили подготовить все необходимое для эксперимента продолжительностью не более трех дней.

Некоторые парижские газеты напечатали сообщения об этом великом событии в разделе «Разное», но они не привлекли сколько-нибудь заметного внимания публики. В тот момент всеобщий интерес был прикован к возвращению армии из Итальянского похода, и к тому же французы не очень доверяют сообщениям газет о том, что где-то должно свершиться чудо.

Но в Фонтенбло все обстояло совсем не так, как в Париже. Мумию полковника видели и даже трогали не только господа Марту и Рено, но также архитектор господин Одре, нотариус господин Бониве и еще десяток важных городских персон. Они в красках поведали о ней другим жителям и даже подробно пересказали историю несчастного полковника. По рукам уже гуляли несколько копий завещания Жана Мейзера. Оживление человека стало главной темой дня, и у дворцового фонтана ее обсуждали с таким же жаром, с каким проходят диспуты в Академии наук. Даже на Рыночной площади велись разговоры о биологических особенностях тихоходок и коловраток.

Тут важно отметить, что в Фонтенбло сторонники оживления оказались в меньшинстве. Несколько преподавателей местного коллежа, известных склонностью к парадоксам, местные любители магии, убежденные в своей способности к столоверчению, и наконец полдюжины седоусых ворчунов, утверждавших, что известие о смерти Наполеона I есть не что иное, как клевета, распространяемая англичанами, составили ядро армии скептиков. Против господина Марту ополчились не только скептики, но также огромное количество истинно верующих. Если первые выставляли идею оживления на посмешище, то вторые объявляли ее опасной подрывной деятельностью, противоречащей

основным законам общественной жизни. Священник одной небольшой церкви обрушил проклятья на головы новых прометеев, вознамерившихся присвоить себе прерогативы Господа Бога. Однако приходский кюре, прекрасный человек, к тому же отличавшийся веротерпимостью, осмелился заявить в нескольких домах Фонтенбло, что излечение такого безнадежного больного, как господин Фугас, стало бы доказательством безграничного могущества Создателя и проявлением Божьей милости.

В те времена в состав гарнизона Фонтенбло входили четыре эскадрона кирасир и 23-й линейный полк, отличившийся в битве при Мадженте⁴⁵. Именно этой частью когда-то командовал полковник Фугас. Когда в полку узнали, что прославленного офицера, возможно, вернут к жизни, все пришли в страшное волнение, ведь история 23-го полка полностью совпадала с историей самого Фугаса, служившего здесь с февраля 1811 года по ноябрь 1813 года. Все солдаты знали наизусть любимую полковую легенду следующего содержания: «Во время битвы под Дрезденом, проходившей 27 августа 1813 года, император обратил внимание на один французский полк, штурмовавший русский редут под артиллерийским огнем противника. Наполеон поинтересовался номером этой воинской части, и ему сказали, что это 23-й линейный полк. “Такого не может быть, — сказал император, — 23-й не стал бы терпеть обстрел со стороны противника. Он обязательно атаковал бы артиллеристов”. И в самом деле, полк во главе с полковником Фугасом быстро занял высоту, прямо у орудий перебил артиллерийскую прислугу и захватил редут».

Офицеры и солдаты по праву гордились славной историей полка и относились к полковнику Фугасу, как к одному из самых уважаемых ветеранов. Они не верили, что не постаревший и бодрый полковник вновь займет место в их рядах, но сам факт появления в городе его тела казался им весьма знаменательным. В итоге в полку решили, что, когда завершится эксперимент доктора Марту, полковник будет похоронен за счет собственных средств части.

Все офицеры посетили лабораторию господина Рено, а кирасирский полковник приходил даже несколько раз в надежде встретить там Клементину. Но невеста Леона старалась не попадаться ему на глаза.

Наша хорошенькая маленькая Клементина была счастлива, как ни одна женщина в мире. Ничто не омрачало ее прекрасное чело. Все заботы и волнения остались позади. Теперь она жила одной лишь надеждой, вновь обожала своего Леона и говорила ему об этом по сто раз на дню. Она даже стала торопить его с публикацией свадебных объявлений.

— Вот оживим полковника, — говорила Клементина, — и на следующий день поженимся. Я хочу, чтобы он был моим свидетелем и благословил меня. Это самое меньшее, что он может сделать для меня после всего, что я сделала для него. Подумать только, если бы не мое упрямство, вы отправили бы его в музей ботанического сада. Я все расскажу ему, сударь, как только он получит возможность слышать, и тогда он точно отрежет вам уши. Я люблю вас!

— Но почему, — спрашивал ее Леон, — вы ставите мое счастье в зависимость от результатов эксперимен-

Полк во главе с полковником Фугасом быстро занял высоту

та? Все обычные формальности соблюдены, сделаны публикации, расклеены объявления. Никто в мире не может помешать нам пожениться прямо завтра, а вы почему-то хотите ждать до 19-го числа. Что общего между нами и этим засушенным господином, который мирно спит в ящике? Он не ваш родственник и не мой. Я просмотрел все документы вашей семьи вплоть до шестого колена и не нашел никого по фамилии Фугас. Он ведь не дедушка, чтобы участвовать в церемонии. Тогда в чем дело? Злые языки в Фонтенбло и так уверяют, что вы испытываете страсть к этому фетишу 1813-го года, хотя лично я уверен в ваших чувствах ко мне и надеюсь, что вы не будете любить его так же сильно, как меня. А пока что меня величают соперником спящего полковника.

— Не говорите глупости, — отвечала Клементина с ангельской улыбкой. — Я не собираюсь говорить о моих чувствах к бедному Фугасу, однако я его очень люблю и это точно. Я люблю его, как отца, если хотите, как брата, потому что он почти так же молод, как я. Когда мы его воскресим, я, возможно, буду любить его, как сына, но вы, дорогой мой Леон, ничего от этого не потеряете. Вы занимаете в моем сердце особое место, самое лучшее, и никто у вас его не отнимет, даже он⁴⁶.

Такая часто случавшаяся ссора двух голубков, которая всегда завершалась поцелуем, была однажды прервана визитом комиссара полиции.

Почтенный чиновник не стал настаивать на своем официальном статусе и попросил молодого Рено уделить ему время, как частному лицу. Когда они остались одни, он сказал:

— Сударь, я понимаю, с кем имею дело, и надеюсь, что вы правильно отнесетесь к моим словам и мыслям, внушенным мне чувством долга.

Леон вытаращил глаза и стал ждать продолжение этого неожиданного заявления.

— Как вы понимаете, сударь, — продолжил комиссар, — речь идет об исполнении закона, касающегося погребального дела. Его положения однозначны и не допускают никаких исключений. Власти могли бы закрыть глаза на то, что сейчас происходит, но дело получило огласку, и к тому же личность покойного, не говоря уже о религиозной стороне дела, заставляет нас предпринимать определенные действия… касающиеся, разумеется, вас…

Леон понимал его все меньше и меньше. Но кончилось тем, что стиль беседы сменился с доверительного на официальный, и комиссар заявил, что Фугас должен быть захоронен на городском кладбище.

— Но, сударь, — сказал Леон, — если вы имеете в виду полковника Фугаса, то вам должны были сказать, что мы не считаем его мертвым.

— Сударь, — с тонкой улыбкой ответил комиссар, — каждый волен иметь свое собственное мнение. Но судебный врач, который имел удовольствие осмотреть покойного, сообщил нам о необходимости срочного захоронения.

— Так вот, сударь, если даже Фугас мертв, то мы все равно имеем намерение его оживить.

— Мне уже докладывали об этом, сударь, но лично я не очень в это верю.

— Вы поверите, когда сами во всем убедитесь, и я надеюсь, сударь, что вам не долго осталось ждать.

— Надеюсь, сударь, что вы все согласовали в установленном порядке.

— С кем?

— Этого я не знаю, сударь. Но я предполагаю, что, прежде чем предпринимать подобные действия, необходимо получить соответствующее разрешение.

— От кого?

— Но послушайте, сударь, вы должны признать, что воскрешение человека — это вещь сама по себе исключительная. Что касается меня, то я об этом слышу в первый раз. Однако полиция для того и существует, чтобы не допускать в стране каких бы то ни было исключительных, я бы даже сказал, чрезвычайных, действий.

— Вот, что я вам скажу, сударь. Мы имеем дело с человеком, который не умер. Я с полным основанием рассчитываю на то, что через три дня мы вернем его к жизни. Ваш врач, который утверждает обратное, на самом деле ошибается. Неужели вы возьмете на себя ответственность и прикажете похоронить Фугаса?

— Конечно же, нет! Бог не допустит, чтобы я брал на себя какую бы то ни было ответственность. Однако, сударь, приняв решение о захоронении Фугаса, я буду действовать в соответствии с установленным порядком и законом. В конце концов, по какому праву вы намерены воскрешать человека? В какой стране существует обычай воскрешения? Покажите мне текст закона, разрешающего воскрешать людей!

— А вам известен закон, который запрещает это делать? В конце концов, разрешено все, что не запрещено.

— С точки зрения судебной власти, так, возможно, и обстоит дело. Но полиция обязана предупреждать и пресекать любые беспорядки. Так вот, сударь, воскрешение есть неслыханное деяние, способное вызвать беспорядки.

— Надеюсь, вы не станете отрицать, что такое нарушение порядка преследует благую цель?

— У беспорядка не могут быть благие цели. Не забывайте также, что ваш покойный — это не какой-нибудь первый встречный. Если бы речь шла о безродном бродяге, мы могли бы проявить снисходительность. Но в данном случае мы имеем дело с военным, заслуженным офицером и кавалером орденов. Этот человек занимал серьезное положение в армии. В армии, сударь! Мы не можем покушаться на армию!

— Послушайте, сударь, я покушаюсь на армию не больше, чем лечащий раны хирург покушается на жизнь больного. Я-то как раз собираюсь возвратить армии полковника. Вернуть его в строй! А вот вы из бюрократических соображений хотите лишить ее полковника!

— Умоляю вас, сударь, не надо так волноваться! И не говорите так громко: нас могут услышать. Считайте, что наполовину я на вашей стороне и поддерживаю то, что вы собираетесь сделать для нашей прекрасной славной армии. Но вы подумали о религиозной стороне дела?

— Что еще за религиозная сторона?

— По правде говоря, сударь (надеюсь, то, что я скажу, останется между нами), это, конечно, вопрос второстепенный, но одновременно весьма деликатный. Ко мне обратились граждане, высказавшие вполне разумные соображения. Сам факт объявления о ваших намерениях вызвал беспокойство в некоторых кругах. Есть опасения, что успешное проведение такого рода мероприятий нанесет удар по вере и возмутит, скажем так, доселе безмятежные души. В конце концов, раз господин Фугас умер, значит, так захотел Бог. Не опасаетесь ли вы, что, воскресив его, вы выступите против Божьей воли?

— Нет, сударь. Я уверен, что нам не удастся воскресить Фугаса, если Бог того не захочет. Бог допускает, что человек может простудиться, но Бог так же разре-

шает врачу вылечить его. Бог допустил, чтобы отважный солдат Империи был схвачен четырьмя русскими пропойцами, чтобы его приговорили к смерти за шпионаж, заморозили в башне, и чтобы какой-то старый немец высушил его с помощью вакуумного насоса. Но Бог допустил также, чтобы я отыскал этого несчастного в лавке старьевщика, привез его в Фонтенбло, и не препятствовал тому, чтобы видные ученые его исследовали и нашли достаточно надежный способ его оживить. Все это доказывает лишь одно: Бог более справедлив, милостив и милосерден, чем те, кто используют Его имя, чтобы нарушить ваш покой.

— Уверяю вас, сударь, что мой покой никто не нарушал. Я согласен с вашими доводами, потому что они убедительны и потому что вы человек известный в нашем городе. Кроме того, я надеюсь, что вы не осуждаете меня за то рвение, с которым я выполняю рекомендации некоторых лиц. Ведь что такое чиновник? Это человек, который занимает определенное место. Представьте на минуту, что чиновники потеряют свои места. Во что тогда превратится Франция? В ничто, сударь, абсолютное ничто. Честь имею кланяться.

Утром 15 августа Карл Нибор вместе с доктором Марту и назначенной в Париже комиссией нанес визит господину Рено. Как это часто случается в провинции, свалившаяся с неба знаменитость многих разочаровала. Например, госпожа Рено ожидала увидеть если не волшебника в халате, усыпанном золотыми звездами, то по крайней мере величественного и необычайно важного старца. Однако Карл Нибор оказался человеком среднего роста, светловолосым и очень щуплым. Возможно, доктору уже и исполнилось сорок лет, но никто не дал бы ему больше тридцати пяти. Его лицо украшали усы

и крохотная бородка, а сам он показал себя человеком веселым, болтливым, премилым, довольно светским и при этом умеющим развеселить дам. Но Клементине не удалось насладиться его обществом. Тетка увезла ее в Морэ-сюр-Луан, расположенный неподалеку от Фонтенбло, подальше от треволнений, ненужных страхов и победных ликований.

Сразу после обмена обычными приветствиями и комплиментами господин Нибор и его коллеги пожелали увидеть объект оживления. Время было дорого, да и на проведение эксперимента требовалось не менее трех дней. Леон поспешил отвести их в лабораторию, где раскрыл все три ящика, в которых находился полковник.

Специалисты сочли, что больной выглядит довольно неплохо. Нибор стащил с него одежду, которая рассыпалась под руками ученого в труху. Произошло это, должно быть, из-за того, что она долго подвергалась сушке в печи папаши Мейзера. После того как тело раздели догола, все согласились, что оно прекрасно сохранилось и выглядит вполне здоровым. Пока никто не мог гарантировать, что эксперимент завершится успешно, но все были полны надежд.

По завершении первого осмотра господин Рено предоставил свою лабораторию в полное распоряжение гостей. Он, конечно, проявил бесконечную щедрость, но в этом его жесте не было ни грамма тщеславия. На тот случай, если экспериментаторам потребуется электричество, у него имелась целая батарея лейденских банок и в придачу сорок новеньких элементов Бунсена. Господин Нибор мило улыбнулся и сердечно поблагодарил его.

— Сохраните ваши богатства для другого случая, — сказал он. — Нам потребуются только ванна и котел для подогрева воды. Тело полковника нуждается лишь в достаточном количестве воды, которую надо ввести, чтобы заработали внутренние органы. Если у вас имеется помещение, в которое можно нагнать много пара, то этого будет вполне достаточно.

Тут весьма кстати пришлась удобная и светлая ванная комната, пристроенная к лаборатории архитектором господином Одре. Неподалеку от нее находилась знаменитая паровая машина, котел которой до настоящего времени использовали лишь для разогрева воды, когда кто-то из супругов Рено собирался принять ванну.

Невероятно хрупкое тело полковника с величайшей осмотрительностью перенесли в ванную комнату. Важно было в спешке переезда не сломать ему второе ухо. Леон помчался зажигать пламя под котлом, и господин Нибор сразу присвоил ему почетное звание истопника на поле боя.

Вскоре в ванную комнату проникла струя горячего пара, и постепенно вокруг полковника образовалась влажная атмосфера, которую стали равномерно, избегая резких скачков, разогревать до температуры человеческого тела. Такие условия температуры и влажности тщательно поддерживались в течение двадцати четырех часов. В доме никто не спал. Члены парижской комиссии

поселились в лаборатории. Леон работал истопником. Господа Нибор, Рено и Марту по очереди ходили проверять температуру. Госпожа Рено готовила чай, кофе и даже пунш. Успевшая еще утром причаститься Готон забилась в угол кухни и молила Господа, чтобы Он не позволил свершиться нечестивому чуду. В городе было неспокойно, но никто не знал, с чем это связано: то ли с праздником, отмечавшимся 15 августа, то ли с таинственным делом, затеянным семью парижскими учеными.

На следующий день, 16 августа, были получены обнадеживающие результаты. Кожа и мышцы полковника размягчились почти до нормального состояния, но суставы пока разгибались с большим трудом. Сохранившиеся провалы в области живота и ребер свидетельствовали о том, что внутренние органы еще не набрали того количества воды, которое они когда-то потеряли в лаборатории господина Мейзера. В связи с этим решили наполнить ванну водой, нагретой до температуры тридцать семь с половиной градусов, и на два часа поместить в нее тело полковника. Так и было сделано, причем голову полковника время от времени протирали влажной губкой.

Как только кожа полковника, набиравшая влагу быстрее, чем остальные ткани, начала белеть и слегка морщиниться, господин Нибор приказал вынуть тело из ванны. До вечера того же дня его держали во влажной атмосфере ванной комнаты. В ней соорудили что-то вроде дождевальной установки, с помощью которой на тело брызгали капли воды, нагретой до тридцати семи с половиной градусов. Поздним вечером полковник еще раз принял ванну. На ночь тело обернули куском фланели, но продолжали держать в насыщенной паром атмосфере.

Утром 17 августа тело в третий раз на полтора часа погрузили в ванну. Черты лица и форма тела полковника выглядели уже вполне нормально. С виду могло показаться,

что человек спит. Нескольким любопытным гражданам разрешили взглянуть на полковника. Среди допущенных оказался командир 23-го линейного полка. В присутствии представителей общественности господин Нибор проверил работу всех суставов и продемонстрировал, что они вновь обрели гибкость. Затем он осторожно помассировал конечности, тело и живот, раздвинул губы и разжал плотно сжатые челюсти, в результате чего все увидели, что язык обрел обычные размер и состояние. После этого господин Нибор раскрыл веки и продемонстрировал глазные яблоки. Они были упругие и блестели.

— Господа, — обратился к присутствующим ученый, — все эти признаки явно говорят о том, что нас ждет успех. Через несколько часов вы станете свидетелями первых признаков жизни.

— Но почему не прямо сейчас? — спросил один из присутствующих.

— Потому что конъюнктивы⁴⁷ пока еще бледнее, чем требуется. Но маленькие вены, которые пронизывают белки глаз, уже выглядят вполне удовлетворительно. Кровь тоже нормализуется. А что собой представляет кровь? Это плавающие в сыворотке красные кровяные тельца. В венах бедного Фугаса вся сыворотка высохла, но вода, которую мы постепенно ввели посредством замедленного эндосмоса⁴⁸, насытила альбумин и фибрин сыворотки, и возвратила сыворотку в жидкое состояние. Вследствие обезвоживания красные кровяные тельца слиплись и стали неподвижными, как корабли, севшие на мель во время отлива. Теперь же они вновь на плаву. Они становятся крупнее, надуваются, их края скругляются, они отлепляются друг от друга

и вскоре, когда восстановится сокращение сердечной мышцы, кровяные тельца начнут циркулировать по сосудам.

— Осталось понять, — сказал господин Рено, — сможем ли мы запустить сердце. У живого человека сердце работает под воздействием процессов, происходящих в головном мозге, а также импульсов, передающихся по нервам. В свою очередь, для работы мозга требуется, чтобы кровь под воздействием сердца циркулировала по артериям. Таким образом создается единый круг кровообращения, без которого жизнь невозможна. Но если ни сердце, ни мозг не действуют, как мы это наблюдаем у полковника, тогда я не понимаю, кто первым из них передаст другому свой импульс. Помните сцену из «Школы жен» Мольера, в которой Арнольф стучит в дверь своего дома? В доме в это время находятся слуга Ален и служанка Жоржетта. «Жоржетта!» — кричит Ален. — «Что тебе?» — отвечает Жоржетта. — «Открой дверь!» — «Сам открывай!» — «Я не пойду, ей-ей!» — «Я тоже не пойду!» — «Открой сейчас же!» — «Сам открывай!» В итоге никто не открывает. Как бы не случилось, сударь, что нам придется присутствовать при представлении все той же комедии. Дом — это тело полковника, а желающий войти Арнольф — это жизненная сила. Что касается сердца и мозга, то они исполняют роли Алена и Жоржетты. «Открой дверь!» — говорит один. «Сам открывай!» — отвечает другой. В результате жизненная сила остается за дверью.

— Сударь, — смеясь, ответил доктор Нибор, — вы забыли, чем кончилась эта сцена. Арнольф рассердился и воскликнул:

Кто из вас двоих промедлит хоть немножко,

Тот будет без еды сидеть четыре дня!⁴⁹

Господин Нибор проверил работу всех суставов

И вот уже Ален бежит сломя голову. И Жоржетта тоже торопится открыть дверь. Заметьте, я так говорю лишь для того, чтобы оставаться в рамках вашей терминологии и ваших понятий. Дело в том, что понятие жизненной силы противоречит достижениям современной науки. Жизнь начнет проявляться с того момента, когда мозг или сердце, а возможно, другая часть тела, способная действовать спонтанно, наберет достаточное для своего функционирования количество воды. Высокоорганизованное вещество обладает свойствами, которые ему внутренне присущи и проявляются сами собой, без каких-либо сторонних импульсов и прочих внешних воздействий, но при условии, что они находятся в благоприятной внешней среде. Почему мышцы господина Фугаса все еще не сокращаются? Почему ткань мозга еще не начала функционировать? Только лишь потому, что они не успели набрать необходимое количество жидкости. Чтобы наполнить кубок жизни, не хватает, возможно, всего лишь пол-литра воды. Но я не спешу наполнить кубок до краев. Его слишком легко разбить. Прежде чем в последний раз окунуть отважного воина в ванну, необходимо промассировать все органы, включая полость живота с тем, чтобы добиться полного разжижения серозной жидкости в животе, в грудной клетке и в сердце и обеспечить ее текучесть. Вы должны понять, что малейшая помеха на пути этой жидкости, даже самая незначительная, достаточна для того, чтобы убить нашего пациента непосредственно в момент его оживления.

В подтверждение своих слов он стал потряхивать тело полковника. Тем временем в ванную комнату набилось слишком много зрителей, и там уже нечем было дышать. Господин Нибор попросил, чтобы все перешли в лабораторию. Но и в лаборатории было так много народу, что

пришлось всех переместить в гостиную, где членам комиссии с трудом выделили уголок, в котором они могли вести свой протокол. Не только в гостиной, но и в столовой, и во дворе дома вскоре уже было не протолкнуться. Друзья, знакомые и незнакомые между собой люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, и молча ждали. Но молчание толпы иной раз впечатляет не меньше, чем рев бушующего моря. Полный доктор Марту, выглядевший невероятно озабоченным, время от времени влетал в толпу любопытных, словно испанский галеон, груженный свежими новостями. Каждое его слово передавалось из уст в уста и улетало на улицу, где нервно прогуливались группы военных и местных буржуа. Никогда еще на маленькой Фазаньей улице не собиралась такая огромная толпа. Удивленный прохожий останавливался и спрашивал:

— Что случилось? Кого-то хоронят?

— Наоборот, сударь.

— Значит, кого-то крестят?

— Да, в горячей воде.

— Там рожают?

— Там возрождают.

Старый судья местного арбитражного суда, стоя в толпе, рассказывал своему помощнику легенду о Ясоне, сваренном в котле Медеей:

— Здесь происходит практически то же самое, хотя, я полагаю, поэты возвели напраслину на колхидскую колдунью. На этот счет имеются стихи на латыни. Я совсем позабыл античную поэзию, но несколько строк все-таки помню:

Fabula Medeam cur crimine carpit iniquo?

Ecce novus surgit redivivis АEson ab undis

Fortior, arma petens, juvenili pectore miles…

Redivivis здесь применен в пассивном залоге. Ах, сударь, когда-то я был силен в латыни! А вообще, все это неслыханная дерзость!

А в 23-м полку в это же время можно было услышать такую беседу:

— Капрал! — обратился к своему начальнику новобранец призыва 1859 года.

— Чего тебе, Фремино?

— Правда ли, что как раз сейчас варят в котле какого-то ветерана, чтобы он опять влез в свой полковничий мундир?

— То ли правда, то ли нет, солдат, ничего не могу сказать.

— А я думаю, что все это враки.

— Запомни, Фремино, когда речь идет о ваших начальниках, то все возможно. Вспомни, что происходит с сушеными овощами, когда их бросают в кипящую воду. Они каким-то чудом приобретают свой прежний вид.

— Но, капрал, если их варить три дня подряд, тогда они превратятся в кашу.

— Вот, дуралей, а ты думал, почему про ветеранов говорят «крутой — не разваришь»?

В полдень сквозь толпу репортеров в дом пробились полицейский комиссар и лейтенант жандармерии. Эти господа поспешили заявить господину Рено, что их визит носит абсолютно неофициальный характер, и пришли они из чистого любопытства. В коридоре они натолкнулись на супрефекта и мэра, а также на Готон, которая громко ругала правительство за то, что оно поощряет подобное колдовство.

Около часа дня господин Нибор вновь ненадолго уложил полковника в ванну, а когда его оттуда достали, промассировал тело, причем гораздо интенсивнее, чем в первый раз.

— Теперь, — сказал доктор, — мы можем перенести господина Фугаса в лабораторию, чтобы все, кому это интересно, могли присутствовать при его воскрешении. Однако его следует одеть, но, вот беда, от мундира остались одни лохмотья.

— Мне кажется, — отозвался господин Рено, — что у нас с полковником примерно одинаковый размер, так что я могу одолжить ему свою одежду. Лишь бы только он согласился ее носить, хотя, между нами говоря, я на это и не надеюсь.

Злобно ворчащая Готон принесла все вещи, необходимые, чтобы одеть совершенно голого человека. Но при виде красавца полковника от ее дурного настроения не осталось и следа.

— Бедный господин! — воскликнула она. — Какой он молодой, какой свежий, какой белый, ну вылитый цыпленочек! Будет очень жаль, если он не оживет!

Когда Фугаса принесли в лабораторию, там уже толпилось человек сорок. Господин Нибор с помощью доктора Марту усадил полковника на диван и потребовал несколько минут полной тишины. В тот же момент госпожа Рено просунула голову в дверь и спросила, можно ли ей войти. Ей разрешили.

— Дамы и господа, — возвестил доктор Нибор. — Признаки жизни появятся через несколько минут. Вполне возможно, что первыми на возвращение к жизни отреагируют мышцы, и их реакция может оказаться конвульсивной, поскольку еще не нормализовалось состояние нервной системы. Я предупреждаю об этом только для того, чтобы вы не пугались. Вас, сударыня, поскольку вы мать, это не должно удивить. Думаю, вы помните, как на четвертом месяце беременности вы почувствовали спорадические движения, которые с течением времени усиливались. Я надеюсь, что первыми начнут сокращаться

сердечные мышечные волокна. Именно так происходит у эмбрионов, у которых ритмичные сокращения сердца предшествуют началу нервной деятельности.

Он начал ритмично надавливать на нижнюю часть грудной клетки и растирать кожу руками, затем приоткрыл веки, пощупал пульс и припал ухом к области сердца.

В этот момент с улицы донесся какой-то шум, который отвлек внимание присутствующих. Оказалось, что по Фазаньей улице торжественным маршем прошагали полковой оркестр и пехотный батальон 23-го линейного полка. Как только от грохота литавр задрожали оконные стекла, на щеках полковника сразу появился румянец. В приоткрытых глазах сверкнули яркие огоньки. И тут же доктор Ни-бор, по-прежнему державший ухо у сердца, воскликнул:

— Я слышу биение сердца!

Не успел он закончить фразу, как грудь полковника от глубоко вдоха надулась, его конечности задвигались, тело распрямилось и все услышали, как он громко выкрикнул:

— Да здравствует император!

На этом силы оставили полковника, он рухнул на диван и еле слышно прошептал:

— Где я? Официант, подай сюда календарь!

Глава XI, В КОТОРОЙ ПОЛКОВНИК ФУГАС УЗНАЕТ НОВОСТИ, КОТОРЫЕ ЧИТАТЕЛЯМ ПОКАЖУТСЯ УСТАРЕВШИМИ

Ни одному свидетелю этой сцены прежде не доводилось присутствовать при воскрешении. Читателю нетрудно себе представить, как были удивлены и обрадованы все, кто находился в тот момент в лаборатории. Граждане громом аплодисментов и радостными криками приветствовали триумф доктора Нибора. Горожане, теснившиеся в гостиной, в коридоре, во дворе и даже на улице, услышав крики, поняли, что чудо свершилось. Теперь уже ничто не могло сдержать ликующую толпу, и она снесла все двери, опрокинула каждого, кто благоразумно пытался ее сдержать, и хлынула в кабинет хозяина дома.

— Господа! — кричал Нибор. — Вы нас убьете!

Но ему не дали договорить. Любопытство, самая чудовищная в мире страсть, неудержимо влекла толпу вперед. Все хотели увидеть чудо своими глазами и были готовы раздавить каждого, кто встанет на их пути. Господин Нибор упал, господин Рено и его сын попытались прийти ему на помощь, но были опрокинуты на профессорское тело. Госпожу Рено зашвырнули на колени полковника, и она беспомощно кричала, вцепившись в него руками.

— Черт побери! — сказал Фугас, резко вскочив на ноги. — Если этих прохвостов не успокоить, они нас задушат!

Его решимость, грозный блеск глаз, но главным образом — весь его облик, олицетворявший свершившееся чудо, сделали свое дело. Место вокруг полковника расчистилось само по себе. Казалось, что в доме раздвинулись стены, хотя возможно, одни зрители оказались внутри других.

— Все вон отсюда! — великолепным командным голосом крикнул Фугас.

Поднялся страшный крик. Полковнику что-то объясняли, пытались его урезонить, но он воспринял эти крики как угрозу, схватил первый попавшийся стул и, словно оружием, стал разить им местных буржуа, солдат, чиновников, ученых, друзей, любопытных, комиссара полиции и в итоге со страшным грохотом обратил в бегство огромное количество народу. Очистив помещение, он закрыл дверь на замок, вернулся в лабораторию, увидел троих мужчин, стоявших рядом с госпожой Рено, и, смягчив тон, спросил:

— Скажите, матушка, этих троих тоже вышвырнуть отсюда, как и всех остальных?

— Все вон отсюда!

— Возьмите себя в руки! — воскликнула почтенная дама. — Это мой муж и мой сын. А также доктор Нибор, который вернул вас к жизни.

— В таком случае честь им и слава, матушка! Фугас не из тех, кто нарушает законы благодарности и гостеприимства. Что касается вас, дорогой Эскулап, то вот вам моя рука.

Тут он заметил, что несколько любопытных, стоя на тротуаре, пытаются заглянуть в окно лаборатории. Он шагнул в их сторону и с такой силой открыл окно, что зеваки, словно пробки, вылетели в толпу.

— Люди! — объявил он, высунувшись в окно. — Я разбросал сотню головорезов, крушивших женщин и тех, кто послабее. Если кто-то чем-то недоволен, то я к вашим услугам. Я полковник Фугас из 23-го полка. Да здравствует император!

В ответ на эту страшную речь раздались вялые аплодисменты, крики, смех и даже ругательства. Леон Рено поспешил выйти на улицу, чтобы принести извинения каждому, кто счел себя оскорбленным. Он пригласил несколько друзей отужинать этим вечером в обществе грозного полковника и, разумеется, не забыл отправить курьера к Клементине.

Пообщавшись с народом, Фугас повернулся к хозяевам дома, лихо уселся верхом на стул, с помощью которого он только что очистил помещение, и сказал:

— Ну что ж, давайте поговорим. Я что был болен?

— Да, и очень сильно.

— Невероятно. Я чувствую себя прекрасно и страшно голоден. А пока мы не сели за стол, я бы выпил стаканчик водки.

Госпожа Рено вышла из кабинета, дала распоряжение и сразу вернулась.

— Но скажите наконец, где я нахожусь? — не унимался полковник. — Судя по этим орудиям, я нахожусь в ка-

бинете жреца Урании⁵⁰, а возможно, даже друга Бертоле⁵¹. А глядя на ваши приветливые лица, я понимаю, что вы не являетесь жителями этого княжества кислой капусты. Так мне подсказывает сердце. Друзья мои, у нас с вами одна родина. Ваш доброжелательный прием наводит меня на мысль, что вы французы. По чьей злой воле вы оказались так далеко от родной земли? Дорогие земляки, какая буря забросила вас на этот негостеприимный берег?

— Дорогой полковник, — ответил доктор Нибор, — взываю к вашей мудрости и прошу не задавать сразу так много вопросов. Будьте так добры, позвольте все объяснить вам постепенно и по порядку. Вам еще многое предстоит узнать.

Полковник покраснел от гнева и резко ответил:

— Не вам мне указывать, милейший!

Тут ему на руку упала капля крови, и это резко изменило ход его мыслей.

— Глядите-ка, — сказал он, — у меня идет кровь.

— Ничего страшного. У вас восстанавливается кровообращение и из сломанного уха…

Фугас живо поднес пальцы к уху и сказал:

— Разрази меня гром, так и есть. Но пусть я буду проклят, если помню, как это случилось!

— Я наложу вам пластырь, и через два дня все пройдет.

— Не стоит беспокоиться, дорогой Гиппократ. Щепотка пороха — и все будет в норме.

Господин Нибор все же счел своим долгом применить не столь военизированный способ лечения. Тем временем вернулся Леон.

— Ай-ай! — сказал он. — Вы исправляете то, что я натворил.

— Каналья! — воскликнул Фугас, вырвавшись из рук господина Нибора и пытаясь схватить Леона за грудки. — Так это ты, штафирка, сломал мне ухо?

Леон был настроен очень доброжелательно, но тут у него лопнуло терпение. Он резко оттолкнул полковника и сказал:

— Да, сударь, это я сломал вам ухо, но если бы не случилась эта небольшая беда, то вы, можете в этом не сомневаться, лежали бы сейчас в сырой земле. Это я спас вам жизнь, купив вас за собственные деньги, когда за вас просили всего двадцать пять луидоров. Это я три дня и две ночи подкидывал уголь в топку нашего котла, а мой отец выдал свою одежду, которая сейчас на вас. Вы находитесь в нашем доме и пьете водку, поданную нашей служанкой. И ради бога, перестаньте называть меня штафиркой, а мою мать мамашей и выкидывать наших друзей на улицу, а также называть их головорезами.

Страшно смущенный полковник пожал руки Леону, господину Рено и доктору, галантно поцеловал руку госпожи Рено, залпом выпил наполненный до краев водкой бокал для бордоских вин и голосом, в котором чувствовалось волнение, произнес:

— Добродетельные жители, забудьте порывы грубой, но благородной души. Отныне обуздание страстей станет для меня непреложным законом. Как прекрасно, победив все народы мира, научиться побеждать себя самого.

Сказав это, он подставил ухо господину Нибору, и тот быстро закончил перевязку.

— Позвольте, — сказал он, напрягая память, — значит, меня не расстреляли?

— Нет.

— И я не замерз в башне?

— Так и есть.

— А почему с меня сняли мундир? А, понимаю! Я в плену!

— Вы свободны.

— Свободен! Да здравствует император! Но тогда нельзя терять ни минуты! Сколько лье отсюда до Данцига?

— Очень много.

— Как называется это местечко?

— Фонтенбло.

— Фонтенбло! Это во Франции?

— Департамент Сена-и-Марна. Мы как раз собирались познакомить вас с супрефектом, но вы выкинули его на улицу.

— Плевать я хотел на всех супрефектов! Я везу письмо императора генералу Раппу, и мне необходимо сегодня же отбыть в Данциг. Одному Богу известно, поспею ли я вовремя!

— Бедный полковник, вы доберетесь туда слишком поздно. Данциг сдан.

— Это невозможно! Когда это произошло?

— Тому уже сорок шесть лет.

— Черт возьми, вы изволите… смеяться надо мной!

Господин Нибор вручил ему календарь и сказал:

— Вот, сами убедитесь. Сегодня 17 августа 1859 года. Вы заснули в башне Либенфельда 11 ноября 1813 года. С тех пор прошло без трех месяцев сорок шесть лет, и все это время жизнь шла своим чередом, но без вашего участия.

— Двадцать четыре и сорок шесть. Но, если верить вашим расчетам, то сейчас мне семьдесят лет!

— Ваша резвость свидетельствует о том, что вам по-прежнему двадцать четыре года.

Полковник пожал плечами, разорвал календарь, топнул ногой и сказал: «Ваш альманах — это какая-то шутка!»

Господин Рено побежал в библиотеку, выбрал наугад несколько книг и стал демонстрировать годы их издания — 1826,1833,1847,1858.

— Простите меня, — сказал Фугас, обхватив голову руками. — Все это так неожиданно! Я не думаю, что кому-то доводилось испытать что-то подобное. Мне семьдесят лет!

Жалостливая госпожа Рено принесла из ванной комнаты зеркало и вручила ему со словами: «Смотрите сами!»

Он взял зеркало обеими руками и, словно впервые, стал рассматривать свое лицо. В этот момент на улице появился бродячий шарманщик, и хрипящая машина грянула песню «Отправляясь в Сирию».

Фугас швырнул зеркало на пол и закричал: «Что вы мне голову морочите? Я ведь слышу песню королевы Гортензии!»⁵²

Господин Рено, стал терпеливо объяснять ему, одновременно подбирая осколки зеркала, что песня королевы Гортензии приобрела общенациональное и даже официальное звучание, что теперь полковые оркестры вместо свирепой Марсельезы исполняют именно эту милую мелодию, и что солдаты — вот ведь странность! — не стали от этого хуже сражаться. Однако полковник, не слушая его, открыл окно и крикнул шарманщику-савояру⁵³:

— Эй, дружок! Получишь целый наполеондор, если скажешь, какой нынче год!

Услышав это, шарманщик пустился в пляс вокруг своего музыкального ящика.

— Делай, что тебе говорят! — крикнул полковник. — Оставь в покое свою дьявольскую машину!

— Получу полтину от господину!

— Да не полтину я тебе дам, а целый наполеондор, если скажешь, какой сейчас год!

— Ишь чудной-то, хи-хи-хи!

— Если сейчас же не скажешь, я тебе уши отрежу!

Савояр пустился наутек, но тут же вернулся, словно до него дошел смысл мудрого изречения: «Кто не рискует, тот лапу сосет».

— Дяденька, — сказал он вкрадчиво, — чичас тыща восемьсот пятьдесят девятый.

— Вот и ладно! — крикнул Фугас.

Он порылся в карманах, но ничего не обнаружил. Леон заметил его смущение и бросил во двор двадцать франков. Перед тем, как закрыть окно, он ткнул пальцем в фасад небольшого только что выстроенного дома, на котором, словно специально для полковника, было написано:

Одре, архитектор

MDCCCLIX.

Теперь все окончательно стало ясно, и за это не пришлось платить двадцать франков.

Сконфуженный Фугас пожал Леону руку и сказал:

— Друг мой, я знаю, что доверие есть первейший долг благодарности за благодеяние. Но расскажите мне о нашей родине. Я нахожусь на священной земле, и хоть я на ней родился, но ничего не знаю о судьбах моей страны. Франция по-прежнему правит миром, не так ли?

— Несомненно, — ответил Леон.

— Как поживает император?

— Хорошо.

— А императрица?

— Очень хорошо.

— А король Рима?⁵⁴

— Принц империи?⁵⁵ Он очень красивый ребенок.

— Что значит красивый ребенок? И вы еще утверждаете, что сейчас 1859 год!

Вмешался господин Нибор и в двух словах объяснил, что ныне во Франции правит не Наполеон I, а Наполеон III.

— Так, значит, — воскликнул Фугас, — мой император умер!

— Да.

— Это невозможно! Говорите, что хотите, но только не это! Мой император бессмертен!

Господа Нибор и Рено, не будучи профессиональными историками, были вынуждены вкратце изложить Фугасу историю XIX века. Для этого пришлось отыскать в библиотеке толстую книгу де Норвена⁵⁶с иллюстрациями Раффе. Лишь подержав эту книгу в руках, он нехотя признал историческую правду, да и то не сразу. Пока ему рассказывали об исторических событиях, он то и дело вскрикивал: «Это невозможно! То, что вы мне читаете, это не история! Это роман, написанный специально, чтобы разжалобить солдат!»

Душа у этого молодого человека была по-настоящему сильная и закаленная. Он с завидным мужеством за сорок минут пропустил через нее все беды и несчастья страны, случившиеся в стране за целых восемнадцать лет, начиная с первого отречения Наполеона и до смерти Римского короля. В этом смысле ему не так повезло, как его товарищам по оружию. На них хоть и обрушивались удары судьбы, но между каждым таким ударом проходило немало времени, в течение которого человек еще может прийти в себя, а вот на сердце воскресшего полковника вся эта лавина обрушилась разом и мгновенно. Возникли даже опасения, что один из таких ударов будет иметь роковые последствия, и он умрет. Но этот дьявол во плоти лишь сжимался под сыплющимися на него ударами и разжимался, как пружина. Он кричал от восторга, когда ему рассказывали о славных сражениях, происходивших на территории Франции во время кампании 1814 года, и рычал от душевной боли, словно сам присутствовал на прощании в Фонтенбло¹. Когда он услышал о возвращении с Эльбы, его лицо радостно засияло, но затем его сердце вместе с последней армией империи перенеслось в Ватерлоо, и там оно вдребезги разбилось. После этого он лишь сжимал кулаки и цедил сквозь зубы: «Если бы там был я с моим полком, мы показали бы и Блюхеру, и Веллингтону!» Рассказ об иностранной оккупации, о возвращении белого знамени Бурбонов, о Белом терроре⁵⁷, о расстреле Мюрата, которого боготворили кавалеристы, о смерти Нея, Брюна, Мутона Дюверне и многих других отважных людей, которых он знал и любил, вызвал у него приступ ярости, но ни одно из этих известий его не сломило. Узнав, как умер Наполеон, он поклялся, что вырвет у Англии сердце, а послушав печальную повесть о медленной агонии бледного прекрасного юноши, наследника императора, он захотел немедленно выпустить кишки проклятой Австрии. Когда драма закончилась и после Шенбрунна⁵⁸окончательно упал занавес, он вытер слезы и сказал:

— Так тому и быть. За одно мгновение я прожил всю жизнь. А теперь покажите мне карту Франции.

Леон принялся листать атлас, а господин Рено стал вкратце рассказывать полковнику историю Реставрации и Июльской монархии. Но Фугас дал понять, что ему до этого нет никакого дела.

— Что мне с того, — заявил он, — что две сотни болтливых депутатов посадили на трон вместо одного короля другого такого же. Насмотрелся я на этих королей. Если бы империя просуществовала еще лет десять, тогда король чистил бы мне сапоги!

Когда ему показали атлас, он с глубоким разочарованием воскликнул: «И это Франция!» Но уже скоро полившиеся градом слезы оросили Ардеш и Жиронду. Он поцеловал карту и произнес с волнением, которое передалось почти всем присутствующим:

— Прости меня, старушка Франция, за то, что я невольно оскорбил тебя. Вся эта сволочь, которую мы били, где только можно, воспользовалась моим сном, чтобы обкорнать твои границы. Вот Корсика, здесь родился исполин нашего века, вот Тулуза, где я появился на свет, вот

Нанси, где впервые от любви заныло мое сердце, и где, возможно, меня еще ждет та, которую я называл моей Эглой⁵⁹. Франция, ты навеки в моей душе! Вот тебе моя рука. Я всегда готов биться за тебя до последней капли крови. Я буду защищать тебя и мстить за тебя!

Курьер, которого Леон отправил в Море, никак не мог добраться до места раньше семи часов. Следовательно, если предположить, что послание дамы получат за ужином и, узнав о случившемся, быстро закончат трапезу и найдут подходящий экипаж, тогда в Фонтенбло Клементина и ее тетя смогут прибыть между десятью и одиннадцатью часами вечера. Леон заранее радовался, представляя себе, насколько счастлива будет его невеста. Как счастливы они будут оба, когда он представит ей этого фантастического человека, спасенного ею от могильной тьмы, которого Бог воскресил, вняв ее мольбам!

Тем временем Готон, еще недавно беспокойная и скандальная, а теперь повеселевшая и гордая, накрывала стол на двенадцать персон. Помощник Готон, молодой дере-

венский увалень по имени Селестен, который был родом из коммуны Саблон, выполнял ее поручения и развлекал приятной беседой.

— Надо же, мамзель Готон, — говорил он, раскладывая стопку мелких тарелок, — наш-то выходец с того света взял и побил комиссара и супрефекта!

— Можешь, конечно, называть его выходцем, этот несчастный молодой человек и вправду явился к нам издалека, но выходец — это неподходящее слово, когда говоришь о хозяевах.

— А правда, что он тоже станет нашим хозяином? Что-то их с каждым днем становится все больше. Лучше бы набрали побольше слуг нам в помощь.

— Молчи уж, ленивая гусеница! Небось, когда гости, уходя, дают тебе на чай, ты не жалеешь, что не надо ни с кем делиться!

— Да уж конечно! А как насчет того, что пока варили вашего полковника, я натаскал пятьдесят ведер воды, и точно знаю, что от него не дождешься и гроша ломаного! Похоже, что там, откуда он вернулся, вовсе нет денег.

— Говорят, он наследник по страсбургскому завещанию. Какой-то господин отказал ему целое состояние.

— Вот вы, мамзель Готон, каждое воскресенье читаете какую-то маленькую книжицу. Так скажите, где он жил наш полковник, когда его не было на этом свете?

— Где-где! В чистилище!

— Так что же вы не спросите, как там поживает Батист, что в 1837 году был вашим полюбовником, а потом свалился с крыши, и по которому вы заказываете поминальные службы? Вдруг они там встречались.

— Такое, конечно, возможно.

— Получается, что Батиста не выпускают оттуда, хоть вы и тратитесь на мессы.

— А ведь точно! Зайду-ка я сегодня к полковнику, он, вроде, не гордый, глядишь, и расскажет все, что знает… слушай, Селестен, сделай еще кое-что. Поелозь серебряными десертными ножами по точильному камню.

Тем временем гости уже собирались в гостиной, в которую семья Рено перебралась вместе с господином Ни-бором и полковником. Фугасу представили мэра города, доктора Марту, нотариуса Бониве, господина Одре и трех членов парижской комиссии. Остальные члены комиссии еще до обеда уехали в Париж. Сотрапезники чувствовали себя неуверенно: их все еще ноющие бока, по которым прошелся Фугас, напоминали о том, что ужинать им, возможно, придется в обществе сумасшедшего. Но любопытство все же пересилило страх. К тому же поведение полковника, оказавшего им самый сердечный прием, заметно успокоило гостей. Фугас извинился за то, что вел себя, как человек, вернувшийся с того света. Он много говорил, возможно, даже слишком много, но все были счастливы его слышать, а поскольку каждое слово воскресшего подтверждало необычность сегодняшнего события, полковника единодушно признали героем дня. Ему сообщили, что одним из главных инициаторов его воскрешения стал доктор Марту, а помимо него, не менее важную роль сыграла еще одна персона, но с ней его познакомят позже. Он горячо поблагодарил господина Марту и поинтересовался, когда у него появится возможность засвидетельствовать свое почтение другой персоне.

— Надеюсь, — сказал Леон, — это произойдет сегодня вечером.

Теперь ждали только полковника Роллона, командира 23-го линейного полка. Наконец он явился, с трудом пробившись сквозь огромную толпу, запрудившую Фазанью

улицу. Нынешним командиром 23-го полка был мужчина сорока пяти лет с открытым лицом и отрывистой речью. Волосы его были тронуты сединой, но усы оставались темными, густыми и пышными и смотрелись великолепно. Говорил он мало, только по делу и не чванился. В общем, это был настоящий полковник. Он сразу подошел к Фугасу и протянул ему руку, словно давно был с ним знаком.

— Дорогой наш товарищ, — сказал Роллон, — я, как и весь мой полк, проявили большой интерес к вашему воскрешению. Еще вчера 23-й полк считал вас одним из своих ветеранов. Но, начиная с сегодняшнего дня, мы обрели в вашем лице близкого друга.

Роллон ни словом не намекнул на утреннее происшествие, в ходе которого ему досталось не меньше, чем остальным.

Фугас ответил вполне подобающим образом, но в его голосе сквозили холодные нотки.

— Дорогой товарищ, — сказал он, — я благодарю вас за добрые слова. Весьма необычно, что судьба свела меня с моим преемником, причем в тот самый день, когда я вновь увидел свет. При этом заметьте, что я не покойник и не генерал, меня не перевели в другую часть, не отправили в отставку, но несмотря на это я вижу другого офицера, разумеется, более достойного, который командует моим замечательным 23-м полком. Но если ваш девиз звучит, как и в прежние дни: «Честь и отвага», в чем я абсолютно уверен, значит, мне не на что жаловаться, и полк находится в надежных руках.

Подали ужин. Госпожа Рено пошла в столовую под руку с Фугасом. Она усадила его справа от себя, а господина Нибора слева. Командир полка и мэр оказались по правую и левую руку от господина Рено. Остальные гости расселись как попало.

Фугас с жадностью проглотил суп и закуски и попробовал все прочие блюда, с удовольствием запивая их вином. С того света он явился с прекрасным аппетитом.

— Уважаемый амфитрион⁶⁰, — обратился он к господину Рено, — пусть вас не пугает, что я так набросился на еду. Я всегда так ел, если не считать скорбных дней, когда мы отступали из России. К тому же не забывайте, что вчера в Либенфельде я лег спать, не поужинав.

Он попросил господина Нибора рассказать, каким образом он, будучи в Либенфельде, оказался в Фонтенбло.

— Помните ли вы старого немца, который был переводчиком на военном суде? — спросил доктор.

— Отлично помню. Достойный человек и к тому же в фиолетовом парике. Я буду помнить его всю жизнь, ведь второго такого парика на всем свете не сыщешь.

— Так вот, этот человек в фиолетовом парике есть не кто иной, как знаменитый доктор Мейзер. Он и сохранил вам жизнь.

— А где же он? Я хочу его видеть, обнять его, сказать…

— Когда он оказал вам эту услугу, ему уже исполнилось шестьдесят восемь лет. Если бы он дожил до наших дней и услышал, как вы ему благодарны, то сейчас ему шел бы сто пятнадцатый год.

— Значит, его нет с нами! Смерть лишила меня возможности обратиться к нему со словами благодарности.

— Вы не знаете, чем еще ему обязаны. В 1824 году он завещал вам триста семьдесят пять тысяч франков, законным владельцем которых вы теперь являетесь. А поскольку капитал, помещенный под 5 % годовых, удваивается каждые четырнадцать лет в соответствии с правилом сложных процентов, то из этого следует, что

в 1838 году вы располагали пустяшной суммой в семьсот пятьдесят тысяч франков, а в 1852 году — полутора миллионами франков. Если же вы решите оставить этот капитал в распоряжении господина Никола Мейзера из города Данцига, тогда к началу 1866 года этот честный человек будет должен вам три миллиона франков. Сегодня вечером мы вручим вам копию завещания, составленного вашим благодетелем. Это очень поучительный документ, который я советую вам перечитывать на сон грядущий.

— Я охотно его почитаю, — сказал полковник Фугас. — Но для меня золото ничего не значит. Богатство расслабляет. Вы хотите, чтобы я изнывал от безделья, как какой-нибудь сибарит, или нежился на розовых лепестках? Никогда! Запах пороха мне приятнее, чем все арабские благовония. Моя жизнь станет скучной и пресной, если я перестану слышать пьянящие звуки битвы. И если вам когда-нибудь скажут, что Фугас покинул армейские ряды, то смело отвечайте: «Значит, Фугас умер!»

Он повернулся к новому командиру 23-го полка и сказал:

— А вы, дорогой мой товарищ, попробуйте объяснить им, что пошлый блеск богатства выглядит в тысячу раз хуже, чем строгая простота настоящего солдата. Особенно, если он полковник! Полковники — это своего рода армейские короли. Звание полковника ниже звания генерала, но, однако, в чем-то оно выше. Полковник больше общается с солдатами, он лучше разбирается в частностях армейской жизни. Он одновременно отец, судья и друг своих солдат и офицеров. В его руках будущее каждого подчиненного, а знамя полка хранится в его палатке или в его кабинете. Полковник и знамя составля-

ют одно целое. Знамя — это душа полка, а полковник — его тело!

После этих слов он попросил господина Роллона разрешить ему увидеть и поцеловать знамя 23-го полка.

— Вы увидите его завтра, — ответил Роллон, — если окажете мне честь позавтракать со мной и несколькими моими офицерами.

Фугас с удовольствием принял приглашение и забросал полковника бесчисленными вопросами относительно жалования офицеров, численности личного состава, продвижения по службе, условий нахождения в резерве, солдатской формы, полкового имущества, вооружения и военной теории. Он сразу понял, в чем состоят преимущества капсульных ружей, но упорно не хотел понимать, зачем нужны нарезные орудийные стволы. В артиллерии он был не силен, но легко признал, что многие свои победы Наполеон одержал благодаря артиллерии.

Пока на столе одно великолепное жаркое сменялось другим, Фугас, не переставая прикладываться к каждому блюду, поинтересовался, какие войны ведутся в настоящее время, с каким количеством наций Франции приходится воевать и не пора ли подумать о том, чтобы начать новое покорение мира? Нельзя сказать, что он удовлетворился полученными сведениями, но вместе с тем они вселили в него определенную надежду.

— Вовремя я здесь появился, — сказал он. — Тут есть чем заняться.

Войны в Африке не сильно его вдохновили, но он был рад, что 23-й полк снискал славу на полях африканских сражений.

— Для воспитания личного состава это совсем неплохо, — сказал он. — Обучать солдат следует не в садах Ти-

— Вовремя я здесь появился. Тут есть чем заняться

воли и не на руках у кормилиц. Но почему бы, черт побери, не собрать войско численностью тысяч в пятьсот и не обрушиться на Англию? Именно Англия была и остается душой коалиции. Это я вам говорю!

Пришлось потратить немало слов, чтобы до него дошел смысл Крымской кампании, в которой французы и англичане сражались плечом к плечу.

— Я понимаю, — сказал он, — что мы вместе поколотили русских. Это из-за русских мне пришлось съесть моего лучшего коня. Но англичане в тысячу раз хуже русских! Если этот молодой человек (я имею в виду Наполеона III) не понимает этого, придется мне самому объяснить ему эту простую истину. Им нет оправдания после того, что они вытворили на острове Святой Елены! Если бы в Крыму главнокомандующим был я, то сначала я разделался бы с русскими, а потом сбросил бы в море англичан. Ведь море — это их родная стихия!

Фугасу рассказали о нескольких эпизодах Итальянской кампании, и он пришел в восторг, узнав, что 23-й полк на глазах у маршала герцога де Сольферино захватил неприятельский редут.

— Это в традиции полка, — сказал он, утирая слезы салфеткой. — Эти разбойники из 23-го по-другому и не умеют. Богиня Победы коснулась их своим крылом.

Он был очень удивлен, узнав, что столь масштабные боевые действия удалось завершить в столь короткие сроки. Пришлось ему объяснить, что за последние несколько лет в армии научились всего за четыре дня перебрасывать сотни тысяч солдат с одного конца Европы на другой.

— Вот это мне нравится! — сказал он. — Удивительно, что император не додумался до такого еще в 1810 году, а ведь он был гением в области военных перевозок,

а также гением интендантской службы, гением штабной работы и вообще гением всего на свете! Но ведь австрийцы защищались изо всех сил, и никак не может быть, чтобы для захвата Вены вам понадобилось меньше трех месяцев.

— А мы так далеко и не пошли.

— Вы не дошли до Вены?

— Нет.

— Допустим. Но где же вы подписали мирный договор?

— В Виллафранка¹.

— Виллафранка? Там теперь столица Австрии?

— Нет, это деревня в Италии.

— Сударь, у меня в голове не укладывается. Разве можно заключать мир не в столице? Для нас это было вопросом принципа, это азбука, первейший постулат военной теории. Похоже, за время моего отсутствия мир сильно изменился. Но наберитесь терпения.

Здесь я должен признаться: во время десерта Фугас здорово напился. Он ел и пил, как герой поэмы Гомера, а говорил больше, чем Цицерон в его лучшие дни. Винные пары, мясо и красноречие ударили ему в голову. Он вдруг стал фамильярничать, перешел со всеми на ты, кому-то нагрубил и наговорил столько глупостей, что хватило бы на сотню пьяниц. В его опьянении не было ничего хамского и тем более непристойного. Просто из глубин сознания вырвался наружу его молодой дух — любвеобильный, тщеславный и начисто слетевший с ка-

¹Виллафранкское перемирие (11 июля 1859 года) — заключено в ходе Австро-итало-французской войны после поражения при Сольферино, нанесенного австрийцам Наполеоном III. В результате Австрия уступила Ломбардию, которая отошла к Сардинскому королевству, в обмен на Ниццу и Савою, которые отошли к Франции.

тушек. Он провозгласил несколько тостов: за славу, за расширение наших границ, за истребление англичан, за надежду французской сцены мадемуазель Марс¹, за чувственность, связующую хрупкими узами любовника с объектом любви, за отца, за сына, за полковника Роллона и за его полк!

Стиль его речей, в котором причудливо перемешались фамильярность и выспренность, вызвал немало недоуменных улыбок. Он это заметил, и в глубине его сердца вновь зашевелились нехорошие подозрения. Фугас стал громко, обращаясь к самому себе, задаваться вопросом, не злоупотребляют ли здесь его наивностью.

— Позор, — кричал он, — позор тем, кто желает, чтобы я принимал желаемое за действительное, а пузыри за фонари! Погодите, дождетесь, что фонарь рванет, как бомба, и тогда всем станет тошно!

После таких речей ему оставалось только рухнуть под стол, и все ждали, что этим все и кончится. Но полковник принадлежал к поколению титанов, привыкших к излишествам и способных нести бремя удовольствий с такой же легкостью, с какой они противостояли лишениям и усталости. Как только госпожа Рено задвинула свой стул, дав тем самым понять, что ужин окончен, Фугас легко поднялся, галантно предложил ей руку и повел в гостиную. Держался он немного скованно и выглядел слегка театрально, но на всем пути к гостиной он шел строго по прямой и ни разу не споткнулся. Выпив две чашки кофе и изрядное количество крепких ликеров, Фугас на глазах преобразился и его речь стала на удивление разу-

¹Сценический псевдоним Анн-Франсуазы Буте-Сальвета (1779–1847). популярнейшей французской актрисы, 33 года игравшей на сцене «Комеди Франсез» во времена Наполеона и Реставрации Бурбонов.

мной. В десять часов вечера доктор Марту пожелал, чтобы полковник поведал присутствующим свою историю. Фугас пристроился на скамеечке, попросил стакан воды с сахаром и какое-то время собирался с мыслями. Гости расселись вокруг него, и полковник произнес речь, отличавшуюся старомодным стилем, которая предлагается вашему вниманию.

— Не ждите, что я разукрашу свой рассказ нежными цветочками и подменю суровую правду их красотой и благоуханием. Я француз и солдат и презираю притворство. Вы спрашиваете меня, как друга, и я отвечу вам со всей прямотой.

Моими родителями были люди бедные, но честные, и произвели они меня на свет накануне славной годины, когда прозвучала клятва в зале для игры в мяч и зажглась заря свободы⁶¹. Произошло это на юге Франции, и еще

лежа в колыбели, я лепетал первые слова на любимом языке трубадуров. Мое рождение стоило жизни моей матери. Мой родитель был скромным сельским учителем, который вкушал хлеб насущный, обильно полив его своим трудовым потом. В детстве мне не доводилось играть в те игры, которыми развлекались дети из богатых семейств. Разноцветные камушки, что валяются на берегу, и всем известное насекомое, которое дети ловят и привязывают за нитку, чтобы плененное существо могло свободно летать, заменили мне обычные игрушки.

Один старый священнослужитель, порвавший с мрачным фанатизмом и принявший новые французские порядки, стал моим Хироном⁶²⁶³ и моим Ментором⁶⁴. Он питал мой мозг рассказами о римских и греческих героях и вливал в мои уши чистый мед истинной мудрости. Слава тебе, почтенный ученый старец, давший мне первые уроки знаний и первые примеры добродетели!

Но атмосфера доблести и славы, воцарившаяся в стране благодаря гению одного человека и мужеству всего народа, обострила мои чувства и заставила трепетать мою юную душу. Франция, потушив пламя гражданской войны, собрала все свои силы в один кулак и двинула их против враждебной Европы, а удивленный и покорившийся мир сдался под натиском этого неудержимого потока. Ни один француз не оставался равнодушным при звуках грома победы, который отзывался в миллионах сердец.

С самых ранних лет я почувствовал, что честь ценнее и важнее, чем жизнь. Гром барабанов войны выбивал у меня гордую мужскую слезу. Я бежал по улицам

Тулузы за полковым оркестром и думал: «Я тоже хочу носить лавры победителя, пусть даже омытые моей кровью!» К немощной оливковой ветви я относился с нескрываемым презрением. Я был равнодушен к мирным победам адвокатского сословия и успехам жирных торгашей и финансистов. Тоге наших цицеронов, мантиям судей, курульным креслам⁶⁵ законодателей, богатству наших крезов я предпочел меч. Казалось, сама Беллона⁶⁶вскормила меня своим молоком. «Победить или умереть» стало моим девизом, когда мне еще не исполнилось и шестнадцати лет.

С каким жгучим презрением выслушивал я истории наших политических хамелеонов! С какой брезгливостью относился к разного рода Тюркаре⁶⁷, возлежавшим на подушках в шикарных каретах, ведомых разряженными кучерами прямиком в будуары неких Аспасий⁶⁸. Но когда я слушал рассказы о подвигах рыцарей Круглого стола или стихи, прославляющие отважных крестоносцев, когда до меня доходили сведения о подвигах современных Роландов⁶⁹, упоминавшихся в сводках о победах нашей армии, которая сама стала наследницей Карла Великого, тогда мои глаза загорались неугасимым пламенем победных сражений.

Невозможно сказать, как изнывал я, горя нетерпением, и не знаю, каких натворил бы я бед, если бы не мудрость отца, решившего избавить меня от мук ожидания.

«Иди, — сказал он мне, тщетно пытаясь сдержать свои слезы. — Твой родитель не тиран. Я не намерен отравлять твою жизнь, которую сам же тебе и дал. Я надеялся, что ты останешься со мной в нашей хижине, чтобы своей рукой закрыть мне глаза, но раз в тебе заговорил патриотизм, то эгоизму лучше молчать. Отныне мои мысли полетят за тобой на поле брани, туда, где Марс пестует героев. Желаю тебе получить награду за храбрость и показать себя таким же хорошим гражданином, каким ты был хорошим сыном».

Сказав это, он заключил меня в свои объятия. Наши слезы слились, и я пообещал вернуться к родному очагу, как только почетная звезда украсит мою грудь. Но увы, судьба не захотела, чтобы мы свиделись. Парки⁷⁰, взявшиеся золотить нить моей жизни, безжалостно перерезали нить жизни моего отца. Чужая рука закрыла ему глаза как раз в те дни, когда в ходе битвы при Йене я заслужил свои первые эполеты.

После битвы при Прейсиш-Эйлау я стал лейтенантом, в Ваграме — капитаном, и император собственной рукой на поле боя украсил мою грудь наградой, перед осадой Алмейды я стал командиром батальона и подполковником после осады Бадахоса, а уже в Москве я стал полковником. В России я испытал радость побед и до дна испил горькую чашу поражений. Заснеженные поля России видели, как с остатками своего полка я поедал брошенные останки того, кто столько раз выносил меня с поля боя. Мой верный друг и боевой товарищ, он потерял подковы под Смоленском и пожертвовал плотью и шкурой ради спасения своего хозяина и его обмороженных ног.

Язык отказывается мне повиноваться, когда речь заходит о наших мучениях в ходе этой роковой кампа-

нии. Возможно, когда-нибудь я опишу их, макая перо в собственные слезы, несмотря на то, что слезы были и остаются привилегией слабой части рода человеческого. В страшные зимние холода мы остались без огня, без хлеба, без сапог, без транспорта, без помощи наших эскулапов, в окружении казаков и зверствующих крестьян, истинных вампиров. Наши умолкнувшие пушки попали в руки противника, и их жерла изрыгали огонь в нас самих. Что еще можно сказать? Переправа через Березину, столпотворение у Вильно… весь этот гром небесный, описать который у меня не хватает слов. Мой разум готов помутиться, и слова застревают в горле от горечи воспоминаний.

Однако родная земля и нагрянувшая любовь подарили мне краткий миг отдохновения. Отдохнув от безмерных тягот, я наслаждался жизнью в мирных долинах Нанси. И вот, пока наши батальоны готовились к новым сражениям, а я набирал в свой полк тысячи юных, но отважных воинов, готовых пройти дорогой славы, новое и неведомое мне чувство украдкой проникло в мою душу.

В те годы юная и привлекательная Клементина, щедро одаренная природой и получившая блестящее образование, едва покинув сумрак детских лет, вступила в пору юности, столь богатую девичьими иллюзиями. Ей лишь недавно минуло восемнадцать, и в доме обожавших ее родителей несколько офицеров нашли пристанище, хоть и не бесплатное, но предоставленное от чистого сердца. Мне хватило одного дня, чтобы, увидев ее, сразу влюбиться. Ее неопытное сердце зажглось от пламени в моей груди, и, едва я произнес слова признания, как ее чело окрасил цвет целомудренного волнения. Чудесным июньским вечером мы признались друг другу в любви, и было это в беседке, где ее отец иной раз угощал жаждущих офицеров своим рубиновым ликером. Я поклялся, что она ста-

В России я испытал радость побед и до дна испил горькую чашу поражений

нет моей женой, она обещала принадлежать только мне и даже пошла еще дальше. Никому не ведомое счастье было мирным, как ручей, спокойно несущий свои чистые воды, что текут между цветущими берегами и дарят свежесть окружающим полям и лесам.

Барабаны войны разлучили нас как раз в тот момент, когда закон и храм Божий готовились благословить союз наших сердец. Я отправился на войну, так и не успев дать свое имя той, что отдала мне свое сердце. Я обещал вернуться, она обещала меня ждать. Я вырвался из ее объятий весь залитый ее слезами и отправился добывать славу на полях Дрездена и Лейпцига. В промежутке между двумя битвами я получил пару строк, написанных ее рукой. «Ты станешь отцом», — написала она. Стал ли я им? Одному Богу это известно. Ждала ли она меня? Я на это надеюсь. Думаю, ожидание у колыбели показалось ей долгим, а ребенку, что ждал меня вместе с ней, сегодня уже исполнилось сорок шесть лет, и теперь он мог бы быть моим отцом!

Простите меня за то, что я занял так много вашего времени, рассказывая о своих злоключениях. Я лишь коротко коснулся перипетий моей беспокойной жизни. Но когда рассказываешь о постигших тебя несчастьях, тогда хоть немного унимается боль воспоминаний.

Через несколько дней после Лейпцигской катастрофы гигант нашего века вызвал меня в свою палатку и спросил:

«Полковник, вы в состоянии пройти через позиции четырех армий?»

«Да, сир».

«Один и без сопровождения?»

«Да, сир».

«И сможете доставить письмо в Данциг?»

«Да, сир».

«Тогда передайте это письмо генералу Раппу лично в руки».

«Слушаюсь, сир».

«Вполне возможно, что вас возьмут в плен или убьют».

«Да, сир».

«Поэтому я отправляю еще двух офицеров с копиями этого письма. Вас будет трое, и если двоих убьют, то третий доберется до Раппа, и Франция будет спасена».

«Да, сир».

«Тот, кто вернется живым, станет бригадным генералом».

«Да, сир».

Все детали этого разговора, все слова императора и все ответы, которые я имел честь ему дать, навсегда запечатлелись в моей памяти. Каждый из нас троих отправился в одиночку. Увы, ни один из нашей отважной троицы не решил поставленную задачу, и сегодня я узнал, что Франция так и не была спасена. Но когда я слышу, как эти штафирки историки утверждают, что император забыл отправить приказ генералу Раппу, я испытываю непреодолимое желание лишить их… по меньшей мере слова.

Русские держали меня в плену в немецкой деревне, но, к счастью, там нашелся старый ученый, проявивший по отношению ко мне редкие человеческие качества. Разве мог я подумать, замерзая в либенфельдской башне, что когда-нибудь очнусь от смертельного сна? Видит Бог, что, посылая Клементине прощальные слова, шедшие из глубины моего сердца, я не надеялся вновь ее увидеть. И вот я вновь встречусь с тобой, нежная и доверчивая Клементина. Ты лучшая из жен и, возможно, лучшая мать на свете! Но что я ей скажу? Однако вот же она! Она совсем не изменилась и осталась такой же, какой была в минуту

расставания! Клементина, приди в мои объятия, прижмись к моему сердцу! Да что вы все несете! Наполеон жив и мир не постарел на сорок шесть лет, потому что Клементина осталась такой, какой и была!

В этот момент в гостиной появилась невеста Леона Рено. Она вошла и застыла, ошеломленная приемом, оказанным ей полковником Фугасом.

Поскольку Клементина явно не спешила прийти в объятия к полковнику, Фугас решил действовать согласно завету Магомета. Он сам пошел к горе.

— О, Клементина, — сказал он, покрывая ее поцелуями, — милостивая судьба вернула мне тебя! Я вновь обрел подругу жизни и мать моего ребенка!

Девушка так растерялась, что и не думала сопротивляться. К счастью, Леон Рено вырвал ее из рук полковника и показал себя человеком решительным, готовым защищать свое достояние.

— Сударь! — воскликнул он, сжимая кулаки. — Вы сильно ошибаетесь, если полагаете, что знакомы с этой барышней. Она из нашего времени, а не из вашего. Она не ваша невеста. Она моя невеста. Она никогда не была

матерью вашего ребенка, и, я надеюсь, она станет матерью моих детей!

Но Фугас был тверд, как кремень. Он схватил своего противника за руку и раскрутил его, как волчок, а сам встал напротив девушки и спросил:

— Ты Клементина?

— Да, сударь.

— Тогда вы все будете свидетелями, что это моя Клементина!

Леон возобновил атаку и схватил полковника за воротник редингота, рискуя быть размазанным по стене.

— Хватит шутить, — сказал он. — Вы, надеюсь, не собираетесь присвоить себе всех Клементин на свете? Девушку зовут Клементина Самбукко. Она родилась на Мартинике, куда ваша нога не ступала, если верить тому, что вы тут наговорили. Ей восемнадцать лет…

— Той тоже было восемнадцать!

— И что? Другой Клементине сейчас шестьдесят четыре года, потому что восемнадцать ей было в 1813 году. Мадемуазель Самбукко родилась в почтенной и всем известной семье. Ее отец, господин Самбукко, был судьей, ее дед служил в военной администрации. Сами видите, что к вам она не имеет ни малейшего отношения, а значит, здравый смысл и вежливость, я уже не говорю о чувстве признательности, требуют, чтобы вы оставили ее в покое!

Он мстительно оттолкнул полковника, и тот полетел прямиком в объятия кресла.

Фугас стремительно вскочил, словно его подбросили сотни пружин. Но Клементине хватило одного жеста и улыбки, чтобы его остановить.

— Сударь, — сказала она самым ласковым голосом на свете, — не сердитесь на него. Он любит меня.

— И что с того, черт побери!

Тем не менее он успокоился, усадил девушку рядом с собой и со всем возможным вниманием осмотрел ее с ног до головы.

— Это точно она, — сказал он. — Моя память, глаза, сердце сразу узнали ее и убеждены, что это она! И однако уверения присутствующих, несовпадение лет и времени, одним словом, очевидные обстоятельства убеждают меня в том, что я ошибаюсь. Но может ли быть, чтобы две женщины были до такой степени похожи? Неужели мне изменили чувства? Неужели я обрел жизнь, чтобы потерять разум? Нет, я полностью отдаю себе отчет. Мои ясные и твердые суждения позволяют мне безошибочно ориентироваться в этом новом для меня запутанном мире. И только в том, что касается Клементины, мой разум дает сбой. Клементина, я подумал, что вновь увидел тебя, а это не ты! Но какое, черт побери, это имеет значение? Если судьба, вернувшая меня с того света, решила в связи с моим воскресением подарить мне портрет той, кого я любил, то это означает лишь одно: она хочет мало-помалу вернуть мне все блага жизни, которые я потерял. Через несколько дней я верну свои эполеты, завтра я увижу знамя 23-го линейного полка, ну а сегодня мне улыбнулось это обожаемое лицо, при виде которого когда-то впервые забилось мое сердце! О, драгоценный и живой образ ушедших дней, припадаю к твоим стопам! Будь моей женой!

Этот дьявол в человеческом обличье позволил себе соединить слово с жестом, в результате чего свидетели этой неожиданной сцены даже рты пооткрывали. Однако тетя Клементины, строгая мадемуазель Самбукко, сочла, что пришло время сказать свое веское слово. Она протянула к Фугасу свои крупные сухие руки, рывком вытащила его из кресла и невероятно скрипучим голосом сказала:

— Довольно, сударь. Пора прекратить ваши возмутительные шутки. Моя племянница не про вас. Я обещала отдать ее в жены и отдам. Знайте же, что послезавтра, девятнадцатого числа этого месяца, в десять часов утра она выйдет замуж за Леона Рено, вашего благодетеля!

— А я с этим не согласен! Вы слышите меня, тетя? Если она только попытается выйти замуж за этого парня…

— И что тогда будет?

— Я ее прокляну!

Леон не удержался от смеха. Проклятье двадцатичетырехлетнего полковника показалось ему скорее комичным, чем устрашающим. Зато Клементина побледнела, разрыдалась и неожиданно для всех упала на колени перед Фугасом.

— Сударь! — воскликнула она, целуя ему руки. — Не надо терзать бедную девушку, которую вы боготворите, которая любит вас и готова пожертвовать своим счастьем, если вы это потребуете! Во имя нежных чувств, которые я весь месяц питаю к вам, во имя моих слез, пролитых над вашим гробом, во имя того упорства, которое я проявила, настояв на возвращении вас к жизни, умоляю вас, простите нам все обрушившиеся на вас оскорбления. Если вы запретите, я не выйду замуж за Леона, я сделаю все, что захотите, я во всем буду слушаться вас, но только ради Бога, не проклинайте меня!

— Обними меня, — сказал Фугас. — Ты уступила, я тебя прощаю.

Светящаяся от радости Клементина поднялась со стула и подставила для поцелуя свой прекрасный лоб. Невозможно описать, как остолбенели все присутствующие и в особенности заинтересованные лица. Какая-то мумия, не успев воскреснуть, уже диктует свои законы, разрушает браки и навязывает всем свою волю! Маленькая симпатичная Клементина, такая разумная, такая послушная, так стремившаяся выйти замуж за Леона Рено, внезапно жертвует своими чувствами, а в сущности, пренебрегает своим долгом из-за каприза какого-то незваного нахала! Господин Нибор заявил, что это неслыханно. Что же касается Леона, то, если бы мать не удержала его, он начал бы биться головой о стену.

— Бедное дитя, — причитала госпожа Рено, — ну зачем ты привез это из Берлина?

— Это я виноват! — кричал господин Рено.

— Нет, — не соглашался доктор Марту, — это моя вина!

Члены парижской комиссии по-своему объяснили господину Роллону необычность происходящего:

— Очевидно, они оживили сумасшедшего. Не исключено, что в процессе оживления нарушилась работа нервной системы. Нельзя также исключать, что злоупотребление вином и алкогольными напитками во время первого приема пищи вызвало кровоизлияние в мозг. Какие любопытные результаты вскрытия были бы получены, если бы можно было немедленно вскрыть господина Фугаса!

— Даже не пытайтесь, господа, — отвечал им командир 23-го полка. — Возможно, вскрытие позволило бы понять причины помутнения рассудка у этого несчастного, но оно ничего не даст для понимания его воздействия на эту девушку. Что это было? Гипноз, магнетизм или что?

Пока друзья и родственники дружно плакали, спорили и вздыхали, пытаясь прийти в себя, благостно улыбавшийся Фугас вглядывался в глаза Клементины, которая в свою очередь с нежностью взирала на очаровавшего ее пришельца.

— С этим пора кончать! — воскликнула строгая Виржиния Самбукко. — Иди ко мне, Клементина!

Фугаса этот приказ сильно удивил.

— Разве она живет не у нас?

— Нет, сударь, она живет у меня!

— Ну тогда я провожу ее. Ангел, ты готова идти со мной?

— Да, да, сударь, с огромным удовольствием.

Леон заскрипел зубами.

— Просто восхитительно! Он перешел с ней на ты, а она считает, что так и надо!

Он поискал свою шляпу, намереваясь проводить хотя бы тетю, но так ее и не нашел. Фугас, у которого не было шляпы, бесцеремонно забрал ее. Несчастный влюбленный водрузил на голову фуражку и отправился вслед за Фугасом и Клементиной, влача за собой почтенную Виржинию, уцепившуюся за него своей острой, как скальпель, рукой.

По воле случая, повторявшегося почти каждый день, на пути Клементины возник кирасирский полковник. Девушка обратила на него внимание Фугаса.

— Это господин дю Марне, — сказала она. — Кафе, в котором он обычно сидит, находится в конце нашей улицы, а его квартира расположена рядом с парком. Он, как мне кажется, интересуется моей скромной персоной, но мне он никогда не нравился. Единственным мужчиной, заставившим биться мое сердце, был Леон Рено.

— А как же я? — спросил Фугас.

— О, вы это другое дело. Вас я уважаю и боюсь. Вы мне кажетесь добрым и почтенным родственником.

— Спасибо!

— Я говорю вам правду, насколько она мне доступна. Все это, как в тумане, но я, по правде говоря, и сама себя не понимаю.

— О, лазоревый цветок невинности, я в восторге от твоего милого смущения! Дай волю любви и подчинись ее указаниям.

— Я уже ничего не понимаю. Хотя это возможно… Вот мы и дома. Прощайте, сударь, поцелуйте меня!.. Спокой-

ной ночи, Леон, не надо ссориться с господином Фугасом. Я люблю его всей душой, и вас я люблю, но по-другому!

Тетя Виржиния не ответила на прощальные слова Фугаса. После того, как мужчины остались на улице одни, Леон, ни слова не говоря, решительно дошел до ближайшего фонаря, встал напротив полковника и сказал:

— Ну что ж, сударь, давайте объяснимся, пока мы здесь одни. Я не знаю, каким приворотным зельем или какими чарами вы околдовали мою невесту, но знайте, что я люблю и любим уже более четырех лет, и не отступлю ни перед чем. Она навеки моя и я буду защищать ее.

— Друг мой, — ответил Фугас, — ты можешь сколько угодно безнаказанно бросать мне вызов. Знай, руки мои связаны узами признательности. Никто и никогда не посмеет утверждать, что Пьер-Виктор Фугас проявил неблагодарность!

— А вы, значит, полагаете, что перерезать мне горло было бы большей неблагодарностью, чем увести у меня жену?

— О, мой благодетель! Постарайся понять и простить! Бог не допустит, чтобы я женился на Клементине вопреки твоей и ее воле. Я хочу, чтобы она стала моей с ее и твоего согласия. Вспомни: тебе она дорога четыре года, а мне почти полвека. Сам посуди, я тут совсем один, и лишь ее милое лицо способно меня утешить. Ты подарил мне жизнь, так почему же ты мешаешь мне быть счастливым? Или ты оживил меня, чтобы обречь на муки?.. Ты просто зверь! Забери же назад дарованную тобой жизнь, коли не желаешь, чтобы я посвятил ее обожаемой мной Клементине!

— Черт побери, вы просто великолепны! Похоже, из-за привычки одерживать победы над женским полом у вас помутился разум. На голове у вас моя шляпа, вы забрали ее и Бог с ней! Но выходит, что и свою невесту я должен вам уступить, потому что она немного похожа на вашу девушку из Нанси? Вам пора остановиться!

— Друг мой, как только ты купишь мне новую шляпу, я верну тебе твою, но не проси меня отказаться от Клементины. Почему ты решил, что она откажется от меня?

— Я в этом уверен!

— Она любит меня.

— Вы просто сошли с ума!

— Ты видел ее у моих ног.

— Это неважно. Это все от страха, от уважения, от суеверного чувства, да хоть от самого черта, но только не от любви!

— После шести месяцев брака все станет ясно.

— Но разве сами вы свободны? — воскликнул Леон. — Ведь где-то есть другая, настоящая Клементина, которая всем пожертвовала ради вас, и по отношению к ней существует долг чести! Разве полковник Фугас глух к голосу чести?

— Ты что, смеешься надо мной?.. Ты хочешь, чтобы я женился на шестидесятичетырехлетней женщине?

— Вы обязаны это сделать, если не ради нее, то ради собственного сына.

— Мой сын уже большой мальчик. Ему сорок шесть лет, и он не нуждается во мне.

— Он нуждается в вашем имени.

— Я усыновлю его.

— Закон этого не позволит! Вам еще нет пятидесяти лет, а он должен быть не меньше, чем на пятнадцать лет младше вас.

— Ну что ж, я признаю его, женившись на Клементине.

— Как, интересно, она признает его сыном, если он больше чем в два раза старше ее?

— Но тогда и я не смогу его признать и уже поэтому мне нет надобности жениться на старухе! И вообще, что мы все твердим о сыне, который, возможно, уже мертв?.. Господи, что я говорю!.. Наверное, он еще жив… Я люблю, и я любим, это ясно, как божий день, а ты на нашей свадьбе будешь другом жениха!

— Придется подождать! Мадемуазель Самбукко несовершеннолетняя, а ее попечителем является мой отец.

— Твой отец благородный человек. Он не унизит себя отказом выдать ее замуж.

— Но он не может не поинтересоваться положением, рангом и состоянием, которые вы предложите его подопечной.

— Мое положение — полковник. Мой ранг — полковник. Мое состояние — жалованье полковника. И не забывай о данцигских миллионах! Как бы мне самому не забыть… Вот мы и дома. Дай мне завещание этого старичка, на котором был сиреневый парик. А еще дай мне книги по истории, все книги, в которых говорится о Наполеоне.

Молодой Рено печально выполнил указание хозяина, которого он сам себе отыскал. Он отвел Фугаса в просторную комнату, выдал ему завещание Мейзера, предоставил в его распоряжение всю библиотеку и пожелал своему смертельному врагу доброй ночи. Полковник насильно обнял его и сказал: «Я никогда не забуду, что это ты подарил мне жизнь и Клементину. До завтра, благородное дитя моей родины. До завтра!»

Леон спустился на первый этаж, прошел через столовую, в которой Готон протирала стаканы и столовое серебро, и отправился к родителям, ожидавшим его в гостиной. Гости давно разошлись, свечи были погашены. Лишь одинокая лампа освещала пустое пространство. Два мандарина неподвижно сидели в своем темном углу на этажерке и, казалось, размышляли о непостоянстве фортуны.

— Ну как там? — спросила госпожа Рено.

— Он в своей комнате и окончательно сошел с ума. Впрочем, у меня есть идея.

— И то хорошо! — сказал отец. — А вот мы уже ни на что не способны. Мы совсем отупели от душевной боли. Теперь главное — не ссориться с ним. Эти солдаты империи были страшные забияки.

— Я его совсем не боюсь. Просто я переживаю по поводу Клементины. Как нежно и покорно она слушается этого проклятого болтуна!

— Сердце женщины — это неразрешимая загадка. Так что ты собираешься делать?

Леон стал подробно излагать свой план, который пришел ему в голову еще на улице, пока он разговаривал с Фугасом.

— Самое главное, — сказал он, — это освободить Клементину от его влияния. Если завтра он уедет, тогда вновь восторжествует разум, и послезавтра мы поженимся. Это главное, а с остальным я сам разберусь.

— Но как мы отделаемся от этого психа?

— Есть только один, причем верный, способ: мы должны воспользоваться терзающей его страстью. Такие люди могут вдолбить себе в голову, что они влюблены, но в глубине души они любят один только порох. Мысли Фугаса следует направить в русло военных идей. В этом смысле завтрак у командира 23-го полка будет очень кстати. Сегодня я успел ему сказать, что в первую очередь он должен потребовать, чтобы ему вернули звание и эполеты, и он заглотил этот крючок. Следовательно, он поедет в Париж. Там он, возможно, встретит знакомых ему старых вояк и в любом случае захочет вернуться на военную службу. В результате он будет занят по горло и забудет о Клементине, которую я спрячу в надежном месте. Наше дело — обеспечить его необходимыми средствами, но денежные траты ничего не значат в сравнении со спасенным семейным счастьем.

Госпожа Рено, любившая, чтобы во всем был порядок, отнеслась к благородству сына с легким неудовольствием.

— Этот полковник — неблагодарный тип, — сказала она. — Мы и так много сделали, вернув его к жизни. Теперь пусть он сам выпутывается!

— Нет, — возразил отец. — Мы не можем отпустить его голым и босым. Благодеяние обязывает.

Обсуждение продолжалось больше двух часов и было прервано ужасающим грохотом. Можно было подумать, что рушится дом.

— Опять он! — воскликнул Леон. — Похоже, у него приступ бешенства!

Он пулей взлетел наверх. Родители бежали за ним. На полу у самой двери стоял подсвечник с горевшей свечой. Леон поднял его и толкнул приоткрытую дверь.

Скажем прямо: охватившие его надежда и радость пересилили опасливое чувство. Ему уже казалось, что он избавился от полковника. Но открывшееся зрелище резко изменило ход его мыслей, и наш безутешный жених расхохотался истерическим смехом. Взбегая на второй этаж, он явственно слышал звуки ударов и пощечин. Но в комнате перед взором пораженного Леона предстало нечто бесформенное, которое каталось по паркету в пылу безнадежной борьбы. Ничего больше с первого взгляда разглядеть не удалось. Но вскоре в тусклом свете свечи стал виден Фугас. Полковник боролся с Готон, словно Иаков с ангелом. Леон сконфузился и сбежал в свою спальню.

Оказалось, что полковник заснул, уронив голову на историю Наполеона, и даже не успел потушить свечу. И вот Готон, покончив с делами, заметила, что из-под двери пробивается луч света. Тут она вспомнила о бедном Батисте, который, возможно, все еще маялся в чистилище из-за того, что когда-то упал с крыши. В надежде, что Фугас мог бы рассказать ей о бывшем возлюбленном, она

несколько раз постучала в дверь, сначала потихоньку, а затем гораздо сильнее. Полковник не отзывался, свеча продолжала гореть, и служанка решила, что тут что-то не так. От огня могла вспыхнуть занавеска, и тогда загорелся бы весь дом. Она поставила подсвечник на пол, открыла дверь и на цыпочках пошла тушить свечу. Но то ли перед глазами спящего мелькнула подозрительная тень, то ли под ногой толстой, как колода, Готон скрипнул паркет, только Фугас спросонья услышал шуршанье ее платья, вспомнил какое-то похождение из тех, что оживляли гарнизонную жизнь при Первой империи, и стал тянуть руки, призывая к себе Клементину. Готон, которую схватили за корсаж, отвесила ему в ответ такую неженскую оплеуху, что полковник решил, что на него напал мужчина. Обмен ударами кончился тем, что противники в обнимку покатились по паркету.

В итоге стыдиться пришлось господину Фугасу. Страшно напуганная Готон ушла спать, а семейство Рено, урезонив полковника, добилось от него почти всего, что хотело. Он пообещал на следующий день уехать, согласился взять в долг предложенную сумму денег и поклялся не возвращаться до тех пор, пока не получит наследство по данцигскому завещанию.

— И вот тогда, — заявил он, — я женюсь на Клементине.

Спорить с ним по этому поводу было бесполезно. Это стало его навязчивой идеей.

Хозяева дома после трех бессонных ночей спали без задних ног. Спали Фугас и Готон, постанывая во сне от полученных ударов. Последним заснул Селестен, предварительно допив остатки из всех рюмок и бокалов.

Рано утром господин Роллон пришел справиться о состоянии Фугаса. Он подозревал, что полковнику не по себе после вчерашних выходок, и он вряд ли захочет принять участие в завтраке. Но не тут-то было! Вчерашний

безумец был тише воды, ниже травы. Вел он себя образцово и был свеж, как розовый бутон. Фугас успел завладеть бритвой Леона и брился, насвистывая ариетту Николо. С хозяевами он был очень мил, а Готон пообещал озолотить, но после получения наследства Мейзера.

Не успели они уйти на завтрак, как Леон сорвался с места и помчался к своей невесте.

— Все налаживается, — сказал он. — Похоже, к полковнику вернулся рассудок. Он обещал прямо сегодня уехать в Париж. Значит, завтра мы можем пожениться.

Мадемуазель Виржиния Самбукко горячо одобрила план Леона. Она мечтала немедленно приступить к его осуществлению, причем не столько из-за того, что устала от приготовлений к свадьбе, но, главным образом, по той причине, что об отложенном бракосочетании уже твердил весь город. Пригласительные билеты давно лежали на почте, мэр города был наготове, да и с приходом было договорено, что венчание состоится в церкви Пресвятой Богородицы. Отменить все это из-за каприза какого-то сумасшедшего выходца с того света значило бы наплевать на обычай, здравый смысл и на само небо.

Что же касается Клементины, то она, услышав предложение Леона, горько расплакалась. Она утверждала, что не будет счастлива, если не выйдет замуж за Леона, но заявила, что лучше умрет, чем пойдет под венец без разрешения господина Фугаса. Девушка говорила, что, если надо, то она готова умолять на коленях и таким образом добиться его согласия.

— А если он откажет? Вероятнее всего, так и будет.

— Я буду умолять его до тех пор, пока он не согласится.

Кончилось тем, что все, включая тетю Виржинию, Леона, господина и госпожу Рено, господина Марту, господина Бониве и всех друзей обоих домов, собрались и стали убеждать ее, что она сошла с ума. В итоге она смирилась, но в тот самый миг, когда она поддалась на их увещевания, открылась дверь, в гостиную влетел господин Одре и объявил:

— Слышали новость? Полковник Фугас завтра дерется на дуэли с господином дю Марне!

Услышав это, девушка как подкошенная упала на руки Леона Рено.

— Это Бог меня наказывает! — воскликнула она. — Он сразу наказал меня за мою нечестивость. Вы и теперь будете требовать, чтобы я подчинилась вашей воле? Меня поведут к алтарю без его согласия именно в тот момент, когда он будет рисковать жизнью!

Клементина выглядела так жалко, что никто не решился и дальше настаивать на немедленном бракосочетании. И только Леон искренне пожелал, чтобы в завтрашней схватке победил кирасирский полковник. Он, конечно, был не прав, но покажите мне хоть одного влюбленного мужчину, который отважится бросить в него камень!

Вот как сложился тот день нашего славного Фугаса.

В десять часов утра два самых молодых капитана 23-го полка пришли за ним, чтобы с почетом препроводить в дом командира полка. Господин Роллон проживал в небольшом дворце, выстроенном в имперском стиле. На въездных воротах дворца сохранилась мраморная табличка с надписью: Министерство финансов. Это было напоминание о славных временах, когда двор Наполеона вслед за хозяином переехал в Фонтенбло.

Полковник Роллон вместе со своими офицерами — подполковником, очень толстым майором, тремя командирами батальонов, старшим врачом и еще десятком офицеров — стоял на свежем воздухе в ожидании прибытия прославленного выходца с того света. В центре двора установили знамя полка, а рядом выставили почетный караул в составе знаменосца и унтер-офицеров, специально ото-

бранных для такого торжественного случая. На входе в сад разместили полковой оркестр. За украшение двора отвечали полковые оружейники. Они в живописном порядке расставили во дворе восемь сложенных из ружей пирамид, а у стен и решеток красиво разместили козлы все с теми же ружьями. В ожидании почетного гостя застыла рота гренадеров, державших оружие в положении «у ноги».

Появился Фугас и оркестр тут же грянул «Отправляясь в Сирию». Гренадеры взяли на караул. Приветственно загремели барабаны. Унтер-офицеры и солдаты рявкнули: «Да здравствует полковник Фугас!», а офицеры нестройной толпой двинулись к старейшине родного полка. Такой торжественный прием не был предусмотрен уставом, но без него никак нельзя было обойтись. Ведь должны же были бравые солдаты ощутить всю значимость встречи со своим прародителем и припасть к неиссякаемому источнику воинской доблести и славы!

Наш герой пожал руки полковника и всех офицеров, причем проделал это с таким чувством, как будто встретил старых боевых товарищей. Он сердечно поприветствовал унтер-офицеров и солдат, затем подошел к знамени, опустился на одно колено, с гордым видом поднялся, повернулся к собравшимся и произнес речь такого содержания:

— Друзья, сегодня под сенью знамени полка солдат, который сорок шесть лет пребывал в изгнании, вновь обрел свою семью. Честь тебе, боевое знамя! Ты символ родины, свидетель наших побед и наша опора в тяжелые времена. Твой лучезарный орел однажды простер свои крылья над поверженной дрожащей Европой. Твой раненый орел упорно сопротивлялся превратностям судьбы и наводил ужас на захватчиков. Слава тебе, знамя победы! В тебе мы черпаем силы, и только ты спасало нас от уныния. Я собственными глазами видел, как славно ты реяло в минуты

смертельной опасности, о, гордое знамя моей страны! Люди падали вокруг тебя, как срезанные серпом колосья, и только ты перед лицом врага оставалось несгибаемым и прекрасным. Ядра и пули оставили на тебе свой след, но ты никогда не доставалось врагу. Будущее украсит тебя новыми победными лаврами. С тобой мы покорим новые королевства и никогда уже их не отдадим! Великая эпоха непременно вернется. Услышь голос старого воина, который вышел из могилы, чтобы сказать тебе: «Вперед!» Я клянусь памятью того, кто вел нас в бой при Ваграме! Пока реет над нами славное знамя 23-го полка, мы знаем: Францию ждет великое будущее!

Эта яркая, боевая и патриотическая речь зажгла сердца всех присутствующих. Фугасу аплодировали, его поздравляли, обнимали и даже хотели отнести на руках в помещение, где были накрыты столы.

Он сел за стол напротив господина Роллона, словно именно он был в тот день дежурным по полку, хорошо поел, пообщался с офицерами и славно выпил. Вам, читатель, наверняка встречались люди, которые пьянеют без единой капли вина. Так вот, Фугас был не из таких. Чтобы опьянеть, ему требовалось не меньше трех бутылок. Кстати, частенько он выпивал гораздо больше и никогда не падал под стол.

За десертом стали произносить особенно бодрые и сердечные тосты. Хотелось бы, конечно, здесь же их и процитировать, но, боюсь, они заняли бы слишком много места, и к тому же самые трогательные из них не отличались вольтеровской ясностью.

Из-за стола встали в два часа дня и всей толпой двинулись в излюбленное военными кафе, где офицеры 23-го полка устроили пунш для двух полковников. А заодно, из чувства боевого братства, они пригласили офицеров кирасирского полка.

— Слава тебе, знамя победы!

Фугас славно напился. Полагаю, что в одиночку он выпил больше, чем мог бы осилить батальон швейцарской гвардии. Мало что видя вокруг себя, он пожимал руки направо и налево, но сквозь пелену, застлавшую его разум, сумел разглядеть лицо господина дю Марне, отчего неприятно скривился. В среде офицеров, в особенности принадлежащих к разным родам войск, действуют чрезвычайно и даже чрезмерно строгие правила вежливости и этикета. Офицеры вообще излишне самолюбивы и обидчивы. Господин дю Марне был человеком светским, и он сразу понял по выражению лица Фугаса, что тот был расположен отнюдь не дружески.

Тем временем принесли пунш, его зажгли, подождали, пока он погаснет, и большими ложками стали наливать в шесть десятков стаканов. Фугас чокался со всеми за исключением господина дю Марне. Говорили много, шумно и обо всем, и случайно затронули вопрос значимости тех или иных родов войск. Один майор кирасирского полка спросил у Фугаса, был ли он свидетелем великолепной атаки генерала Бордезуля, в результате которой австрийцев отбросили в долину Плауэн. Фугас был лично знаком с генералом Бордезулем и своими глазами видел великолепный маневр тяжелой кавалерии, благодаря которому была одержана победа под Дрезденом. Но он решил позлить господина дю Марне и прикинулся безразличным и неосведомленным.

— В мое время, — сказал он, — кавалерия вступала в дело главным образом в самом конце битв. Ее выдвигали, когда требовалось собрать противника в одном месте после того, как его рассеяли по всей округе.

Это заявление встретило громкие возражения, и, чтобы восстановить справедливость, было названо славное имя Мюрата.

— Конечно, конечно, — сказал он, покачав головой, — Мюрат был прекрасным генералом и хорошим специалистом в своей узкой области. Все, что от него требовалось, он делал очень хорошо. Но если у кавалерии был Мюрат, то у пехоты был сам Наполеон.

Господин дю Марне рассудительно заметил, что, если по какой-то причине надо будет связать имя Наполеона с определенным родом войск, то это, разумеется, будет артиллерия.

— И я так думаю, сударь, — ответил Фугас. — Главными на поле боя являются артиллерия и пехота. Артиллерия бьет издалека, пехота — с короткой дистанции… а кавалерия в стороне.

— Прошу прощения, — не унимался господин дю Марне, — вы хотите сказать на флангах. Это разные вещи.

— В стороне, на флангах… мне наплевать! Если бы я был верховным главнокомандующим, я поставил бы кавалерию сбоку.

Несколько кавалерийских офицеров горячо ввязались в дискуссию. Господин дю Марне остановил их порыв, дав понять, что он лично ответит Фугасу.

— А почему, позвольте узнать, вы поставили бы кавалерию сбоку?

— Потому что кавалерист — это только наполовину солдат.

— Наполовину?

— Да, сударь, и доказательством тому служит тот факт, что государству приходится выкладывать от четырехсот до пятисот франков за коня, чтобы в целом получился один настоящий солдат. А если коня подстрелят или он получит удар штыком, то кавалерист будет уже ни на что не годен. Вам случалось видеть пешего кавалериста? Веселенькое зрелище, скажу я вам!

— Я все дни напролет провожу на ногах и не нахожу в этом ничего смешного!

— Я слишком хорошо воспитан, чтобы вам возражать.

— А я, сударь, слишком справедлив, чтобы отвечать парадоксом на парадокс. Как вы отнесетесь к моей логике, если я скажу следующее (идея, кстати, не моя, я обнаружил ее в одной книге): «Я уважаю пехоту, но пехотинец — это солдат наполовину, это инвалид, лишенный важного дополнения, столь необходимого воину, название которому — конь!» Я восхищаюсь отвагой пехотинца, я признаю, что он весьма полезен в бою, но ведь у этого бедолаги в наличии лишь две ноги, тогда как у нас их целых четыре! Вы полагаете, что пеший кавалерист смешон, но разве так уж блестяще выглядит пехотинец, когда его сажают на коня? Мне приходилось видеть прекрасных пехотных капитанов, которых при назначении их командирами батальонов крепко обнимал военный министр. Так вот, они чесали в затылке и говорили: «Недостаточно получить новую должность, хорошо бы еще получить коня!»

Эта старая шутка ненадолго рассмешила слушателей. Все хохотали, однако Фугаса уже понесло.

— В мое время, — сказал он, — пехотинцу хватало двадцати четырех часов, чтобы стать кавалеристом. Если кто-то хочет потягаться со мной в кавалерийской схватке на саблях, то тому я показал бы, что собой представляет пехота.

— Сударь, — холодно ответил господин дю Марне, — я надеюсь, что такой случай вам представится в ходе боевых действий. Именно на поле боя настоящий солдат демонстрирует свой талант и свою отвагу. Мы все, и пехотинцы, и кавалеристы, принадлежим Франции. Я пью за Францию, сударь, и надеюсь, вы не откажитесь чокнуться со мной. За Францию!

Клянусь, это были прекрасные слова! Звон стаканов подтвердил правоту господина дю Марне. Даже Фугас подошел к своему оппоненту и от чистого сердца чокнулся с ним. Однако на ухо он, сильно грассируя, сказал ему:

— Я надеюсь, вы не откажете мне в поединке на саблях, который я имею честь вам предложить?

— Как вам будет угодно, — ответил полковник кирасиров.

Выходец с того света был пьян, как никогда. Он выдернул из толпы двух подвернувшихся ему под руку офицеров и объявил, что считает себя оскорбленным господином дю Марне, что вызов был принят, и что теперь все, как и положено, должно идти своим чередом.

— К тому же, — конфиденциально сообщил он им, — в это дело оказалась замешана женщина. Вот мои условия, которые соответствуют кодексу чести пехоты, армии и Франции: драться мы будем по-настоящему, верхом, причем на жеребцах и голые по пояс. Что касается оружия, то я выбираю кавалерийскую саблю. Деремся до первой крови! Я хочу проучить наглеца, но не собираюсь лишать Францию солдата.

Секунданты господина дю Марне сочли эти условия абсурдными. Тем не менее их приняли. По законам воинской чести, солдат не должен уклоняться ни от каких опасностей, даже если они абсурдные.

Во второй половине дня Фугас довел до отчаяния несчастное семейство Рено. Гордый своей властью над Клементиной, он поклялся, что женится на ней, как только восстановит воинское звание, положение и состояние, и дошел до того, что запретил ей предпринимать какие-либо самостоятельные действия. В довершение всего он резко прервал отношения с Леоном и его родителями, отказался от их услуг и, грубо разругавшись, покинул их

дом. Напоследок Леон заявил ему, что не уступит жену даже ценой собственной жизни. Полковник пожал плечами, развернулся и ушел, забыв, что уходит в одежде отца и шляпе сына. Он занял пятьсот франков у господина Роллона, снял комнату в гостинице «Голубое колесо», лег спать, не поужинав, и проспал до самого прихода секундантов.

Он прекрасно помнил все, что случилось накануне. Винные пары и остатки сна улетучились, как только он открыл глаза. Встав с кровати, Фугас окунул голову и руки в ушат с холодной водой и сказал:

— Утренний туалет завершен. Да здравствует император! Выходи строиться!

В качестве места для поединка было выбрано полковое учебное поле. Это была песчаная равнина, глубоко вклинившаяся в лес и расположенная довольно далеко от города. Туда по собственной инициативе съехались все офицеры гарнизона, и кроме того, тайком прибежали и расселись на деревьях несколько солдат. Даже жандармерия почтила своим присутствием этот небольшой семейный праздник. Такой героический турнир в глазах собравшихся символизировал не только вечный спор между пехотой и кавалерией. Все было гораздо серьезнее. В лобовой схватке должны были показать себя новая и старая армия, и это полностью отвечало ожиданиям публики. Никому и в голову не пришло бы освистывать участников представления, и каждый мечтал лишь об одном: насладиться небывалым зрелищем.

Ровно в девять часов соперники, секунданты и арбитр прошли за заграждение. Голый по пояс Фугас был красив, как молодой бог. Его стройное мускулистое тело, гордый взгляд и мужская грация вызвали шквал аплодисментов. Он поднимал на дыбы своего английского жеребца и приветствовал публику боевым эспадроном.

Светловолосый, мощный и весьма волосатый господин дю Марне был больше похож на индейского Бахуса, чем на Ахилла. По его лицу было видно, что все происходящее ему крайне неприятно, а сам поединок «в натуральном виде» на глазах его же офицеров казался ему бессмысленным и смешным. Конь кирасира, выбравшего для поединка першерона-полукровку, был горяч и могуч.

Секунданты Фугаса довольно плохо держались в седле и больше обращали внимание на свои стремена, чем на действия дуэлянтов. Господин дю Марне в качестве секундантов выбрал лучших в полку наездников — командира эскадрона и опытного боевого капитана. Судил поединок полковник Роллон, который сам был прекрасным наездником.

Как только прозвучал сигнал, Фугас бросился на противника, выставив вперед острие сабли и приняв первую фехтовальную позицию, словно кавалерист, атакующий выстроившуюся в каре пехоту. Когда до соперника оставалось примерно три конских корпуса, он остановился и, словно раззадоривающий себя араб, стал описывать круги вокруг кирасира. Господин дю Марне был вынужден крутиться на месте, пытаясь обороняться от наскоков Фугаса. Но неожиданно он пришпорил коня, вырвался из круга, проскакал по полю и сделал вид, что собирается совершить тот же маневр вокруг Фугаса. Однако пришелец с того света не стоял на месте. Он пустил коня галопом и помчался по краю поля, преследуемый господином дю Марне. Кирасир был тяжелее, а его конь уступал в скорости, из-за чего дистанция между ними постоянно увеличивалась. Он не утерпел и крикнул Фугасу:

— Эй, сударь, надо было предупредить, что у нас будет гонка, а не поединок! Я взял бы не эспадрон, а хлыст!

Но взбешенный Фугас уже летел на него, крича во все горло:

— Погоди, пока что ты видел кавалериста, а теперь будешь иметь дело с солдатом!

После этих слов он нанес такой яростный удар острием, что проткнул бы кирасира, как баранку в серсо, если бы тот своевременно не отбил этот выпад. В ответ господин дю Марне провел изящную комбинацию из четырех ударов, которыми вполне мог бы разрубить неуязвимого Фугаса на части. Но пришелец с того света продемонстрировал обезьянью ловкость. Он кубарем скатился на землю и в одно мгновенье вновь вскочил в седло.

— Примите мои комплименты, — сказал господин дю Марне, — даже в цирке так не умеют!

— На войне тоже, — ответил Фугас. — Ах, негодяй, ты смеешься над старой армией? Получи! Не попал! Спасибо, что ответил, но это еще не все! От такого я не умру! Получай, получай, получай! Так ты утверждаешь, что пехотинец — это солдат наполовину! Сейчас мы тебя самого уполовиним! Вот тебе! Отбил! И он еще надеется прогуляться под окнами Клементины! Получи! Вот тебе за Клементину и вот тебе за пехоту! А такое сможешь отразить? А вот тебе еще! Так ты все отбиваешь, разрази тебя гром! Победа! Ах, сударь, у вас кровь хлещет! Что я наделал! К черту эспадрон, коня и все на свете! Доктор, доктор, быстрее! Сударь, позвольте я вас понесу! Какое же я животное! Ведь все солдаты братья! Дружище, прости меня! Я отдам всю свою кровь за каждую каплю твоей крови. Эх ты, жалкий Фугас, ты не можешь справиться с собственным зверством! Эй, эскулапы, признайтесь, что его жизнь вне опасности! Иначе я не переживу. Ведь он настоящий храбрый солдат!

Господин дю Марне пропустил великолепный рубящий удар, который пришелся по руке и левому боку, вследствие чего кровь лилась из него потоком. У хирурга имелись при себе кровоостанавливающие средства, и он

в спешке пытался остановить кровотечение. Рана была длинная, но не очень глубокая и за несколько дней вполне могла затянуться. Фугас на руках отнес противника до коляски, но этим дело не кончилось. Он требовал, чтобы ему дали возможность проводить господина дю Марне до дома и замучил раненого покаяниями и клятвами в вечной дружбе. Дома он уложил его в постель, обнял, омыл слезами и не уходил, пока не услышал здоровый храп уснувшего кирасира.

Тем временем наступил вечер. Фугас отправился на ужин в свою гостиницу, пригласив с собой обоих секундантов и арбитра. Он устроил им великолепный прием и точно так же, как и накануне, напился.

На следующий день он нанес визит господину дю Марне, после чего написал письмо Клементине.

«Свет моих очей, — писал он. — Я покидаю этот город, который стал свидетелем моей прискорбной отваги и хранителем обретенной любви. Мой путь лежит в столицу, к подножию трона. Именно туда направлю я свои стопы. Если наследник бога сражений не глух к голосу крови, текущей в моих жилах, он вернет мне итагу и эполеты, а я сложу их к твоим ногам. Будь мне верна, жди и надейся. Пусть эти строки станут для тебя талисманом, оберегающим от опасностей, которые угрожают твоей независимости. О, моя Клементина! Храни себя для твоего

Виктора Фугаса».

Клементина ничего не ответила, но в тот момент, когда Фугас садился в вагон, к нему явился посыльный. Он быстро вручил полковнику красивый бумажник с блокнотом из красной кожи и немедленно сбежал. В портмоне новенького солидного бумажника лежали тысяча двести франков банковскими билетами. Эти деньги девушка копила всю свою жизнь. Фугас даже высказаться не успел по этому деликатному поводу. Его втолкнули в вагон, локомотив дал свисток, и поезд тронулся.

Полковник устроился в купе и стал перебирать в памяти события последней недели. Он вспомнил, как его арестовали на льду Вислы и приговорили к смерти, как он лежал в крепости Либенфельда, а затем вдруг проснулся в Фонтенбло и узнал о вторжении во Францию в 1814 году, о возвращении императора с острова Эльба, о Ста днях, смерти императора и короля Римского, реставрации бонапартизма в 1852 году, он вспомнил, как встретил девушку, невероятно похожую на Клементину Пишон, вспомнил знамя 23-го полка, дуэль с кирасирским полковником. По его собственным ощущениям, все эти события уместились в какие-нибудь четыре дня. Более того, ночь с 11 ноября 1813 года на 17 августа 1859 года показалась ему не такой длинной, как все остальные ночи в его жизни. Только в эту ночь он ни разу не проснулся и не видел снов.

Не будь Фугас таким деятельным и горячим, он давно впал бы в уныние, а то и в меланхолию. И это понятно. Человек, проспавший сорок шесть лет, неизбежно чувствует себя чужим в своей собственной стране, потому что, проснувшись, он узнает, что на всем белом свете не осталось ни одного знакомого ему лица! Добавьте к этому множество новых привычек и изобретений, самостоятельно разобраться в которых подчас невозможно. Чтобы понять непривычный уклад жизни, такому человеку, как правило, нужен поводырь, а это лишний раз говорит о том, что в новом мире он чужак. Но Фугас был не из тех, кто теряется в незнакомой обстановке. Не успел он открыть глаза, как сразу, следуя наставлению Горация, ринулся в гущу событий. Он сам придумал себе друзей, врагов, любимую женщину и соперника. Фонтенбло, в котором он во второй раз родился, стал для него на время центром вселенной. Здесь его любили и ненавидели, здесь его опасались и им восхищались и наконец именно здесь он стал знаменитостью. Во всей префектуре одно лишь упоминание его имени вызывало у людей бурю эмоций. Но крепче всего с новым временем его примирили возродившиеся узы, связывающие солдата с большой армейской семьей. Везде, где развевается французский флаг, солдат, будь он молодым или старым, чувствует себя, как дома. Знамя подобно набату, зовущему на защиту родины. Оно так же дорого и свято, как колокол в родной деревне, как родной язык и национальная принадлежность, как глубинные основы жизни нации и государства. Если уцелело знамя, то, значит, с годами в стране, по существу, мало, что изменилось. Люди, конечно, умирают, но на их место приходят точно такие же люди, которые мыслят, говорят и действуют так же, как их предшественники. От предыдущих поколений новые люди наследуют не только военную форму. Они помнят о добытой предками воинской славе и чтят традиции, отпускают все те же шуточки и даже говорят все с той же интонацией. Отсюда и вне-

запно зародившаяся дружба Фугаса с новым командиром 23-го полка, пришедшая на смену естественной ревности, а также неожиданная симпатия к господину дю Марне, возникшая при виде его кровоточащей раны. Солдатские ссоры, как и семейные размолвки, не наносят ущерба родственным связям.

Как только Фугас понял, что он не одинок в этом мире, его сразу стали радовать все приметы новой цивилизации. Скорость поезда буквально одурманила его. Ощутив силу пара, он пришел в совершеннейший восторг. Вникать в теорию вопроса ему не хотелось, но результат его вдохновил.

«Имея тысячу таких машин, две тысячи орудий с нарезными стволами и двести тысяч храбрецов вроде меня, Наполеон покорил бы весь мир за шесть недель. Почему же сидящий на троне молодой человек не использует все то, что у него есть под руками? Может быть, это не приходит ему в голову? Ладно, поглядим. Если окажется, что человек он способный, тогда я подкину ему эту идею. Глядишь, он и назначит меня военным министром, а там — марш, марш вперед!»

Когда же ему рассказали, что территория страны покрыта сетью железных дорог и объяснили назначение стоявших вдоль дороги столбов, его мысль заработала с новой силой.

«Вот это да! — подумал он. — Нам бы таких офицеров связи, быстрых и неболтливых. Дайте все это начальнику штаба такого класса, как Бертье⁷², и вся вселенная по первому приказу будет у нас в кармане!»

Когда до Мелена оставалось порядка трех километров, его размышления были прерваны звуками разговора,

который велся на иностранном языке. Он навострил уши и тут же подскочил, словно человек, усевшийся на колючку. Какой кошмар! Здесь были англичане! В купе появилось одно из тех чудовищ, которые ради сохранения хлопковой монополии убили Наполеона на острове Святой Елены! Вместе с этим монстром была довольно милая женщина и два чудесных ребенка.

— Кондуктор, стой! — крикнул Фугас, высунувшись на полкорпуса из купе.

— Сударь, — обратился к нему англичанин на прекрасном французском языке, — я советую вам потерпеть до следующей остановки. Все равно кондуктор вас не слышит, а вы рискуете свалиться на пути. Если вам требуется помощь, то у меня имеется бутылка водки и дорожная аптечка.

— Нет, сударь, — надменно ответствовал Фугас. — Мне ничего не требуется, и я лучше умру, чем хоть что-то приму от англичанина! Я зову кондуктора лишь потому, что желаю пересесть в другое купе и избавить себя от соседства с врагом императора!

— Уверяю вас, сударь, — отозвался англичанин, — я вовсе не враг императора. Я имел честь получить у него аудиенцию, когда он проживал в Лондоне. Он даже соизволил провести несколько дней в моем маленьком замке в Ланкашире.

— Тем лучше для вас, если этот молодой человек столь добр, что способен забыть все зло, причиненное его семье. Но Фугас никогда не простит преступления, совершенные против его страны!

Тем временем поезд прибыл в Мелен. Фугас открыл дверь и бросился в другое купе. В нем находились два молодых человека, в физиономиях которых не было ничего английского. Судя по их французскому произношению, оба были выходцами из Турени. У каждого на мизинце

Он навострил уши

сверкал перстень с родовым гербом, из чего следовало, что они принадлежат к дворянскому сословию. Фугас, как истинный плебей, не жаловал дворян, но, покинув купе, захваченное детьми Альбиона, он был счастлив встретить настоящих французов.

— Друзья, — сказал он, дружески улыбнувшись обоим, — все мы дети одной родины-матери. Приветствую вас. Ваш вид придает мне силы!

Молодые люди удивленно выпучили глаза, небрежно поклонились и, словно отгородившись от Фугаса и его комплиментов невидимой завесой, продолжили приватный разговор на интересующую их тему.

— Так значит, дорогой Астоф, — промолвил один из них, — в Фрошдорфе¹ ты видел короля?

— Да, любезный Америк. Он очень милостиво принял меня. «Виконт, — сказал он мне, — вы принадлежите к роду, известному своей преданностью монархии. В тот день, когда по воле божьей нам вернут трон наших предков, мы обязательно вспомним о вас. Передайте отважным дворянам Турени, чтобы они молились за нас, а мы не забудем их в наших молитвах».

— Агенты Питта и Кобурга⁷³, — сквозь зубы пробормотал Фугас. — Эти молодчики состоят в заговоре с армией Конде! Спокойно, Фугас!

Он сжал кулаки и напряг слух.

— Вы говорили с ним о политике?

— Так, между делом. Между нами говоря, мне кажется, он не придает ей значения. Он ждет, когда начнутся события.

— Ждать осталось недолго.

— Кто знает?

— То есть как, кто знает? Империя не продержится и шести месяцев. Так сказал монсеньер Монтеро, когда в прошлый понедельник был в гостях у моей тетушки канониссы.

— Я думаю, они продержатся год. Итальянская кампания укрепила их позиции среди простолюдинов. Я бы не побоялся сказать об этом королю.

— Черт побери, господа, это уже слишком, — прервал их разговор Фугас. — Неужели французы позволяют себе говорить такое о французском государстве? Возвращайтесь к своему хозяину и скажите ему, что империя вечна, потому что она стоит на незыблемой основе народной воли и скреплена кровью героев. А если король спросит, кто это сказал, скажите ему: «Это сказал полковник Фугас, которому при Ваграме император своей рукой прикрепил на грудь награду!»

Молодые люди переглянулись, обменялись улыбками, и виконт сказал маркизу:

— What is that?

— A madman.

— No, dear, a mad dog.

— Nothing else⁷⁴.

— Отлично, господа, — воскликнул полковник. — Теперь вы заговорили по-английски. Туда вам и дорога!

На следующей станции он вновь сменил купе и оказался в компании молодых художников. Он назвал их учениками Зевксиса¹ и спросил, что сейчас говорят о Жераре⁷⁵, Гро⁷⁶ и Давиде⁷⁷. Эти господа сочли его шутку весьма оригинальной и посоветовали пойти посмотреть, как играет Тальма⁷⁸ в новой комедии Арно⁷⁹.

Оборонительные сооружения Парижа поразили Фугаса и одновременно шокировали.

— Мне это не нравится, — сказал он соседям по купе. — Оборона Парижа зиждется на отваге простого народа. Окружить Париж бастионами — это все равно, что признать возможность завоевания Франции.

Поезд прибыл на вокзал Мазас⁸⁰. Полковник вышел на перрон и, не будучи обремененным багажом, гордо засунул руки в карманы и отправился на поиски Нантского отеля. В 1810 году он прожил в Париже три месяца и полагал, что хорошо знает город. Но на этот раз самоуверенность его подвела, и вскоре он заблудился. Блуждая по парижским кварталам, он искренне восхищался огромными изменениями, которые произошли в его отсутствие. Фугас обожал очень длинные и широкие улицы, застроенные большими одинаковыми домами. Глядя на изменившийся город, он охотно признал, что парижские власти претворяют в жизнь именно его идеал градостроительства. Совершенства они еще не достигли, но добились несомненных успехов.

По дороге Фугас раз двадцать приветствовал людей, с которыми, как ему казалось, он был знаком, но никто его так и не признал.

Проблуждав таким образом пять часов, он наконец добрался до площади Каррузель¹. От Нантского отеля здесь не осталось и следа, но зато завершилась постройка Лувра⁸¹. Фугас четверть часа разглядывал это монументальное здание, а потом еще полчаса простоял перед игравшими в пикет зуавами⁸² из охраны Лувра. Он спросил, в Париже ли сейчас император. В ответ ему указали на знамя, развевавшееся над Тюильри.

— Это хорошо, — сказал он, — но сначала мне надо обновить одежду.

Полковник снял комнату в отеле на улице Сент-Оноре и спросил у слуги, как ему найти самого известного в Париже портного. Слуга вручил ему «Торговый альманах», в котором Фугас обнаружил адреса императорского сапожника, императорского поставщика рубах, а также императорских шляпника, портного, парикмахера и пер-

чаточника. Он выписал их имена и адреса в блокнот Клементины, после чего нанял экипаж и поехал обновлять свой гардероб.

Ноги у него были маленькие и изящные, поэтому подобрать для него готовую обувь не составило большого труда. Все необходимое белье пообещали доставить к вечеру. Но когда он попытался объяснить шляпному мастеру, чем ему хотелось бы прикрыть свою голову, то тут возникли затруднения. В идеале он хотел бы иметь огромную шляпу, широкую сверху и узкую снизу, с толстыми краями, выгнутую спереди и сзади и чем-то напоминавшую доисторическую мебель. Такому типу шляп основатель Боливии когда-то дал свое имя. Шляпный мастер перевернул весь магазин и даже перерыл все свои архивы, пока наконец не отыскал изображение требуемого фасона.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Вот что вы просили. Оказывается, это аксессуар театрального костюма! Будете довольны, сударь, комический эффект вам обеспечен.

В ответ Фугас сухо заметил, что эта шляпа выглядит не так смешно, как то, что сейчас носят в Париже.

Когда же он явился на улицу Мира к знаменитому портному, там развернулась форменная баталия.

— Нет, сударь, — твердил Альфред, — я ни за что не буду шить редингот с брандебурами и казачьи шаровары! Если вам нужен карнавальный костюм, тогда идите к Бабену или Морсо. Мне совсем ни к чему, чтобы люди говорили, что столь хорошо сложенный мужчина после посещения нашего заведения имеет совершенно карикатурный вид!

— Разрази меня гром! — говорил в ответ Фугас. — Вы, господин Авторитет, конечно, понимаете больше моего, но я полковник Великой империи, и не пристало барабанщикам командовать полковниками!

В итоге последнее слово осталось за этим дьяволом в человеческом обличье. С него сняли мерку, приняли заказ и обещали через сутки одеть по последней моде 1813 года. При выборе ткани ему предложили английскую шерсть, которую он с презрением отверг.

— Только синий французский драп, — сказал он, — и непременно сотканный во Франции! И покрой должен быть таким, чтобы любой, кто увидит меня в этом штатском наряде, обязательно подумал: «Вот идет военный!»

Кстати, у современных офицеров наблюдается склонность к противоположному типу кокетства. Надевая гражданскую одежду, они стремятся выглядеть, как все истинные джентльмены.

На улице Ришелье Фугас заказал себе черный сатиновый воротник, доходящий до ушей и закрывающий часть рубахи. Затем он прогулялся до Пале-Рояль, зашел в знаменитый ресторан и заказал ужин. Завтракал он в тот день на бульваре в кондитерской и съел самую малость, поэтому после долгой ходьбы у него проснулся зверский аппетит. За ужином полковник съел и выпил не больше, чем делал это за столом в Фонтенбло, но поданный счет едва не вызвал у него расстройство пищеварения: оказалось, что он наел на сто десять франков и несколько сантимов. «Черт побери, — сказал он, — жизнь сильно подорожала в этом обновленном Париже!» В счет в качестве дижестива была включена водка на сумму девять франков. Ему принесли бутылку и стакан размером с наперсток. Его это очень развеселило, и он позабавился тем, что налил и осушил тринадцать таких наперстков. Но когда Фугас встал из-за стола, оказалось, что он не пьян, а лишь слегка навеселе и не более того. Затем он вознамерился восполнить неумеренные траты и выиграть несколько монет по сто су, поставив в соответствующем заведении на № 113. Однако некий виноторговец сообщил ему, что во Франции уже лет тридцать, как закрыли все игорные заведения. Он дошел до Комеди-Франсез и решил узнать, дают ли актеры императорского театра какие-нибудь приличные трагедии. Но ознакомившись с афишей, остался крайне недоволен. В театре давали лишь современные комедии и играли в них совершенно незнакомые актеры. Ни тебе Тальма, ни Флери, ни Те-нара, ни братьев Батист, ни мадемуазель Марс, ни мадемуазель Рокур! Тогда он отправился в Оперу, где давали «Карла VI»⁸³. Поначалу его удивила музыка. Такой грохот он привык слышать лишь на поле боя. Однако вскоре его слух свыкся с грохотом ударных инструментов, а затем навалилась усталость, он расслабился, сытость его убаюкала, и полковник погрузился в дремоту. Разбудили его звуки патриотической песни:

Смерть тиранам!

Никогда, никогда

Англия не будет править Францией!

— Нет! — закричал он, рывком выскочив из кресла и протягивая руки к сцене. — Никогда! Мы все дадим клятву на алтаре отечества! Да сгинет коварный Альбион! Да здравствует император!

В партере и ложах все одновременно вскочили, но не для того, чтобы присоединиться к клятве Фугаса, а чтобы потребовать тишины. В антракте к нему подошел комиссар полиции и шепнул на ухо, что после обильного ужина следует ложиться спать, а не посещать Оперу и срывать представление.

Фугас ответил, что ужинал он, как обычно, а взрыв патриотических чувств никак не связан с его желудком.

— Однако, — заявил он, — поскольку в этом дворце, полном бессмысленной роскоши, ненависть к врагу клеймят, как преступление, я лучше пойду и подышу свежим воздухом и заодно засвидетельствую свое почтение храму Славы, а уж потом залягу в кровать.

— И правильно сделаете, — сказал комиссар.

Надувшись от распиравшей его гордости, Фугас покинул театр, прошелся по бульварам и вскоре оказался перед храмом с колоннами коринфского ордера⁸⁴. По пути он громко восхищался городским освещением. В Фонтенбло господин Марту объяснил ему, как к фонарям подводится газ, и хоть он ничего не понял, сам вид веселого яркого пламени чрезвычайно его порадовал.

Подойдя к храму, от которого берет начало Королевская улица, он встал на тротуаре, собрался с мыслями и произнес такие слова:

— О, Слава, вдохновительница великих дел и вдова великого завоевателя Европы, прими почести от любящего тебя Виктора Фугаса! Ради тебя я терпел лишения, голод и холод и даже съел своего лучшего скакуна. Ради тебя я готов пренебречь любыми опасностями и принять смерть на поле боя. Ты для меня дороже счастья, богатства и власти. Я подношу тебе свои сердечные дары и жертвую собственной кровью. В ответ на мою безмерную любовь я прошу лишь твоей улыбки и лавровый венок из твоих рук!

Эта молитва дошла до ушей Святой Марии Магдалины, покровительницы церкви, прежде именуемой храмом Славы. Такое иногда случается. Бывает же так, что новый

хозяин замка получает письмо, адресованное прежнему владельцу.

Обратный путь Фугас проделал по улице Мира и Вандомской площади и по дороге поприветствовал единственное знакомое ему в этом городе лицо. Новый костюм Наполеона, стоявшего на вершине колонны, пришелся ему не по вкусу⁸⁵. Он предпочел бы, чтобы на императоре были не корона и театральное пальто, а скромная шляпа и серый редингот.

Ночь он провел беспокойно. В голове полковника теснились сотни различных проектов. Он готовил речь, которую собирался произнести перед императором, но заснул на середине фразы, а когда проснулся, тщетно пытался вспомнить ускользнувшую мысль. Ночью он раз двадцать зажигал и гасил свечу. В его мозгу мысли о Клементине мешались с воспоминаниями о войне и политическими фантазиями, но я могу вас уверить, что мысли о юной деве ни разу не отошли на второй план.

Если ночь показалась ему невыносимо долгой, то утро промелькнуло в одно мгновение. Мысль о том, что предстоит встреча с новым хозяином империи, завораживала и пугала. Ему вдруг захотелось, чтобы в его туалете чего-нибудь не хватило, чтобы из-за оплошности какого-нибудь шляпника или портного появился разумный предлог для отсрочки визита. Но все, как назло, оказались до отвращения точны. Ровно в полдень в его комнате уже были развешаны казачьи шаровары, редингот с брандебурами и красовалась знаменитая шляпа а-ля Боливар.

«Пора одеваться, — подумал Фугас. — Может случиться так, что этот молодой человек будет в отъезде. Тогда

я попрошу доложить ему о моем визите и буду ждать приглашения».

Возможно, читательницы мне не поверят, но, когда Фугас оделся, оказалось, что он по-своему красив. В рединготе с брандебурами и с черным сатиновым воротником полковник не казался ни уродливым, ни даже смешным. Его высокий рост, стройное тело, гордое выражение лица и резкие движения полностью гармонировали с костюмом ушедшей эпохи. Он выглядел странно, но не более того. Чтобы придать себе уверенности, он зашел в ресторан, съел четыре отбивные котлеты, двухфунтовый хлебец и кусок сыра и запил все это двумя бутылками вина. Вся трапеза, включая кофе и последнюю рюмочку коньяка, выпитую после кофе, продолжалась до двух часов дня. Он сам наметил это время.

Встав перед часовым на улице Риволи, Фугас слегка сдвинул шляпу на ухо, застегнул замшевые перчатки, несколько раз энергично кашлянул и уверенно потянул на себя калитку, расположенную напротив улицы Эшель.

— Сударь, — крикнул привратник, — кого вы ищете?

— Императора.

— У вас имеется письменное приглашение?

— Полковник Фугас в этом не нуждается. Можешь поинтересоваться у того, кто парит над Вандомской площадью, он подтвердит, что имя Фугаса всегда было символом отваги и преданности.

— Вы были знакомы с первым императором?

— Да, дружок, я говорил с ним так же, как сейчас разговариваю с тобой.

— Да что вы! Сколько же вам лет?

— Семьдесят, если отсчитывать по календарю, и всего лишь двадцать четыре, если мерить историческими событиями.

Привратник поднял глаза к небу и пробормотал: «Еще один! Уже четвертый на этой неделе!»

Он подал знак какому-то маленькому господину, одетому во все черное и курившему трубку у входа в Тюильри, затем положил руку на плечо Фугаса и спросил:

— Друг мой, вы желаете видеть императора?

— Я тебе уже говорил об этом, несносный!

— Хорошо, сегодня вы с ним встретитесь. Видите того господина с трубкой? Это распорядитель. Он вас отведет. Но императора сейчас нет во дворце. Он за городом. Вам ведь все равно, не так ли? Вы ведь можете съездить за город?

— Конечно, ни черта со мной не случится!

— Тем более что вы не пешком туда пойдете. Вам уже подали фиакр. Вперед, друг мой, и ведите себя разумно!

Две минуты спустя Фугас в сопровождении агента ехал в бюро комиссара полиции.

Его задержание прошло гладко. Комиссаром оказался тот же самый полицейский, который накануне беседовал с ним в Опере. Вызванный врач заявил, что Фугас страдает навязчивой идеей и наверняка является клиентом Ша-рантона⁸⁶. Все было проделано очень вежливо и мило, так что полковник ни разу не насторожился и не понял, какая судьба ему уготована. Он только решил, что вся эта церемония несусветно затянулась, и принялся обдумывать прочувственные фразы, с которыми он вскоре обратится к императору.

Наконец все было готово к поездке. Фиакр стоял на прежнем месте. Провожатый раскурил трубку, что-то сказал кучеру и сел слева от полковника. Экипаж резко взял с места, доехал до бульваров и двинулся в направлении площади Бастилии.

Они довольно быстро добрались до ворот Сен-Мартен. Фугас, сидя у застекленной дверцы, продолжал готовить свою вступительную речь. Внезапно прямо перед носом у нашего мечтателя проскочила коляска, запряженная двумя великолепными рыжими кобылами. Какой-то толстяк с седыми усами обернулся и крикнул: «Фугас!»

Робинзон, обнаруживший на своем острове отпечаток ноги человека, не был так обрадован и удивлен, как Фугас, услышавший этот крик. Одной секунды хватило полковнику, чтобы спрыгнуть на тротуар, добежать до остановившейся коляски, вскочить на подножку и упасть в объятия толстого человека с седыми усами. Коляска давно успела скрыться из виду, а полицейский агент все продолжал метаться по бульварам и приставать к постовым, допытываясь, не пробегал ли мимо них опасный сумасшедший.

Глава XVI НЕЗАБЫВАЕМАЯ ВСТРЕЧА ФУГАСА С ЕГО ВЕЛИЧЕСТВОМ ИМПЕРАТОРОМ ВСЕХ ФРАНЦУЗОВ

Бросившись на шею толстому человеку с седыми усами, Фугас был в полной уверенности, что он обнимает Массена¹. Он наивно обратился к нему по имени, но в ответ владелец коляски от души расхохотался.

— Эх, старина, — сказал он, — давно уж мы похоронили Дитя победы. Протри глаза, я Леблан, мы вместе участвовали в русской кампании.

— Этого не может быть! Это ты, малыш Леблан?

— Лейтенант 3-го артиллерийского полка. Мы с тобой вместе хлебнули много горя и вместе ели знаменитое жаркое из конины, которое ты посолил своими слезами.

¹Маршал Империи, которого Наполеон назвал «любимым дитя победы».

— Как! Это ты? Ведь это ты сшил для меня пару сапог из шкуры бедняги Зефира и много раз спасал мне жизнь! О, мой отважный верный друг! Дай я еще раз тебя обниму! Но что там говорить, ты изменился!

— Черт побери, меня ведь не держали в банке со спиртом! Я прожил жизнь!

— Так тебе известна моя история?

— Вчера о тебе говорили в доме министра образования. Там был тот самый ученый, который поставил тебя на ноги. Вернувшись домой, я сразу написал тебе письмо, в котором предложил кров и стол, но оно все еще где-то гуляет на подходе к Фонтенбло.

— Спасибо! Ты надежный друг! Ах, старина, бедный мой! Сколько воды утекло со времен Березины! Как ты пережил свалившиеся на нас несчастья?

— Я все испытал на своей шкуре. После Ватерлоо я командовал эскадроном. Бурбоны выперли меня на половинное жалование. Но в 1822 году друзья помогли мне вернуться на службу. Правда, я был на плохом счету и из-за этого пришлось побегать по гарнизонам: Лилль, Гренобль, Страсбург и каждый раз без повышения по службе. Следующее звание я получил только в 1830 году. А потом меня отправили воевать в Африке. В Исли я стал бригадным генералом, потом вернулся во Францию и болтался без дела до 1848 года. В тот год мы в самом Париже устроили кровавую мясорубку⁸⁷. У меня сердце до сих пор кровоточит, когда я вспоминаю эти дни. Тебе повезло, что ты этого не видел. Я тогда словил три пули в грудь и стал дивизионным генералом. В сущности, мне не на что жаловаться. Моя звезда взошла во время Итальян-

ской кампании, и вот теперь я маршал Франции и даже герцог де Сольферино, за что мне доплачивают сто тысяч франков. Ну да, император добавил титул к моей фамилии. Наверное, просто Леблан звучало слишком кратко.

— Черт побери! — воскликнул Фугас. — Вот это здорово! Клянусь, Леблан, я совсем тебе не завидую. Нечасто один солдат радуется успехам другого солдата, но говорю тебе от чистого сердца: я рад! Ты заслужил такую честь. Должно быть, слепая богиня сквозь повязку на глазах сумела разглядеть твой талант!

— Спасибо! Но поговорим о тебе. Куда ты направлялся, когда пересеклись наши пути?

— На встречу с императором.

— Я тоже. Но где, черт побери, ты собирался встретиться с ним?

— Не знаю. Меня куда-то везли.

— Так он же в Тюильри!

— Нет!

— А вот и да! Тут что-то не так. Давай рассказывай все по порядку.

После того, как Фугас выложил Леблану всю правду, маршал понял, от какой беды он спас своего друга.

— Привратник ошибся, — сказал он. — Император во дворце, а поскольку мы уже приехали, давай, иди за мной. В конце аудиенции я постараюсь тебя представить.

— Господи, Леблан! У меня сердце выскакивает из груди от мысли, что я увижу этого молодого человека. Хорош ли он? Можно ли на него рассчитывать? Он хоть немного похож на того… на другого?..

— Сам увидишь. Жди меня здесь.

Два эти человека подружились зимой 1812 года. В дни отступления французской армии случай свел артиллерийского лейтенанта и полковника 23-го полка. Одному было восемнадцать лет, другому еще не исполнилось двадцати

четырех. Общие беды свели на нет различия в чинах, ведь все люди равны перед лицом голода, холода и усталости. Однажды утром Леблан с десятью солдатами отбил Фугаса у казаков. В другой раз Фугас зарубил полдюжины мародеров, пытавшихся отнять у Леблана шинель. Через неделю Леблан вытащил друга из подожженного крестьянами сарая, а Фугас через пару дней выловил Леблана из Березины. Можно долго перечислять свалившиеся на них беды и случаи взаимопомощи. Их было так много, что для всех здесь не хватит места. Так, в Кенигсберге полковник три недели просидел у постели лейтенанта, у которого от переохлаждения сделалась лихорадка. Нет сомнений, что его дружеская забота спасла лейтенанту жизнь. Взаимная преданность двух офицеров породила столь крепкие узы дружбы, что даже расставание не смогло их ослабить.

И вот теперь Фугас в полном одиночестве сидел в большой гостиной, погрузившись в воспоминания о старых добрых временах. Внезапно появился дежурный офицер, который предложил полковнику снять перчатки и пройти в кабинет императора.

Уважение к существующей власти настолько глубоко въелось в меня, что я не могу себе позволить изобразить здесь сцену, действующим лицом которой является августейшая персона. Но поскольку переписка Фугаса уже стала фактом современной истории, я счел возможным привести здесь текст письма, написанного им Клементине по возвращении в гостиницу. Вот этот текст:

«Написано в Париже… Господи, что я говорю?.. Написано на Седьмом небе! 21 августа 1859 г.

Милый, ангел мой!

Я пьян от радости, признательности и восхищения. Я видел его. Я говорил с ним. Он протянул мне руку

и предложил присесть! Это великий государь. Он станет хозяином всей Земли! Он вручил мне медаль Святой Елены и офицерский крест. Меня привел к нему малыш Леблан. Это мой старый друг и благородный человек. Теперь он маршал Франции и герцог новой империи! О моем продвижении по службе речь пока не идет. Мне лишь возвращают мое звание, как офицеру, взятому в плен пруссаками и пролежавшему долгие годы в тройном гробу. Так гласит закон. Однако не позднее, чем через три месяца я стану бригадным генералом, это уже решено. Он лично соизволил пообещать мне это. Но какой же он человек! Это Бог, спустившийся на землю! Он такой же гордый военачальник и отец солдатам, как и наш гений Ваграма и Москвы. Он пытался дать мне денег из собственного бумажника, чтобы я справил обмундирование. Но я ответил: “Нет, сир! Я должен получить старый долг в Данциге. Если мне заплатят, я стану богатым, а если откажутся платить, то мне хватит жалованья". Ну а потом… Нет, не зря говорят о доброте государевой! Он тонко улыбнулся и, теребя свои усы, сказал: “Вы ведь оставались в Пруссии с 1813 по 1859 год? — Да, сир. — Ваш плен проходил в исключительных условиях? — Да, сир. — Договоры от 1814 и 1815 годов предусматривали возвращение военнопленных? — Да, сир. — Вы полагаете, что их нарушили? — Да, сир. — Значит, Пруссия должна возместить вам ущерб. Я направлю им требование по дипломатическим каналам. — Да, сир. Вы безмерно добры! ” Такая мысль никогда не приходила мне в голову! Содрать деньги с Пруссии! С той самой Пруссии, которая грабила нас в 1814 и 1815 годах. Да здравствует император, любимая моя Клементина! Пусть вечно здравствует славный и великодушный государь! Да здравствуют императрица и принц империи! Я видел их! Император представил меня своей семье. Принц похож на чудесного маленького солдата. Он соизволил бить барабанными палочками по моей новой шляпе. Я плакал от умиления. Ее Величество императрица сказала мне с ангельской улыбкой, что слышала о моих несчастьях. “О, мадам, — ответил я, — то, что сейчас происходит, стократно компенсирует мои страдания. — Будущей зимой мы ждем вас на балу в Тюильри. — Увы, мадам, если я и танцевал в этой жизни, то только под грохот пушек, но я готов на все, лишь бы вы были довольны! Я обучусь искусству Вестриса¹. — А я уже научился танцевать кадриль”, — добавил Леблан.

Император изволил сказать мне, что он счастлив вновь обрести такого офицера, как я, который в прошлом участвовал в самых громких кампаниях нашего века, а сейчас хранит традиции Великой армии. От этих слов я осмелел и не побоялся напомнить ему один из главных принципов прежних времен: подписывать мир в столицах поверженных государств. “Не увлекайтесь, — сказал он. — В соответствии с этим принципом армии союзников два раза вторгались во Францию, чтобы подписать мир в Париже! — Они здесь больше не появятся! — воскликнул я. — А если и появятся, то только через мой труп! ” А еще я настаивал на нежелательности слишком сильного сближения с Англией и выразил пожелание в ближайшем будущем начать покорение мира. Сначала надо восстановить наши собственные границы и только потом естественные границы в Европе, поскольку Европа — это окраина Франции и ее не следует аннексировать слишком поспешно. Император покачал головой, словно не соглашался со мной. Неужели

¹Гаэтано Вестрис — итальянский артист балета, первый танцовщик Королевской академии музыки в 1748–1781 гг., прозванный парижанами Богом танца.

он скрывает мирные намерения? Даже думать не хочу об этом! Если это правда, то она меня убьет!

Он спросил, как я отношусь к происшедшим в Париже изменениям. Я ответил со всей искренностью, присущей моей гордой душе: “Сир, новый Париж — это шедевр великой империи. Но я надеюсь, что городские власти еще не сказали свое последнее слово. — Как вы думаете, что еще надо сделать? — В первую очередь, — ответил я, — необходимо спрямить течение Сены. Она до того извилистая, что уму не постижимо. Прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками, и именно так должны быть устроены не только реки, но и бульвары. Во вторую очередь, в городе необходимо устранить все возвышенности и низины, сделать поверхность ровной, доказав тем самым природе, что ее сила не сопоставима с возможностями администрации. После того, как подготовительная работа будет завершена, я прочертил бы круг диаметром три лье, по границе которого пустил бы элегантную решетку, опоясывающую весь Париж. В центре круга я построил бы дворец для Вашего Величества и членов императорской семьи. Это было бы грандиозное сооружение, в котором могли бы разместиться все государственные ведомства и прочие учреждения: штабы, суды, музеи, министерства, архиепископство, полиция, Институт Франции¹, посольства, тюрьмы, Банк Франции, лицеи, театры, редакция газеты “Монитёр”, императорская типография, Севрская мануфактура и Гобеленная мануфактура, а также склады с запасами продовольствия. Этот дворец должен быть круглым, и от него должны отходить двенадцать бульваров шириной сто

¹ Основное официальное научное учреждение страны, объединяющее пять академий.

«В центре круга я построил бы дворец для Вашего Величества»

двадцать метров каждый, которые должны носить имена двенадцати маршалов Франции и заканчиваться двенадцатью железнодорожными вокзалами. Застраивать бульвары следует одинаковыми пятиэтажными домами, огороженными железными решетками и окруженными садиками трехметровой ширины, в которых должны расти одни и те же цветы. Сто улиц шириной шестьдесят метров каждая должны соединять между собой бульвары, а улицы должны соединяться между собой переулками шириной тридцать пять метров. Переулки также должны застраиваться по плану и единообразно, включая обязательные решетки, садики и цветы. Следует запретить домовладельцам размещать в домах любые торговые заведения, поскольку вид магазинов и бутиков опошляет души и очерствляет сердца. Торговцам следует располагаться в пригороде, ибо таковы должны быть требования нового законодательства. На первых этажах всех домов разместятся конюшни и поварни. Вторые этажи будет разрешено сдавать жильцам, имеющим от ста и более тысяч франков годового дохода, третьи этажи — имеющим от восьмидесяти до ста тысяч франков, четвертые — жильцам с годовым доходом от шестидесяти до восьмидесяти тысяч франков, а последние этажи — тем, кто имеет доход от пятидесяти до шестидесяти тысяч франков. Тем же, у кого годовой доход окажется меньше пятидесяти тысяч франков, следует запретить проживать в Париже. Ремесленников следует селить в десяти километрах от городской ограды в специальных рабочих крепостях. Для того чтобы они еще больше нас любили, мы освободим их от налогов, а чтобы они нас боялись, мы расставим вокруг крепостей пушки. Вот так я вижу новый Париж! ’’Император терпеливо слушал меня и теребил усы. “Осуществление вашего пла-

на потребует много денег. — Не больше, чем тот план, что принят сейчас”, — ответил я. После моих слов императора, доселе державшегося очень серьезно, обуяло страшное веселье, причина которого мне непонятна. “А вам не приходит в голову, — спросил он, — что ваш проект разорит множество людей? — Какое это имеет значение? — воскликнул я. — Ведь разорятся только богатые! ” Он еще веселее засмеялся и отпустил меня, сказав на прощанье: “Полковник, оставайтесь полковником, пока мы не сделаем вас генералом! ” Он соизволил второй раз пожать мне руку, я жестом попрощался с Лебланом, получил от него приглашение тем же вечером прийти к нему на ужин и вернулся в гостиницу, чтобы излить мою радость в твою прекрасную душу. О, Клементина, жди и надейся! Ты будешь счастлива, а я буду велик. Завтра утром я уезжаю в Данциг. Золото — это мираж, но я хочу, чтобы ты была богатой.

Нежно целую твой чистый лобик!

В. Фугас».

Подписчиков газеты «Родина», хранящих старые экземпляры любимой газеты, я попрошу отыскать номер от 23 августа 1859 года. Там, в разделе официальной хроники и в разделе «Разное» они обнаружат публикации, которые я позволил себе здесь привести полностью.

Вот что говорилось в официальной хронике:

«Его светлость маршал герцог де Солъферино вчера имел честь представить Его Величеству героя Первой империи полковника Фугаса, который, можно сказать, чудом был возвращен нашей стране, о чем Академией наук уже составлен доклад».

А такой текст был напечатан в разделе «Разное»:

«Какой-то сумасшедший, уже четвертый на этой неделе, но, похоже, самый опасный, вчера появился у калитки Лувра напротив улицы Эшель. На нем был нелепый костюм, глаза его горели, шляпа была сдвинута набекрень, при этом он с невероятной грубостью обращался на ты к уважаемым людям и, Бог знает с какими целями, пытался прорваться к государю императору. Он произносил невнятные фразы и периодически громко выкрикивал: “Отвага, Вандомская колонна, преданность, бег времени, анналы истории…” Его остановил агент службы безопасности и препроводил к комиссару полиции участка Тюильри, где он был опознан, как вчерашний нарушитель порядка в Опере, прервавший неподобающими выкриками представление оперы “Карл VI”. По завершении всех процедур он был направлен в лечебницу Шарантон. Однако на подъезде к воротам Сен-Мартен безумец воспользовался возникшим на дороге затором, вырвался из рук сопровождающего, проявив неимоверную силу, избил его, бросился бежать по бульвару и затерялся в толпе. Немедленно были начаты поиски, и из надежных источников нам известно, что полиция напала на след беглеца».

Народная мудрость утверждает, что неправедно приобретенное богатство не приносит счастья. Я же придерживаюсь иного мнения и убежден что ворам живется лучше, чем обворованным, свидетельством чему является благоденствие господина Никола Мейзера.

Племянник знаменитого физиолога сварил за свою жизнь огромное количества пива, изрядно сэкономив при этом на хмеле, а после того, как он присвоил богатства, завещанные Фугасу, и использовал их в различных коммерческих операциях, его состояние возросло почти до десяти миллионов. Вы спросите, о каких операциях идет речь? Об этом мне ничего не известно, но я знаю, что занимался он всем, что приносит деньги. Примерами

махинаций, которыми не брезговал этот господин, могут служить выдача маленьких ссуд под большие проценты, создание больших запасов зерна чтобы спасть людей от голода, на который он сам их и обрек, конфискация имущества несчастных заемщиков, фрахтование кораблей для продажи жителям Африки гнилого мяса и так далее и тому подобное. Своим богатством Мейзер не кичился, поскольку человек он был скромный, но и не стыдился его, ибо прекрасно умел заглушать голос совести во имя наращивания капитала. В общем, это был благородный человек, правда, в коммерческом смысле этого слова, готовый скорее порешить весь род людской, чем позволить кому-то опротестовать его подпись. Банки Данцига, Берлина, Вены и Парижа относились к нему с большим уважением, потому что в них хранились его деньги.

Непомерно толстый Мейзер имел цветущий вид, и жизнь была ему в радость. У его жены был слишком длинный нос и выпирающие острые кости, но она всем сердцем любила своего Никола и готовила ему легкие сладкие блюда. Супругов объединяла редкая общность чувств. Между собой они говорили совершенно открыто и не скрывали дурных мыслей. Каждый год в день святого Мартина, когда домовладельцы собирают арендную плату, они выбрасывали на улицу пять или шесть семей ремесленников, не имевших возможность заплатить за аренду, и что интересно, аппетит у них при этом не портился, а поцелуй на сон грядущий не становился менее сладким.

Мейзеру уже исполнилось шестьдесят шесть лет, а его жене — шестьдесят четыре. Их физиономии светились доброжелательностью и внушали уважение. Чтобы считаться истинными патриархами, им недоставало только детей и внуков. Природа подарила им сына, правда, только одного, потому что больше они не просили. Однажды они

замыслили совершить фиктивное банкротство, втихомолку переписав свое состояние на нескольких собственников. Но, к несчастью, их единственный сын, наследник многих миллионов, умер в Гейдельбергском университете, объевшись сосисок. Когда сыну исполнилось двадцать лет, он отправился в эту Вальхаллу¹ тевтонских студентов, которые вместо учебы тоннами поедают сосиски, запивая их морями пива, распевают романсы, состоящие из восьмисот миллионов куплетов, и ударами шпаг отрубают друг другу кончики носов. Злая смерть отняла его у родителей, успевших дожить до такого возраста, когда они уже не могли сделать себе нового сына. Старые несчастные толстосумы пытались забрать поношенную одежду сына, чтобы кому-нибудь ее продать. В ходе этой душераздирающей операции (ужас заключался в том, что многих вещей они недосчитались) Никола Мейзер говорил своей жене: «Мое сердце плачет кровавыми слезами от одной мысли, что наши дома и наши денежки, наши легальные богатства и богатства теневые, достанутся чужим людям. Родителям следует иметь запасного сына. Назначают ведь в арбитражном суде запасного судью».

Но время, этот великий учитель немцев (и не только немцев), помогло семейству Мейзеров понять простую истину: перетерпеть можно все, кроме потери собственных денег. Не прошло и пяти лет, как мадам Мейзер уже говорила своему мужу с нежной и задумчивой улыбкой: «Кто может постичь предначертания Провидения? Твой сын мог бы пустить нас по миру. Ты только взгляни на его бывшего приятеля Теобальда Шефтлера. Он промотал в Париже двадцать тысяч франков. Потратил их на

¹ В германо-скандинавской мифологии небесный чертог, куда попадают после смерти павшие в битве воины, где они продолжают прежнюю героическую жизнь.

женщину, которая задирает ноги, когда пляшет кадриль. Да и сами мы тратили на нашего повесу больше двух тысяч талеров в год. Его смерть обернулась для нас большой экономией, а значит, оказалась выгодным делом».

В те времена, когда три гроба с Фугасом еще находились в их доме, эта добрая женщина постоянно выговаривала мужу за его видения и бессонницу: «О чем ты только думаешь? — говорила она. — Ты всю ночь пинал меня ногами. Давай сожжем это французское отребье, чтобы оно не нарушало покой добрых людей. Свинцовый ящик мы продадим, он весит не меньше двухсот фунтов, белый шелк пойдет на подкладку для моего платья, а из шерстяной обивки мы сделаем матрас». Но Мейзер из суеверия не внял советам жены. Чтобы избавиться от полковника, он предпочел действовать, как подобает истинному коммерсанту.

Дом, в котором жили супруги, находился на улице Общественного колодца. Красивее и солиднее этого дома не было во всей округе, считавшейся самым изысканным предместьем Данцига. Его окна украшали мощные кованые решетки, а дверь была увешана железом не хуже средневекового рыцаря. На фасаде дома местный специалист установил хитроумную систему маленьких зеркал, позволявших распознать посетителя задолго до того, как он постучит в дверь. Единственная служанка жила на чердаке этого благословенного дома. Она была неутомима, как рабочая лошадь, и к тому же неприхотлива, как верблюд.

Был еще старый слуга, но он ночевал вне дома. Сделано это было специально, чтобы не подвергать его соблазну свернуть слабые шеи своих хозяев. Вся домашняя библиотека состояла из нескольких книг с текстами делового и благочестивого содержания. Пожилые домовладельцы даже отказались разбить сад позади дома из тех

соображений, что за деревьями могут скрываться воры. Каждый вечер в восемь часов они закрывали дверь на замок и до утра не выходили на улицу, опасаясь нежелательных встреч. Они вообще старались не отходить далеко от своего дома.

Вам покажется удивительным, но 29 апреля 1859 года в одиннадцать часов утра Никола Мейзер находился весьма далеко от своего любимого дома. Просто уму непостижимо, в какую даль закатился этот честный данцигский буржуа! Он мерил тяжелыми шагами знаменитый берлинский бульвар, который носит то же самое название, что и роман Альфонса Карра: «Под липами». По-немецки это звучит: «Унтер-ден-Линден».

Вы спросите: что за неистовая сила вытолкнула эту толстую красную двуногую конфету из ее любимой бонбоньерки? Отвечаю: та же самая сила, что вела Александра Великого в Вавилон, Сципиона Африканского в Карфаген, Готфрида Бульонского в Иерусалим и Наполеона в Москву! Имя этой силы — честолюбие. Правда, Мейзер не ждал, что ему вручат на красной бархатной подушке ключи от города. Но зато он был знаком с кое-какой важной персоной, а также с начальником одной из канцелярий и с некоей загадочной горничной, и все трое работали не покладая рук, стараясь добыть ему дворянский титул. Его голубая мечта состояла в том, чтобы называться не просто Мейзером, а фон Мейзером!

В душе этого господинчика причудливо смешались низость и заносчивость, то есть те самые качества, которые отличают лакея от остальных людей. Мейзер преклонялся перед силой и восхищался величием, а имена королей, принцев и даже баронов произносил с пафосом и медоточивым голосом. Он любил с особой тщательностью выговаривать благородно звучащие слоги, а при произнесении слова монсеньер его рот наполнялся дурманящей голову

кашицей. Такие двойственные натуры довольно часто встречаются в Германии, да, пожалуй, и в других странах тоже. Перенесите их в страну, где все люди равны, и от ностальгии по угодничеству они быстро умрут.

Личность Никола Мейзера выступала во многих ипостасях, но не в таких, какие формируют образ человека сразу и однозначно, а в тех, что лепят его мало-помалу, незаметно соединяя одну черту образа с другой. Он был известен, как племянник известного ученого, крупный собственник и налогоплательщик, человек мыслящий, подписчик «Новой христианской газеты», честный бюргер, презирающий оппозицию, автор филиппики против демагогов, бывший советник городской администрации, бывший судья арбитражного суда, бывший капрал ландвера, ярый враг Польши и всех более слабых наций. Свой самый яркий поступок он совершил десять лет тому назад, когда отправил анонимное письмо, в котором выдал полиции члена франкфуртского парламента, нашедшего убежище в Данциге.

Итак, в то утро Мейзер прогуливался под липами и ему казалось, что все его дела на мази. Все три покровителя единодушно уверяли, что вопрос с дворянством вскоре будет решен, и посему будущий дворянин в хорошем настроении направлялся на Северо-Восточный вокзал, не отягощенный никаким багажом, не считая револьвера в кармане брюк. Свой чемодан из черной телячьей кожи он заранее отправил на вокзал, намереваясь получить его перед отходом поезда в багажном отделении. По пути он снисходительно поглядывал на витрины магазинов, но внезапно остановился как вкопанный и стал тереть глаза. Говорят, это хорошо помогает при временном помрачении зрения. Он увидел, а быть может, ему показалось или привиделось, что между портретами Жорж Санд и Про-спера Мериме, которые, как известно, являются крупнейшими французскими писателями, затесалось какое-то знакомое лицо.

«Нет никаких сомнений, — подумал он, — что где-то я уже видел этого человека, правда вид у него был не такой цветущий. Не наш ли это бывший жилец? Неужели он ожил? Но это невозможно! Я лично сжег дядину инструкцию и благодаря мне секрет воскрешения людей утрачен. Однако сходство потрясающее! Наверное, этот портрет был сделан в 1813 году, когда полковник Фугас был еще жив. Хотя нет, ведь фотографию тогда еще не изобрели. Может быть, фотограф сделал копию с гравюры? Вот висят изготовленные таким же способом портреты короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты. Глядя на них, не скажешь, что Робеспьер отрубил им головы. Впрочем, все равно, мне такая находка ни к чему».

Мейзер решил зайти, чтобы расспросить хозяина, и уже шагнул к двери, но тут его обуяли сомнения. Хозяин может удивиться, начать задавать вопросы, интересоваться причиной беспокойства. Пойду-ка я дальше! Он засеменил в направлении вокзала, и, чтобы восстановить душевное равновесие, подумал: «Ба! Это ведь галлюцинация, какая-то навязчивая идея. К тому же человек на портрете одет по моде 1813 года, а значит, тут и думать нечего».

Он добрался до железнодорожного вокзала, забрал чемодан из черной телячьей кожи, затем устремился в купе первого класса, где занял свое место и закурил фарфоровую трубку. Два его соседа быстро заснули. Вскоре и он последовал их примеру и захрапел. В храпе этого толстяка слышалось что-то зловещее. Сквозь выводимые им рулады явно пробивались звуки труб Страшного суда. Неужели неугомонный призрак вновь посетил его во сне? Этого посторонние люди знать не могли, потому что соб-

ственные сны он хранил так же надежно, как остальное имущество.

Известно лишь, что на одном из перегонов, когда поезд резко ускорил ход, Мейзер отчетливо почувствовал, как кто-то энергично, двумя руками, потянул его за ноги. Это ощущение было ему, увы, знакомо и напоминало о крайне неприятных вещах, случавшихся в его жизни. Он в ужасе открыл глаза и увидел перед собой человека с фотографии, причем в том же костюме, что и на фотографическом портрете! Волосы у Мейзера зашевелились, глаза выпучились и стали похожи на бочонки для игры в лото, он испустил дикий крик и очертя голову бросился в ноги соседям по купе.

Пара мощных ударов ногами привела его в чувство. Он с трудом встал и огляделся вокруг себя. В купе никого не было, кроме двух соседей, которые машинально продолжали бить ногами в воздух и тереть глаза. Он растолкал их и стал расспрашивать о неизвестном визитере, но соседи заявили, что никого не видели.

Мейзер печально вернулся на свое место, окончательно поняв, что страшное видение будет преследовать его постоянно. Эта мысль не давала ему уснуть.

«Если так будет продолжаться, — подумал он, — то рано или поздно дух полковника кулаком разобьет мне нос или поставит синяк под глазом!»

Тут он вспомнил, что совсем мало съел за завтраком, и решил, что страшный сон был, скорее всего, вызван недоеданием. Во время пятиминутной стоянки он вышел из вагона и заказал бульон. Ему принесли очень горячий бульон с вермишелью, и он, пыхтя, словно дельфин, переплывающий Босфор, стал дуть в чашку.

Мимо прошел какой-то человек. Он не задел Мейзера, ничего ему не сказал и даже не взглянул на него. Тем не менее чашка выпала из рук богача, и вермишель по-

Он увидел перед собой человека с фотографии

висла на его жилете и рубахе, образовав изящные жгуты, похожие на обрамление ворот Сен-Мартен в Париже. Несколько желтых нитей отделились от общей массы и, как сталактиты, повисли на пуговицах редингота. Вермишель осталась на поверхности, но бульон просочился внутрь. Он был такой горячий, что, если бы в нем подержали яйцо, то оно за десять минут сварилось бы вкрутую. Этот загадочный бульон умудрился просочиться не только в карманы, но даже в самые потаенные мужские закоулки! Прозвонил колокол, официант потребовал двенадцать су, Мейзер заплатил и полез в вагон. Впереди у него свисал нагрудник из вермишели, а внизу стекала тонкая струйка бульона, орошавшая икры и голени.

Произошло все это из-за того, что ему привиделось страшное лицо полковника Фугаса, поедающего сэндвичи!

Дальнейшее путешествие показалось Мейзеру нескончаемым. Как же ему хотелось поскорее оказаться дома, где за закрытыми дверями его ждали жена Катрин и служанка Бербель! Оба соседа так смеялись, что были вынуждены расстегнуть пуговицы жилетов. Смеялись также в купе справа и в купе слева. Пока он счищал с себя вермишель, пятна бульона подсохли и стали похожи на вытаращенные и беззвучно смеющиеся глаза. До чего же обидно бывает миллионеру, когда над ним смеются голодранцы! До самого Данцига он даже нос не высунул из вагона, и его единственным собеседником была фарфоровая трубка с изображением Леды, ласкающей лебедя. Слава Богу, хоть она не смеялась!

Путешествие выдалось крайне неудачным. Но и оно подошло к концу. Когда поезд остановился на вокзале Данцига, часы показывали восемь вечера. Старый слуга ждал его с тележкой, собираясь отвезти домой хозяйский чемодан. Страшные лица и оскорбительный смех остались позади. История с бульоном канула в небытие,

словно произведение господина Келлера¹. Но как только Мейзер зашел в багажное отделение и схватил чемодан из черной телячьей кожи, он неожиданно увидел у противоположной стены призрак Фугаса, который, как ему показалось, тоже потянулся к ручке чемодана и вознамерился его забрать. Мейзер потянул чемодан на себя, а его левая рука зачем-то полезла в карман, в котором лежал револьвер. Однако горящий взор полковника заворожил Мейзера, ноги его подкосились, он упал и ему показалось, что чемодан и Фугас тоже попадали друг на друга. Когда он пришел в себя, оказалось, что старый слуга хлопает над его лицом в ладоши. Чемодан лежал на тележке, а полковник исчез. Слуга клялся, что он никого не видел, а чемодан получил из рук носильщика.

Через двадцать минут миллионер уже был дома и радостно терся щекой об угловатое лицо жены. Он не решился рассказывать ей о своих видениях, поскольку побаивался госпожи Мейзер, которая верховодила в их семье. Она сама заговорила о Фугасе.

— Пока тебя не было, здесь случилась целая история, — сказала она. — Представь себе, полиция прислала нам запрос из Берлина. Их интересует, оставил ли наш дядя мумию, когда это произошло, сколько времени она у нас находится и что мы с ней делаем. Я сообщила им все как есть, и добавила, что полковник Фугас был в таком плохом состоянии и так сильно испорчен молью, что мы продали его по цене рухляди. Интересно, зачем полиции это понадобилось?

Мейзер горестно вздохнул.

¹ Готфрид Келлер (1819–1890) — швейцарский писатель, поэт, в 1855 году опубликовавший свой первый роман «Зеленый Генрих», который сначала был принят прохладно, но доработанная и расширенная версия 188о года вошла в классику швейцарской литературы.

— Лучше поговорим о деньгах, — продолжила дама. — К нам заходил управляющий банком. Они подготовили миллион, который ты заказывал. Завтра ты придешь, распишешься и тебе его выдадут. Похоже, им было непросто собрать такую сумму наличными. Им было бы проще, если бы тебя устроил вексель на венское или парижское отделение. Но в итоге они сделали, как ты просил. Больше новостей нет, не считая того, что торговец Шмидт покончил с собой. Он задолжал десять тысяч талеров, а в кассе у него и половины не было. Он заходил ко мне и просил деньги. Я предложила десять тысяч талеров под двадцать пять процентов годовых сроком на девяносто дней под залог недвижимости. Так этот дурак предпочел повеситься у себя в лавке. Как говорится, кому что нравится.

— А он высоко повесился?

— Не знаю. А тебе-то что?

— Нам могла бы по дешевке достаться веревка. Она нам скоро понадобится, бедная моя Катрин! Нет мне покоя с этим полковником Фугасом.

— Что ты выдумываешь? Пойдем ужинать, дорогой.

— Пойдем!

После этих слов костлявая Бавкида повела своего Филемона⁸⁸ в большую красивую столовую, где на столе уже были выставлены яства, достойные богов. В их числе стоит упомянуть суп с анисовыми кнелями, рыбные фрикадельки под черным соусом, жареного зайца с желе из красной смородины, раков, отваренных в травах, речного лосося, разнообразные желе, фруктовые пирожные и много что еще. Шесть бутылок рейнского вина из лучших подвалов, накрытые серебряными колпачками, ждали, когда хозяин

обратит на них внимание. Но хозяин всего этого добра не хотел ни есть, ни пить. Он едва прикасался к еде и почти не пил. Мейзер ждал, что с минуты на минуту произойдет важное событие, и оно не заставило себя ждать. Послышался стук молотка, от которого затрясся весь дом.

Никола Мейзер вздрогнул. Жена попыталась его утешить.

— Не волнуйся, — сказала она. — Это управляющий банком. Он собирался зайти и поговорить с тобой. Он хочет предложить премию, если мы вместо наличных возьмем вексель.

— Тебе бы только о деньгах! — воскликнул несчастный старик. — К нам пожаловал гость из ада!

В тот же момент в столовую влетела служанка и закричала:

— Сударь, сударыня! Это тот француз из трех гробов! Иисус-Мария! Матерь Божья!

Вошел Фугас и сказал:

— Люди добрые, прошу вас, не волнуйтесь. Нам надо обсудить небольшое дельце, суть которого я изложу в двух словах. Вы торопитесь, я тоже тороплюсь. Вы не ужинали, и я тоже!

Мадам Мейзер так и застыла, широко раскрыв большой щербатый рот. Она на глазах еще больше похудела и стала похожа на статую тринадцатого века. Страх полностью парализовал ее. Муж Катрин был лучше подготовлен к визиту привидения. Он взвел под столом револьвер и направил его на полковника, крича во все горло: «Vade retro, Satanas!⁸⁹» Заклинание прозвучало одновременно с выстрелом.

Наш Мейзер нисколько не утратил присутствие духа. Он шесть раз подряд выстрелил в спокойно взиравше-

го на него демона. Однако ни одна пуля не вылетела из револьвера.

— Что вы такое вытворяете? — спросил полковник, усаживаясь верхом на стул. — Где это видано, чтобы приличного человека встречали с такими церемониями?

Мейзер отбросил револьвер и, как мешок, бухнулся в ноги Фугасу. Ничего не понимающая жена последовала его примеру. Они молитвенно сложили руки, и толстяк воскликнул:

— Призрак! Я виноват и готов исправить свои ошибки. Я виноват перед тобой. Я нарушил указания моего дяди. Что ты хочешь? Чего тебе не хватало? Хочешь могилу? Хочешь дорогой памятник? Хочешь, я буду за тебя молиться? Я готов много молиться!

— Вот дурак, — сказал Фугас, отталкивая его ногой. — Я не призрак и требую лишь одного: чтобы ты вернул мне украденные тобой деньги!

Мейзер продолжал валяться в ногах, но его тощая жена уже успела вскочить на ноги, уперла руки в боки и набросилась на полковника Фугаса.

— Мы никому ничего не должны! — кричала она. — У вас есть письменные обязательства? Покажите мне хоть одно, на котором стоит наша подпись! Что будет, Боже правый, если мы начнем давать деньги каждому прохвосту? И вообще, раз вы не призрак, то по какому праву вторглись в наш дом? Так вы, оказывается, обычный человек! Так вы не дух! Знайте, сударь, у нас и в Берлине, и в провинции есть знакомые судьи, и мы еще поглядим, как вы получите наши денежки! Вставай, толстый дурак, это всего лишь человек! А ну-ка, привидение, вон отсюда! Убирайтесь!

Но полковник стоял, как скала.

— Ох уж эти бабьи языки! Присядь, старуха… и убери руки от моих глаз. Какие у тебя колючие пальцы! И ты, пухленький, седлай-ка стул и слушай меня. В суд мы

Он направил револьвер на полковника

всегда успеем сходить, если не сможем договориться. От официальных бумажек меня тошнит, поэтому лучше договоримся по-хорошему.

Тем временем супруги Мейзер уже успели оправиться от первого испуга. Судей они и сами боялись, как все люди с нечистой совестью. Они быстро сообразили, что если полковник окажется обычным голодранцем, то от него можно будет отделаться, выдав ему несколько талеров, и это будет гораздо лучше, чем с ним судиться.

Фугас с военной прямотой выложил им всю правду. Он ясно дал понять, что находится в своем праве, что его личность могут подтвердить в Фонтенбло, в Париже и Берлине, на память процитировал выдержки из завещания и в заключении сообщил, что правительства Пруссии и Франции готовы при необходимости поддержать его требования.

— Теперь до тебя дошло, — прорычал он, схватив Мейзера за пуговицу, — что я тебе не какой-нибудь крючкотвор? Если бы ты был способен держать в руке саблю, мы бы прогулялись под ручку до ближайшего пустыря, и я в два счете показал бы тебе, кто тут прав. Это так же верно, как то, что от тебя воняет бульоном!

— К счастью, сударь, — промолвил Мейзер, — от подобных зверств меня оберегает мой возраст. Ведь не станете же вы попирать ногами труп несчастного старика.

— Достопочтенная ты сволочь! Небось, меня бы ты убил, как собаку, не дай твой пистолет осечку!

— Он не был заряжен, господин полковник. Он не был… он почти не был заряжен! Но я человек сговорчивый и мы легко можем договориться. Я ничего вам не должен, и к тому же на этот счет имеются распоряжения… тем не менее… сколько вы просите?

— Ты закончил? Теперь я скажу!

Тут сообщница старого негодяя решила вмешаться и даже попыталась заговорить медоточивым голосом. Чтобы представить себе ее голосок, достаточно вспомнить, с каким звуком пила примеривается к дереву перед тем, как в него вонзиться.

— Послушай, Клаус, — проскрипела она, — послушай, что скажет господин полковник Фугас. Ты сам увидишь, какой он разумный человек. Он и не думает разорять таких бедных людей, как мы. Господи, да он на это не способен! Он человек благородный и ему ничего не нужно! Он достойный офицер великого Наполеона (прими, Господи, его душу!).

— Довольно, старая! — сказал Фугас, прервав энергичным жестом ее пламенную речь. — В Берлине точно рассчитали всю сумму полагающегося мне капитала и процентов.

— Процентов! — завопил Мейзер. — Где, в какой стране, под каким небом сейчас платят проценты за пользование деньгами? Такое бывает среди коммерсантов, но у друзей так не принято! Никогда, вы слышите, никогда, дорогой мой полковник! Что сказал бы мой бедный дядя, взирающий на нас с небес, если бы узнал, что вы требуете проценты за его наследство?

— Да помолчи ты! — вмешалась жена. — Господин полковник только что тебе сказал, что и слышать не хочет ни о каких процентах.

— Заткнитесь вы оба, сороки неугомонные! Я умираю с голоду и не захватил с собой чепчик, чтобы здесь переночевать!.. Дело вот в чем. Вы мне должны много денег, но сумма не круглая, состоит из нескольких частей, а я люблю, когда все просто. К тому же мне много не надо. Себя и свою жену я и так могу обеспечить. Мне нужно лишь позаботиться о моем сыне!

— Прекрасно, сударь! — воскликнул Мейзер. — Я возьму на себя образование ребенка!..

— Однако все десять дней, что я провел на этом свете после моего воскрешения, я отовсюду слышу одно и то же слово. И в Париже, и в Берлине только и твердят, что о миллионах. Людям теперь больше не о чем говорить. У всех миллионы лезут из ушей и изо рта. Поскольку все только об этом и твердят, мне тоже стало интересно, с чем едят это блюдо. Дайте мне миллион, и мы квиты!

Чтобы представить себе, сколь пронзительны были крики, которые полковник услышал в ответ на свое предложение, сходите в Зоологический сад, причем обязательно в те часы, когда там обедают хищные птицы, и попытайтесь вырвать из их клювов мясо. Но Фугас был не из тех, на кого действуют крики. Он заткнул уши и остался непоколебим. Мольбы, увещевания, ложь, лесть, угодничество лились на него, словно дождь на цинковую крышу. В десять часов вечера Фугасу стало ясно, что компромисса достичь невозможно. Он взял шляпу и сказал:

— Доброй ночи. Теперь я не согласен на миллион. Подавайте мне два миллиона с хвостиком. Будем судиться. А я пошел ужинать.

Он уже спускался по лестнице, когда мадам Мейзер опомнилась и сказала мужу:

— Позови его и отдай ему его миллион.

— Ты с ума сошла?

— Главное не волнуйся.

— У меня рука не поднимется.

— Господи, как глупы эти мужчины! Сударь! Господин Фугас! Господин полковник Фугас! Поднимитесь к нам, прошу вас! Мы согласны на все, что хотите!

— Черт побери! — сказал он, вернувшись в столовую. — А раньше вы не могли до этого додуматься? Хорошо, гоните монету!

У мадам Мейзер вновь прорезался медоточивый голос, и она объяснила полковнику, что у таких бедных капиталистов, как они, не бывает в кассе миллиона.

— Вы ничего не потеряете, дорогой мой, если немного подождете! Завтра вы получите всю сумму наличными. Мой муж выпишет вам чек на обслуживающий нас банк в Данциге.

— Но… — начал было несчастный Мейзер.

Тем не менее он подписал чек, поскольку безгранично верил в практический гений своей Катрин. Старуха попросила Фугаса присесть за стол и продиктовала ему текст расписки в получении двух миллионов в порядке окончательных расчетов по накопившейся задолженности. Можете быть уверены, дорогой читатель, в том, что в стандартных юридических оборотах она не пропустила ни одного слова и позаботилась, чтобы все соответствовало прусскому гражданскому кодексу. Текст расписки, написанной рукой полковника, занял три страницы большого формата.

Уф! Он подписал расписку, парафировал каждую страницу и в обмен получил чек, в котором Никола расписался на его глазах.

— Знаешь, — сказал он старику, — не такой ты и арап, как меня уверяли в Берлине. Дай пять, старый жулик! Обычно я подаю руку только приличным людям, но сегодня готов сделать одно небольшое исключение.

— Сделайте два исключения, господин Фугас, — смиренно сказала мадам Мейзер. — Согласитесь разделить с нами наш скромный ужин.

— Черт побери, старая, не откажусь. В моей гостинице ужин давно остыл, а ваши блюда, что греются на плите, пахнут так, что у меня даже улучшилось настроение. К тому же у вас тут немало стеклянных флейт, на которых Фугас не прочь сыграть приятную мелодию.

Почтенная Катрин велела служанке поставить еще один прибор, а самой отправляться спать. Полковник несколько раз сложил чек папаши Мейзера, сунул его внутрь пачки банковских билетов и уложил все это богатство в бумажник, подаренный любимой Клементиной. В этот момент часы в столовой прозвонили одиннадцать.

В половине двенадцатого весь мир уже представлялся Фугасу в розовом цвете. Он громко хвалил рейнское вино и благодарил семейство Мейзеров за гостеприимство. В полночь он признался, что уважает их обоих. В четверть первого Фугас полез целоваться, в половине первого принялся славословить своего благодетеля и друга Жана Мейзера, а узнав, что Жан Мейзер умер в этом доме, не смог сдержать слез. В без четверти час он захотел исповедаться и заговорил о своем сыне, которого решил осчастливить, и о ждущей его невесте. В час ночи он попробовал знаменитый портвейн, за которым мадам Мейзер сама спустилась в погреб. В половине второго у него стал заплетаться язык, взор затуманился, некоторое время он боролся с опьянением и со сном, затем объявил, что хочет рассказать о русской кампании, пробормотал имя императора и сполз под стол.

— Хочешь верь, хочешь нет, — сказала мадам Мейзер своему мужу, — но тот, кто явился в наш дом, вовсе не человек. Это дьявол!

— Дьявол?

— Разве стала бы я тебе советовать, чтобы ты выдал ему миллион, если бы это было не так? Я слышала голос. Он сказал: «Если вы не подчинитесь этому посланцу ада, то оба сегодня же умрете». Поэтому я и позвала его, когда он уже был на лестнице. Если бы мы имели дело с человеком, я велела бы тебе судиться с ним до последнего су.

— В добрый час! Ты и теперь смеешься над моими видениями?

— Прости меня, Клаус, я была не в себе!

— А я уже тебе поверил.

— Бедный мой простачок! Может быть, ты и вправду решил, что это был полковник Фугас?

— Проклятье!

— Неужели ты думаешь, что можно воскресить человека? Говорю тебе, это демон! Он явился в обличье полковника, чтобы украсть наши деньги!

— Но зачем демонам деньги?

— А ты не понимаешь? Они строят на них соборы!

— Но как распознать дьявола под чужой личиной?

— Во-первых, по раздвоенному копыту. Правда, он ходит в сапогах. А во-вторых, по зашитому уху.

— Ух ты! О чем это говорит?

— У дьявола ведь уши острые, а чтобы они стали круглыми, их надо подрезать.

Мейзер заглянул под стол и испустил крик ужаса.

— Это точно дьявол! — сказал он. — Но почему он позволил себя усыпить?

— Ты заметил, что, возвращаясь из погреба, я зашла в свою комнату? Там я влила в портвейн каплю святой воды. Колдовство против колдовства! Он и рухнул.

— Вот это прекрасно! Но теперь, когда он в нашей власти, что мы будем с ним делать?

— А как поступали с демонами в Священном Писании? Господь сбросил их в море.

— Море далеко от нас.

— Какой же ты ребенок! Зато общественный колодец совсем близко!

— А что скажут завтра, когда обнаружат его тело?

— Ничего там не найдут, а бумага, которую ты подписал, превратится в пшик.

Уже через десять минут Мейзеры раскачивали что-то тяжелое над общественным колодцем, а мадам Катрин

вполголоса бормотала заклинание: «Будь проклят, демон, сын ада! Изыди, демон, сын ада! Возвращайся в ад, демон, сын ада!»

Церемония завершилась звуком, с каким человеческое тело падает в воду, а сообщники вернулись домой с ощущением исполненного долга. Никола думал про себя: «Я и представить себе не мог, что она такая доверчивая!»

«Я и помыслить не могла, что он такой наивный!» — думала достопочтенная Катрин, законная супруга Клауса.

Вскоре они заснули и спали, как младенцы. Но их подушки не казались бы им такими мягкими, если бы ночью они узнали, что произошло потом.

В десять утра, когда они ели хлеб с маслом и запивали его кофе с молоком, к ним в столовую вошел управляющий банком и сказал:

— Благодарю вас за то, что вы согласились на безналичный перевод в Париж вместо миллиона наличными, да еще и отказались от премии. Этот молодой француз немного грубоват, но зато он веселый и добрый малый.

На следующий день после аудиенции у императора Фугас покинул Париж и уехал в Берлин. Путешествие заняло целых три дня, потому что по пути он ненадолго заехал в Нанси. Маршал снабдил его рекомендательным письмом к префекту департамента Мерт, который встретил полковника с распростертыми объятиями и обещал оказать помощь в поисках сына. К большому разочарованию Фугаса, он не смог отыскать дома, ставшего свидетелем его любовного романа с Клементиной Пишон. В 1827 году в городе стали прокладывать новую улицу, и по приказу муниципалитета дом был снесен. Семью местные власти, конечно, не стали сносить вместе с домом, но в ходе ее поисков возникли

совершенно непредвиденные затруднения. Оказалось, что в самом городе, в его окрестностях, да и во всем департаменте проживает огромное количество Пишонов, и кому из них бросаться на шею — было совершенно непонятно. Потеряв терпение и торопясь добраться до завещанного ему состояния, Фугас не стал терять время и написал комиссару местной полиции заявление такого содержания:

«Прошу на основании записей гражданского состояния и иных источников установить местонахождение девушки, которую звали Клементина Пишон. В 1813 году ей было восемнадцать лет. Семья жила на офицерскую пенсию отца. Если она жива, найдите ее адрес, а если умерла, найдите адрес ее наследников. От этого зависит отцовское счастье!»

По приезде в Берлин, полковник с удивлением обнаружил, что его персона здесь хорошо известна. К тому времени посольство Франции уже успело передать ноту французского военного министра прусскому правительству. Кроме того, страдающий от ревности Леон Рено в порыве чувств сообщил о своих несчастьях доктору Хирцу. Вся эта информация дошла до широкой публики и пошло-поехало. Сразу возбудились газеты, взволновались научные общества, а принц-регент соизволил обратиться за разъяснениями к своему лечащему врачу. Все-таки странное государство эта Германия! Здесь даже принцы-регенты интересуются наукой.

Фугас, который был знаком с письмом доктора Хирца, приложенным к завещанию господина Мейзера, решил, что следует почтить доктора подобающими знаками внимания. Он нанес ему визит, во время которого крепко обнял ученого, расцеловал и даже назвал оракулом Эпи-

давра¹. Доктор не отпустил его от себя, велел забрать из гостиницы багаж полковника и выделил ему в своем доме лучшую комнату. Вплоть до 29-го числа полковника принимали, как лучшего друга, и демонстрировали, как чудо природы. Семь фотографов нещадно соперничали между собой за право запечатлеть столь выдающуюся личность. Даже старику Гомеру ни один греческий город не воздавал подобных почестей. Его королевское высочество принц-регент пожелал встретиться с ним лично и попросил доктора Хирца привести полковника во дворец. Фугас поначалу упирался. Ему все еще казалось, что мир пребывает в 1813 году, и он полагал, что солдат не должен встречаться со своим противником.

Принц-регент был видным военачальником. В свое время он лично командовал знаменитой осадой Расштад-та. Беседа с Фугасом доставила ему большое удовольствие, а героическая наивность этого молодого ворчуна² привела принца в полный восторг. Он наговорил ему массу комплиментов и сказал, что завидует первому императору французов, в окружении которого когда-то было много таких офицеров.

— Таких было немного, — возразил полковник. — Если бы таких, как я, было сотни четыре или пять, то вся Европа была бы у нас в кармане.

Такой ответ приняли за шутку, а не за угрозу, и не стали немедленно увеличивать численность прусской армии.

Его королевское высочество объявило Фугасу, что ему выплатят компенсацию в размере двухсот пятидесяти тысяч франков, и эту сумму он в любое время сможет получить в казначействе.

¹ Эпидавр — древнегреческий город, в котором жил бог-врачеватель Асклепий, научившийся воскрешать мертвых.

— Монсеньор, — ответствовал полковник, — всегда приятно заполучить деньги вра… пардон, иностранцев. Но не считайте меня подголоском Плутоса¹. Верните Рейн и Позен², и я оставлю вам ваши двести пятьдесят тысяч франков.

— Вы это серьезно? — смеясь, спросил принц. — Рейн и Позен?

— Рейн принадлежит Франции, а Позен — Польше, и их права являются более законными, чем мои права на эти деньги. Но таковы сильные мира сего: они считают своей обязанностью отдавать мелкие долги и делом чести не отдавать то, что должны по-крупному.

Принц скривился, и вслед за ним скривились лица всех придворных. Присутствующие сочли, что со стороны Фугаса было крайне невежливо уронить каплю правды в бочку глупости.

И только присутствовавшая на приеме хорошенькая венская баронесса была очарована личностью полковника. Ее совсем не шокировали его речи, и она была бы рада познакомиться с ним поближе. Надо сказать, что венские дамы имеют репутацию гостеприимных хозяек и стремятся повсюду демонстрировать это качество, даже за пределами своей страны.

Имелась еще одна причина, по которой баронесса де Маркомаркус стремилась заполучить к себе полковника. Вот уже несколько лет, как она коллекционировала знаменитостей. В виде фотографических портретов, разумеется. В ее альбоме было множество фотографий генералов, государственных деятелей, философов и пианистов. Каждый из них лично вручил ей свою фотокарточку,

Бог богатства в греческой мифологии. Зевс ослепил его, чтобы он не мог отличать честных людей от нечестных. Асклепий вернул ему зрение.

Позен — ныне польский город Познань.

приписав внизу: «С искренним уважением». В ее коллекции имелись портреты духовных лиц и даже одного известного кардинала, но не было ни одного выходца с того света. Изнывая от любопытства и нетерпения, она отправила Фугасу приглашение на ужин. Однако полковник собирался на следующий день уехать в Данциг и поэтому решил письменно, с тысячью извинений, отклонить приглашение. К тому же нашему нежному рыцарю казалось, что, если он будет проводить вечера в приятных беседах с самыми красивыми женщинами Германии, то тем самым нарушит клятву верности Клементине. Он порылся в памяти, пытаясь вспомнить какую-нибудь изящную эпистолярную форму, потом решительно присел к столу и написал: «Будьте снисходительны, прекраснейшая из женщин, я…»

После этих слов вдохновлявшая его муза сочла, что она выполнила свою задачу, и удалилась. Впрочем, писать ему совершенно не хотелось, а вот поужинать хотелось, и даже очень хотелось. Когда он это понял, все сомнения рассеялись сами собой, словно облака, разогнанные легким северо-восточным ветром. Он надел редингот с брандебу-рами и отправился вручать свой ответ лично. Это был первый поздний ужин после его возвращения к жизни. Фугас поел с отменным аппетитом и неплохо выпил, правда, не как обычно. Баронесса Маркомаркус была очарована его остроумием и неиссякаемым красноречием и задержала у себя полковника, насколько смогла. Она и сейчас, показывая портрет полковника, говорит своим друзьям: «Покорить мир способны только французские офицеры!»

На следующий день он сложил свои пожитки в купленный в Париже чемодан из черной телячьей кожи, забрал в казначействе причитающиеся ему деньги и отправился в Данциг. В вагоне он крепко спал. Есть полковнику не хотелось, потому что накануне он плотно поужинал. Про-

снулся он от громкого храпа. Фугас попытался найти источник храпа, не обнаружил его вокруг себя, открыл дверь соседнего купе (известно, что немецкие вагоны гораздо удобнее наших) и стал трясти какого-то толстого господина, в груди которого, несомненно, был запрятан целый орган. На одной из станций он выпил бутылку марсалы и съел две дюжины сэндвичей, поскольку вчерашний ужин возбудил у него аппетит. А на вокзале в Данциге его едва не ограбили, но полковник успел вырвать свой черный чемодан из рук какого-то жирного пройдохи, пытавшегося его унести.

Затем он приказал отвести его в лучшую гостиницу города. Там он заказал себе ужин и сразу помчался в дом семейства Мейзеров. Еще в Берлине ему многое рассказали об этих милых людях, так что Фугас прекрасно понимал, с какими скупыми мерзавцами ему придется иметь дело. Именно поэтому он с самого начала принял развязный тон, что, надо полагать, немало удивило тех, кто прочитал предыдущую главу.

К сожалению, полковник слишком сильно размяк после того, как миллион оказался у него в кармане, а стремление поближе познакомиться с содержимым высоких желтых бутылок сыграло с ним злую шутку. По его собственным словам, к часу ночи у него совсем помутился разум. Он даже утверждал, что распрощался с этими прекрасными людьми, оказавшими ему столь теплый прием, и только после этого свалился в глубокий колодец, неосвещенный край которого лишь слегка выступал над мостовой. Кстати, в этом месте было бы неплохо поставить отдельный фонарь. Вот что он сам рассказывал по поводу приключившегося с ним конфуза: «Очнулся я в очень холодной воде, весьма приятной на вкус. Поплавав пару минут, я начал искать точку опоры, схватился за толстую веревку, по которой без труда вскарабкался наверх

Фугас надел редингот с брандебурами

и выбрался на землю, до которой было не более сорока футов. В этом не было ничего сложного. Потребовались только крепкие руки и гимнастические навыки. Не успел я выбраться на мостовую, как ко мне привязался ночной сторож. Он дерзко спросил, что я тут делаю. Пришлось в назидание немного его вздуть, и от этой легкой разминки у меня заметно улучшилось кровообращение. Перед тем, как вернуться в гостиницу я остановился под фонарем, заглянул в бумажник и обнаружил, что благодаря толстой коже и надежному замку мой миллион совсем не намок. К тому же я обложил дар господина Мейзера полудюжиной стофранковых билетов, толстых, как кожа у монаха. Это соседство и уберегло мой чек».

Убедившись, что миллион находится в целости и сохранности, он вернулся в гостиницу, улегся в кровать и заснул как убитый. Утром ему принесли ответ из полиции Нанси, в котором говорилось:

«Клементина Пишон восемнадцати лет, младшая дочь Огюста Пишона, хозяина гостиницы, и Леонии Франсело, в январе 1814 года вышла замуж за Луи-АнтуанаЛанжевена, род занятий которого неизвестен. Фамилия Пишон весьма распространена в департаменте, тогда как фамилия Ланжевен встречается крайне редко. Нам известны в первую очередь господин Виктор Ланжевен, советник префектуры в Нанси, а также некий мельник Пьер Ланжевен по прозвищу Пьеро, проживающий в коммуне Вергавиль кантона Дьез».

Фугас подпрыгнул до потолка и завопил:

— У меня есть сын!

Затем он позвал хозяина гостиницы и сказал ему:

— Быстро готовь счет и отправляй мой багаж на вокзал. Возьми мне прямой билет до Нанси. Вот тебе двести франков, выпей за здоровье моего сына! Его зовут Виктор, как и меня! Он советник префектуры! Хотелось бы, конечно, чтобы он был солдатом, ну да ладно! Но сначала пусть меня проводят в банк. Я должен забрать миллион, который принадлежит моему сыну!

Поскольку между Данцигом и Нанси нет прямого сообщения, ему пришлось остановиться в Берлине. Господин Хирц, с которым Фугас поговорил на бегу, сообщил ему, что научные общества Берлина готовят в его честь пышный банкет. Но полковник категорически отказался в нем участвовать.

— Дело не в том, — сказал он, — что я не желаю выпить в хорошей компании. Поймите, доктор, я слышу зов природы! Ничто так не пьянит благородного человека, как отцовская любовь!

Чтобы подготовить дорогого сына к радостной, но нежданной, встрече, он положил миллион в большой конверт и отправил его на адрес господина Виктора Ланже-вена, приложив к нему записку такого содержания:

«Отеческое благословение дороже всего золота мира!

Виктор Фугас».

Предательство Клементины Пишон слегка пощекотало его самолюбие, но он довольно быстро утешился. «По крайней мере, — подумал он, — мне не придется жениться на старой женщине, да еще в тот момент, когда в Фонтенбло меня ждет юная девушка. К тому же мой сын носит чужое имя, хоть оно и вполне приличное. Конечно, Фугас звучит лучше, но Ланжевен тоже неплохо».

Второго сентября в шесть часов вечера поезд остановился в большом красивом, немного печальном, городе, который многие считают лотарингским Версалем. Сердце у него отчаянно билось. Чтобы придать себе сил,

он славно пообедал. В качестве десерта полковник забросал вопросами хозяина гостиницы, от которого получил все необходимые сведения относительно Виктора Ланже-вена. Оказалось, что его сын еще молод, женился шесть лет тому назад, что он отец мальчика и девочки, что в городе его уважают и дела у него идут совсем неплохо.

«Я так и предполагал», — подумал Фугас.

Он выпил полный стакан вишневой настойки, закусил миндальным печеньем, и этот напиток, изготовленный из лесных ягод Шварцвальда, показался ему божественным.

Тем же вечером господин Ланжевен рассказал своей жене, что в десять часов, когда он возвращался из клуба, к нему привязался какой-то пьянчуга. Сначала он принял его за злоумышленника и приготовился защищаться, но человек лишь обнял его и убежал со всех ног. Удивленные супруги стали наперебой предлагать разные версии случившегося, одна причудливее другой. Но поскольку оба они были молоды и поженились лишь семь лет тому назад, то тема их беседы вскоре сменилась на более приятную.

На следующее утро Фугас, навьюченный, как бурый ослик, конфетами, явился к господину Ланжевену. Готовясь к встрече с внуками, он опустошил лавку знаменитого Лебега, считающегося местным Буасье⁹⁰. Открывшая ему дверь служанка спросила, не тот ли он господин, которого ожидает хозяин дома.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Вы получили мое письмо?

— Да, сударь, вчера утром. А где ваш багаж?

— Я оставил его в гостинице.

— Хозяин будет недоволен. Ваша комната наверху уже готова.

— Спасибо, спасибо, спасибо. Держи сто франков. Это тебе за хорошую новость.

— О, сударь, вроде не за что!

— Но где он? Я хочу его видеть, обнять, сказать ему…

— Хозяин и хозяйка одеваются.

— А дети, мои дорогие внуки?

— Если вы хотите их видеть, то они в столовой.

— Хочу ли я? Открывай быстрее!

Фугас нашел, что мальчик похож на него, а когда увидел, что он в костюме артиллериста и при сабле, то был на седьмом небе от счастья. Содержимое его карманов посыпалось на паркет, и дети при виде такого количества конфет бросились ему на шею.

— Ну что, господа философы, — воскликнул Фугас, — вы и теперь будете отрицать существование голоса крови?

Услышав радостные крики детворы, в столовую прибежала очень хорошенькая дамочка (в Нанси все молодые женщины очень красивы).

— Моя дорогая невестка! — воскликнул Фугас, протягивая к ней руки.

Хозяйка дома осмотрительно отпрянула и с тонкой улыбкой произнесла:

— Вы ошибаетесь, сударь. Я не ваша и не невестка. Меня зовут госпожа Ланжевен.

«Какой же я дурак, — подумал полковник. — Чуть не выдал при детях семейные тайны! Спокойно, Фугас. Ты находишься среди благовоспитанных людей. Здесь самые сильные чувства прячут под маской холодного безразличия».

— Присаживайтесь, — сказала госпожа Ланжевен. — Надеюсь, вы хорошо доехали.

— Да, сударыня. Правда, мне казалось, что поезд идет слишком медленно.

— Я не думала, что вы так торопитесь.

— Поймите, мне страшно не терпелось приехать к вам.

— Ну что ж, значит, доводы разума и семейные ценности наконец достигли взаимопонимания.

— Разве я виноват в том, что раньше не услышал зов семейных ценностей?

— Важно, что вы его услышали. Мы будем стараться, чтобы вы не скучали в Нанси.

— Как можно скучать, находясь рядом с вами?

— Спасибо. Наш дом станет вашим домом. Постарайтесь понять, что вы обрели семью.

— Понимаю это умом и сердцем, сударыня.

— И вы не будете скучать по Парижу?

— Париж!.. Он мне нужен, как прошлогодний снег!

— Хочу вас предупредить, что здесь не дерутся на дуэли.

— Как? Вы уже знаете?..

— Мы знаем все и даже о том ужине с женщинами легкого поведения.

— Откуда, черт побери, вы это узнали?.. Послушайте, в тот раз это было простительно…

В этот момент появился свежевыбритый и краснолицый господин Ланжевен. Выглядел он, как типичный подающий надежды супрефект.

«Прекрасно, — подумал Фугас, — как хорошо сохраняются мужчины в нашей семье! Этому парню на вид нет и тридцати пяти, а ведь ему, как-никак, сорок шесть. Правда, он совсем не похож на меня. Весь в мать!»

— Друг мой, — произнесла госпожа Ланжевен, — вот этот нехороший человек, который обещает исправиться.

— Добро пожаловать, молодой человек, — сказал советник, пожимая Фугасу руку.

— Добро пожаловать, молодой человек

Такой прием показался нашему герою слишком холодным. Он рассчитывал на объятия и море слез, а эти дети всего лишь пожали ему руку.

— Дитя м… сударь, — сказал он Ланжевену, — здесь не хватает еще одного человека. Когда-то мы оба были неправы, но время все расставило по своим местам. Надеюсь, это не создаст непреодолимые барьеры между нами. Осмелюсь попросить, чтобы меня представили вашей матери.

Господин Ланжевен и его жена от изумления вытаращили глаза.

— Послушайте, сударь, — с трудом выдавил из себя муж, — похоже, парижская жизнь лишила вас памяти. Моя бедная мать больше не с нами. Вот уже три года, как мы ее потеряли!

Бедный Фугас залился слезами.

— Простите, — сказал он, — я не знал!

— Ничего не понимаю! Вы были знакомы с моей матерью?

— Неблагодарный!

— Вот, странный какой! Но мы ведь писали вашим родителям!..

— Каким родителям?

— Вашим отцу и матери!

— Что вы несете! Моя мать умерла, когда вашей еще на свете не было!

— Ваша мать умерла?

— Да, черт побери, в восемьдесят девятом году!

— Как же так! Разве не ваша мать отправила вас сюда?

— Чудовище! Меня привело сюда мое отцовское сердце!

— Отцовское сердце?.. Но разве вы не сын Жамена, который натворил глупости в столице и которого отправили в лесной пансион в Нанси?

На этот раз полковник громовым голосом, которому позавидовал бы сам Юпитер, заявил:

— Я Фугас!

— И что с того?

— Если голос природы молчит, тогда обратись с вопросом к душе твоей матери!

— Черт побери, сударь! — воскликнул советник. — Мы можем долго говорить загадками. Сядьте на стул и объясните, в чем состоит дело… Мария, уведи детей.

Фугас не заставил просить себя дважды. Он рассказал всю историю своей жизни, не упуская ни одной детали и вместе с тем стараясь щадить сыновьи уши господина Ланжевена. Советник терпеливо слушал его с видом человека, которому все это совершенно не интересно.

— Сударь, — сказал он наконец, — поначалу я принял вас за сумасшедшего, но теперь припоминаю, что в газетах что-то писали по поводу вашей истории. Очевидно, что произошла ошибка. Мне не сорок шесть лет, а тридцать четыре. Мою мать звали не Клементина Пишон, а Мария Керваль. Родилась она не в Нанси, а в Ванне, и в 1813 году ей было семь лет. А теперь честь имею кланяться.

— Так ты не мой сын! — гневно воскликнул Фугас. — Ну что ж, тем хуже для тебя! Тебе не нужен отец по фамилии Фугас? Вот и прекрасно! Я и без тебя найду сына по фамилии Ланжевен. Мне это раз плюнуть! Одного я уже знаю. Он, конечно, не советник префектуры и не ходит в церковь в пышном наряде, зато у него простое и чистое сердце и зовут его Пьер, как и меня! Однако прошу прощения! Если вы выставляете человека за дверь, так по крайней мере верните то, что ему принадлежит.

— Да пожалуйста! Можете собрать конфеты, которые мои дети разбросали по полу.

— Речь не о конфетах! Где мой миллион, сударь?

— Какой миллион?

— Миллион, принадлежащий вашему брату!.. Нет! Не брату, а сыну Клементины, моему дорогому единственному ребенку, единственному отпрыску моего рода, Пьеру Ланжевену по прозвищу Пьеро, мельнику в Вергавиле!

— Готов поклясться, сударь, что у меня нет миллиона. Ни вашего, ни чьего бы то ни было еще.

— Ты еще смеешь отрицать, подлец! Я сам отослал тебе его по почте!

— Может быть, вы и отослали, но только я ничего не получал!

— Ах, так! Ну, держись!

С этими словами Фугас схватил Ланжевена за горло. Возможно, в тот день Франция могла бы лишиться советника префектуры, но тут, к счастью, в комнату вошла служанка, и в руке у нее был конверт. Фугас сразу узнал свой почерк и берлинскую марку. Он разорвал конверт и продемонстрировал банковский чек.

— Вот тот миллион, — сказал Фугас, — который мог бы быть вашим, если бы вы захотели стать моим сыном. Но теперь уже поздно что-либо исправлять. Я слышу зов природы. Он требует, чтобы я ехал в Вергавиль. Слуга покорный!

В тот день, четвертого сентября 1859 года, Пьер Ланжевен, мельник из Вергавиля, справлял свадьбу Ланжевена-младшего. Семья мельника была многочисленной и довольно зажиточной. Ее главой был дедушка, красивый и мощный старик, проживший всю жизнь в свое удовольствие и лечивший любые болячки вином из местных сортов винограда. Бабушка Катрин в девичестве была очень красивой и немного легкомысленной. В молодые годы она слишком доверчиво относилась к увещеваниям ухажеров и за это на старости лет Господь наказал ее абсолютной глухотой. Пьер Ланжевен (он же Пьеро, и он же Толстый Пьер) однажды решил попытать счастья в Америке. Было это в те времена, когда многие местные жители в поисках лучшей доли подались за океан. Но лишь Пьер, словно блудный сын, несолоно хлебавши вернулся в родную деревню, и с тех пор только ленивый не смеялся над незадачливым искателем богатств на чужбине. Так уж сложилось, что за жителями Лотарингии закрепилась слава первых на Земле насмешников, и если вы плохо переносите насмешки, то я не советовал бы вам появляться в этих краях. Издевательства односельчан и собственной жены до того допекли несчастного Пьера, что он, взбесившись от сыпавшихся со всех сторон насмешек, решился занять деньги под десять процентов годовых и, предварительно поколотив для острастки законную супругу, купил в Вергавиле мельницу. После этого он долгие годы трудился, как ломовая лошадь, и в конце концов вернул все долги с процентами. За перенесенные страдания изменчивая фортуна расплатилась с ним сполна, одарив его полудюжиной великолепных работников. Этих тучных здоровенных парней нарожала ему жена, ежегодно приносившая очередного ребенка. Отлаженный родильный механизм в их семье работал, как часы. Каждый год, ровно через девять месяцев после поминания местного святого, Клодина, прозванная Глодиной, крестила очередного сына. Но, родив шестого ребенка, жена умерла, а все потому, что сразу после родов, она съела четыре больших куска лотарингского киша. Толстый Пьер не стал повторно жениться. Он и дальше приумножал свое богатство и спокойно ждал, когда подрастут его работники. Однако деревенские шутники не унимались и продолжали донимать его подначками по поводу незаработанных в Америке миллионов, а Толстый Пьер все так же краснел от злости и продолжал барахтаться в своей муке.

Итак, четвертого сентября он пышно отмечал женитьбу своего младшенького на доброй полной женщине с толстыми румяными щеками. Такой тип красоты высоко ценится в этих краях. Свадьбу играли на мельнице, поскольку молодая была круглой сиротой и воспитывалась в монастыре.

Неожиданно Пьеру сообщили, что какой-то увешанный орденами господин хочет с ним поговорить, и тут же Фугас во всей своей красе предстал перед предполагаемым сыном.

— Сударь мой, — сказал ему мельник, — сейчас мне недосуг говорить о делах, потому что перед церемонией мы выпили немало белого вина, а теперь собираемся хорошенько выпить за обедом еще и красного вина, и если вы готовы к нам присоединиться, то милости просим. Стол у нас большой. Поговорим потом. Вы не против? Значит вы за!

«Похоже, я прав, — подумал Фугас. — Вот что значит голос природы! Лучше бы, конечно, он был военным, но и этот упитанный крестьянин вполне хорош. Пожалуй, надо его уважить, бог с ним. Зато мы подружимся».

Подали обед. Мяса на столе было столько, что могло бы не поместиться в желудке Гаргантюа. Толстый Пьер, известный всей округе своим многочисленным семейством, стал по очереди представлять полковнику своих сыновей. Фугас очень обрадовался, когда узнал, что у него аж шесть внуков, и каждый из них был желанным ребенком.

Его посадили справа от какой-то тщедушной старушки, представив ее, как бабушку этих сорванцов. «Господи, — подумал он, — до чего изменилась моя Клементина!» Ее действительно невозможно было узнать. Только знакомые глаза оставались живыми и блестящими. «Вот и я, — подумал полковник, — был бы сейчас таким же, если бы меня не высушил добрейший Жан Мейзер!» Он лукаво улыбался, поглядывая на дедушку Ланжевена,

мнимого главу многочисленного семейства. «Бедный старик, — бормотал Фугас, — ты и не представляешь, чем мне обязан!»

В деревне весьма бурно празднуют свадьбы. Я очень надеюсь, что цивилизации не удастся искоренить этот порок. Воспользовавшись царившим за столом весельем, Фугас решил побеседовать со своей соседкой.

— Клементина! — сказал он.

Она подняла к небу глаза и даже нос и ответила:

— Да, сударь.

— Надеюсь, сердце не обмануло меня? Вы ведь Клементина?

— Да, сударь.

— Ты узнала меня, славная добрая женщина?

— Да, сударь.

— Но как тебе удалось скрыть свои чувства?.. До чего сильны эти женщины!.. Я падаю с неба, нарушаю твою мирную жизнь, а ты даже не поморщилась!

— Да, сударь.

— Ты простила меня? Ты согласна, что во всем виновата злая судьба?

— Да, сударь.

— Спасибо! О, спасибо!.. Какая у тебя прекрасная семья! Не успел я появиться, как наш добрый Пьер уже был готов раскрыть свои объятия. Это мой сын, ведь так?

— Да, сударь.

— Так возрадуйся! Он будет богат! Я привез ему целое состояние. От меня он получит целый миллион. Как восхитятся эти милые наивные люди, когда я громко скажу своему сыну: «Сынок, вот тебе миллион!» Уже пора, да? Я могу говорить?

— Да, сударь.

Фугас поднялся и потребовал тишины. Все решили, что он собирается спеть песню, и умолкли.

— Пьер Ланжевен, — с пафосом сказал он, — я вернулся из другого мира и привез тебе миллион.

Поначалу Толстый Пьер не думал обижаться, однако шутка показалась ему неуместной, и он покраснел. Но когда Фугас объявил, что в молодости он был влюблен в бабушку, старый папаша Ланжевен, не раздумывая, метнул ему в голову бутылку. Сына полковника, его милых внуков и даже молодую обуял страшный гнев. Они вскочили на ноги, и тут началась славная драка.

Впервые в жизни Фугас оказался не самым крутым драчуном. Он боялся ненароком выбить глаз кому-нибудь из членов его семьи. Отцовское чувство связало его по рукам и ногам.

Но когда в разгар потасовки полковник узнал, что Клементину звали Катрин, и что Пьер Ланжевен родился в 1810 году, он сразу одержал верх над распалившимися крестьянами: подбил три глаза, сломал кому-то руку, расквасил два носа, выбил четыре дюжины зубов и, насладившись славной победой, вернулся в карету.

— К черту этих детей! — бормотал он, направляясь в наемном экипаже на почтовую станцию Аврикур. — Если у меня есть сын, то пусть он сам меня ищет!

Пятого сентября в десять часов утра до неузнаваемости изменившийся, осунувшийся и похудевший Леон Рено явился в гостиную мадемуазель Самбукко и бросился к ногам Клементины. Вся гостиная, от каминной полки до жардиньерок, была заставлена цветами. Два шаловливых солнечных луча прорвались с улицы сквозь распахнутые окна, и в них плясали миллионы мельчайших частиц, причудливо цеплявшихся друг за друга на манер идей, переполняющих романы Альфреда Уссе⁹¹. В саду уже падали яблоки, дозревали персики, осы

прогрызали глубокие и широкие дыры в грушах дюшес, цвели бегонии и ломоносы, а в корзине, стоявшей под левым окном первого этажа, вызывающе красовались гелиотропы. Солнце покрыло темной позолотой каждую кисть, свисавшую с виноградной лозы, а на лужайке подросшая за лето юкка трясла на ветру своими китайскими чашечками и звенела плодами-колокольчиками. И только Рено-младший на фоне этого великолепия выглядел бледным и тусклым, как увядшая сирень. За последние дни он весь сморщился, словно лист, упавший со старой вишни, и, как человек, лишенный радости и надежды, стал похож на куст смородины, растерявший плоды и всю листву.

События последних дней не укладывались в голове отвергнутого жениха. Надо же было покинуть родные места, три года прожить в невыносимом климате, проработать все это время в жутких шахтах, спать на кирпичной печи по соседству с клопами и кошмарными мужиками, чтобы в итоге тебе предпочли полковника, купленного за двадцать пять луидоров, которого ты сам же и оживил, размочив его в воде!

Любой мужчина хоть раз в жизни испытывал разочарование, но разве может хоть на кого-то свалиться такая странная и непредсказуемая беда? Леон понимал, что жизнь — это не молочная река с кисельными берегами. Ему были известны все приключившиеся на свете трагедии, от смерти Авеля, убитого в те времена, когда на земле еще был рай, до уничтожения картины Рубенса в галерее Лувра. Но, как известно, знание истории иногда позволяет что-то понять, но никогда не способно дать утешение. Как ни убеждал себя несчастный инженер, что многие мужчины получали отставку накануне свадьбы, а уж тех, кого отставили после свадьбы и вовсе не счесть, он так и не смог заставить голос разума пересилить печаль, и дело дошло до того, что у него даже слегка поседели завитки волос на висках.

— Клементина, — говорил он, — я самый несчастный мужчина на свете. Вы дали согласие, когда я просил вашей руки, а теперь, отказывая мне, вы обрекаете меня на муку, которая в сто раз хуже смерти. Как я буду жить без вас? Я слишком люблю вас, чтобы жениться на другой женщине, и поэтому буду вынужден жить один. Вот уже четыре года все мои чувства и мысли связаны только с вами. Из-за этого другие женщины кажутся мне низшими существами, недостойными мужского внимания. Я уже не говорю о том, чего мне стоило стать достойным вас. Но свои усилия я воспринимал, как награду, и был счастлив трудиться и страдать ради вас. А что теперь? Как мне пережить ваш отказ? Даже матрос, заброшенный на необитаемый остров, не так несчастлив, как я. Мне предстоит жить рядом с вами и быть свидетелем счастья другого мужчины, видеть, как вы проходите под моими окнами под руку с соперником. Ах, лучше смерть, чем такая ежедневная пытка! Но даже умереть я не имею права! Моим пожилым родителям и так непросто живется. Как же я могу обречь их на траур по собственному сыну?

Эти стенания, сопровождавшиеся вздохами и слезами, разрывали душу Клементины. Бедняжка плакала вместе с ним, ведь она всем сердцем любила Леона, но запретила себе признаваться в своей любви. Каждый раз, видя его страдания, она испытывала страстное желание броситься ему на шею, но ее чувства мгновенно цепенели, едва она вспоминала о Фугасе.

— Друг мой, — говорила она ему, — напрасно вы думаете, что я безразлична к вашим страданиям. Я знаю вас, дорогой Леон, с самого детства. Я знаю, до чего вы порядочны, тактичны, благородны и благожелательны. Я помню, как вы держали меня на руках и вкладывали мне в ладонь монету, приучая подавать милостыню нищим. Когда кто-то говорит о добрых делах, я сразу вспоминаю вас. Однажды вы побили мальчика, отнявшего у меня куклу, а ведь он был в два раза больше вас. Вот тогда я почувствовала, что храбрость может быть прекрасной, и даже подумала: как должна быть счастлива женщина, которая может опереться на любимого мужчину. С тех пор моя симпатия и уважение к вам стали еще больше. Поверьте, я заставляю вас страдать не потому, что я злая или неблагодарная. Увы, я больше не принадлежу себе, мной завладела какая-то темная сила, и теперь я похожа на автомат, совершающий движения под действием скрытых пружин. Эти пружины подчинили себе мою волю, и я чувствую, что мной руководят извне.

— Мне было бы легче, если бы я точно знал, что вы будете счастливы. Но ведь это не так! Этот человек, ради которого вы жертвуете мной, никогда не оценит по достоинству вашу нежную душу. Ведь это животное, солдафон, пьяница!..

— Я умоляю вас, Леон! Не забывайте, что он имеет право на уважительное к себе отношение.

— Уважать его! С чего бы? Небом прошу, объясните, за что можно уважать господина Фугаса? За его возраст? Так он моложе меня! За его таланты? Мы наблюдали их только за столом! За его воспитанность? Тут не о чем говорить. За его достоинства? У меня имеется твердое мнение относительно его деликатности и чувства благодарности.

— Я чту господина полковника с того момента, как увидела его в гробу. Это чувство овладело мной. Я не могу его объяснить. Я с этим живу.

— Хорошо, уважайте его сколько хотите. Поддайтесь непреодолимому суеверному чувству. Считайте его существом магическим, священным, спасшимся из когтей смерти, чтобы вершить на земле великие дела! Но даже это, дорогая моя Клементина, создает непреодолимый барьер между ним и вами. Если Фугас — существо высшего порядка, если это чудо природы, диво дивное, герой, полубог, идол, тогда нельзя думать на полном серьезе о том, чтобы стать его женой. Вот я — обычный человек, такой, как все. Я рожден для труда, для страданий и для любви. Я люблю вас! Полюбите и вы меня!

— Проказник! — сказал Фугас, входя в гостиную.

Клементина испустила крик. Леон быстро поднялся на ноги, но полковник еще раньше успел схватить его за отвороты нанкового сюртука. Инженер не успел и рта раскрыть, как его оторвали от пола, раскачали, словно частицу, болтающуюся в солнечном луче, и швырнули в гелиотропы. Бедный Леон! Бедные гелиотропы!

Молодой человек мгновенно вскочил на ноги, отряхнул землю с колен и рукавов сюртука, подошел к окну и мягко, но решительно, сказал:

— Господин полковник, я искренне сожалею, что позволил вас оживить, но совершенную мной глупость еще можно исправить. До скорой встречи. Что касается вас, мадемуазель, то я вас люблю!

Полковник пожал плечами и встал на колени перед юной девой, использовав подушку, которая еще хранила отпечатки колен Леона. Привлеченная шумом мадемуазель Самбукко, словно смерч, влетела в гостиную и невольно прослушала речь следующего содержания:

— Кумир моего сердца! Фугас вернулся к тебе, как орел в свое гнездо. Я объехал весь мир в поисках утраченного чина, золота и своих детей, всего того, что я намеревался сложить к твоим ногам. Судьба была мне покорна, ведь она знает, в каких университетах я постигал науку укрощения злого рока. Через Париж и Германию я пронесся, словно метеор, летящий за своей звездой. Я общался на равных с сильными мира сего, и голос моей трубы, возвестивший правду этому миру, звучал у стен королевских замков. Я держал за горло того, кто своим мерзким видом олицетворяет тупость и жадность, и вырвал у него сокровище (по крайней мере, его часть), которое он, пользуясь доверчивостью благородного человека, пытался утаить. И лишь в одном мне было отказано: перед моим орлиным взором так и не предстал мой сын, которого я мечтал увидеть. А еще я не отыскал объект моей первой любви. Ну и Бог с ними! Я буду счастливейшим из людей, если все это мне заменишь ты. Так чего же мы ждем? Разве не слышишь ты призыв голоса счастья? Мы вместе отправимся в чертог, где властвует закон, а затем преклоним колена перед алтарем, где добрый пастырь освятит наше гнездо, и мы вместе пойдем по жизни, и каждый станет опорой другому, и буду я, как дуб, на который ты обопрешься в минуту слабости, а ты станешь подобна изящному плющу, обвивающему могучий дуб.

Клементина несколько минут молчала, словно околдованная звонким полковничьим красноречием, а когда очнулась, с удивительным смирением сказала:

— Господин Фугас, я всегда была покорна вам и обещаю быть послушной всю жизнь. Я откажусь от Леона, если вы не желаете, чтобы я вышла за него замуж, и все же знайте, что я его люблю, и каждое упоминание о нем волнует мое сердце куда сильнее, чем все красивые слова, что вы тут наговорили.

— Прекрасно! Очень хорошо! — воскликнула тетя. — Я тоже скажу все, что думаю, хоть вы и не поинтересовались моим мнением. Моя племянница — это не та женщина, которая вам нужна. Будь вы даже богаче самого Ротшильда и более знамениты, чем герцог Малаховский¹, я не соглашусь выдать за вас Клементину!

— Но почему, о, целомудренная Минерва²?

— Потому что ваша любовь продлится не больше двух недель, и при первых же выстрелах вы сбежите на войну! Вы бросите ее, сударь, как бросили несчастную Клементину, о бедах которой мы хорошо осведомлены!

— Черт побери, тетя, не стоит ее оплакивать! Через три месяца после битвы под Лейпцигом она вышла замуж в Нанси за человека по фамилии Ланжевен.

— Что вы такое говорите?

— Я говорю, что она вышла замуж за военного интенданта по фамилии Ланжевен.

— В Нанси?

— Именно что в Нанси.

— Это странно!

— Это недостойно!

— Но как звали эту женщину?.. Эту девушку?..

— Я уже сто раз говорил: Клементина!

— Какая Клементина?

— Клементина Пишон.

— О, Господи! Мои ключи! Где мои ключи? Я была уверена, что они у меня в кармане! Клементина Пишон! Господин Ланжевен! Это невозможно! Я сойду с ума! Да очнись ты, дитя мое! Речь идет о счастье всей твоей жизни! Куда ты дела мои ключи? А, вот они!

Титул Жан-Жака Пелисье, маршала Франции, главнокомандующего французскими войсками в Крыму в 1855 году, руководившего штурмом Малахова кургана.

Древнеримская богиня мудрости и войны.

Фугас наклонился к уху Клементины и спросил:

— Часто с ней такое случается? Похоже, у нее плохо с головой.

Но мадемуазель Виржиния Самбукко уже успела открыть маленький секретер из розового дерева, и ее наметанный глаз сразу углядел в пачке бумаг пожелтевший от времени листок.

— Это мне и нужно! — радостно воскликнула она. — Мария-Клементина Пишон, законная дочь Огюста Пи-шона, владельца гостиницы, улица Мерлет в городе Нанси, вышедшая замуж 10 июня 1814 года за Жозефа Ланжевена, помощника военного интенданта. Это ведь она, сударь? Попробуйте сказать, что это не она!

— Она самая! Но как к вам попали мои семейные документы?

— Бедная Клементина! И вы еще смеете обвинять ее в измене! Вы так и не поняли, что вас считали погибшим, что она, не будучи замужем, считала себя вдовой, что…

— Ладно, ладно! Я ее прощаю. Где она? Я хочу ее видеть, обнять ее, сказать…

— Она умерла, сударь. Умерла через три года после свадьбы.

— Эх, черт!

— Успев родить девочку…

— У меня есть дочь? Лучше бы, конечно, мальчик, ну да ладно! Где она? Я хочу ее видеть, обнять ее, сказать…

— Увы, ее нет в живых! Я покажу вам ее могилу.

— Но откуда, черт побери, вы ее знаете?

— Потому что она вышла замуж за моего брата.

— Без моего согласия? Ну и Бог с ним! А у нее были дети?

— Один ребенок.

— Сын! У меня есть внук!

— Дочь.

— Но как к вам попали мои семейные документы?

— Бог с ним! У меня есть внучка! Лучше бы, конечно, мальчик, но где она? Я хочу ее видеть, обнять ее, сказать…

— Обнимите ее, сударь! Ее зовут Клементина, как и ее бабушку. Вот она!

— Это она? Так вот в чем секрет такого сходства! Но, значит, я не могу на ней жениться! Ну и Бог с ним! Клементина, приди в мои объятия! Поцелуй своего дедушку!

Бедное дитя ничего не поняло из этого отрывочного разговора, в котором факты, словно черепица, сыпались на голову полковника. Ей всегда говорили, что господин Ланжевен был ее дедушкой со стороны матери, а теперь оказалось, что ее мать была дочерью Фугаса. Зато она сразу поняла, что не может выйти замуж за полковника, и скоро они с Леоном поженятся. Поэтому она радостно и с чувством благодарности бросилась в объятия молодого старика.

— Ах, сударь, — сказала она, — я всегда вас любила и уважала, как своего предка!

— А я, мое бедное дитя, вел себя, как старый дурак. Все мужчины животные, а женщины — ангелы. Ты с проницательностью, свойственной твоему полу, догадалась, что я достоин уважения, а я, старый дурак, вообще ни о чем не догадывался. Черт побери, хорош бы я был, если бы не твоя почтенная тетя!

— Нет, — сказала тетя. — Вы бы и так все узнали, ознакомившись с нашими семейными документами.

— Думаете, я полез бы их смотреть? Угораздило же меня искать наследников в департаменте Мерт в то время, как моя семья ждала меня в Фонтенбло! Вот дурак! Да и Бог с ним! Клементина, ты будешь богата, ты выйдешь замуж за того, кого любишь! Где этот славный малый? Я хочу его видеть, обнять его, сказать…

— Увы, сударь, вы выбросили его в окно.

— Кто, я?.. А ведь верно. Я и забыл совсем. К счастью, он ничего не повредил. Побегу исправлять все, что успел натворить. Вы поженитесь, когда захотите. Отпразднуем сразу две свадьбы… Ой, что я говорю!.. Я-то ведь не женюсь! До скорой встречи, моя дорогая внучка. Мадемуазель Самбукко, вы славная тетя, обнимите меня!

Он помчался в дом семейства Рено, и увидевшая его Готон встала в двери, не давая ему пройти.

— И не стыдно вам? — сказала она. — Как вы себя ведете по отношению к тем, кто вернул вас к жизни? Ах, если бы можно было все вернуть назад, мы не стали бы ради вас переворачивать вверх дном весь наш дом! И что теперь? Мадам плачет, хозяин рвет на себе волосы, а господин Леон отправил к вам двух офицеров. Что вы успели натворить этим утром?

Фугас развернул ее на месте, как волчок, и оказался лицом к лицу с инженером. Леон услышал, что внизу кто-то ругается, а увидев горящие глаза возбужденного полковника, он сходу, не дожидаясь удара со стороны противника, сам напал на Фугаса. Схватка произошла на аллее сада и сопровождалась воплями Готон, господина Рено и звавшей на помощь хозяйки дома. Леон отбивался и время от времени наносил противнику удары по корпусу. Тем не менее, он был повержен. Полковник, как говорят в Тулузе, славно его отделал. Он уложил Леона на землю, а затем поднял, расцеловал в обе щеки и сказал:

— Ах, гадкий мальчишка! Я научу тебя слушаться старших! Я дедушка Клементины и я согласен выдать ее за тебя замуж. Ты можешь жениться хоть завтра! Ты понял? А теперь вставай и больше не бей меня в живот, а то это кончится отцеубийством!

Последовала немая сцена, и пока она длилась, примчались мадемуазель Самбукко и Клементина. Они разъ-

яснили все, что пытался рассказать Фугас, который к тому времени совсем запутался в генеалогии. Вскоре явились секунданты Леона. Они не обнаружили противника в гостинице и собирались отчитаться о результатах экспедиции. И вот перед ними открылась картина всеобщего счастья, а Леон тут же пригласил их на свадьбу.

— Друзья, — сказал им Фугас, — вы станете свидетелями того, как человек, преодолевший былые заблуждения, благословляет узы любви.

"М-ль Виржиния Самбукко имеет честь сообщить вам о бракосочетании ее племянницы м-ль Клементины Самбукко с г-ном Леоном Рено, горным инженером.

Г-н и г-жа Рено имеют честь сообщить вам о бракосочетании их сына господина Леона Рено с м-лъ Клементиной Самбукко.

Обе стороны просят вас пожаловать на церемонию венчания, которая состоится 16 сентября 1859 года в приходской церкви Сен-Максанс ровно в одиннадцать часов».

Фугас настаивал, чтобы и его имя стояло в пригласительных билетах, а родственники жениха и невесты отча-

янно пытались убедить полковника в абсурдности этого требования. Госпожа Рено заклинала его целых два часа. Она говорила, что все их знакомые и она сама считают Клементину внучкой господина Ланжевена, что господин Ланжевен вел себя очень достойно, когда удочерил чужого ребенка, и что обнародование этой семейной тайны будет выглядеть, как скандал, затеянный пришельцем с того света, и глумлением над памятью бедной Клементины Пишон. Полковник реагировал на ее слова с горячностью молодого человека и старческим упрямством.

— Права природы, — заявил он, — неоспоримы. Они выше светских условностей и главенствуют при любых обстоятельствах. Честь той, кого я называл своей Эгле⁹², мне дороже всех сокровищ мира, и я душу выну из каждого, кто заговорит о глумлении. Она лишь потому уступила моему напору, что приняла нравы великой эпохи, когда краткость жизни и непрерывность войн позволяли забыть о формальностях. И наконец я хочу, чтобы мои правнуки, которые вскоре появятся на этом свете, знали, что кровь их предков неотделима от крови Фугаса. Кто он такой этот ваш Ланжевен? Это чужак, вторгшийся в лоно моей семьи! Интендант — это всего лишь снабженец, канцелярская крыса! Плевать я хотел на Ланжевена!

Упрямец так и не поддался на уговоры, но уступил просьбе Клементины. Юная креолка легко взяла его лаской, против которой он не смог устоять.

— Мой добрый дедушка! Мой милый добрый дедушка! Мой старый юный дедушка! Мы отправим вас учиться в школу, если вы не возьметесь за ум!

Она по-свойски садилась к нему на колени и дружески шлепала по щекам. Полковник переходил на строгий тон, потом его сердце таяло от нежности, и он начинал плакать, как ребенок.

От такой фамильярности у Леона Рено портилось настроение. Я даже думаю, что его радость немного меркла. Он, конечно, не сомневался в любви своей невесты и порядочности Фугаса, и в итоге был вынужден признать, что некоторая интимность в отношениях дедушки и внучки вполне естественна и нисколько его не задевает. Но ввиду новизны и необычности всей этой ситуации ему потребовалось время, чтобы разобраться со своими чувствами и впредь не расстраиваться. Этот дедушка, за которого он отдал пятьсот франков, которому сломал ухо, для которого купил участок на кладбище Фонтенбло, этот предок, который был моложе его самого, который напивался у всех на глазах, который поначалу казался ему забавным, но оказался опасным, а потом и невыносимым, этот почтенный глава семьи, который начал с того, что стал просить руки Клементины, а кончил тем, что швырнул своего будущего внука в гелиотропы, никак не мог претендовать на безоговорочное уважение и безоглядную дружбу.

Господин и госпожа Рено уговаривали сына смириться и почитать Фугаса, как родственника.

— Потерпи несколько дней, — говорила матушка, — он не останется здесь надолго. Он солдат, и как рыба не может жить без воды, так и он не сможет жить без армии.

Но в глубине души родители Леона хранили горькие воспоминания о пережитых ими волнениях и бедах. Для их семьи Фугас стал настоящим стихийным бедствием, и нанесенные им душевные раны не могли зарубцеваться в один день. Готон все так же молча дулась на него. Ее отправили помогать мадемуазель Самбукко готовиться

к свадебному застолью, и она оглашала весь дом своими горькими вздохами.

— Ах, Селестен! — говорила она своему помощнику, — ну и злодей же наш новый дедушка!

И только Фугас чувствовал себя прекрасно. Он перестал безобразничать, сделался паинькой и ни на кого не держал зла за все, что сам натворил. Он держался по-свойски с Клементиной, был галантен с супругами Рено и демонстрировал Леону искренние дружеские чувства.

— Мальчик мой, — говорил он Леону, — я понял, каков ты есть, и горячо тебя полюбил. Ты заслуживаешь счастья, и ты будешь счастлив. Скоро ты поймешь, что, купив меня за двадцать пять луидоров, ты выгодно вложил деньги. Если благодарность окажется под запретом, то свой последний приют она найдет в сердце Фугаса.

За три дня до свадьбы нотариус Бониве довел до сведения семьи Рено, что полковник явился к нему в контору и потребовал, чтобы ему показали брачный контракт. Но только он взглянул на листы гербовой бумаги, как немедленно порвал их в клочки и бросил в камин.

— Господин писака, — сказал он, — доставьте мне удовольствие и перепишите этот шедевр. Внучка Фугаса не может выйти замуж, имея за душой лишь восемь тысяч годового дохода. По праву рождения она может рассчитывать на миллион, который я вам и вручаю!

С этими словами он вынул из кармана чек на миллион франков, прошелся по кабинету, гордо скрипя сапогами, и швырнул на стол клерка господина Бониве тысячефранковую банкноту, крикнув громовым голосом:

— Это тебе, дитя Базоша⁹³, выпей за здоровье императора и Великой армии!

Семейство Рено решительно восстало против такой вольности. Клементина, узнавшая обо всем от своего будущего мужа, имела долгий разговор в присутствии мадемуазель Самбукко со своим молодым и грозным дедом. Она напирала на то, что ему всего двадцать четыре года, что рано или поздно он женится, и эти деньги принадлежат его будущей семье.

— Я не хочу, — сказала она, — чтобы ваши будущие дети говорили, что я их ограбила. Сохраните эти деньги для моих будущих дядей и тетей!

Но на этот раз Фугас был непоколебим.

— Ты что, смеешься надо мной? — спросил он. — Неужели ты думаешь, что у меня хватит ума жениться? Я не собираюсь становиться монахом, но в моем возрасте и с моим темпераментом я в любом гарнизоне всегда найду себе собеседницу без каких-либо матримониальных обязательств. Марсу нет нужды одалживать у Гименея факел, чтобы сходить на прогулку с Венерой! Зачем мужчина вьет гнездо?.. Чтобы стать отцом! Сейчас обо мне можно говорить в сравнительной степени, а через год, если наш милый Леон покажет себя настоящим мужчиной, то обо мне заговорят в степени превосходной. Прадедушка — вот самое лучшее звание для двадцатипятилетнего солдата! В сорок пять или пятьдесят лет я уже буду прапрадедушкой, а в семьдесят… Впрочем, во французском языке нет слов, чтобы обозначить то, кем я стану! Но мы потребуем, чтобы эти болтуны из Академии такое слово придумали! Ты боишься, что в старости я останусь без гроша? Сейчас у меня есть жалование и офицерский крест. В возрасте Анхиса и Нестора¹ я буду получать пенсию. Прибавь к этому двести пятьдесят тысяч франков, которые мне задолжал прусский король,

Персонажи древнегреческой мифологии. и ты поймешь, что до конца дней мне хватит денег не только на хлеб, но и на тушенку, как говорят солдаты. Добавь к этому навеки закрепленный за мной участок земли на местном кладбище, который твой муж оплатил авансом. Имея все это и ведя скромную жизнь, можно быть уверенным в завтрашнем дне.

Волей-неволей пришлось пойти ему навстречу и принять его миллион. Этот благородный жест наделал в городе много шуму. Имя Фугаса, которое и без того было у всех на устах, еще ярче засияло в ореоле славы.

Все жители Фонтенбло мечтали присутствовать на свадьбе Клементины. Даже из Парижа приехало немало народу. Свидетелями со стороны невесты были маршал герцог де Сольферино и знаменитый Карл Нибор, который несколько дней тому назад был избран в Академию наук. Леон скромно обошелся приглашением нескольких старых друзей, выбрав в качестве свидетелей архитектора господина Одре и нотариуса господина Бониве.

Мэр ради такого случая надел новый трехцветный шарф. Кюре обратился к молодым с трогательной речью, упомянув в ней о бесконечной доброте Провидения, которое время от времени совершает для истинно верующих настоящее чудо. Фугасу, чья нога не ступала в церковь с 1801 года, чтобы осушить слезы потребовалось два носовых платка.

— Жаль, что мы мало общаемся с воистину почтенными людьми, — сказал он, выйдя из церкви, — но с Богом мы всегда сможем договориться! В конце концов, что есть Бог? Это тот же Наполеон, но вселенского масштаба.

Сразу после церемонии мадемуазель Виржиния Самбукко повела гостей на пир, который устроили с размахом, достойным Пантагрюэля. На этом семейном празднике присутствовали двадцать четыре человека и среди них почти оправившийся от ран господин дю Марне и преемник Фугаса на посту командира 23-го полка.

Фугас никак не мог заставить себя взять в руки лежавшую перед ним салфетку. Он очень надеялся обнаружить под ней привезенный маршалом патент бригадного генерала. Но когда оказалось, что под салфеткой ничего нет, на его подвижном лице появилась гримаса искреннего разочарования.

Сидевший на почетном месте герцог де Сольферино заметил выражение его лица и громко сказал:

— Терпение, старый товарищ! Я знаю, чего тебе недостает. Не моя вина в том, что для тебя праздник слегка испорчен. Когда я явился к военному министру, оказалось, что его нет на месте. В канцелярии мне сказали, что твое дело затормозилось по формальным причинам, но тем не менее соответствующее уведомление ты получишь через двадцать четыре часа.

— Черт бы побрал этих канцелярских крыс! — воскликнул Фугас. — У них на руках все необходимые бумаги — от свидетельства о рождении до копии полковничьего патента. Вот увидишь, они еще скажут, что не хватает справки о вакцинации или еще какой-нибудь грошовой бумажки!

— Говорю же вам, молодой человек, терпение! Ты еще можешь подождать. Не то, что я. Если бы не Итальянская кампания, благодаря которой я заработал маршальский жезл, они обрезали бы мне уши, словно выбракованному коню, под тем лишь предлогом, что мне стукнуло шестьдесят пять. А тебе только двадцать пять, и ты уже бригадный генерал! Сам император пообещал тебе это в моем присутствии. Лет через пять, если ничего не помешает, ты получишь новые генеральские звезды. А потом тебе надо будет в качестве командующего удачно завершить какую-нибудь кампанию и считай, что ты уже маршал и сенатор, а это не так плохо.

— Да, — сказал Фугас, — все это обязательно сбудется, но не потому, что я самый молодой из всех бригадных генералов, а потому, что я участвовал в великой войне и учился воинскому искусству у великого мастера. Но главное заключается в том, что я отмечен судьбой. Почему более чем в двадцати битвах ядра пролетели мимо меня? Почему я без единой царапины прорвался сквозь тучи бронзы и свинца? Потому что у меня, как и у него, есть своя звезда. Его звезда, конечно, больше, но она погасла на острове Святой Елены, а моя все еще ярко горит на небосклоне. Раз доктору Нибору удалось оживить меня несколькими каплями горячей воды, значит еще не свершилось то, что предначертано мне судьбой. Французский народ восстановил имперский трон, а это значит, что мне вновь представилась возможность показать свою отвагу при покорении Европы, чем мы непременно займемся. Да здравствуем мы оба, император и я! Через десять лет я стану герцогом или князем, а там… почему бы нет? Просто, когда начнут раздавать короны, надо оказаться в нужном месте! В этом случае я усыновлю старшего сына Клементины. Мы назовем его Пьер-Виктор II, и он сменит меня на троне, как Людовик XV сменил своего прадеда Людовика XIV.

Пока он заканчивал эту тираду, в столовую вошел жандарм. Он спросил полковника Фугаса и вручил ему конверт из военного министерства.

— Черт побери, — воскликнул маршал, обрадованный тем, что приказ о присвоении звания поспел к концу этой замечательной речи. — Нам остается лишь пасть ниц перед твоей звездой! Даже волхвы не могли такого предугадать.

— Читай сам, — сказал Фугас маршалу, протянув ему большой лист бумаги. — А, впрочем, нет! Я всегда смо-

трел смерти в лицо и меня не испугаешь какой-то бумажкой, даже если в ней мой смертный приговор.

«Господин полковник, при подготовке императорского указа о присвоении вам звания дивизионного генерала я, ознакомившись с вашим свидетельством о рождении, столкнулся с непреодолимым препятствием. Из этого документа следует, что вы родились в 1799 году и, следовательно, сейчас вам полных семьдесят лет. Однако для полковников установлен предельный возраст в шестьдесят лет, для бригадных генералов — шестьдесят два года и для дивизионных генералов — шестьдесят пять лет. Таким образом, я вынужден перевести вас в кадровый резерв в звании полковника. Я понимаю, сударь, насколько это неправомерно, если исходить из вашего нынешнего физического состояния, и я искренне сожалею, что Франция лишается столь ценного защитника, обладающего несомненными военными талантами и имеющего огромные заслуги перед своей страной. При этом нет никаких сомнений, что присвоение вам в порядке исключения очередного звания не только не встретит возражений со стороны личного состава нашей армии, но, наоборот, будет всячески приветствоваться. Однако закон обязателен для всех, и даже император не в состоянии нарушить его или как-либо обойти. Я понимаю, что применительно к вам данное препятствие выглядит абсурдно. Скажу больше: даже если вы, стремясь послужить своей родине, решите отказаться от эполет и начать новую военную карьеру, то и в этом случае ни в одном полку вы не сможете принять присягу. Одновременно рад вам сообщить, что у императорского правительства появилась возможность обеспечить ваше существование за счет средств, предоставленных его королевским высочеством принцем-регентом Пруссии в порядке причитающейся вам компенсации. Никаких других выплат в вашу пользу правительство Франции производить не может, поскольку в вашем возрасте вам, даже в порядке исключения, не может быть предложена служба ни в одном гражданском ведомстве. Вы, конечно, с полным основанием можете возразить, что законы и подзаконные акты были приняты в те времена, когда отсутствовал позитивный опыт оживления людей. Но законы принимаются в целях их применения общим порядком, а не применительно к исключительным случаям. Можете не сомневаться в том, что по мере распространения практики оживления людей в данный закон будут внесены соответствующие изменения. Примите и проч.».

После оглашения министерского письма наступила мертвая тишина. Даже знаменитое библейское Мене, Текел, Фарес⁹⁴ из Книги пророка Даниила наверняка не произвело бы такого же эффекта. Жандарм по-прежнему ждал, когда Фугас распишется в получении депеши. Полковник спросил перо и чернила, поставил подпись, выдал жандарму на чай и, сдерживая чувства, сказал:

— Счастливый ты человек! Тебе не запрещают служить своей стране. Ну а ты, — продолжил он, обращаясь к маршалу, — что ты скажешь по этому поводу?

— А что я могу сказать, дружище? Меня, как обухом по голове ударили. Конечно, с законом не поспоришь, он толкуется однозначно. Глупо, что мы раньше об этом не

подумали. Но кто, глядя на такого молодца, мог бы вспомнить о предельном возрасте?

Присутствовавшие за столом два полковника согласились, что подобная причина отказа им тоже не пришла бы в голову, но поскольку такой вопрос был поставлен, то теперь возразить что-либо невозможно. Ни в один полк Фугаса не могли бы принять даже простым солдатом несмотря на его опыт, силу и молодой внешний вид.

— Пусть тогда меня расстреляют! — воскликнул Фугас. — Я не собираюсь торговать сахаром или сажать капусту. Вся мой жизнь прошла в армии. Либо я остаюсь, либо умираю. Что же мне теперь делать? Поступить на службу за границей? Никогда! У меня перед глазами пример Моро¹… О, судьба моя, чем я тебе досадил, что пал так низко, хотя собирался подняться до самых вершин?

Клементина попыталась его утешить, обратившись к нему с такими словами:

— Вы останетесь с нами. Мы найдем вам прелестную женщину, и вы вместе будете воспитывать своих детей. В свободное время вы станете писать историю великих событий, в которых сами участвовали. У вас есть все, что необходимо: молодость, здоровье, состояние, семья, все то, что нужно человеку для счастья. Так почему бы вам не быть счастливым?

Леон и его родители горячо поддержали Клементину. Все обиды были забыты на фоне таких страданий и искреннего горя.

Постепенно Фугас успокоился и даже спел за десертом песенку, специально сочиненную им к свадебному торжеству.

Жан-Виктор Моро — маршал Франции (посмертно), герой революционных войн. Был изгнан из Франции Наполеоном. По приглашению Александра I поступил на русскую службу. Был убит в сражении под Дрезденом.

Молодожены, счастья вам!

Я браку почести воздам

И поднесу, слегка робея,

Вам наставленья Гименея.

Тебе, о ветренный божок,

Уже не выйти за порог.

Теперь ты дома посидишь,

На лик любимой поглядишь.

\\

Мой друг, забыть тебе пора,

Как ты порхал еще вчера.

Семейной жизни научись,

Над счастьем милой потрудись.

Привык ты, милый мой дружок,

Порхать с цветочка на цветок.

Теперь ищи свой сладкий мед

В саду, где Клементина ждет.

Гости долго аплодировали этому сомнительному образцу поэтического творчества. Однако в ответ бедный полковник лишь печально улыбался, в разговорах не участвовал и почти не пил. Человеку со сломанным ухом было не до веселья. Он, конечно, участвовал в свадебном торжестве, но это был уже не тот блестящий сотрапезник, умевший заразить общество своей солдатской жизнерадостностью.

Маршал отвел его в сторонку и спросил:

— О чем ты думаешь?

— Я думаю о товарищах, которым посчастливилось погибнуть под Ватерлоо, глядя в лицо противнику. Этот чертов немец, старый дурак, оказал мне медвежью услугу. Видишь ли, Леблан, человек должен жить, когда ему положено, а задерживаться на земле совсем ни к чему.

— Брось, Фугас, не говори глупости! Какого черта! Все можно исправить. Завтра я иду к императору. Мы поговорим, подумаем. У Франции не так много таких людей, как ты, чтобы разбрасываться ими направо и налево.

— Спасибо, старина, ты настоящий добрый человек. В 1812 году таких, как ты, было пятьсот тысяч, а остались только мы вдвоем, а лучше сказать, один и еще половинка.

В десять часов вечера Роллон, дю Марне и Фугас проводили маршала на вокзал. Фугас обнял своего товарища и пообещал не делать глупостей. Поезд ушел, и три полковника пешком вернулись в город. Когда они проходили мимо дома Роллона, Фугас сказал своему преемнику:

— Не очень-то вы сегодня гостеприимны, даже не предложили нам по стаканчику той чудесной водки, которой угощали нас в прошлый раз.

— Я решил, что вы сегодня не настроены пить, — ответил господин Роллон. — Вы и за столом ничего не пили. Что ж, давайте поднимемся ко мне.

— На свежем воздухе у меня проснулась жажда.

— Это хороший знак.

Фугас с отрешенным видом чокнулся и слегка смочил губы водкой. Затем подошел к знамени полка, постоял, подержался за древко, развернул полотнище, посчитал дыры, пробитые пулями и осколками, и не пролил ни одной слезы.

— Сегодня водка встала у меня поперек горла, — сказал он. — Чувствую себя как-то странно. Спокойной ночи, господа.

— Стойте, мы вас проводим.

— Не надо. Моя гостиница в двух шагах отсюда.

— Неважно. Послушайте, зачем вам оставаться в гостинице, когда в вашем распоряжении два дома?

— Завтра утром съеду.

На следующее утро счастливый Леон находился в своей туалетной комнате, когда ему принесли правительственную телеграмму. Он не заметил, что телеграмма адресована Фугасу, вскрыл бандероль и вскрикнул от радости. Вот текст этой телеграммы:

«Господину полковнику Фугасу, Фонтенбло.

Только что вышел из кабинета императора. Тебе присвоено звание бригадного генерала как иностранному подданному. Но это временно. Скоро законодательное собрание изменит закон.

Леблан».

Леон быстро оделся, помчался в гостиницу, поднялся к полковнику и обнаружил его в постели мертвым.

Позже стало известно, что господин Нибор произвел вскрытие и обнаружил серьезные нарушения, вызванные обезвоживанием организма. Кое-кто, правда, утверждал, что Фугас покончил с собой. Достоверно известно лишь то, что нотариус Бониве получил по почте своего рода завещание такого содержания:

«Я завещаю свое сердце — родине, память о себе — природе, мой пример — армии, мою ненависть — коварному Альбиону, тысячу экю — Готон и двести тысяч франков — 23-му линейному полку. И несмотря ни на что — да здравствует Император!

Фугас».

Его воскресили 17 августа, а умер он 17-го числа следующего месяца. На этот раз окончательно. Его вторая жизнь длилась чуть меньше тридцати одного дня. Но

Он помчался в гостиницу

надо отдать ему должное: прожил он эту жизнь совсем не плохо. Он покоится на кладбищенском участке, купленном для него сыном господина Рено. Его внучка Клементина целый год носила траур по своему деду. Она живет в любви, она счастлива, и, хотя у нее не так много детей, Леону не в чем себя упрекнуть.

Бурдоннелъ, август 1861 г.

«Толла» [также: «Толла Феральди»] (Tolla / Tolla Feral-di, 1855)

«Парижские браки» (Les Mariages de Paris, 1856) — сборник (повести и новеллы)

[содержание:

«Близнецы из “Отеля Корнеля”» (Les Jumeaux de l’hôtel Corneille);

«Дядя и племянник» (L’Oncle et le Neveu);

«Продается участок» (Terrains à vendre);

«Бюст» (Le Buste);

«Месье Горжон» (Gorgeon);

«Мать маркизы» (La Mère de la Marquise).]

«Король гор» (Le Roi des montagnes, 1857)

«Жермена» (Germaine, 1857)

«Тридцать и сорок» (Trente et Quarante, 1859) — сборник (повесть и 2 новеллы)

[содержание:

«Тридцать и сорок» (Trente et Quarante);

«Бесприданники» (Sans dot);

«Родители Бернара» (Les parents de Bernard).]

«Человек со сломанным ухом» (L’Homme à l’oreille cassée, 1862)

«Удивительный случай месье Герена» (Le Cas de M. Guérin, 1862) — сборник (повесть и новелла)

[содержание:

«Удивительный случай месье Герена» (Le Cas de M. Guérin);

«41-е кресло» (Le 41e fauteuil).]

«Нос нотариуса» (Le Nez d’un notaire, 1862)

«Мадлон» (Madelon, 1863)

«Негаданный муж. Старая скала — 1 кн.» (La Vieille roche, ire partie: Le Mari imprévu, 1865)

«Каникулы графини. Старая скала — 2 кн.» (La Vieille roche. 2e partie: Les Vacances de la comtesse, 1865)

«Маркиз де Ланроз. Старая скала — 3 кн.» (La Vieille roche. 3e partie: Le Marquis de Lanrose, 1866).

«Тюркос» (Le Turco, 1866) — сборник (повести и новеллы)

[содержание:

«Тюркос» (Le Turco);

«Театральный бал» (Le bal des artistes);

«Перец» (Le poivre);

«Открытие сезона охоты в замке» (L’ouverture au château);

«Весь Париж» (Tout Paris);

«Гостевая комната» (La chambre d’ami);

«Охота по-немецки» (Chasse allemande);

«Генеральная инспекция» (L’inspection générale);

«Пять жемчужин» (Les cinq perles).]

«Бесславный» (L’Infâme, 1867)

«Провинциальные браки» (Les Mariages de province, 1868) — сборник (повести и новеллы)

[содержание:

«Дочь каноника» (La fille du chanoine);

«Мэнфруа» [также: «Жак Мэнфруа»] (Mainfiroi / Jacques Mainfroi);

«Полковой альбом» (L’album du régiment);

«Этьен, история сытого петушка» (Étienne, histoire d’un coq en pâte).]

«История хорошего человека» (Le Roman d’un brave homme, 1880)

«Рассказы и воспоминания» (Nouvelles et souvenirs, 1885) — итоговый сборник (путевые впечатления, новеллы и роман «Король гор»).

Пьесы:

«Гиллери» (Guillery, comédie en 3 actes, en prose, Paris, Théâtre-Français, 1er février 1856)

«Ризетта, или Миллионы на чердаке» (Risette, ou les Millions de la mansarde, vaudeville en 1 acte, Paris, théâtre du Gymnase, 8 août 1859)

«Капитан Биттерлен» (Le Capitaine Bitterlin, comédie en

1 acte, en prose, Paris, théâtre du Gymnase-Dramatique, 27 octobre i860) — в соавторстве с Эмилем де Нажаком (по мотивам повести «Тридцать и сорок»)

«Парижский брак» (Un mariage de Paris, comédie en 3 actes, avec Émile de Najac, Paris, théâtre du Vaudeville, 5 juillet 1861) — в соавторстве с Эмилем де Нажаком (по мотивам повести «Бюст»)

«Гаэтана» (Gaëtana, drame en 5 actes en prose, Paris, théâtre de l’Odéon, 3 janvier 1862)

«Убийца» (L’Assassin, comédie en un acte, Paris, théâtre du Gymnase-Dramatique, 29 septembre 1882, ed. 1862)

«Воспитание принца» (L’Éducation d’un prince, ed. 1862)

«Шляпка святой Екатерины» (Le Chapeau de Sainte Catherine, ed. 1862)

«Невозможный театр» (Théâtre impossible, 1862) — сборник пьес

[содержание: «Гиллери»; «Убийца»; «Воспитание принца»; «Шляпка святой Екатерины».]

«Наши люди» (Nos gens, comédie en 1 acte, avec Émile de Najac, Paris, théâtre du Gymnase, 23 août 1866) — в соавторстве с Эмилем де Нажаком

«Старая история» (Histoire ancienne, comédie en 1 acte, avec Émile de Najac, Paris, Théâtre-Français, 31 octobre 1868) — e соавторстве с Эмилем де Нажаком

«Отошедший от дел» (Retiré des affaires, comédie en

2 actes, avec Émile de Najac, Paris, théâtre du Vaudeville, 11 octobre 1869) — в соавторстве с Эмилем де Нажаком.

Составление и перевод заглавий В. Матющенко

Литературно-художественное издание

Мастера приключений

Абу Эдмон

КОРОЛЬ ГОР

Выпускающий редактор В.Ф. Матющенко Корректор О.Ю. Ашмарина

Верстка Н.В. Гришина Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО «Издательство «Вече»

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 127566, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ruhttp://www.veche.ru

Подписано в печать 30.11.2022. Формат 84 х 108 '/. Гарнитура «Georgia». Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 17,5. Тираж 2000 экз. Заказ № 1464.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью «Рыбинский Дом печати* 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Паликар (греч. «силач, молодец») — турецкое название солдата греческого и албанского происхождения. Отряды наемных паликаров служили при местных турецких военачальниках, а не состоявшие на службе паликары образовывали разбойничьи шайки. — Здесь и далее примечания переводчика.

Они (Osny) — городок в 30 километрах от Парижа.

Тонкая плотная хлопчатобумажная ткань с гладкой блестящей лицевой стороной.

Клефт (греч. «разбойник») — так в Греции называли участников незаконных вооруженных организаций, боровшихся против османского господства, сами же себя эти воинственные горцы называли паликарами.

Трагедия Софокла.

Салеп, или сахлаб, — восточный напиток на основе «муки из орхидей», в Европе был популярен еще до появления кофе и чая.

Санторини, также Тира — вулканический остров в Эгейском море.

Один из Девяти канонических лириков Древней Греции.

Персонаж пьесы У. Шекспира «Буря», грубый невежественный дикарь.

Пещера у подножия холма Филопаппа в Афинах, где, по преданию, содержался приговоренный к казни древнегреческий философ.

Военные и политические деятели Древней Греции.

Парадный проезд, образованный портиками и колоннами, как правило, на священном участке храма.

Так называлось товарищество, основанное в Афинах в 1812 году, для распространения образования в Новой Элладе.

«Belle-Jardiniere» («Прекрасная садовница», фр.) — так называлась сеть магазинов готового платья по фиксированным ценам, открытая в Париже в 1824 году.

Река на Афинской равнине.

Джеймс (Жан-Жак) Прадье (1790–1852) — французский художник и скульптор. Несмотря на популярность романтизма, больше тяготела к классицизму, что отметил Флобер, отзываясь о Прадье как о «великом художнике, настоящем греке».

Считается визитной карточкой афинского Акрополя, его самым красивым и мистическим храмом.

Собирательное название этнически греческой элиты в Османской империи, селившейся в районе Фанар в европейской части Константинополя рядом с резиденцией Константинопольского Патриарха. В Греции этот термин употреблялся в негативном смысле для обозначения коллаборационизма с турками во времена османского ига.

В 1832 году Великие державы назначили королем Греции баварского принца Оттона из династии Виттельсбахов, который был свергнут в результате революции 1862 года.

От фр. necessaire — необходимость.

На тот момент премьер-министр Великобритании.

Город на Пелопоннесе.

Поль Пелиссон (1624–1693) — французский писатель и историк, после опалы и ареста суперинтендант финансов Николя Фуке, у которого служил секретарем, провел 4 года в Бастилии, где развлекался тем, что приручал паука; был оправдан и занял должность королевского историографа.

Кантабрийцы, или кантабры, — жители современной испанской провинции Кантабрия. Во время завоевания Иберийского полуострова древними римлянами, кантабры пользовались репутацией необузданных и независимых горцев.

Жена Геракла, поверившая умирающему кентавру Нессу и накинувшая на мужа тунику, смоченную отравленной кровью кентавра.

Римская отравительница, ее услугами пользовались императоры Калигула и Нерон.

Персонаж плутовского романа Лесажа «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны». Врач-шарлатан, лечивший все болезни большим количеством воды.

Один! <…> Два! (англ.)

Три! Четыре! Пять! (итал.)

Легендарный царь Вавилонии, воитель-охотник.

¹ Кринолина неизменчивая (т. е. всегда одетая в кринолин) (лат.).

Город В 20 км от Афин.

Демотическое письмо (от греч. demotikos «народный») — разновидность египетского письма (скорописная форма), представляющая собой упрощение иератического письма (литературная форма).

Луи-Жак Тенар — французский химик и пэр Франции. Марсель Депре — великий французский электротехник.

Поль де Кок — популярный французский писатель XIX века, чье имя долгое время служило нарицательным обозначением фривольного автора.

Разновидность кальяна.

То есть роман с продолжением (роман-фельетон). Готье опубликовал свой «Роман о мумии» в 1857 году в «Монитёр юни-версель».

В настоящее время польский город Гданьск.

Греческий жрец и провидец. По преданию, он заснул в зачарованной пещере Зевса и проснулся лишь через 57 лет.

В Тулон отправляли приговоренных к каторжным работам.

С точки зрения теории органицизма, мир представляет собой единый организм, состоящий из отдельных органов, каждый из которых является самостоятельным организмом, а между живым и неживым нет непреодолимой грани.

Анна Радклиф — английская писательница, одна из основопо-ложниц готического романа ужасов.

Древнегреческая область, в честь которой назван утопический идеал, недостижимая гармония природы и человека.

Полифем и Какое — жестокий великан-циклоп и кровожадный великан, огнедышащий сын Вулкана.

Диффузия веществ из клеток через их полупроницаемые мембраны.

Сражение, происшедшее 4 июня 1859 года около села Маджента в Северной Италии между франко-сардинскими войсками и австрийской армией. Битва завершилась разгромом австрийцев, в результате чего Австрия была вынуждена оставить Ломбардию.

То есть Наполеон.

Тонкая прозрачная ткань, покрывающая глаз снаружи и заднюю поверхность век.

Диффузия веществ из окружающей среды внутрь клеток через их полупроницаемые мембраны.

Мольер. Школа жен. Перевод Василия Гиппиуса.

Муза астрономии в древнегреческой мифологии.

Клод-Луи Бертоле (Бертолле) — великий французский химик, открывший хлорат калия (бертолетова соль), в качестве научного консультанта принимал участие в Египетском походе Наполеона Бонапарта.

Гортензия Богарне — дочь Жозефины Богарне и падчерица Наполеона Бонапарта; ей приписывается авторство мелодии к французской патриотической песне «Отправляясь в Сирию» («Partant pour la Syrie»).

Житель области Савойя на юго-востоке Франции. Савояры традиционно странствовали по дорогам Франции с шарманкой и сурком.

Титул Короля Римского получил при рождении наследник Наполеона I, герцог Рейхштадтский, прозванный Орленком.

Принц империи и Сын Франции — титулы единственного сына и наследника Наполеона III.

Жак Марке де Монбретон, барон де Норвен — автор «Истории Наполеона» (1827), имевшей огромный успех и часто переиздававшейся во времена Второй империи.

Жестокости и насилие, совершавшиеся во Франции ультрароялистами в 1815–1816 годах против бонапартистов, республиканцев и протестантов.

Дворец в Вене, где в 1814–1815 гг. проходил Венский конгресс, на котором были подведены итоги наполеоновских войн и образован Священный союз европейских государств.

Одна из четырех сестер-гесперид, дочерей Ночи. Эгла означает сияние. Геспериды жили в саду, в котором росли золотые яблоки, похищенные Гераклом.

Радушный хозяин, хлебосол.

Имеется в виду одна из страниц Великой французской революции, когда представители третьего сословия, которых по приказу короля не пустили в зал заседаний Генеральных штатов, собрались в ближайшем зале для игры в мяч (прообраз большого тен-

ниса) и поклялись продолжать собрание, пока не будет написана и принята конституция.

Кентавр, воспитатель Геракла.

Воспитатель Телемаха, сына Одиссея.

Особое кресло без спинки с Х-образными загнутыми ножками. В Древнем Риме такое кресло было сакральным символом власти магистрата.

Римская богиня войны.

Спекулянт-финансист, персонаж комедии Лесажа.

Древнегреческая гетера.

Рыцарь Карла Великого, герой французских эпических сказаний.

Три богини судьбы в древнеримской мифологии.

Тарпейская скала — место казни в Древнем Риме к югу от Капитолия. С этой отвесной скалы сбрасывали преступников, главным образом обвиненных в государственной измене и лжесвидетельстве.

Маршал Империи, в 1799–1814 гг. начальник штаба Наполеона. Разработал основы штабной службы, применявшиеся во многих армиях Европы.

«Агенты Питта и Кобурга» — выражение времен Великой французской революции, обозначавшее участников иностранного заговора против революции. Ассоциация имен британского премьер-министра Питта и австрийского фельдмаршала Кобурга.

— Кто это?

— Сумасшедший.

— Нет, дорогой, это бешеная собака.

— Вот именно (англ.).

Ведущий портретист наполеоновского двора.

Художник-академист, известный изображением побед наполеоновской армии.

Французский художник, создатель революционного неоклассицизма, стиля Директории, Консульства и Империи.

Французский актер, реформатор театрального искусства, скончавшийся за тридцать два года до упомянутой беседы.

Один из самых популярных драматургов эпохи Великой французской революции и Первой империи, также поэт-баснописец и государственный деятель.

Имеется в виду Лионский вокзал, рядом с которым находилась следственная тюрьма Мазас (в 1900 году была снесена по случаю открытия Всемирной выставки).

Еще при Людовике XV появился проект превратить Лувр в музей. Работы по перестройке и расширению бывшего королевского дворца велись при Наполеоне I и были завершены при Наполеоне III.

Солдаты частей легкой пехоты колониальных войск. Носили короткие куртки, шаровары и головные уборы восточного типа, в том числе фески.

Опера Фроманталя Галеви (либретто Жермена и Казимира Делавиней), после первой постановки в 1843 году выдержала множество представлений.

Имеется в виду церковь Мадлен (Святой Марии Магдалины). Была воздвигнута (реорганизована) при Наполеоне I в ознаменование побед Великой армии.

Вершина Вандомской колонны обнесена галереей, посередине которой возвышается статуя Наполеона. В настоящее время это уже третья по счету статуя. Здесь описывается статуя, поставленная во времена Второй империи.

Психиатрическая лечебница в городе Шарантон, примыкающем к парижским пригородам.

Имеется в виду кровавое подавление армией июньского восстания парижских рабочих, в результате которого число убитых с обеих сторон составило около десяти тысяч человек.

Филемон и Бавкида — пожилые и неразлучные супруги, трогательно заботящиеся друг о друге. По воле Зевса, после смерти превратились в дуб и липу, растущие из одного корня.

Изыди, сатана! (лат.)

Знаменитая кондитерская фирма, существующая с 1827 года.

==нятых в число священной когорты Сорока.

Героиня оперы Рамо «Дафнис и Эгле». В опере рассказывается история пастуха Дафниса и пастушки Эгле, которые считали, что они просто друзья, пока Купидон не обнаружил, что они влюблены друг в друга.

Корпорация прокурорских клерков, возникшая в Париже в начале XIV века.

Слова, начертанные таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара. В ту же ночь Валтасар был убит, а Вавилон перешел под власть Персидской империи. В современном языке это выражение употребляется для обозначения бренности славы, благополучия и самой жизни или наступающей катастрофы.