В начале февраля 1949 года Фурцева участвовала в объединенной (областной и городской) конференции Московской парторганизации. Доклад об итогах она сделала 14 февраля 1949 года на заседании партийного актива Фрунзенского района[26]. Основные вопросы касались хозяйственной жизни, а также организации предстоящих выборов народных судов[27]. Однако же в заключительном слове она особенно остановилась на плачевном состоянии комсомольской организации — зажиме критики, формализме, безынициативности: так, член бюро комитета комсомола т. Морозов, ведающий разделом физкультработы, пытался убедить комсомольское собрание, что физкультурная работа запущена потому, что нет футбольного мяча.

На пленуме МГК 18–19 мая первый секретарь МГК ВКП(б) Георгий Михайлович Попов поставил Фрунзенскую районную парторганизацию в пример другим. Об этом Фурцева с гордостью сообщила коллегам, а в конце мая внесла на обсуждение райкома вопросы о приеме в партию и о проверке исполнения решений в первичных парторганизациях[28]. Критиковать она умела весьма сурово:

— …большинство решений, принимаемых в партийных организациях на бюро и в партийных собраниях, очень малоконкретны… в одних организациях в большей степени, в других в меньшей, без сроков выполнения, без ответственных лиц, общие пункты, призывающие «одобрить», «привлечь внимание», «усилить» и т. п.[29]

Досталось от нее в октябре 1949 года и партийным руководителям «завода „Каучук“ и завода № 133» за плохую организацию агитационно-массовой работы. «Итожа» (аппаратный сленг того времени) на пленуме Фрунзенского райкома вопрос «О состоянии в партийных организациях», Фурцева подчеркнула, что «руководящие и партийные» работники должны в полный голос говорить о недостатках в постановке агитации. По наблюдениям Екатерины Алексеевны, многие секретари парторганизаций или вообще не выступали с докладами на актуальные темы, или выступали с докладами откровенно плохими. Прошлась она самокритикой и по работе райкома, не оказывающего должной поддержки парторганизациям[30].

^{Анкета Г. М. Попова. 1946 г. [ЦГА Москвы]}

Впрочем, именно здесь Фурцева начала сколачивать команду, которая пойдет с ней до конца. Едва ли не самым ценным ее сотрудником и бессменным личным секретарем станет зав. отделом Любовь Пантелеймоновна Миргородская, дама в партийном отношении весьма активная, как и сама Фурцева[31].

В декабре 1949 года советский народ отмечал юбилей Сталина. Молодая Фурцева, первый секретарь Фрунзенского райкома ВКП(б) столицы, с волнением в голосе начала свое выступление на заседании «делового президиума торжественного собрания, посвященного 70-летию со дня рождения товарища Сталина»:

— Героический советский народ, трудящиеся всех стран, все передовое, прогрессивное человечество, с воодушевлением отмечают семидесятилетие со дня рождения гениального вождя и учителя, величайшего человека современности Иосифа Виссарионовича Сталина. Эта дата является радостным и знаменательным праздником не только для советского народа, но и для всего прогрессивного человечества.

Более 50 лет неустанно борется товарищ Сталин за дело рабочего класса, за счастье трудящихся. Вся его жизнь неразрывно связана с историей великой партии большевиков, с историей первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян. Сталинский гений, сталинская мудрость, сталинская воля вошли в историю человечества как могучая, чудодейственная сила, мобилизующая массы, преобразующая мир[32].

Вряд ли кто-то всерьез отмечал подобные славословия: скорее заметили бы их отсутствие или недостаточный пафос. С этим у Фурцевой было все в порядке, о чем говорит ее последующая карьера.

Екатерина Алексеевна была избрана первым секретарем Московского городского комитета КПСС 29 марта 1954 года вместо Ивана Васильевича Капитонова, занимавшего этот пост с 1952 года. В ее прежнее кресло пересядет Иван Тихонович Марченко, ранее возглавлявший Советский райком г. Москвы.

Собственно, в паре в ним Фурцева будет определять столичную политику в самый разгар недолгой хрущевской «оттепели». Правда, если она оставит пост первого секретаря МГК 25 декабря 1957 года, то Марченко продержится до 15 июля 1959 года, поработав и при сменившем Фурцеву Владимире Ивановиче Устинове[69].

После ликвидации Берии Хрущев разделался с другим кандидатом в сталинские наследники — Маленковым. Огромную роль в этом сыграла поддержка Никиты Сергеевича со стороны первых секретарей обкомов и горкомов партии. Следует заметить, что в столице СССР Фурцева пристально следила за тем, чтобы по количеству портретов Маленков не опережал Хрущева[70]. К наглядной агитации относились тогда очень серьезно.

27 февраля 1955 года Е. А. Фурцеву избрали в Верховный совет РСФСР. Если Верховный Совет СССР и играл некоторую роль в реализации власти, то Верховный совет РСФСР был чисто декоративным учреждением. Однако избрание его членом, если это не был тщательно профильтрованный рабочий от станка, было неким индикатором принадлежности конкретного деятеля к политической, экономической или культурной элите.

Вскоре Хрущев добился отказа от установившейся еще со времени Ленина традиции, когда на заседаниях Президиума (Политбюро) ЦК председательствовал не Генеральный секретарь (секретарь) ЦК, а председатель Совета Министров (Совета Народных Комиссаров). На Сентябрьском 1953 года пленуме ЦК КПСС Маленков еще председательствовал, но повестку дня определял уже Никита Сергеевич.

Вопрос о снятии Маленкова с поста председателя Совмина был предрешен 22 января 1955 года на заседании Президиума ЦК КПСС. На активе Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года Фурцева выдала официальную версию инкриминированных ему ошибок и просчетов:

— Тов. Маленков, будучи председателем Совета Министров СССР, не оправдал высокого доверия партии и народа, допустил грубые политические ошибки, извратил ленинскую линию на преимущественное развитие тяжелой индустрии, давал путаные установки по вопросам внешней политики…

Припомнила она Георгию Максимилиановичу и запущенное состояние сельского хозяйства[71].

Итак, к политической игре Фурцева волею судеб оказалась в стане победителей. На пленуме ЦК Компартии Украины 18 февраля 1955 года Хрущев с чувством глубокого морального удовлетворения заявил:

— Товарищ Маленков, видимо, упоенный положением председателя Совета Министров, думал, что теперь он может все сделать. Он произнес необдуманную речь, в которой заявил, что в два-три года мы добьемся изобилия продовольствия и предметов потребления… А как реагируют простые люди на такие речи? Мне товарищ Фурцева рассказывала. Приехала к ней родственница из деревни. Она спрашивает ее: «Как дела у вас в деревне?» — «Ничего, — отвечает, — теперь стало веселее. Товарищ Маленков хорошо выступил и пообещал нам, что скоро будет изобилие всех жизненных благ»… Эта крестьянка говорит: «У нас Маленкова называют Георгием Победоносцем». Ну, для крестьянки, может быть, он победоносец, но мы-то знаем, какой он победоносец[72].

^{Партийные и государственные деятели в Кремле. За столом Н. С. Хрущев, вторая слева — Е. А. Фурцева. 1955 г. [ЦГА Москвы]}

Вслед за Маленковым настал черед Молотова. Первый удар ближайший соратник Сталина получил на заседании Президиума ЦК КПСС 19 мая 1955 года, когда была единогласно осуждена его позиция по югославскому вопросу[73].

Впоследствии, на активе Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года, Фурцева с возмушением рассказывала:

— Дело дошло до Пленума [ЦК], который единодушно осудил неправильную, ошибочную линию Молотова. Но он в заключительном слове не нашел мужества признать свои ошибки. Он в заключение сказал: «Я член партии, будет решение — я подчинюсь»[74].

Негодование ее вызвало грубое нарушение «канона» — тот факт, что Молотов не соизволил покаяться, а лишь подчинился воле большинства.

Екатерина Алексеевна припомнила Вячеславу Михайловичу и его жесткую позицию в отношении Австрии, которую, напомним, освободил от советской оккупации «добрейший» Никита Сергеевич — как теперь понятно, совершенно напрасно.

— Или, например, почему надо было возражать против нормальных отношений с Австрией — страной, находящейся в центре Европы, — недоумевала Фурцева, — зачем нужно было держать огромное количество наших вооруженных сил в этой стране, которая была в состоянии оккупированной страны? Разве это подтверждало миролюбивость внешней политики нашего государства?

Ее миролюбие, в духе хрущевских заигрываний, распространялось и на Японию.

— Почему надо находиться в состоянии войны со страной, с которой мы можем жить дружно? — вопрошала Фурцева актив Московской городской парторганизации, где каждый был спецом по внешней политике, не менее серьезным, чем она сама. — Подписание договора с Японией бесспорно внесло бы огромную разрядку в международную обстановку на Дальнем Востоке, а между тем т. Молотов возражал и против нормализации отношений с Японией[75].

Об итогах Июльского пленума ЦК КПСС Фурцева сообщила 22 сентября 1955 года на закрытом партсобрании коммунистов Большого театра СССР. В свете подтвержденного партией курса на приоритет тяжелой индустрии становилось ясно, что отраслевые дисбалансы никуда не денутся и экономического стимулирования сельского хозяйства не предвидится. А значит, нужно стимулирование моральное.

Фурцева отметила, что Большой театр вел общественную работу, его артисты (тут надо прежде всего помянуть Ольгу Васильевну Лепешинскую — гениальную балерину и общественно активного человека) выезжали в колхозы и на целину, однако все же недостаточно.

— Нельзя отрываться от жизни, нужно знать жизнь, нужно быть вместе со своим народом. Композиторам надо чаще ездить [на места], композиторы должны чаще выезжать и помогать колхозной самодеятельности, выявлять творческие силы, черпать народную музыку, чтобы быть более тесно связанными с народом, доставлять большее эстетическое удовольствие нашим советским людям.

Затем Фурцева перешла к более щекотливой теме, ради которой, собственно, и почтила своим присутствием ведущий творческий коллектив страны. Москва, по выражению директора Большого театра Михаила Ивановича Чулаки, становилась центром, из которого исходил поток «дружественных связей» со всем миром, а Большой стал флагманом гастрольной деятельности. На коллектив театра, подчеркнула Екатерина Алексеевна, легла серьезная ответственность, поскольку именно по нему за рубежом судили об «облико морале» советских граждан. И Фурцева поведала о неправильном поведении некоторых творческих работников, включая ряд товарищей из Большого.

Екатерина Алексеевна покритиковала редкое обновление репертуара ГАБТ — и, судя по выступлениям в прениях, вполне резонно[76]. Это означает, что за культурной жизнью столицы она следила весьма пристально.

^{Е. А. Фурцева приветствует японскую актрису Ватанабе Мисако. 1961 г. [ЦГА Москвы]}

Заметим, что видные деятели отечественной культуры с удовольствием воспользовались визитом первого секретаря Московского горкома. Прославленный дирижер, лауреат двух Сталинских премий Кирилл Петрович Кондрашин высказал пожелание:

— В Москве членам правительства не мешало бы посетить симфонические концерты — это вызвало бы огромный интерес к симфонической музыке.

В завершение собрание избрало делегатов на XIV партийную конференцию Свердловского района Москвы. По предложению Чулаки в список для тайного голосования включили Фурцеву, и ее поддержали 312 человек из 322[77].

Тогда же Фурцевой довелось определять cудьбу Дворца Советов. Дворец — наверное, самый известный и провальный долгострой эпохи социализма. О его возведении объявили еще в 1922 года на I съезде Советов СССР. В 1931 году академик Борис Михайлович Иофан подготовил проект грандиозного сооружения в 460 этажей с колоссальной фигурой Ленина наверху, а 13 июня ЦИК СССР принял решение разместить его на месте храма Христа Спасителя, «со сносом самого храма и с необходимым расширением площади»[78].

Хрущев предложил уйти от гигантомании и возвести дворец по канонам высотного здания МГУ имени М. В. Ломоносова. По итогам обсуждения сначала в московском городском и архитектурном руководстве, а затем и во властных институциях СССР проект Иофана был отвергнут, а 13 августа Совмин постановил объявить новый конкурс. Вслед за тем 5 ноября строительство обсуждал Президиум ЦК. Иофану, Фурцевой и руководству Моссовета поручили «организовать обсуждение и дать предложение о сроках»[79].

^{О. В. Лепешинская выступает на открытии декады самодеятельного искусства, посвященной 50-летию ВЛКСМ. 1968 г. [ЦГА Москвы]}

Запоминающимся оказалось выступление Екатерины Алексеевны в Академии общественных наук в том же году. По рассказу партаппаратчика Д. Квока, на сцену вышла стройная, красивая, молодая женщина. Все обратили внимание на то, что на всем протяжении своего выступления она обходилась без бумажки. Начала просто: забавно рассказала о собственном детстве, романтически о юности. Не без кокетства заявила:

— Я тогда не думала о том, что мне придется выступать перед столь серьезной аудиторией.

Затем перешла к работе Фрунзенского райкома КПСС. Без занудства и даже с юмором говорила о том, как жить дальше. Рассказала о планах промышленности, строительства, образования, о том, как сделать СССР самой передовой страной мира. Когда Екатерина Алексеевна закончила выступление, зал едва ли не поднялся. Оратора не просто наградили, как тогда говорилось, бурными продолжительными аплодисментами: многие в кулуарах подходили к ней лично поздравить с нетривиальным выступлением[80].

Впрочем, настоящий фурор для партийцев только готовился — и, похоже, без участия Фурцевой. В конце января — начале февраля 1956 года, в рамках подготовки к ХХ съезду партии, на заседаниях Президиума ЦК КПСС активно обсуждался вопрос о роли Сталина как партийного и государственного деятеля. Хрущев по конъюнктурным соображениям выдвинул и отстаивал идею «обстрела культа личности», не встретившую одобрения других сталинских соратников. Самым категорическим противником оказался Вячеслав Михайлович Молотов. Меньшую принципиальность, но все же проявил Лазарь Моисеевич Каганович, громче всех певший Сталину дифирамбы в тридцатых годах.

Георгий Максимилианович Маленков вначале скорее сходился во мнениях с Хрущевым, однако итоговое предложение человека, длительное время курировавшего при Сталине карательно-репрессивные органы и крайне заинтересованного в фильтрации информации, было простым и гениальным — не делать доклада о Сталине вовсе[81].

В разгар споров, 13 февраля, новые вожди партии получили сообщение о том, что наконец готов к открытию музей на Ближней даче Сталина (Кунцевской). Обстановку восстановили после того, как «Берия-Берия», в соответствии с частушкой 1953 года, «потерял доверие, а товарищ Маленков надавал ему пинков». Вначале предполагалось, что первыми посетителями музея станут делегаты ХХ съезда КПСС, однако после определения посмертной судьбы Сталина открытие музея не состоялось, притом что уже было принято официальное решение о назначении его директора — А. Я. Казакова. Музей вместе с другими руководящими работниками посетили Леонид Брежнев и Екатерина Фурцева. Они походили по комнатам (в отношении этой хижины дяди Тома язык не повернется сказать — залам), всё осмотрели, но ничего не решили.

Хрущев, понимавший, что решение принимать все же придется, направил в Кунцево Дмитрия Шепилова. Тот, будучи, во-первых, убежденным сталинцем, а во-вторых, интеллектуалом (не случайно много позднее он станет самым известным после Лаврентия Берии советским архивистом), предложил законсервировать и передать музей Управлению делами ЦК КПСС, что Никита Сергеевич и сделал[82]. Как и покойный Хозяин, Хрущев умел сдерживать одних соратников за счет других. Вероятно, в то время Шепилов, по его мнению, мог стать достойной «уздой» (термин Сталина) для Брежнева с Фурцевой. А союз между ними, «технократом» и «партийным бюрократом», мог бы получиться вполне перспективный. Однако Хрущев оказался слишком осмотрительным, а Фурцева — слишком ему преданной. Не исключено, что в этой истории — предпосылка достаточно «холодного» отношения Брежнева к Фурцевой во время первого (генерального) секретарства «дорогого Леонида Ильича».

Фурцева работала в Совете представителей делегаций исторического XX съезда, и на первом же заседании ее избрали в президиум[83]. Выступление ее состоялось на утреннем заседании 15 февраля 1956 года, в ряду докладов руководителей крупнейших парторганизаций страны.

Фурцева вышла к трибуне своей летящей походкой, чтобы начать с комплимента нарождавшемуся на глазах вождю:

— Товарищи! В отчетном докладе Центрального комитета КПСС товарищ Никита Сергеевич Хрущев с предельной ясностью и исключительной глубиной раскрыл неодолимую силу великих идей марксизма-ленинизма в борьбе за построение коммунистического общества в нашей стране…

Поскольку намечался процесс десталинизации, Екатерина Алексеевна подчеркнула, что происходит возвращение к истокам — ленинизму, который поколение Фурцевой представляло как пору романтической юности:

— Следуя по пути, указанному великим Лениным, наша партия осуществляет огромную организаторскую работу. Проведенные под руководством Центрального комитета партии крупнейшие политические и экономические мероприятия еще более укрепили социалистический строй, упрочили союз рабочего класса и колхозного крестьянства, дружбу народов нашей Родины.

Затем Екатерина Алексеевна перешла к делам Московской городской парторганизации, ее достижениям, упущениям и планам. По легенде, в своем обстоятельном докладе она ни единого раза не заглянула в бумаги, а когда сорвала бурные аплодименты, довольный Никита Сергеевич, по легенде, с гордостью заявил:

— Молодец, это моя школа![84]

Главное было впереди. Утром 25 февраля на закрытом по решению Президиума ЦК заседании Хрущев сделал знаменитый доклад «О культе личности и его последствиях». Главный демиург перестройки Александр Николаевич Яковлев рассказывал впоследствии, что всё происходящее казалось нереальным, в зале стояла гробовая тишина, не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота. Никто не смотрел друг на друга — не то от неожиданности, не то от смятения и страха, который, казалось, уже навечно поселился в партийце[85]. Причем самое пикантное заключалось в том, что «закрытый» доклад в целом сводился к тому, что новый Иван Безземельный пообещал советским баронам: после смерти красного Ричарда Львиное Сердце их больше не будут убивать. В реалиях тех дней обещание можно признать особо ценным.

На ХХ съезде Фурцева была избрана членом ЦК КПСС, а на первом Пленуме ЦК — сразу кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК. Вместе с Михаилом Сусловым ей, в частности, предстояло разобраться с мемориальным наследием Сталина. Как им распорядились, известно: все связанное с именем покойного Хозяина стали уничтожать, срывать или скрывать. Один за другим сносили безобразные гипсовые бюсты и талантливые монументы, вырубали флорентийские мозаики и золоченые смальты, переименовывали колхозы, заводы и населенные пункты, скрывали документы о реальной деятельности Сталина (а заодно его приближенных) в организации политических репрессий[86].

^{На трибуне Мавзолея В. И. Ленина с детьми, слева направо: Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, Н. А. Булганин, Н. С. Хрущев, Г. М. Маленков, Л. М. Каганович, В. М. Молотов, А. И. Микоян, М. Г. Первухин, М. З. Сабуров, М. А. Суслов, Е. А. Фурцева, Д. Т. Шепилов, Н. М. Шверник, А. Б. Аристов, Н. И. Беляев. 1956 г. [ЦГА Москвы]}

ХХ съезд КПСС нанес серьезный удар и по «старикам» из Президиума ЦК. Члены Президиума почувствовали крепкую руку первого секретаря, тем более что после укрепления своих позиций Хрущев начисто забыл о пороках «культа личности»[87]. Чтобы взять под контроль правоохранительные органы, 19 апреля 1956 года Президиум ЦК решил «децентрализовать» МВД. На обсуждении Фурцева отметилась предложением ни много ни мало как о ликвидации знаменитой Бутырки[88]. Видимо, участие в демонтаже «культа личности» Сталина «перепахало» Екатерину Алексеевну насколько глубоко, что вызвало ассоциации с разрушением Бастилии как оплота «старого режима» во Франции. Хрущева и его команду подобная экзальтация женщины во власти не могла не насторожить.

В конце мая — начале июня Молотова в должности министра иностранных дел СССР решили заменить Шепиловым, который, кстати, просил его на этот пост не назначать. Хрущев, будучи инициатором сомнительной перестановки, обвинил Вячеслава Михайловича в том, что он слаб как министр, и со всей рабоче-крестьянской прямотой заявил:

— Молотов — аристократ, который привык шефствовать, а не работать[89].

Началось всё накануне визита в Москву югославского лидера. Спор о Тито разгорелся 25 мая 1956 года на заседании Президиума ЦК КПСС, а 28 мая члены Президиума собрались снова, уже для «проработки» министра иностранных дел. Снятие Вячеслава Михайловича было практически предрешено, обсуждался вопрос о его преемнике. Кандидатур было несколько, Екатерина Фурцева предложила отсутствующего на заседании Михаила Суслова[90]. Сложно не усмотреть в данной рекомендации следы противостояния в Президиуме ЦК, попытку отстранить Михаила Андреевича от решения важных идеологических вопросов. Весьма вероятно, именно здесь кроется корень последующего давления Суслова на министра Фурцеву после ее сверждения с партийного Олимпа.

Очень сложно не отметить и еще один важный факт: Фурцева крайне редко высказывалась на заседаниях Президиума ЦК по вопросам международной политики, экономики и промышленности. Правда, она неизменно поддерживала экономические инициативы Хрущева и активно участвовала в обсуждении и принятии решений, связанных с венгерским восстанием 1956 года. В частности, 28 октября 1956 года Президиум ЦК КПСС принял принципиальное постановление «решительно подавить вооруженные силы повстанцев»[91], причем подготовить соответствующую документацию поручалось Брежневу, Поспелову, Шепилову и Фурцевой.

Отметим, что Екатерина Алексеевна не ограничилась исполнением предложенной роли и выступила с инициативой комплексного пересмотра политики в отношении стран народной демократии. Более того, она предложила вынести этот вопрос на Пленум ЦК КПСС как ключевой. Подобного «широкого» обсуждения в партии не бывало уже давно.

Впрочем, всё было решено на уровне Президиума ЦК КПСС. На заседании 31 октября 1956 года Хрущев довел до сведения товарищей содержание разговоров с первым секретарем ЦК Польской объединенной рабочей партии Владиславом Гомулкой о положении в Польше и Венгрии. По его убеждению, советские части выводить из Венгрии нельзя, поскольку в этом случае ее захватят империалисты. Разногласий, как водится, не было. Фурцева, выступая в прениях, твердо заявила:

— Терпимость [мы] проявили, но теперь [дело] далеко зашло. [Надо] действовать так, чтобы победа была на нашей стороне[92].

Екатерине Фурцевой в составе той же команды была поручена пропагандистская кампания, сопровождающая «наведение порядка» в Венгрии. Чему за чем следовать: пропаганде за войсками или войскам за пропагандой, — советское руководство сразу не разобралось. Нашим танкистам в Будапеште запретили открывать огонь — и они занимали город под безнаказанным обстрелом. На родину многие вернулись поседевшими (из тех, кто вернулся). Оставить «пропагандистскую сторону» до окончательного подавления противника предлагал Николай Павлович Романов. В том же духе выразился на очередном обсуждении на Президиуме ЦК 1 ноября Георгий Константинович Жуков:

— Действия должны быть решительными. Изъять всю дрянь. Обезоружить контрреволюцию[93].

План военных действий разрабатывали Георгий Жуков, Иван Конев, Михаил Суслов, Леонид Брежнев, Иван Серов, то есть двое военных, двое партийных деятелей и один чекист. О пропагандистских успехах СССР в ходе операции история умалчивает.

Участие Екатерины Алексеевны в формировании культурной и идеологической политики вызвало острую ревность Михаила Суслова, обладавшего поистине сталинским нюхом на потенциальных конкурентов. Однако, очевидно, идеология ее «коньком» не была, что и предопределило последующую расстановку сил.

* * *

В хрущевских реформах и главной из них — замене отраслевого принципа управления территориальным — Екатерина Алексеевна четкой позиции не занимала. Первый секретарь ЦК КПСС выступил с инициативой децентрализации управления народным хозяйством СССР 27 января 1957 года, а на следующий день его записку обсудил Президиум ЦК.

Никиту Сергеевича поддержали Анастас Микоян и предсовмина СССР Николай Булганин, против выступил его заместитель Михаил Первухин. Другой зампред, Вячеслав Молотов, высказался осторожно:

— Некоторые министерства сейчас можно упразднить. Пока рано говорить о ликвидации министерств. На местах надо создать местные органы по руководству промышленностью. Обсудить не раз этот вопрос. С организационной стороны вопрос разработать. Решать по этапам, а не чохом.

Фурцева оценила предложения как очень серьезные, но притом констатировала беспокойство рядовых партийцев:

— На собраниях ставят вопрос: что дальше будет? Специализация, кооперирование, планирование — все еще пока по-старому.

В дальнейшем от обсуждения принципиальных моментов Фурцева осторожно воздерживалась: поддерживала Хрущева в главном и позволяла себе лишь отдельные замечания с элементами скепсиса. Когда же Молотов направил в ЦК записку о том, что хрущевский проект доводит «децентрализацию до недопустимой крайности»[94], на заседании Президиума 27 марта 1957 года Екатерина Алексеевна поддержала первого секретаря ЦК безоговорочно.

Через четыре года, докладывая съезду КПСС «о перестройке руководства промышленностью», Фурцева убеждала товарищей по партии:

— Было ясно, что существовавшие тогда организационные формы руководства стали тормозить дальнейшее развитие производительных сил. Необходимо было упразднить министерства, создать экономические районы. По этому вопросу были проведены совещания в республиках, областях и городах. Затем ЦК КПСС созвал расширенное совещание с участием всех членов и кандидатов в члены Президиума ЦК. На этом совещании против перестройки руководства промышленностью никто не выступал, в том числе и Молотов. На Президиуме ЦК дважды обсуждался доклад к Пленуму ЦК. Не было возражений со стороны Молотова и в этом случае. Но накануне Пленума в три часа ночи членам Президиума ЦК от Молотова поступила записка на полстраничке, в которой он поставил перед Президиумом вопрос о несогласии с перестройкой промышленности, не приведя при этом решительно никаких доводов и ссылаясь лишь на то, что якобы еще не настало время для такой реформы в нашей стране. Следует ли комментировать это? Сама жизнь показала, кто был прав[95].

Примечательно, как плавно она перевела вопрос о государственном управлении экономикой в плоскость фракционной борьбы:

— Таким образом, одна за другой жизненно важные для нашего государства проблемы по перестройке руководства хозяйственным строительством при поддержке всей партии и народа успешно решались вопреки фракционерам. И это их крайне озлобляло. Они все это видели, понимали, что жизнь их отбрасывает, но не хотели понять, признать, что они заблуждаются, и сделать из этого для себя выводы. Наоборот, дело пошло на усугубление ошибок[96].

Тогда, 27 марта пятьдесят седьмого, Екатерина Алексеевна осудила Молотова со всей глубиной женского понимания и проникновенности:

— Расстраивает сама форма — обращение в Президиум. По содержанию [записка не содержит] ничего предметного.

— Почему так несогласованно — каждый раз какое-то особое мнение т. Молотова? — задала риторический вопрос Екатерина Алексеевна и тут же посетовала: — Тяжелый осадок остается. Печально, [по-моему, товарищ Молотов делает всё с таким расчетом], чтобы след оставить в истории[97].

Согласимся, обвинение для государственного деятеля несколько странное. Но, увы, в духе времени. И решение было предсказуемо: по предложению Хрущева Молотова осудили за «неуважение к коллективу»[98].

В развитие хрущевского доклада на Февральском пленуме ЦК «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством» Фурцева выступила 3 апреля 1957 года на Пленуме МГК. На сей раз она сообщила о тревожных «сигналах» о том, как «отдельные товарищи» (явное преуменьшение) в министерствах отреагировали на реформу «очень болезненно»[99].

Надо отдать ей должное: наказывать или «перевоспитывать» таких товарищей Фурцева не призывала, понимая, что многие из них отдали жизнь работе в наркоматах (министерствах), а теперь их поставили перед необходимостью решения вопроса о своем трудо-устройстве.

Екатерина Алексеевна подчеркнула:

— Нам, москвичам, Московской партийной организации, нужно проявить максимум внимания и самого теплого отношения к тому, чтобы всех товарищей по возможности, если это можно будет сделать, определить на работу в Москве. Если говорить об инженерных кадрах, то их можно использовать на многих московских предприятиях.

Заодно она предполагала решить и практические задачи столицы:

— В Москве, даже на крупнейших заводах, инженерно-технические кадры укомплектованы работниками, имеющими высшее и среднее техническое образование, не более чем на 20–25 %. Остальные инженерные должности заняты практиками. Не обижая практиков, не ущемляя их интересы, мы могли бы рассмотреть сейчас вопросы укрепления техническими кадрами многих участков промышленности.

Тотальную отправку высококвалифицированных специалистов в регионы Фурцева явно не планировала:

— А есть еще у некоторых наших товарищей даже такое отношение к работникам аппарата министерств, что все они должны вы-ехать на периферию, должны быть откомандированы в разные области и экономические районы. По-видимому, основные руководящие кадры будут распределяться Центральным комитетом партии. Но нам, москвичам, нужно сейчас подумать и выработать предложения, чтобы использовать высококвалифицированные инженерные кадры для укрепления отдельных участков на наших московских промышленных предприятиях. Это должны проделать районные комитеты партии и промышленные предприятия[100].

Екатерина Алексеевна предложила использовать месяц, остававшийся до майской сессии Верховного Совета СССР, чтобы «провести большую работу с кадрами министерств. Те кадры, которые можно использовать в Москве, мы должны привлечь на московских заводах»[101].

Параллельно готовилась реорганизация управления столичной промышленностью. Фурцева и ее команда наметили включение в Совнархоз г. Москвы 16 специализированных отраслевых управлений и четырех трестов. Предполагалось, что по итогам реорганизации вместо 40 управленцев на тысячу работников останется 27.

Фурцева рассказала, что в среднем на предприятиях отраслевых управлений будет работать от 25 до 35 тыс., а аппарат управлений составит от 68 человек до 100–120 человек максимум, исключение сделают лишь для Управления мясомолочной промышленности, где аппарат составит 193 человека. В среднем в управлениях будет от 9 до 11 отделов. Таким образом, Совнархоз г. Москвы, по данным Екатерины Алексеевны, будет иметь в своем составе 16 управлений и четыре треста (около 800 тыс. человек[102]).

Она напомнила, что в столице изготовлялась промышленная продукция, выпуск которой вполне можно было наладить в регионах РСФСР. Надо сказать, что вывод из столицы СССР ненужных, а на первом этапе — вредных производств начался еще в тридцатых годах. Затем о необходимости разгрузки столицы от излишнего производства как-то подзабыли. Теперь, при Екатерине Алексеевне Фурцевой, вспомнили.

Выступая в прениях по докладу первого секретаря МГК КПСС, министр приборостроения и средств автоматизации СССР, член ЦК КПСС Михаил Авксентьевич Лесечко заявил: у него сложилось стойкое впечатление о том, что Фурцева и ее команда хотели «какую-то ведомственность, хотя бы в миниатюре, но сохранить»[103].

Фурцева сразу же отреагировала на полученный «сигнал»:

— Какие заботы вас смущают, какое управление?

— Мне кажется, — не лучшим образом начал свой ответ Лесечко, — что такое управление, как Управление автомобильной промышленности. Всем известно, что Министерство автомобильной промышленности в настоящее время занимается изготовлением автомобилей, запасных частей и в этом министерстве находится шарикоподшипниковая промышленность. Всем известно, что очень мало общего между производством автомобилей как по своим конструктивным формам, так и по своему технологическому процессу. Также известно, что в систему автомобильной промышленности входит завод имени Буденного и несколько мелких предприятий. Речь идет об объединении этих предприятий в одно автомобильное управление[104].

Поскольку Екатерина Алексеевна его не перебивала, Михаил Авксентьевич решился на заявление о том, что уникальные предприятия, и прежде всего завод имени Лихачева, не должны вообще подчиняться управлениям Московского совнархоза.

Вместо стандартного заключительного слова по докладу Фурцева сочла целесообразным ответить на ряд вопросов, заданных в записках, которые передали в президиум заседания. Авторов большинства записок интересовала судьба их ведомств. Екатерина Алексеевна старалась давать четкие ответы, однако проявляла осторожность, поскольку реформа только набирала обороты, а предсказать, в какую сторону повернет ее инициатор, неугомонный Никита Сергеевич, было нереально. Будучи руководителем, Фурцева дала поручения конкретным управленцам «в короткий срок подготовить предложения»[105] для их последующего обсуждения в МГК КПСС.

Из общей массы ответов первого секретаря МГК КПСС следует выделить три.

Первый — о взаимоотношениях совнархоза и Московского совета. По объяснению Фурцевой, Московский совет будет иметь возможность заслушивать на сессиях, на заседаниях Исполкома доклады и сообщения о работе промышленности[106].

Второй — о целесообразности воссоединения Москвы с Московской областью, создания Московского экономического района. Екатерина Алексеевна не могла быть в курсе длительных дискуссий двадцатых годов, по итогам которых в 1929–1931 годах Москву выделили в самостоятельную административно-хозяйственную и партийную единицу в составе Московской области. Однако, будучи опытным управленцем, Фурцева не могла не понимать, что воссоздание административно-территориального монстра нежелательно, поскольку у Московской области годовой валовый выпуск промышленной продукции составлял 54 млрд рублей, а у Москвы — 61 млрд рублей. Промышленность города имела настолько сложную структуру, что ею никак нельзя было руководить из Подмосковья.

— Можно таким объединением принести не пользу, а ущерб такому большому экономическому району, — справедливо заметила Екатерина Алексеевна.

Третий — об укреплении существующих и установлении новых связей между заводами. Фурцева напомнила: в ходе обсуждения перестройки руководства промышленностью и строительством на пленуме ЦК, на заседаниях Президиума ЦК и Президиума Совета Министров обращалось особое внимание на необходимость сохранения существующих связей между заводами.

— Если мы сейчас начнем ломку, [будем] перестраивать отношения, мы можем нанести очень серьезный ущерб народному хозяйству[107].

Екатерина Алексеевна подчеркнула: как только будут обнаружены проявления местничества, отказ от поставок или любая несанкционированная сверху перестройка управления народным хозяйством, Московский горком партии немедленно войдет в Совет Министров с ходатайством о пресечении местнических проявлений[108].

Как установил Е. Ю. Спицын, 26 апреля на заседании Президиума ЦК КПСС В. М. Молотов, Л. М. Каганович и Е. А. Фурцева в очередной раз говорили о поспешности принимаемых по вопросу о сов-нархозах решений, а на заседании Комиссии по вопросу о реорганизации управления промышленностью и строительством, прошедшем через день, заместитель председателя Госэкономкомиссии А. Н. Косыгин, председатель Госплана Н. К. Байбаков, министр строительства СССР Н. А. Дыгай, министр нефтяной промышленности СССР М. А. Евсеенко, и.о. министра лесной промышленности СССР И. Е. Воронов и другие участники заседания резко выступили против отраслевых министерств и создания совнархозов[109].

В мае 1957 года, как и ожидалось, Верховный Совет СССР принял закон «О дальнейшем совершенствовании управления промышленностью и строительством». Согласно этому документу, отраслевой принцип управления промышленностью и строительными организациями заменялся территориальным, а значительная часть союзных и республиканских министерств хозяйственного профиля упразднялась. В Москве постановлением Совета Министров РСФСР от 1 июня 1957 года образовали Совет народного хозяйства Московского городского экономического административного района. Это была мощная административная структура, которой подчинялось в итоге не 20, а 24 отраслевых промышленных управления[110]. Численность административно-управленческого персонала аппарата этого совнархоза была утверждена в количестве 3 тыс. штатных единиц, в том числе состоящих на бюджете — 730 единиц[111]. Впоследствии в данный закон вносились отдельные изменения, однако суть его длительное время оставалась неизменной.

^{Указ Президиума Верховного Совета СССР о дополнениях Закона СССР «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством». 5 июля 1960 г. [РГАЛИ]}

На активе Московской городской парторганизации 2 июля 1957 года Фурцева констатировала, что сотрудники министерств, узнав о предстоящей реорганизации, еще с начала года фактически перестали работать. И все же в промышенности удалось достигнуть «значительных» результатов. Екатерина Алексеевна рассказала, что рост промышленной продукции был предусмотрен в 7,1 %, притом за пять месяцев 1957 года ее выпуск увеличился на 10 %, хотя именно в то время «министерства не осуществляли своего руководства, а экономические районы еще не были созданы»[112]. Из данного пассажа следует, что в действительности наши заводы не очень-то нуждались в лишних руководящих инстанциях. Собравшиеся на актив, прекрасно это поняв, начали оживлённо шушукаться. Фурцева, почувствовав колебания атмосферы, не преминула заметить: из сказанного вовсе не следовало, что не надо было создавать экономические районы.

— Наоборот, создание новой системы управления промышленностью вскроет новые источники и возможности, позволит сделать еще больший скачок вперед, — подчеркнула Екатерина Алексеевна. Однако вряд ли этой ремаркой обманула себя и своих товарищей по партии.

В данном случае следует признать, что в ЦК и МГК КПСС Фурцева поддерживала инициативы «неугомонного Никиты Сергеевича» с известной осторожностью и старательно минимизировала издержки от его непродуманных решений во вверенном ей столичном регионе.

Покончив с Маленковым, Фурцева перешла к Кагановичу:

— Их злодеяния дорого обошлись народу, поэтому, говоря о тяжелых последствиях культа личности Сталина, нельзя обойти молчанием тех, которые писали свои зловещие резолюции и тем самым решали судьбу честных, преданнейших коммунистов. Я имею в виду Кагановича, на совести которого сотни репрессированных и расстрелянных руководящих работников железнодорожного транспорта, начиная от начальников дорог и кончая начальниками политотделов[117].

После верноподданнического выкрика из зала «Позор!» Екатерина Алексеевна подытожила вышесказанное:

— Да, товарищи, все эти резолюции и документы целы, и это больше всего волновало и беспокоило заговорщиков. По их поведению на этом заседании стало ясно, что они боялись того, что правда всплывет наружу, что о допущенных ими грубых нарушениях советской законности станет известно всей партии и народу. И вот тогда эти раскольники пошли на сговор, чтобы повернуть партию с нового курса, который восстанавливал ленинские нормы партийной жизни, на старые позиции времен культа личности. Это их и объединило[118].

^{Л. М. Каганович. 1930-е гг. [РГАСПИ]}

* * *

Буквально накануне эпохальных событий, вечером 17 июня, Лазарь Каганович, выехав на своей машине после приема в посольстве, обогнал машину, в которой ехали кандидаты в члены Президиума ЦК Екатерина Алексеевна Фурцева и Дмитрий Трофимович Шепилов и член Президиума ЦК Михаил Георгиевич Первухин.

Лазарь Моисеевич, как боец спецназа, гудком остановил их машину, на ходу выскочил, вытянул за рукав Шепилова, затащил его в свою машину, и они скрылись в неизвестном Фурцевой и Первухину направлении. У Екатерины Алексеевны, как водится, разыгралось женское (и политическое!) любопытство.

Она позвонила Шепилову по телефону и поинтересовалась, в чем же было дело. Дмитрий Трофимович сперва заявил, что до развилки дорог хотели ехать вместе, а затем «запутался в показаниях» и предпочел уклониться от ответа. На самом же деле он поехал не до развилки, а к Кагановичу — на неформальное совещание[119].

Очевидно, с Первухиным всё уже было сговорено, а Фурцеву в происходящее инициаторы заседания Президиума и примкнувшее к ним поначалу президиумное «болото» посвящать не собирались: во-первых, баба (как пить дать — трепанет!), во-вторых, пусть и не вполне надежная, но все же сторонница Хрущева и его курса.

Пожалуй, это можно счесть тактическим просчетом Молотова: намаявшись с совнархозной реформой в столичном регионе, Екатерина Алексеевна, будучи кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, вполне могла бы присоединиться к «арифметическому большинству» Президиума ЦК и этим дополнительно осложнить жизнь первому секретарю ЦК.

Заседания Президиума, формальной целью которых большинство ставило перевод Хрущева на третьестепенную должность министра сельского хозяйства, а его соратника Михаила Андреевича Суслова — в министры культуры, проходили «за спиной Пленума ЦК»[120] с 18 по 21 июня.

— По отношению к т. Хрущеву (знаете, товарищи, есть очень тяжелое слово, но оно имеет свое название) я просто совершил предательство[121], — признал позднее Николай Булганин.

Причину, по которой Николай Александрович присоединился к группировке Молотова, Маленкова и Кагановича, впоследствии назвал он сам. Будучи председателем Совмина, Булганин стал объектом постоянной критики для Хрущева, который, как секретарь ЦК КПСС решал в партии (а следовательно, и в государстве) всё, но ни за что не нес персональной ответственности.

— Естественно, у меня создавалось недовольство этой критикой, недовольство накапливалось, превращалось в обиду, — каялся впоследствии Николай Александрович.

Недовольство Булганина было вполне логичным и оправданным, однако, как говорят в народе, «на обиженных воду возят».

Когда Николая Александровича «двинули» в председательствующие на заседании, Микоян, Жуков (которого по иронии судьбы вызвал в Москву звонком Шепилов), Брежнев и Фурцева принялись его отговаривать от этого шага, однако Булганин проявил большевистскую твердость и, по его собственному признанию, тем самым не только пошел на поводу у антипартийной группы, но и номинально стал ее лидером[122].

— Все мы понимаем, — говорил позднее поддержавший Хрущева на Пленуме Алексей Николаевич Косыгин, — не будь т. Булганина, не будь помощников в виде тт. Первухина и Сабурова, которые помогали в последнее время этой фракционной группе, конечно, эта антипартийная группа не решилась бы выступить, не решилась бы в этот ответственный момент времени в партии выступить со своими антипартийными действиями[123].

Это же заявил вслед за Косыгиным и сам Николай Александрович Булганин:

— От моей позиции в те дни зависело многое, и на Пленуме ЦК совершенно правильно указывали, что если бы я как член Президиума и председатель Совета Министров занял правильную позицию, то антипартийная группа не рискнула пойти в критике против партии, не пошли бы с этой группой и тт. Первухин и Сабуров[124].

— Я должен, конечно, со всей откровенностью и честностью признать, что в моей позиции сыграло решающую, может быть, роль ошибочное представление об арифметическом большинстве в Президиуме ЦК[125], — каялся позднее Булганин, в отличие от Фурцевой втянутый в президиумный сговор. И, покаявшись, Булганин сделал оговорку по Фрейду, поскольку фраза об «арифметическом большинстве» была взята им из арсенала покойного Хозяина. Николай Александрович, назначенный в начале тридцатых советско-хозяйственным руководителем столицы после работы не где-нибудь, а в системе органов государственной безопасности, прекрасно помнил, как в ноябре 1926 года Сталин, критикуя Объединенную оппозицию, то есть тактический блок троцкистов и зиновьевцев, увеселил партийную аудиторию новейшим анекдотом из области математики: «Конечно, с точки зрения арифметики они должны были плюс, ибо сложение сил дает плюс, но оппозиционеры не учли того, что кроме арифметики есть еще и алгебра. Что по алгебре не всякое сложение сил дает плюс (смех), ибо дело зависит не только от сложения сил. (Продолжительное аплодисменты.) Получилось то, что они, сильные по части арифметики, оказались слабы по части алгебры, причем, складывая силы, они не только не увеличили численно свою армию, а, наоборот, довели ее до развала»[126].

На момент открытия заседаний Президиума ЦК КПСС из одиннадцати наличных членов семь (Молотов, Маленков, Каганович, привлеченные ими для решения вопроса о власти Булганин, Первухин, Сабуров, а также изрядно постаревший Климент Ефремович Ворошилов) выступили за снятие Хрущева с поста первого секретаря ЦК[127].

Следует отметить важное обстоятельство: по давней партийной традиции в случае отсутствия кого-либо из членов Президиума вместо него участвовали в голосовании кандидаты. Поэтому на заседании, на котором отсутствовали четыре члена Президиума, вместо них автоматически становились полноправными (то есть с правом голоса) участниками четыре кандидата в члены Президиума ЦК. Таким образом, и поддержавший «заговорщиков» Шепилов, и поддержавшая Хрущева Фурцева автоматически присутствовали на данном заседании на правах не кандидатов, а именно членов Президиума ЦК.

Основное обвинение в адрес первого секретаря ЦК выдвинул Георгий Маленков. По его словам, хрущевская политика подъема сельского хозяйства шла вразрез с решениями XX съезда: она была направлена против индустриализации страны и представляла собой «троцкистскую отрыжку»[128].

О том, что Хрущев, с одобрения Сталина, в период становления «культа личности» публично каялся в поддержке Троцкого, в руководящем ядре «партии и правительства» было известно всем. Но Маленков, Молотов и Каганович не учли, что собравшиеся могут ужаснуться возвращению убойных ярлыков тридцатых годов.

Маленков небезосновательно обвинил Хрущева в установлении нового «культа личности» и нарушении принципов коллективного руководства. Георгия Максимилиановича поддержали Каганович и Молотов. Вячеслав Михайлович предложил упразднить пост первого секретаря ЦК КПСС[129].

Речь зашла не только о смещении Никиты Хрущева с поста первого секретаря ЦК и направлении его на сельскохозяйственный фронт (с последующим упразднением поста первого секретаря ЦК — во избежание концентрации власти в одних руках), но и о других серьезных изменениях в высшем руководстве КПСС. Предполагались вывод из состава Президиума ЦК Михаила Суслова, замена Ивана Серова на посту председателя КГБ настоящим партийным деятелем — Николаем Булганиным (Сабуров, правда, выдвинул кандидатуру Николая Семеновича Патоличева). И это еще не все.

Судя по оговорке Булганина, «тройка» и поддержавшее ее «болото» поставили вопрос об «МГК»[130], то есть о снятии с поста Фурцевой, на что ранее в литературе не обращалось внимания. Весьма вероятно, героиня нашей книги поддержала Хрущева и его курс отнюдь не вследствие личной преданности. К тому же Екатерину Алексеевну обильно «полил грязью», по заявлению Фрола Козлова, Дмитрий Шепилов[131]. По словам Аверкия Аристова, тот «клеветал — без меры, без совести — на т. Фурцеву и т. Хрущева! Вычитывал все это из записной книжечки, где у него было записано, кто, когда и что говорил ему о т. Хрущеве, о Ворошилове, что говорила т. Фурцева»[132]. Удивительно, что Дмитрий Трофимович, будучи театралом, забыл содержание пьесы Александра Николаевича Островского «На всякого мудреца довольно простоты».

Собственно, не зря Фурцева говорила позднее о том, что все содержание выступления Шепилова сводилось в конечном счете к освобождению Хрущева от должности первого секретаря ЦК[133], а уже «поправленный партией», как сказали бы в тридцатых годах, Булганин заявил, что на Пленуме ему стало ясно: предложения Маленкова, Кагановича и Молотова «фактически представляли собой попытку свалить руководство партии и изменить ее политику»[134].

Развернув массированную атаку на Хрущева, Молотов со товарищи рассчитывали решить вопрос о власти к вечеру первого же дня заседания.

— У нас Политбюро (Лазарь Моисеевич начисто забыл о реформе 1952 года, в ходе которой относительно компактное Политбюро ЦК ВКП(б) было преобразовано Хозяином в аморфный Президиум ЦК КПСС. — С. В.) в сборе, мы будем решать вопрос о Хрущеве сегодня, — решительно заявил собравшимся Каганович.

Однако блицкриг не удался. Жуков, Фурцева, Брежнев и Микоян вступили в решительный бой, отстаивая необходимость вызова всех членов Президиума, всех кандидатов, секретарей ЦК — для обсуждения вопроса о первом секретаре ЦК. И сумели настоять на своем.

Таким образом, первую баталию выиграли руководитель партийного аппарата и его соратники. После продолжительного протеста со стороны ряда членов Президиума, кандидатов в члены Президиума и секретарей ЦК было решено заседание Президиума продолжить в следующие дни, вызвав на него товарищей, не находившихся в Москве[135]. А время работало на Хрущева, сумевшего, как это сделал в двадцатых годах покойный Хозяин, расположить к себе секретарей региональных парторганизаций.

Леонид Млечин, справедливо отметив, что первоначальный «расклад» сложился отнюдь не в пользу Хрущева, поскольку «семью голосами против четырёх Президиум ЦК проголосовал» за его снятие с поста первого секретаря, обвинил Никиту Сергеевича в нарушении партийной дисциплины и неподчинении «решению высшего партийного органа»[136]. Парадокс-то в том и состоял, что высшим органом КПСС, по Уставу, был как раз Центральный комитет, а не Президиум ЦК, поэтому с формальной точки зрения Хрущев ничего не нарушил. Напротив — нарушили те его противники, которые отказывались перенести вопрос в ЦК.

* * *

Распространены версии о том, как, будучи кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, Екатерина Фурцева, словно «в полудетективном сюжете, время от времени стала покидать зал заседаний. А выходила она, как потом оказалось, чтобы позвонить председателю КГБ Серову и секретарю ЦК Игнатову, призывая их прийти на помощь Хрущеву. Игнатов сумел поднять 20 членов ЦК»[137]. Насколько данные о роли Екатерины Алексеевны в сборе цековской группы соответствуют действительности — сказать сложно. А что точно можно сказать, что именно этот рассказ дал начало легенде о никогда не существовавшей в природе «группе Игнатова», которая привиделась в кошмарном сне то ли Никите Хрущеву, поделившемуся своими домыслами с сыном — Сергеем Никитовичем, то ли (что более логично) Фролу Козлову, которому было важно убедить первого секретаря ЦК в реальном существовании мифической угрозы.

Так или иначе, в пятницу 21 июня делегация из двадцати членов и кандидатов в члены ЦК КПСС отправилась на заседание Президиума со следующим заявлением, подписанным несколькими десятками членов и кандидатов в члены ЦК: «Нам, членам ЦК КПСС, стало известно, что Президиум ЦК непрерывно заседает. Нам известно, что вами обсуждается вопрос о руководстве Центральным комитетом и руководстве Секретариатом. Нельзя скрывать от членов Пленума ЦК такие важные для всей партии вопросы»[138].

Особенно интересовал «рядовых» цекистов вопрос о руководстве Комитетом государственной безопасности[139]. Поскольку все они знали, как в ходе Июньского 1937 года пленума ЦК ВКП(б) тогдашних членов и кандидатов в члены ЦК, избранных «съездом победителей», арестовывали прямо в кулуарах то ли с попустительства, то ли с одобрения членов Политбюро Вячеслава Молотова и Лазаря Кагановича.

В 1957 году «ходоков»-цекистов сперва приняли четыре члена Президиума ЦК КПСС: Хрущев, поддерживавший его Микоян, Ворошилов и Булганин, который по-прежнему председательствовал на заседаниях Президиума[140]. Явление двадцати цекистов на заседание Президиума вызвало бурю негодования у старых сталинских соратников.

Первые «ходоки»-цекисты ушли несолоно хлебавши, но когда основная масса высших (по Уставу) руководителей партии узнала, что двадцатку не приняли, она выделила вторую группу — в составе 15 человек.

Позднее (2 июля) один из первых «ходоков», кандидат в члены ЦК КПСС, министр лесной промышленности СССР Георгий Михайлович Орлов, поведал на собрании актива Московской городской организации КПСС:

— В пятницу, 21 июня, когда мы, члены и кандидаты в члены ЦК нашей партии, находящиеся в Москве, собрались вначале в ЦК и обратились в Президиум с просьбой о созыве Пленума и о том, чтобы не решать вопроса о руководстве Комитетом [государственной безопасности], и затем, когда мы пришли в Свердловский зал, каждый из нас был готов на всё, чтобы дать отпор зарвавшимся антипартийным заговорщикам[141].

^{Президиум сессии Верховного Совета СССР. Среди членов Президиума во втором ряду (слева направо): Л. И. Брежнев, А. И. Микоян, М. А. Суслов, А. Н. Косыгин, Н. Г. Игнатов, Е. А. Фурцева. 1959 г. [ЦГА Москвы]}

Причина решимости рядовых цекистов ясна: в случае победы группы Молотова со товарищи песенка тех, кто просил о перенесении вопроса на пленум, была бы спета.

— Я не сомневаюсь в том, что если [бы] они захватили власть, то они арестовали бы в скором времени не только т. Хрущева, но расправились бы со всеми членами Президиума ЦК, во всеми кандидатами и секретарями ЦК и по примеру 1937–1938 годов организовали бы избиение всех неугодных им кадров во всех областях, краях и республиках, — констатировал позднее Георгий Орлов. — И эту грязную работу возглавляли бы, без сомнения, Маленков, Каганович, Молотов. Они великие мастера в этом деле[142].

Зная характер Вячеслава Михайловича Молотова, второго человека в партии в тридцатых годах, Георгия Максимилиановича Маленкова, сталинского «кронпринца» второй половины сороковых, одного из главных организаторов «Ленинградского дела», и Лазаря Кагановича, железнодорожников которого арестовывали десятками и сотнями, все цекисты прекрасно понимали, что грозило им в случае победы этой «тройки».

На этот раз к уполномоченным вышел Анастас Иванович Микоян. Честно признался, что положение для Хрущева сложилось очень тревожное[143].

Георгий Михайлович Орлов, Дмитрий Федорович Устинов и их товарищи — члены и кандидаты в члены ЦК — решительно заявили:

— Мы не уйдем отсюда, пока нас не примет Президиум ЦК.

За время совещания «рядовых» цекистов инициаторы смещения Хрущева успели поостыть. Как констатировал позднее поддержавший Хрущева секретарь ЦК Аверкий Борисович Аристов, «огонь потух, уверенность в легкую победу исчезла, и даже появился у некоторых товарищей страх перед Пленумом»[144].

^{Н. С. Хрущев и А. И. Микоян. 1930-е гг. [ЦГА Москвы]}

Чтобы окончательно сломить Молотова со товарищи, начал действовать председатель КГБ Иван Серов, под которым также закачалось кресло. Считается, что по согласованию с первым секретарем ЦК Серов самолетами военно-транспортной авиации в срочном порядке доставил в Москву цекистов, которые поддерживали Хрущева[145]. Однако в этом случае совершенно непонятно, чем во время доставки особо ценного «груза» занималась Московская зона ПВО, которая, кстати сказать, напрямую не подчинялась ни Ивану Серову, ни Георгию Жукову.

Несколько иную картину рисует чуть более поздний (от 2 июля 1957 года) доклад Фурцевой на активе Московской городской организации КПСС. По ее заявлению, на четвертый день заседания Президиума ЦК многим членам ЦК, находившимся в то время в Москве, стало известно о том, что случилось нечто неблагополучное и в Президиуме ЦК решаются какие-то сложные вопросы. В столице, как следует из слов Екатерины Алексеевны, уже находилась большая группа цекистов, заехавших в Москву перед отправлением в Ленинград на празднование 250-летия со дня основания города. Кроме того, в Кремле именно в эти дни проходило совещание работников кафедр общественных наук, на котором присутствовало много секретарей партийных обкомов. Словом, весьма вероятно, что специально собирать цекистов не пришлось.

По Уставу, для перенесения вопроса на пленум требовалось несогласие с принятым в Президиуме постановлением хотя бы одного из членов ЦК. Да и кворум «рядовым» цекистам для требования о перенесении вопроса на пленум был совершенно не нужен. В принципе, когда бы члены Президиума ЦК ни были возмущены самим фактом явки к ним членов ЦК, они бы приняли решение о переносе сами, причем в этом случае у трех инициаторов и примкнувшему к ним «болоту» еще оставался бы шанс убедить «молодых» сорока- и пятидесятилетних цекистов в своей правоте. Или, во всяком случае, не потерпеть столь сокрушительное поражение, как это получилось в результате.

Так или иначе, дискуссия в Президиуме ЦК подходила к концу, когда группа членов ЦК с коллективной «просьбой»-требованием за подписью теперь уже 55 цекистов и кандидатов в члены ЦК[146] (очевидно, именно такое количество высших уставных руководителей, готовых поддержать первого секретаря ЦК, находилось в то время в Москве) потребовала встречи с заседавшими.

— Это барски-пренебрежительное отношение к требованиям ЦК, нежелание встретиться с ними вызвало резкое возмущение у всех членов и кандидатов в члены ЦК, — констатировала впоследствии Фурцева[147].

После ухода с заседания Президиума «рядовых» членов ЦК сдали нервы у Михаила Сабурова, наоравшего на Никиту Хрущева и его союзников:

— Это ваших рук дело! За давление на Президиум вы еще ответите![148].

Однако карта «стариков» была бита. Позднее, желая подчеркнуть решающую роль в партии членов и кандидатов в члены ЦК КПСС, хрущевское руководство обтекаемо указывало, что 21 июня к месту заседания Президиума ЦК пришли находившиеся в то время в Москве 87 членов ЦК КПСС. Таким образом, всего вместе с участвовавшими в заседаниях Президиума набралось 107 из 130 членов ЦК[149] (по другим данным, 109[150]). Все эти члены и кандидаты в члены высшего, по Уставу, органа партии, в числе которых были и министры, и маршалы, и первые секретари обкомов, явились в Кремль с утра и после первой беседы «ходоков» с членами Президиума ЦК. Не удовлетворившись бестактными «ответами», они остались в Свердловском зале Кремля, решив во что бы то ни стало дождаться завершения работы Президиума ЦК и потребовать от Президиума доклада о его решениях.

Осознав, что перед «рядовыми» цекистами, как ни крути, а выступить все же придется, Георгий Маленков воззвал к благоразумию коллег по Президиуму:

— Мы должны договориться, товарищи, коллективно договориться, чтобы не рассказывать всё, что происходило у нас на заседании Президиума ЦК. Мы должны отстаивать решение, которое нужно принять.

Первый секретарь ЦК был готов пойти в этом навстречу Георгию Маленкову и его товарищам: осознавшие свою силу «рядовые» цекисты были отнюдь не нужны первому секретарю ЦК, который сам был тем еще «внутрипартийным демократом».

Никита Хрущев уже был готов уступить, но тут в дело решительно вмешался Маршал Победы. Совершенно незнакомые с восходящими к дореволюционной эпохе традициями первого эшелона большевистской верхушки, Георгий Жуков и другие военные цекисты, которых прихватил с собой на заседание Президиума ЦК Маршал Советского Союза, потребовали объяснений:

— Почему это мы все должны молчать о тех безобразных действиях, которые были совершены на Президиуме ЦК?[151]

Фактически на защите Никиты Хрущева Георгий Жуков действовал, как Джон Гонт, который явился на инквизиционный процесс Джона Уиклифа опоясанным двумя мечами. Однако Никита Хрущев не был Джоном Уиклифом, находившимся в одном шаге от костра. За оказанную услугу и, главное, за ее словесное оформление первый секретарь ЦК возненавидел Маршала Победы, хотя виду сперва и не подал.

Георгия Жукова по-большевистски «поправили». Когда после 18 часов заседание Президиума ЦК наконец закончилось и вышедшие с заседания цекисты встретились с массой «искателей правды», председательствовавший на последнем заседании Президиума Климент Ворошилов сообщил, в соответствии с предложением Георгия Маленкова:

— Мы приняли решение о созыве пленума и о создании комиссии в количестве шести человек для подготовки доклада пленуму ЦК.

Однако «рядовые» цекисты, как и маршал Жуков, были распалены собственной смелостью. Членов ЦК и кандидатов в члены ЦК сообщение Климента Ефремовича отнюдь не порадовало. Они потребовали отмены решения о создании комиссии и «попросили», чтобы доклад на пленуме сделал первый секретарь ЦК — о том, что вообще происходит на Президиуме. Было внесено также предложение поручить сделать сообщение Михаилу Суслову. Оба предложения цекисты продавили[152]. Если до этого у Маленкова, Молотова и Кагановича еще оставались какие-то шансы частично сохранить лицо, то теперь для них всё было потеряно окончательно и бесповоротно.

Часть членов Президиума ЦК КПСС, которая, представляя собой «болото», выступила поначалу на стороне атакующих, занялась перестраховкой. Булганину позднее, на пленуме, удалось сохранить некоторое подобие чувства собственного достоинства, а Первухин и Сабуров предались самобичеванию со рвением, достойным подлинных «большевиков-ленинцев».

По свидетельству Фурцевой, все сторонники Хрущева не сговариваясь попытались перетянуть на свою сторону Ворошилова и Булганина. Секретарь ЦК КПСС Петр Николаевич Поспелов, например, подбежал к Клименту Ефремовичу и очень взволнованно задал вопрос, ответ на который искало большинство цекистов:

— Мы все вас уважали, как же вы, т. Ворошилов, могли поддерживать эту группу?

При жизни Сталина Поспелов стал одним из авторов книги «История ВКП(б). Краткий курс», а после его смерти — хрущевского доклада «О культе личности и его последствиях». До сих пор непонятно, каким в действительности человеком был Петр Николаевич.

В 1952–1953 годах Поспелов был заместителем Д. Т. Шепилова в газете «Правда». Впоследствии Дмитрий Трофимович охарактеризовал Петра Николаевича как скучного, занудного и бесцветного деятеля: «Все статьи и речи его представляли собой простую компоновку закавыченных и раскавыченных цитат, и он не мыслил себе даже того, чтобы просто переложить эти апробированные железобетонные формулировки на живой человеческий язык»[153]. Поспелов произносил свои «речи» в унылой манере, наводившей на слушателей сон. Создавалось впечатление, что Петр Николаевич засыпал и сам, повторяя одну обкатанную фразу за другой. Однако на строках, где упоминалось имя Сталина, Поспелов преображался. Резко расстегивал ворот рубашки над кадыком двумя пальцами, настраивал голос на восторженный тон, но получался угрожающий. Хозяин хорошо знал эту особенность оратора. Сохраняя внешнюю бесстрастность, Сталин шептал сидевшему рядом В. М. Молотову или К. Е. Ворошилову: «Ну вот, Поспелов начал сердиться, значит, сейчас будет говорить о великом Сталине»[154].

В 1953–1960 годах Поспелов был секретарем ЦК КПСС, членом Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В марте пятьдесят третьего Петр Николаевич вместе с М. А. Сусловым готовил обращение ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза о смерти Сталина. Под его редакцией осуществлялось первое опубликование новых работ классиков марксизма-ленинизма. Поспелов руководил и авторским коллективом по составлению биографии В. И. Ленина. Возглавлял редакционные комиссии по подготовке многотомных «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза», «Истории КПСС» и других трудов.

^{В День воздушного флота СССР в Тушине. Слева направо: С. И. Руденко, С. М. Буденный, Р. Я. Малиновский, С. С. Бирюзов, К. С. Москаленко, В. Д. Соколовский, И. С. Конев, П. Ф. Жигарев, Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков, В. М. Молотов, Н. А. Булганин, Н. С. Хрущев, Л. М. Каганович, Н. И. Беляев, М. Г. Первухин, А. И. Микоян, М. З. Сабуров, Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, Н. М. Шверник, П. Н. Поспелов. 1956 г. [ЦГА Москвы]}

Поспелов был наделен фантастической работоспособностью. 31 декабря 1955 года по поручению Н. С. Хрущева Петр Николаевич возглавил комиссию ЦК КПСС в составе А. Б. Аристова, Н. М. Шверника и работника Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П. Т. Комарова по расследованию сталинских репрессий, записку по этому вопросу Поспелов направил в ЦК 9 февраля 1956 года. А. И. Микоян предложил, чтобы Поспелов выступил с докладом на эту тему на ХХ съезде КПСС, однако Н. С. Хрущев счел целесообразным сделать это самому: «Это неправильно, потому что подумают, будто Первый секретарь уходит от ответственности и вместо того, чтобы самому доложить о таком важном вопросе, предоставляет возможность выступить докладчиком другому»[155].

18 февраля 1956 года, во время работы ХХ съезда КПСС, Поспелов представил Хрущеву проект его доклада «О культе личности и его последствиях», подготовленный совместно с Аристовым. Однако текст доклада не удовлетворил Хрущева. Никита Сергеевич лично продиктовал стенографистке 19 февраля, в разгар работы съезда, собственный вариант, который был объединен с вариантом Поспелова и Аристова и зачитан первым секретарем ЦК 25 февраля на заключительном заседании съезда. Несмотря на тот факт, что Поспелов внес посильный вклад в разоблачение сеанса «черной магии» Сталина, в 1960 году Хрущев освободил его от должности секретаря ЦК КПСС, обвинив в догматизме и приверженности сталинским стереотипам в мышлении[156]. Судя по всему, не случайно Петр Николаевич горячился при жизни Хозяина, когда говорил о «великом Сталине». В этих словах было нечто подлинное. Большинство людей, введенных в ЦК при Сталине, сохранили, несмотря на необходимые после 1956 года «мантры», преданность ему до конца своих дней.

Уже на фракционном совещании Молотова, Маленкова и Кагановича, состоявшемся 19 июня 1957 года, Ворошилов и Шепилов отсутствовали, а Булганин, Сабуров и Первухин дали отступного. После заседаний Президиума ЦК Молотов, Маленков и Каганович на свои совещания 20 и 21 июня Булганина и других перестраховщиков не приглашали, поскольку позиция этих товарищей для них была уже ясна. Как был абсолютно ясен исход борьбы за лидерство в партии.

* * *

Пленум Центрального комитета КПСС, проходивший 22–29 июня 1957 года, рассмотрел вопрос «Об антипартийной группе Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.», образовавшейся в Президиуме ЦК КПСС[157].

Фурцева выступала на пленуме долго и обстоятельно, ее речь, как и все остальные выступления в «прениях», неоднократно прерывалась репликами «рядовых» цекистов, которым впервые за долгие годы дали возможность не то что заговорить в полный голос, но вообще открыть рот на заседании ЦК по собственной воле. Екатерина Алексеевна рассказала об атмосфере, в которой проходили заседания Президиума, о беспочвенности обвинений, выдвинутых в адрес Хрущева, об объективности сложного положения, о экономике (в частности, о дефиците продуктов питания). Как водится, Фурцева подвергла острой критике Молотова со товарищи и присоединилась к предложению об оргвыводах в отношении фракционеров.

— Перед нами всеми, присутствующими здесь, раскрывается картина идейной опустошенности этих людей, — заявила Екатерина Алексеевна. — Подумать только серьезно, даже в первичных организациях рядовые коммунисты не могли бы вести себя так, как повели себя Маленков, Каганович и Молотов. Сейчас же они, как говорят, пойманы с поличным. Группа, которая участвовала в заговоре, призналась на пленуме, что такой заговор был, такая платформа была, что перестановка кадров намечалась. И даже после этого заявления выступают Молотов, Маленков, которые даже не сочли возможным после этого честно рассказать все пленуму. Да разве это допустимо, разве это достойно коммуниста!

— Для заговорщиков всё достойно! — тут же поддакнули из зала.

Подчеркнем, что руководители РКП(б) — ВКП(б) — КПСС не чувствовали разницы между терминами «заговор» и «сговор», хотя по большому счету первое в любой стране — особо тяжкое преступление, а второе в политике — стандартный тактический ход.

Фурцева продолжила:

— Я согласна полностью с теми предложениями, которые были высказаны по поводу оргвыводов. Нельзя нам сейчас рисковать интересами партии и народа, надо гарантировать полностью партию от всяких проявлений подобных антипартийных действий.

— Правильно! — раздались дружные голоса.

— Я только поражаюсь, товарищи, как они (Молотов со товарищи. — С. В.) ведут себя на пленуме, на что они рассчитывают? — не удержалась от обычных ремарок эпохи «культа личности» Екатерина Алексеевна. — На снисхождение пленума, что ли, рассчитывают? […] Они не знают одного из очень важных фактов, которые другим товарищам известны, что, когда обнаружились их ошибки и стоял вопрос о снятии Маленкова с руководства Советом Министров, ведь в партии, в частности в Московской организации, были требования о снятии и выводе его из Президиума. Ведь это же факт[158].

Далее Фурцева вполне в духе сталинской эпохи грозно предупреждала, что «никому и никогда не удастся расколоть нашу партию или в какой-то мере поколебать единство и сплоченность ее рядов»[159].

— Нужно избавиться от фракционеров и вывести их из членов ЦК[160], — вслед за Денисовым и другими ораторами потребовала Екатерина Алексеевна.

Первым 28 июня признал свою грубую политическую ошибку и пообещал исправиться Каганович, вслед за ним — без особого рвения Маленков и, наконец, без малейших признаков такового Молотов, из которого с трудом удалось выжать констатацию ошибок, которые носили политический характер, но никак не признание оформления партийной (тем более «антипартийной») группы и оппозиционной платформы. Шепилов осудил «антипартийную, фракционную» деятельность группы Молотова — Маленкова — Кагановича и пообещал отдать «всё до последнего дыхания во имя моей партии и моего народа»[161] на любом участке работы.

Сабуров и Первухин покаялись еще более страстно, чем вначале, а Ворошилов, к которому большинство цекистов чисто по-человечески относилось с огромной симпатией, доложил, что ни в каких заговорщических группах никогда не участвовал и участвовать «и впредь» не собирался — тем более (добавил он под смех собравшихся), что времени ему на это «осталось мало»[162].

Для того чтобы «рядовые цекисты» и кандидаты в члены ЦК, без которых Никита Хрущев для начала слетел бы с поста первого секретаря ЦК, могли бы себя почувствовать подлинными руководителями партии, был даже изменен обычный порядок голосования: сперва проголосовали цекисты, затем вместе все кандидаты в члены ЦК и все члены Ревизионной комиссии[163].

Леонид Млечин справедливо отметил, что в историю Дмитрий Шепилов, будучи яркой, неординарной личностью, навсегда «вошёл с дурацкой формулой „и примкнувший к ним Шепилов“, хотя ни к кому он не примыкал, был человеком самостоятельным, за что и пострадал. А повернись судьба иначе — и не Леонид Ильич Брежнев, а Дмитрий Трофимович Шепилов вполне мог стать главой партии и государства»[164]. Уничижительная формулировка, на наш взгляд, была связана с тем, что Молотов, Маленков и Каганович были полноправными членами Президиума ЦК КПСС, а Дмитрий Трофимович — кандидатом в члены. А вот предположение о том, что Шепилов мог стать первым (Генеральным) секретарем ЦК — скорее свидетельство личной симпатии Леонида Михайловича к Дмитрию Трофимовичу, нежели реальная альтернатива.

В закрытом постановлении от 29 июня группа Молотова — Маленкова — Кагановича «и примкнувшего к ним» Шепилова обвинялась в выступлении «против линии партии». Июньский 1957 года пленум ЦК КПСС осудил фракционную деятельность антипартийной группы и постановил вывести из состава членов Президиума ЦК и из состава ЦК Молотова, Маленкова и Кагановича, а также снять с поста секретаря ЦК КПСС и вывести из состава кандидатов в члены Президиума ЦК и из состава членов ЦК Шепилова. Решение Июньского пленума ЦК подтвердил позднее XXI съезд КПСС 1959 года.

Принимая во внимание, что Булганин, Первухин и Сабуров, проявившие политическую неустойчивость, осознали свои ошибки, пленум ЦК ограничился объявлением строгого выговора с предупреждением Булганину, переводом из членов Президиума ЦК в состав кандидатов в члены Президиума ЦК Первухина и выводом из Президиума ЦК Сабурова[165].

^{Д. Т. Шепилов (в первом ряду слева) и его коллеги по Главархиву СССР. [Из личного архива Н. А. Тесемниковой]}

В рамках расширения прав «рядовых» цекистов Хрущев со товарищи пересмотрели порядок обсуждения кандидатур в члены Президиума ЦК и кандидаты в члены Президиума ЦК. За три-четыре дня до окончания работы пленума, то есть 25 или 26 июня, после сформирования комиссии по выработке постановления «Об антипартийной группе», в которую вошло свыше 40 человек, цекистам предложили первый вариант состава Президиума, в котором были намечены 12 кандидатур в члены Президиума ЦК и 9 — в кандидаты в члены Президиума. Список зачитали и поручили указанной комиссии ознакомить с ним всех цекистов и кандидатов в члены ЦК. Начались обсуждения, чего давным-давно уже не было. Впрочем, длились они недолго, и уже 27 июня были внесены замечания, а затем выработаны и новые предложения. Был составлен и зачитан товарищам второй список, который опять-таки предложили обсудить. И снова появились довольно серьезные поправки. Наконец третий список, разработанный, по утверждению Фурцевой, большинством членов и кандидатов в члены Президиума и Центральной ревизионной комиссии, был утвержден. Цекисты сочли целесообразным расширить состав руководящих органов, чтобы, как потом объясняла Екатерина Алексеевна, «привлечь побольше молодых партийных работников, воспитывать их и готовить к политической деятельности»[166].

Правда, расширение Президиума ЦК на деле способствовало еще большей концентрации власти в руках первого секретаря, а заодно позволяло Никите Хрущеву поощрить своих наиболее преданных сторонников, сделав их членами и кандидатами в члены Президиума[167].

В тот же день, 29 июня 1957 года, было принято и оформлено постановлениями Совета Министров СССР решение об освобождении Молотова и Кагановича от обязанностей первых заместителей председателя Совета Министров СССР, Маленкова — от обязанностей заместителя председателя Совмина СССР. Одновременно Молотова сняли с поста министра государственного контроля СССР, а Маленкова — министра электростанций СССР[168].

Фурцева сделала доклад об Июньском пленуме ЦК, и прежде всего о разгроме антипартийной группы Маленкова, Кагановича и Молотова, на заседании актива Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года. Во время прений по докладу на актив пришли деятели Президиума ЦК. Вслед за Хрущевым в зале появились Булганин и Первухин. Если покаяние первого было воспринято с сочувствием, то покаяние второго — без малейших признаков такового, тем более что Хрущев многочисленными ремарками, которыми он прерывал выступление Первухина, фактически скомандовал московским коммунистам: «Ату его!»[169] Воспитанная покойным Хозяином столичная аудитория не нуждалась в дополнительном приглашении докушать труп очередного выкинутого из-под ковра бульдога. Дни Михаила Георгиевича в политике были сочтены.

Фурцева выступала на втором, вечернем, заседании 28 октября. Она напомнила о том, что сделал ЦК КПСС по предотвращению рецидива «культа личности», то есть установлению власти одного человека в партии и государстве. Екатерина Алексеевна дала понять, что достижения в плане либерализации политического режима под угрозой:

— Тем досаднее, что все эти замечательные достижения партии и народа не в полной мере были использованы в армии в силу сложившихся объективных условий, возвеличивающих культ личности министра обороны (ключевое словосочетании в выступлении. — С. В.), и иначе быть не может, что-то поднимается непременно за счет каких-то других сил — принижения партийно-политической работы. Обсуждение в ЦК и принятие решения 19 октября о партийно-политической работе в армии, настоящее обсуждение на Пленуме ЦК я понимаю так, что это есть линия XX съезда партии о проведении курса на дальнейшее расширение в нашей стране инициативы и вовлечение во всей нашей деятельности и решение грандиозной программы всего нашего народа.

После такой артподготовки Фурцева перешла к непосредственной критике Жукова:

— Мне было особенно неприятно, когда Жуков сегодня в своем выступлении вопрос свел к тому, что как бы неожиданностью явилось для него, что факты и материалы, которые были названы, являются каким-то неподготовленным материалом. Это глубоко ошибочное, товарищи, утверждение и неправильное с точки зрения оценки тех событий и решений, которые пленум обсуждает.

Фурцева заявила о том, что решение ЦК КПСС способствовало активизации деятельности «армейских коммунистов, которые в своих выступлениях на активах приводили дополнительные факты, вскрывали многие личные недостатки министра обороны».

Екатерина Алексеевна совершенно справедливо заметила, что отдельными приказами министр обороны СССР узурпировал функции ЦК:

— Никакому ведомству, никакому министру не позволено делать такие вещи.

Резюмируя предыдущие выступления, Фурцева подчеркнула:

— Я думаю, что правильный делается вывод, что это не случайные ошибки, а что это целая система ошибок, которая недопустима в руководстве Советской армией.

Далее Екатерина Алексеевна фактически отблагодарила Жукова за поддержку Хрущева на Июньском пленуме. Прав был покойный Сталин, когда называл благодарность «собачьей болезнью». Судя по всему, ни Фурцева, ни Хрущев этим недугом не страдали. Более того, Екатерина Алексеевна обернула в обвинение Георгию Константиновичу то, что поначалу выглядело как его заслуга:

— Жуков дважды выступил после Июньского пленума на активах и заявил, ссылаясь на свое выступление на Президиуме ЦК, что если антипартийная группа будет стоять на своем, то он обратится к армии и народу.

Добавив подробности о поощрении Жуковым нарождавшегося культа собственной личности в кинематографе и обратив особое внимание на фильм «Битва под Сталинградом», Фурцева не оставила без внимания последнюю командировку Жукова в Югославию. Маршал слал оттуда возмущенные письма о том, что в советской прессе не были помещены тексты его заграничных выступлений. И вот тут правда уж точно была на стороне Екатерины Алексеевны: со второй половины двадцатых годов подобные публикации подлежали обязательному согласованию с Центральным комитетом. И Фурцева отнюдь не покривила душой, когда заявила: «О членах Президиума решает Президиум, что опубликовать, что не опубликовать». В целом Екатерине Алексеевне удалось сформулировать весь набор претензий к маршалу и убедительно подвести итог:

— Товарищи, дела[ем] вывод, что речь идет не о политической незрелости, это было бы упрощенчество. Здесь речь идет о сознательных действиях и определенной линии в поведении, об антипартийной линии. И это должен товарищ Жуков признать, хотя это и больно, и тяжело. Другого положения быть не может, — резюмировала Екатерина Алексеевна. — Вот почему этот вопрос об улучшении партийно-политической работы в армии и обсуждение ошибок товарища Жукова рассматривается на глубокой принципиальной основе и ему придается столь большое политическое значение. Я считаю совершенно правильным, если Пленум своим решением сделает серьезный вывод и выведет т. Жукова из членов Президиума ЦК и членов ЦК[186].

Пленум одобрил постановление Президиума ЦК КПСС о замене Жукова Малиновским на посту министра обороны и о выведении Жукова из состава членов Президиума и ЦК КПСС.

Маршала Советского Союза чуть ли не открытым текстом обвиняли в планировании военного переворота: Жуков организовал в Тамбове школу диверсантов, не соизволив даже поставить в известность ЦК КПСС и его Президиум (а ведь должен был согласовать вопрос, чтобы не сказать — попросить разрешение на создание такой школы). Малиновский чуть позднее сказал: «…черт его знает, куда эта школа будет выброшена, против кого будет эта школа действовать, тем более что об этом не знает ЦК. Это было прямое желание Жукова, чтобы поставить своего человека в КГБ и в МВД, причем все должно стекаться в руки одного министра обороны. Мы знаем, к чему это дело ведет, мы не первый день в партии»[187].

На собрании актива Московской городской организации КПСС 31 октября 1957 года Фурцева сделала доклад о пленуме ЦК, после чего состоялось стандартное «обсуждение»: военный — гражданский — военный — гражданский. В конце — заключительное слово. Выступления гражданских преимущественно представляли собой перепевки пленума, а военные старательно пытались объяснить сами себе, как они могли так долго терпеть диктат одного человека. Из стенограммы, и главным образом из выступления Малиновского хорошо видно, что изменилось с июля по октябрь 1957 года: если на разгром «антипартийной группы» Молотова, Маленкова, Кагановича «и примкнувшего к ним» Шепилова Жуков явился с эскортом военных цекистов, то теперь он — член Президиума ЦК КПСС — рассчитывать на подобный эскорт попросту не мог: Маршал Победы успел настроить против себя и «соратников» в Министерстве обороны СССР, и «товарищей» по ЦК КПСС.

Судя по заключительному слову Фурцевой, высшее руководство партии опасалось, с одной стороны, осложнений в столичном регионе, с другой — пересудов в иностранной прессе, в которой сразу же после пленума стала печататься довольно подробная информация о нем. Военным фактически сказали «большое спасибо» и приказали разойтись, с тем чтобы никогда более не собираться на заседании актива столичной парторганизации в таком количестве по аналогичному поводу. «Тонкий» намек был прекрасно понят маршалами и генералами, присутствовавшими на заседании.

После октябрьских событий 1957 года в верхах развернулась активная кампания по дискредитации Жукова. По ироническому замечанию Александра Николаевича Яковлева, как только маршала отхлестали по всем статьям, подхалимствующая братия выступила в поход против Жукова, чтобы еще раз продемонстрировать холуйскую преданность руководству страны[188]. Хрущев многому научился у усопшего Хозяина.

Много лет спустя Екатерина Алексеевна, встретив Маршала Победы в Кремлевской больнице, подошла к нему и сказала:

— Георгий Константинович, простите меня, я очень плохо по отношению к вам поступила и постараюсь свою вину искупить.

Понимая, что выбора у Фурцевой фактически не было, а входя в раж критики, все воспитанные в сталинскую эпоху функционеры напрочь утрачивали чувство меры, Жуков ответил:

— Катя, это такие мелочи, о которых не стоит воспоминать[189].

Участие в разгроме «антипартийной группы», а потом и в свержении Жукова способствовало тому, что у Фурцевой сложилось опасное для члена партийного ареопага убеждение в собственном могуществе.

Когда на стадионе «Динамо» Нами Микоян пожаловалась Екатерине Алексеевне на судьбу снятого с поста первого секретаря ЦК Компартии Армении Григория Артемьевича Арутинова (Арутюняна) — своего дяди, Фурцева решилась «поучаствовать» в его судьбе. Как секретарь ЦК КПСС, она прекрасно понимала всю сложность положения. Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Василий Мжаванадзе на прямую просьбу о предоставлении работы свергнутому Арутинову прямо ответил Нами Микоян:

— Боюсь гнева Хрущева!

После инфаркта у Арутинова Нами Микоян попросила о заступничестве у свекра — Анастаса Микояна, но хитрый Микоян отмахнулся:

— Неужели не понимаешь? Я не могу ничего сделать, Хрущев против Арутинова.

Тогда, на футбольном матче, Нами Микоян честно призналась Екатерине Алексеевне:

— Дядя серьезно заболел, сейчас поправляется, но впереди тупик — работы все равно нет.

Фурцева сразу же заявила:

— Завтра придешь ко мне на Старую площадь. Позвони утром.

Наутро, уже в кабинете, сама Екатерина Алексеевна позвонила Михаилу Суслову и вышла, сказав Нами Микоян:

— Подожди!

Через полчаса Фурцева вернулась:

— Арутинов будет работать в Госплане Грузии. Передай ему, пусть не волнуется!

С одной стороны, Екатерина Алексеевна в очередной раз доказала, что за своих она встанет горой. С другой — она подставилась перед Хрущевым и обеспечила на себя прекрасный компромат у Суслова[190]. Это была не первая ее ошибка. Как покажет время — и не последняя. В отличие от Фурцевой, почтеннейший Михаил Андреевич подобных не совершал. Как (по выражению Владислава Ходасевича) и у покойного Дзержинского, у Суслова не было сердца: была шестерня, которая «работала, покуда не стерлась»[191]. А Екатерина Алексеевна была человеком, которому ничто человеческое не было чуждо.

Погладив по шерстке отличников «боевой и политической подготовки», Фурцева перешла к критике провинившихся. Персонально досталось Владимиру Федоровичу Промыслову — начальнику Главного управления по жилищному и гражданскому строительству «Главмосстрой». Это объединение всех строительных организаций Москвы создали на основании продавленного Хрущевым постановления Совета Министров СССР от 26 апреля 1956 года[195].

— Главмосстрой (начальник управления т. Промыслов) слабо использует свои внутренние резервы, недостаточно занимается улучшением качества работы, внедрением передовой технологии, обеспечивающей сокращение сроков строительства и равномерный ввод объектов в эксплуатацию. Медленно внедряется комплексная механизация, применяется много ручного труда[196].

Был подвергнут критике и советско-хозяйственный аппарат управления столицей. По утверждению Фурцевой, Исполком Моссовета не уделял необходимого внимания крупноблочному строительству. Исполком не принял своевременные меры по реконструкции существующих и строительству новых заводов крупных блоков, в результате чего план 1955 года по изготовлению шлакобетонных, силикатных и кирпичных блоков удалось выполнить лишь на 31 %[197]. Внимание первого зампреда Исполкома Моссовета Николая Ивановича Бобровникова особо обращалось «на недостаточные темпы в деле развития водопроводно-канализационных сооружений, тепловых сетей, телефонной связи, строительства прачечных и гостиниц»[198]. К тому же, по данным Екатерины Алексеевны, не обеспечили своевременную поставку деталей для каркасно-панельных жилых домов Московский и Люберецкий заводы железобетонных изделий[199].

Следует отметить, что после критики со стороны первого секретаря Московского горкома партии Николай Иванович Бобровников и Владимир Федорович Промыслов обратили особое внимание на строительство и, как мы скоро увидим, внесли необходимые коррективы в работу.

Притом Фурцева признала справедливым замечание, сделанное в отчете ЦК КПСС, о том, что привлечение большого количества рабочей силы в Москву из других районов страны — серьезное упущение со стороны столичных организаций, которые могли бы раньше поставить этот вопрос перед руководящими партийными инстанциями. В шестом пятилетнем плане намечалось строительство в Москве 9 млн кв. м новой жилой площади — вдвое больше, чем было построено в пятой пятилетке. Предстояло также строительство 200 школьных зданий, больниц на 17 тысяч коек, кинотеатров на 22 тысячи мест и многих других культурно-бытовых учреждений[200].

Главным вопросом городской жизни оставался жилищный. Как известно, в Москве проблему коммунальных квартир в общем и целом удалось решить значительно раньше, чем в Ленинграде и в других крупных городах.

Шестого мая 1955 года пленум Московского горкома КПСС обсудил вопрос «О ходе жилищного и культурно-бытового строительства и задачах Московской городской партийной организации по досрочному выполнению плана 1955 года». Фурцева тогда заявила:

— Московские строители приняли обязательства выполнить годовой план досрочно к 20 декабря… Но ряд организаций не выполнил государственный план за первый квартал и за апрель месяц. План не выполнили организации министерств — обороны, заготовок, высшего образования… По-прежнему большое отставание в строительстве школ, больниц, кинотеатров… Это объясняется прежде всего слабым контролем со стороны Исполкома Моссовета.

Екатерина Алексеевна упорно и методично будет бороться за исправление сложившегося положения, что принесет ощутимые результаты. По данным, озвученным Фурцевой на ХХ съезде КПСС 15 февраля 1956 года, за пятилетку на реконструкцию и развитие всех отраслей столичного хозяйства Москвы израсходовали свыше 20 млрд рублей — в два раза больше, чем в предыдущей. За это время построили 4305 тыс. кв. м жилой площади, 147 школьных зданий, 53 больничных корпуса, 338 детских учреждений. Вместе с тем обеспечение населения Москвы жильем оставалось насущной проблемой.

Капиталовложения в развитие городского хозяйства столицы в шестой пятилетке увеличивались более чем в полтора раза, что позволяло вести новые крупные работы по благоустройству города. Предусматривалось, что все московские электростанции, промышленные предприятия, а также коммунальные и бытовые учреждения переведут с твердого топлива на газ.

Очень важным для столицы признавалось окончание работ по Фрунзенскому и Щербаковскому радиусам (сейчас это, соответственно, Сокольническая и Калужско-Рижская линии) Московского метрополитена, начало строительства Калининского радиуса (должен был начинаться от станции метро «Таганская» и заканчиваться в Новогирееве) и сооружение вокруг Москвы кольцевой шоссейной дороги.

Екатерина Алексеевна напомнила, что в 1954 году Всесоюзное совещание строителей и последующие решения ЦК КПСС заостряли внимание проектных организаций на устранении излишеств в проектировании, в том числе и в промышленном строительстве. Однако на примере московских организаций можно было сделать вывод, что требуемые меры не были приняты. Многие министерства и руководители проектных организаций по-прежнему не уделяли должного внимания созданию типовых проектов для строительства заводов и фабрик. Фурцева особо подчеркнула тот факт, что многие проектные организации в Москве находились в очень тяжелых условиях.

В своем докладе на собрании актива Московской парторганизации, состоявшемся 10 января 1957 года, Екатерина Алексеевна довела до товарищей линию партии: в столице с каждым годом будет увеличиваться строительство малометражных квартир — однокомнатных, двухкомнатных, трехкомнатных и небольших четырехкомнатных, что позволит осуществить посемейное заселение. Это была мечта каждого жителя коммуналки.

— Нам надо уйти от коммунальных квартир, потому что они разрушаются быстрее и, естественно, создают самые неудобные условия для проживания. В этом году в Черёмушках строятся два квартала малометражных квартир крупнопанельных, крупноблочных с различными внутренними планировками. Отрабатываются типовые проекты на эти опытные кварталы с тем, чтобы с каждым годом увеличивать строительство этих домов. У нас сейчас строятся дома с межэтажной высотой 3–3,2 м, в то время как на западе уже несколько лет (я сама была в таких домах, и последний раз при поездке в Италию в Риме осмотрела несколько домов) строятся дома с высотой между этажами 2,70. Я имею в виду массовое строительство. Наше правительство направляло в европейские страны людей — во Францию, в Италию, там были тт. Кучеренко, Промыслов и другие, они изучали практику строительства и пришли к выводу, что при той нужде, которая имеется у нас (а экономика строительства очень выигрывает от этого), необходимо строить такие малометражные дома. Если комната 10–12 [квадратных] метров и имеет потолок в три метра, то получается даже некоторое несоответствие. Если вы посмотрите на малометражную квартиру, то там не только не давит потолок, а получаются уютные, хорошие квартиры[201].

Несмотря на скромные габариты, уверяла первый секретарь МГК КПСС, это будут «хорошие, удобные квартиры с ванной и со всеми удобствами».

— Надо по-разумному подойти [к вопросам строительства], — подчеркнула Екатерина Алексеевна[202], — а не оказываться в оппозиции к тем хорошим мероприятиям, которые позволят нам увеличить получение новой жилплощади.

(Как видим, партийный работник оставался партийным работником и при обсуждении советско-хозяйственных вопросов. Только у Фурцевой можно было оказаться в оппозиции к неким мероприятиям…)

Весьма содержательная дискуссия развернулась 3 апреля 1957 года на Пленуме МГК КПСС. Начальник Главмосстроя Владимир Федорович Промыслов заявил в своем выступлении о ходе выполнения плана на 1957 год:

— …мы должны построить и ввести в эксплуатацию около 1 млн кв. м жилой площади, закончить и ввести в эксплуатацию 53 школьных здания, построить 16 больничных корпусов на 3150 коек. Кроме того, нужно закончить затянувшиеся строительством объекты — например, гостиницу «Украина», универмаг «Детский мир»[203].

Фурцева тут же дополнила:

— Гостиницу «Пекин».

— Да, — согласился Промыслов, — и ряд других крупных объектов мы должны закончить строительством в текущем году. План по вводу жилья на текущий год увеличен более чем на 30 % фактически введенного в прошлом году.

Фурцева потребовала уточнений:

— Владимир Федорович, у нас есть такие сведения, что некоторые руководящие работники не верят нашим сообщениям о работе Главмосстроя. Говорят: «Отчитались в печати, сообщили, что сдали 1350 тыс. кв. метров, а фактически недоделки сдают три месяца». Вы объясните это.

Поскольку лишних людей на заседании не было, Промыслов отбояриваться не стал:

— Здесь находятся члены пленума и московский партийный актив. Нечего скрывать, мы работали в январе и феврале на доделках. Был такой период, и об этом периоде можно сказать как уже о прошлом. Но я вам назову следующие цифры: в январе коллектив Главмосстроя в счет плана 1957 года сдал 31 тыс. кв. метров жилой площади, в феврале сдал 52 тыс. кв. метров жилой площади, в марте да и сейчас еще работает государственная комиссия — мы сдаем 101 тыс. кв. метров жилой площади.

Таким образом, из государственного плана 903 тыс. кв. метров в первом квартале мы сдаем 181–182 тыс. кв. метров новой жилплощади, а это будет соответствовать 20 % ввода жилья к годовому плану.

^{Руководители партии и правительства проходят по территории Кремля на Красную площадь 1 Мая. Среди них: в первом ряду слева направо — М. А. Суслов, Н. С. Хрущёв, Н. Г. Игнатов, К. Е. Ворошилов; во втором ряду слева направо — А. Б. Аристов, Ф. Р. Козлов, Е. А. Фурцева, Л. И. Брежнев и др. 1958 г. [РГАКФД]}

Фурцева с гордостью заметила:

— Никогда этого прежде не было.

— Никогда этого не было… — подхватил Промыслов. — Короче говоря, к плану прошлого года мы дали увеличение на 13 %.

Фурцева пояснила:

— Я почему бросила такую реплику? Потому что один замминистра, работающий в Москве, в разговоре с директором одного московского завода выразил сомнение в выполнении Главмосстроем плана: объединяли, мол, объединяли Главмосстрой, а все это липа, что в этом году работают все еще за прошлый год. Директор этого завода нам подробно написал об этом разговоре. Если уж такой неверующий замминистра, пусть он придет — мы ему объясним.

Промыслов сразу же заявил:

— У нас много серьезных недостатков, над которыми надо в дальнейшем работать, но сам факт, о котором я говорю, 20 % ввода жилья в первом квартале, является показательным[204].

На заседании Президиума ЦК КПСС 30 декабря 1957 года вопрос «О развитии жилищно-строительной кооперации» обсудили Никита Хрущев, Алексей Кириченко, Анастас Микоян, Фрол Козлов, Николай Игнатов и Климент Ворошилов. Фактически было решено пойти на частичный отказ от основных принципов распределения благ в советском обществе. Договорились до того, что квартиры получат те, кто выплатит стоимость квартиры, что квартиры можно будет продавать. Правда, четко зафиксировали: «Лица, которые вступят в кооператив, сдают занимаемую ими квартиру»[205].

Сейчас считается хорошим тоном критиковать Хрущева и его команду, в том числе и Фурцеву, за строительство малометражек, прозванных «хрущобами». Однако критики забывают, во-первых, о том, что для рядового москвича, жившего в условиях, когда «на сорок восемь комнаток всего одна уборная», такая «хрущоба» была пределом мечтаний, а во-вторых, о том, что в культурной столице проблема коммуналок не изжита до сих пор. Если Никита Сергеевич и по сию пору кому-то действительно дорог, то именно благодаря своему, как бы сейчас сказали, социально ориентированныму проекту жилищного строительства, масштаб и значение которого поистине огромны.

Когда Екатерина Алексеевна принимала какое-либо решение по вопросам жилищного строительства, никто не смел выступать с возражениями. Даже в тех случаях, когда возражать следовало. Борису Ефимову врезался в память случай, когда реконструкция улицы требовала сноса старинного особняка. У проектировщиков не поднималась рука на снос. Екатерина Фурцева приехала на место, чтобы принять решение лично. По воспоминаниям Ефимовича, Фурцева энергично выпорхнула из машины, попросила документацию, через минуту бросила:

— Дом сносите!

И уехала столь же стремительно, как и приехала[206].

* * *

Наведением порядка в столице Екатерина Алексеевна занималась весьма решительно. Перманентной ахиллесовой пятой городского хозяйства оставалась торговля, мучившая большевистское (коммунистическое) руководство, если так можно выразиться, «со времен Сухаревского рынка».

— Главное управление торговли еще слабо руководит деятельностью торгующих организаций, за что неоднократно подвергался критике заместитель председателя Мосгорисполкома т. Лоцманов [Иван Федорович], — констатировала Фурцева. — Допускаются крупные упущения в подборе и воспитании кадров. Во многих предприятиях торговли и общественного питания еще низок уровень культуры в обслуживании покупателей, поступают многочисленные жалобы на грубость и нарушение правил советской торговли. Ряд торговых предприятий находится в запущенном состоянии, неудовлетворительно развертывается строительство овощехранилищ. До сего времени имеют место случаи хищений, обман покупателей и другие злоупотребления.

Вот тут Екатерина Алексеевна могла возмущаться, сколько душе было угодно. Торговля провисала по двум объективным обстоятельствам: первое — плановая экономика и дефицит товаров при «социалистическом способе» производства и распределения, второе — нищенские зарплаты в сфере торговли. Фактически все было сделано для того, чтобы продавцы попросту не могли себе позволить не обворовывать и не обвешивать покупателей. По старой русской пословице: «Кто что охраняет, тот то и имеет»…

Впрочем, нищенское существование являлось, увы, не только фигурой речи, но и жизненным фактом. Как сообщала 10 апреля 1954 года Фурцева Хрущеву, в столице за шесть месяцев милиция задержала около 3500 попрошаек. Около тысячи человек было направлено к постоянному месту жительства, более пятидесяти попали под следствие, 255 задержанных определили в дома инвалидов, больницы и передали под надзор попечителей. Кроме того, оказывалась материальная помощь и проводилась работа по трудо-устройству нищенствующих. МГК КПСС установил контроль за проведением этих мероприятий Управлением милиции и Отделом социального обеспечения Исполкома Моссовета[207].

В апреле 1954 года Фурцева направила заместителю заведующего Отделом школ ЦК КПСС Илье Кирилловичу Страхову послание о ликвидации хулиганских проявлений среди московских детей школьного возраста. Доходило до убийств. Одно из таких дел Бюро МГК КПСС рассмотрело 7 апреля 1954 года на заседании.

Надо отдать Фурцевой должное: к решению проблемы она подошла системно. Через два дня, 9 апреля 1954 года, в МГК КПСС провели совместное совещание секретарей райкомов и председателей исполкомов райсоветов с работниками народного образования и милиции об усилении воспитательной работы среди молодежи. Затем совещания директоров, завучей, секретарей парторганизаций школ, руководителей шефствующих предприятий и старших пионервожатых прошли во всех районах. Со стороны органов милиции было усилено наблюдение за поведением школьников в общественных местах, большую помощь в этой работе оказывали комсомольские организации предприятий и учреждений. Редакциям газет «Московская правда», «Вечерняя Москва» и «Московский комсомолец» было предложено шире освещать вопросы воспитания молодежи. Моссовету было дано задание разработать новые правила поведения детей и подростков в общественных местах[208].

Особое внимание московское руководство уделило устройству в столице детей-сирот. В решении «О состоянии детских домов г. Москвы» от 22 июня 1954 года Исполком Моссовета отметил, что за истекший год положение значительно улучшилось: все дети-сироты, нуждавшиеся в определении в детские дома, принимались безотказно. В приложении к решению указывалось, что в системе Московского отдела народного образования (МосгорОНО) насчитывалось 49 детских домов (35 школьных и 14 дошкольных), непосредственно в столице располагалось 38 детских домов и, соответственно, 16 на территории Московской области[209]. В 1953 году в детские дома было принято 908 детей и устроено в семьи трудящихся под опеку, патронирование и усыновление 2050 детей дошкольного и школьного возраста. По состоянию на 1 января 1954 года, в детских домах воспитывалось 4830 детей. Многие удалось «разгрузить» и создать там хорошие условия для воспитанников[210]. Однако почти все детские дома требовали ежегодного ремонта и нуждались в пополнении оборудованием.

Правда, проблему борьбы с хулиганством в отдельно взятой столице Фурцевой и ее команде по вполне объективным причинам решить не удалось. В 1955 году секретарь МК ВЛКСМ Михаил Иванович Халдеев доложил на совещании московских руководителей комсомола о том, что вопрос был поставлен в Президиуме Верховного Совета СССР, который готовил проект соответствующего закона. Однако и в следующем году комсомольское руководство столицы признавало вопрос о хулиганстве больным[211].

Если организацией борьбы с хулиганством Фурцева занималась лично, то «социальный блок» в целом она передоверила Исполкому Моссовета. А проблемы, надо сказать, были масштабными. «На поверхности» лежало трудоустройство инвалидов Великой Отечественной, инвалидов труда…

* * *

Будучи «хозяйкой столицы», Фурцева принимала деятельное участие в формировании аппарата советского управления. Летом 1954 года в Стране Советов и ее столице развернулась очередная кампания по борьбе с бюрократизмом. Георгий Маленков, которому еще не успели выломать руки его «товарищи» по Президиуму ЦК КПСС, взялся за дело со свойственной ему основательностью. Вслед за ним в борьбу с бумаготворчеством вступили первый секретарь МГК КПСС Екатерина Фурцева и председатель Исполкома Моссовета Михаил Алексеевич Яснов.

Совет Министров СССР принял предложения Госплана СССР и Центрального статистического управления СССР и утвердил постановление № 1132 «О сокращении и упорядочении учета и отчетности» 8 июня[212]. В Московском горкоме на это ответили решением о переводе на производство ряда аппаратчиков. 27 ноября 1954 года Екатерина Алексеевна заявила на пленуме горкома:

^{Пропуск М. И. Халдеева. 1946 г. [ЦГА Москвы]}

— На 14 предприятиях намечены к сокращению 1600 человек. Хотела бы продолжить такие примеры, но, к сожалению, их не так много. Многие предприятия и парторганизации, по существу, еще не приступили к работе.

Фурцева провела на пленуме ряд решений по исправлению сложившегося положения дел. Досталось и вверенному ей горкому, и Исполкому Моссовета[213].

А в феврале 1956 года вскоре в связи с назначением Яснова председателем Совмина РСФСР Фурцева предложила избрать председателем Исполкома Моссовета Николая Ивановича Бобровникова, ранее занимавшего должность первого зампреда, что и было единогласно принято[214]. Николай Иванович стал правой рукой Екатерины Алексеевны как руководителя столичной парторганизации.

Когда «война за сталинское наследство» закончилась, изменился стиль Фурцевой при обсуждении вопросов на заседаниях Бюро МГК КПСС. Екатерина Алексеевна теперь, как правило, воздерживалась от вступительных слов, предоставляя обозначение стоявших в повестке дня вопросов «младшим» товарищам по Секретариату МГК или представителям Исполкома Моссовета (в основном председателю исполкома Николаю Бобровникову), и неизменно выступала на заседаниях последней[215]. Внимательно выслушивая докладчиков и выступления в прениях, Фурцева в лучших сталинских традициях «итожила» услышанное, предлагала в общих чертах проекты решений по вопросам, облекаемым впоследствии в строгую протокольную форму.

Как водится, не обходилось без приема многочисленных «ходоков» и ходатаев. Во второй половине 1956 года на прием к Фурцевой дважды приходило руководство Большого театра. Директор Михаил Чулаки и другие руководящие сотрудники рассказали о тяжелом положении с жильем. По свидетельству самих «ходоков», Фурцева очень тепло их встретила, откликнулась на просьбы представителей творческой интеллигенции. В первый раз она отдала распоряжение о выделении Большому театру для размещения служащих дома на Дмитровском шоссе. Поскольку выяснилось, что участок располагался далеко от театра, руководство прославленного коллектива напросилось на второй прием — с просьбой выделить Большому участок на Садово-Каретной улице (продолжение дома жилищно-строительного кооператива артистов балета) для строительства 11-этажного дома. Екатерина Алексеевна и тут пошла навстречу товарищам[216].

По должности Фурцева принимала участие в борьбе с коррупцией. 24 июля 1957 года на заседании Бюро МГК КПСС под ее председательством был заслушан вопрос «О злоупотреблениях в распределении жилой площади в Управлении капитального ремонта жилых домов Мосгорисполкома». В управлении были вскрыты крупные злоупотребления. Бывший начальник управления А. С. Антоненков, управляющий трестом № 2 Н. П. Беловол, директор завода № 8 стройдеталей Л. Е. Красный и другие, «встав на преступный путь, систематически разбазаривали народную жилую площадь, предназначенную для улучшения жилищных условий работников ремонтно-строительных организаций; за крупные взятки предоставляли квартиры и комнаты случайным лицам, проходимцам и жуликам»[217]. За злоупотребления уже привлекли к уголовной ответственности 24 человека. В потакании преступникам заподозрили деятелей исполкома Сокольнического райсовета, а в бездействии — руководящие кадры Мосгорисполкома. Фурцева, выступившая последней, была без лицемерия категоричной. Виновные понесли партийную ответственность вплоть до исключения из КПСС.

Мелочной организаторской работы на долю первого секретаря МГК ВКП(б) выпадало немало. В деятельности Фурцевой чувствовался энтузиазм 1930-х годов. Неизменно бодрая, сияющая и энергичная, она умела вдохновить, обаять и — когда ей это представлялось политически целесообразным — окрикнуть своих подчиненных и подопечных. Подобно всем «поздним» сталинцам, Фурцева не переносила, когда ей перечили публично, однако все вопросы можно было решить, переговорив с нею лично. Как и покойный Сталин, к которому по предварительной (за месяц) записи мог попасть на прием любой член партии, Фурцева неизменно была открыта для коммунистов, в том числе не входивших в партийно-государственную «обойму».

Пост первого секретаря МГК КПСС Екатерина Алексеевна оставила 25 декабря 1957 года, чтобы полностью сосредоточиться на работе в Секретариате ЦК КПСС. Ее место занял генерал-майор Владимир Иванович Устинов — в 1950–1953 годах первый секретарь Краснопресненского, а потом Пролетарского райкомов столицы, в 1953–1957 годах начальник 9-го управления КГБ СССР, отвечавший за охрану руководителей партии и правительства[218].

Однако и после этого Фурцева еще некоторое время отвечала за судьбу Москвы в Президиуме ЦК. В начале 1958 года наметилось недовольство первого секретаря ЦК КПСС, который сам длительное время был «хозяином столицы», деятельностью московских руководителей. 13 марта 1958 года он вынес столичные вопросы на обсуждение Президиума ЦК КПСС. Владимира Устинова на заседание не пригласили, из чего следует, что пока еще «на делах» в столице «сидела» Екатерина Алексеевна. Она и председатель Исполкома Моссовета Николай Бобровников доложили «О более широком внедрении в городское хозяйство г. Москвы троллейбусов и других видов транспорта на электротяге для перевозки пассажиров и грузов». На заседании Никита Хрущев дал ряд ценных указаний обоим:

— Надо строить грузовые троллейбусы, надо электромобили ввести (на аккумуляторах), снеготаялки, [надо улучшить] освещение города.

Распалившись, Никита Сергеевич выразил откровенное недовольство работой Екатерины Алексеевны и Николая Ивановича:

— Инициативу надо проявлять! В пригородах внедрять троллейбусное движение. А на окраинах еще и трамвайные линии строить.

В завершение тирады сказал как отрезал:

— Москвичам надо подумать, изучить и доложить.

Срок был установлен двухнедельный[219].

Несмотря на то что Фурцева за МГК КПСС формально уже не отвечала, такой «звонок» она должна была воспринять как предупреждение.

Однако, прежде чем проследить дальнейшую историю ее аппаратных невзгод, следует рассказать о VI Всемирном фестивале молодежи и студентов, ставшем важнейшим агитационно-пропагандистским мероприятием хрущевского руководства СССР. В его подготовке и проведении Екатерина Алексеевна сыграла ведущую роль.

Леонид Ильич Брежнев, номинальный глава Бюро ЦК КПСС по РСФСР, курировал административные отделы и отделы торгово-финансовых и плановых органов[243]. Позже ему предложили сосредоточить основное внимание на оборонной, тяжелой промышленности и строительстве.

Изменения в это положение были внесены уже 3 января 1958 года — на заседании Президиума ЦК КПСС. Во-первых, был усилен состав Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Его председателем назначили Брежнева, Аверкий Аристов должен был заняться решением общих вопросов и сельским хозяйством России. В Бюро ЦК вводился Фрол Козлов — очевидно, для контроля за Брежневым. Было четко постановлено: «Основные вопросы по Российской Федерации решать в Президиуме ЦК»[244]. Иначе было и нельзя: как мы уже знаем, усиление Российской Федерации воспринималось как угроза целостности Советского Союза. Брежнев прекрасно понял суть кадровых изменений и уделял Бюро ЦК КПСС мало времени, не пытаясь руководить Россией фактически.

Другое дело было с постановлением Президиума «По оргвопросам». В соответствии с ним создавалась Комиссия ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей. Председателем комиссии назначили Михаила Суслова, который постепенно становился главным идеологом Советского Союза, членами — Петра Поспелова, Нуритдина Мухитдинова, Отто Куусинена и Екатерину Фурцеву[245]. Подчеркивалось, что Мухитдинов будет частично занят в комиссии, поскольку его основными задачами оставались сельскохозяйственные.

Михаилу Суслову оставили контроль за международными делами Советского Союза. На Екатерину Фурцеву и Петра Поспелова возлагались вопросы культуры и идеологической работы по РСФСР, а на Алексея Кириченко и Николая Игнатова — по союзным республикам.

На заседании Президиума ЦК КПСС установили следующий порядок работы: одну неделю члены Президиума должны были уделять большее внимание работе в Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей и Бюро ЦК, другую неделю — работе в Секретариате и Президиуме ЦК.

Все точки над «i» расставило постановление «О председательствовании на Секретариате». Оно поручалось Кириченко, решения Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей предписывалось проводить через Секретариат и Президиум. Формулировки решений должны были вырабатывать Алексей Кириченко, Михаил Суслов, Леонид Брежнев и Николай Игнатов[246].

По убеждению сотрудника аппарата ЦК ВКП(б) — КПСС Игоря Черноуцана, работавшего с Екатериной Алексеевной, она была «неплохая женщина, но совершенно негодный идеологический руководитель»[247]. Подчеркнем здесь же, что Никита Сергеевич предпочитал руководителей, компетентных в конкретных вопросах. Он не очень любил партаппаратчиков-универсалов, которые готовы были браться за любой участок работы. Единственным универсалом, к которому Хрущев относился лояльно, был он сам. И по мере укрепления во власти, в худших традициях, возомнил себя авторитетом во всех вопросах.

А в его вотчине — центральном партийном аппарате — тем временем не прекращалась подковерная схватка. Николай Игнатов все более и более явно уступал в противостоянии Алексею Кириченко, а Екатерина Фурцева и вовсе ушла в Президиуме ЦК на вторые роли. Происходившие в Президиуме изменения в конце 1957 — начале 1958 года стали прологом последующего краха Аверкия Аристова, Николая Игнатова, Екатерины Фурцевой и Нурутдина Мухитдинова. А также недолгого, как показала жизнь, торжества Фрола Козлова.

В преддверии Пленума ЦК КПСС, 25 марта 1958 года, Никита Хрущев поставил на заседании Президиума ЦК КПСС важный вопрос — о «т. Булганине». Речь шла о снятии Николая Александровича с поста председателя Совета Министров СССР и о месте Булганина в партийной иерархии. Заседанию предшествовало совещание в узком составе. Точный состав участников неизвестен, однако Анастас Микоян и Екатерина Фурцева на нем присутствовали. Разумеется, не могли пропустить его также сам Никита Хрущев, Алексей Кириченко, Аверкий Аристов, Леонид Брежнев, Николай Игнатов, Михаил Суслов и Фрол Козлов.

Никита Хрущев хотел сам сесть в «ленинское» (или «сталинское», о чем после разоблачения «культа личности» длительное время предпочитали не вспоминать) кресло главы правительства, однако к этому скептически отнесся его же ближайший сподвижник в ЦК — Анастас Микоян, углядевший в этом совмещении прямую аналогию с эпохой «культа личности» и отнюдь не желавший его рецидива. Никита Сергеевич справедливо считал, что после июньских событий 1957 года Булганин не мог занимать основной ленинский пост, однако в связи с покаянием Николая Александровича не хотел и настаивать на его выведении из Президиума ЦК.

Формально за товарища, а фактически за самого себя уже непосредственно на заседании Президиума ЦК заступился Климент Ворошилов:

— По принципиальным вопросам т. Булганин был на правильных позициях. Членом Президиума ЦК т. Булганин мог бы остаться.

Его, видя, что Никита Хрущев все более и более походит на покойного Хозяина, неожиданно поддержал Михаил Суслов. Хитрый Анастас Микоян, понимая, что вопрос о сохранении Булганина в Президиуме ЦК фактически решен, демонстративно поддержал Никиту Хрущева, все еще надеясь настоять на своем: чтобы на пост предсовмина назначили не Хрущева, а кого-нибудь «другого»[248].

Николай Булганин в Президиуме ЦК КПСС удержался. Прекрасно понимая, что ему не усидеть в кресле председателя правительства, он высказался по этому вопросу сам:

— Я хочу сделать заявление. Я считаю, что мне нельзя оставаться на посту предсовмина после совершенных перед партией проступков.

Никита Хрущев мог бы и промолчать, но не сдержался.

— Предложение правильное. Вероломное поведение Булганина было равносильно предательству. — Тут Никита Сергеевич буквально процитировал выступление самого Николая Александровича на собрании актива Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года. — С деловой стороны — Булганин человек нецепкий.

Товарищи верно поняли, куда клонил первый секретарь ЦК. Аверкий Аристов предложил кандидатуру самого Никиты Хрущева, тот поначалу словно бы нехотя согласился. Уже для проформы предложение поддержали Леонид Брежнев, Николай Игнатов и Фрол Козлов.

Когда, казалось бы, вопрос можно было бы выставить на голосование, Никита Хрущев, по аналогии с Иваном Грозным и Иосифом Великим, пококетничал с верхушкой президиумной «боярской олигархии»:

— Мне лучше бы остаться секретарем ЦК.

Начались уговоры — в лучших российских традициях (к счастью, луком глаза никто не тёр). Пожалуй, наиболее тонко партию президиумного хора исполнил Леонид Брежнев:

— Приход т. Хрущева на пост предсовмина неизмеримо повысит авторитет Совмина.

В советской политической системе, в которой ЦК и Совнарком (Совмин) всегда были альтернативными центрами власти, занятие партийным лидером обоих ключевых постов было серьезным фактором сохранения властной гегемонии. Хотя единого «рецепта» тут не было. Сталин, заняв «ленинский» пост в 1941 году и много лет оставаясь номинально одним из секретарей ЦК, удерживал власть до самого конца жизненного пути (пусть и насильственного) в 1953 году, а Хрущев, как мы знаем, «благополучно» слетит с обеих политических институций в 1964-м[249].

На заседании Президиума 25 марта 1958 года Анастас Микоян капитулировал. Екатерина Фурцева высказалась, когда, казалось бы, всё было ясно:

— Предложение правильно. Я предлагаю поставить на Совмин т. Хрущева и оставить его первым секретарем ЦК.

И вот тут Екатерина Алексеевна допустила прямой просчет.

— Аналогию со Сталиным надо разбивать, — уверенно заявила она. Это при том, что аналогию со Сталиным Микоян провел именно в узком кругу — перед вынесением вопроса на официальное заседание Президиума ЦК КПСС, которое протоколировалось.

Положение отчасти спас Климент Ворошилов, который, признав правоту товарищей, не удержался от замечания:

— Боюсь, как бы не снизился уровень политической работы. Почему надо одного человека загружать? Авторитет партии и первого секретаря [ЦК и так] высок[250].

Климент Ефремович едва ли забыл, как в 1930 году он сам написал Сталину о необходимости лично возглавить правительство: «Ленин […] сидел бы в СНК и [оттуда] управлял бы партией и Коминтерном»[251]. Теперь же Ворошилов попросту не хотел, чтобы «Иосифа Первого» сменил «Никита Первый». И по сути, рискнул остатками своего авторитета, чтобы после «вторых двадцатых» не наступили «вторые тридцатые».

Однако Ворошилова, как водится, тут же поправили «товарищи» по Президиуму ЦК. С доводами Климента Ефремовича не согласился Василий Мжаванадзе. А потому в завершение Никита Сергеевич пустился в размышления:

— Компартии будут нас упрекать, тем более что мы сами советовали им перестраиваться, солидная-де часть членов КПСС неодобрительно отнесется. Ну и «жадничать» не подобает, а людей надо «выращивать»[252].

Пококетничав, Хрущев все же согласился, что к вопросу о его председательстве в Совмине можно будет «вернуться». И в итоге добился «рекомендации» (в дословном переводе на современный русский язык — предписания) ЦК Верховному Совету СССР: председателем Совета Министров СССР вместо Булганина становится Хрущев[253].

А Климент Ворошилов 29 мая допустил очередную политическую ошибку. Он умудрился высказаться в финском посольстве о том, что, если Шарль де Голль придет к власти, отношения Франции с Советским Союзом будут хорошими. Этим неосторожным заявлением он подставил Компартию Франции, за что был раскритикован 7 июня товарищами по Президиуму ЦК. В критике поучаствовала и героиня нашей книги:

— Тов. Ворошилов вступил с разговоры с корреспондентом об отношении к де Голлю до определения нашей линии. Морально — политич[еский] удар [нанесен Коммунистической партии Франции][254].

Климент Ефремович, как и всегда, когда он делал очередной ляп на международной арене, отнекивался:

— То, что написано было, — это выдумка. Моя вина, что я вообще вступил в разговор. Повод дал для разглагольствований. Винюсь, виноват[255].

Ворошилов пообещал дать официальное опровержение, однако и в этом его решили «подстраховать». Проект постановления Президиума ЦК по вопросу (то есть в том числе и написание текста опровержения) поручалось составить Отто Куусинену, Николаю Игнатову, Нурутдину Мухитдинову, Екатерине Фурцевой и Николаю Швернику[256].

Здесь, следуя хронологии, нам придется прервать повествование о буднях политического Олимпа, чтобы спуститься в мир олимпийского спорта. «Вклад» Екатерины Фурцевой в дело олимпийского чемпиона, футболиста команды «Торпедо» Эдуарда Стрельцова — едва ли не самый скользкий сюжет в ее биографии. Как известно, в 1956 году после победной Олимпиады в Мельбурне состоялось празднование в Кремле, и Екатерина Алексеевна Фурцева попробовала познакомить с 19-летним Эдуардом свою дочь Светлану (подробнее в личной жизни Екатерины Алексеевны мы расскажем в двух последних главах книги).

— Она так переживала за вас, — с пафосом произнесла хозяйка столицы.

По легенде, герой спорта, незадолго до этого принявший на грудь, при взгляде на Светлану Фурцеву энтузиазма не выказал. Что именно брякнул Эдуард Стрельцов, неизвестно. Свидетели расходятся в показаниях.

Первый вариант:

— Я свою Алку ни на кого не променяю. Спасибо.

Второй вариант:

— У меня невеста, я собираюсь жениться.

Третий вариант:

— У меня нет телефона, некуда будет звонить.

Далее начинаются явные несостыковки. Якобы пару лет спустя, 1 июня 1958 года, на стол первого секретаря МГК КПСС легла докладная с приложением документов об изнасиловании Эдуардом Стрельцовым «несовершеннолетней девушки»[257] (которая на самом деле была ровесницей футболиста). Для начала: к тому времени Екатерина Фурцева первым секретарем МГК КПСС уже не была, ее более полугода как сменил Владимир Устинов.

Конечно же, от Фурцевой как секретаря ЦК КПСС действительно мог зависеть ход «дела»: в советское время ни о какой независимости судей и речи не шло. Министр физкультуры и спорта или прокурор вполне могли, опасаясь резонансного дела, перестраховаться и направить записку в ЦК КПСС. Если она попала к Екатерине Алексеевне, она-то уж тем более должна была перестраховаться и отправиться к первому секретарю ЦК — «посоветоваться».

^{Сборная команда СССР по футболу на тренировке перед отъездом в Шотландию. Слева направо: Э. Стрельцов, В. Афонин, Э. Малафеев, В. Линев. 1967 г. [ЦГА Москвы]}

Но и тут остается большая загадка — почему из всех секретарей ЦК записка о Стрельцове и его «деле» попала на стол именно к Фурцевой? Единственное объяснение: в Секретариате ЦК посчитали, что вопрос может иметь международный резонанс. Но, в конце концов, в «толерантных» западноевропейских странах к делам об изнасиловании относились и относятся с абсолютной принципиальностью. На наш взгляд, записка и приложение к ней должны были лечь на стол кого-либо из наименее авторитетных членов Президиума ЦК.

В любом случае Никита Хрущев действительно мог, придя в ярость, снять трубку, набрать номер Генерального прокурора Советского Союза Романа Руденко и отдать судьбоносное распоряжение:

— Посадить, и надолго![258]

Как известно, прокурор потребовал на суде 15 лет, после чего мать Стрельцова упала в обморок. Футболисту дали 12 лет, он отсидел пять, а потом триумфально вернулся в большой спорт, превратившись из форварда в автора голевых передач — эволюция почти всех великих нападающих ХХ — начала XXI века.

В данном случае на реальный факт ссоры в Кремле наложилась сомнительная история о «мести» Екатерины Фурцевой.

Так или иначе, «дело Стрельцова» не стало бы основанием для критики Хрущева и Фурцевой, не будь сомнений в самом факте изнасилования. А основания для таковых есть, тем более что потерпевшая направила и второе заявление — с просьбой считать первое недействительным: она-де «простила» преступника. Второму заявлению хода не дали, поскольку изнасилование — тяжкое преступление, по которому невозможно достижение согласия сторон. На лице у Эдуарда Стрельцова после роковой ночи остались следы то ли борьбы, то ли страсти, причем первое утверждение потерпевшей, что она звала на помощь, не подтвердил ни один из нескольких участников дачной оргии.

Единственный вывод, который можно сделать из этой истории, — вступать в отношения надо, как учили «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» Арона Залкинда (1924), с хорошо знакомым партнером и находясь в твердом уме и светлой памяти.

* * *

Летом 1958 года положение Фурцевой в Президиуме ЦК КПСС будто бы упрочилось. Екатерина Алексеевна высказалась даже на заседании 12 июня о подготовке совещания экспертов по изучению способов обнаружения ядерных взрывов, а 23 июня приняла участие в обсуждении важных международных проблем[259]. Однако, когда 19 июля решался вопрос «в связи с событиями на Ближнем и Среднем Востоке»[260] (по выражению Хрущева, США «встали на путь развязывания… мировой войны, что приведет человечество к катастрофе»[261]), Екатерину Алексеевну не пригласили. Хотя обсуждение велось под протокол, то есть не было сверхсекретным. Собрались члены Президиума в составе Хрущева, Косыгина, Микояна, Куусинена, Ворошилова и Суслова. Первый заместитель министра иностранных дел СССР Василий Васильевич Кузнецов участвовал в качестве эксперта. Климент Ефремович, помнивший историю совещаний в высшем большевистском руководстве по всем военным вопросам с конца Гражданской войны, высказался категорично:

— Воевать мы не должны[262].

Мнением Фурцевой не поинтересовались. Зато, как куратору идеологии и культуры, ей оставили «почетную миссию» разбираться с Борисом Пастернаком. Не позднее 17 сентября 1958 года Борис Полевой направил в ЦК секретное письмо, в котором просил указаний в связи с предстоящим выходом романа «Доктор Живаго». Борис Николаевич писал, что Союз писателей СССР уже давно был в курсе того, что связанные с Соединенными Штатами реакционные силы предполагали в пику Советскому Союзу дать Нобелевскую премию по литературе Борису Леонидовичу Пастернаку за его творческую деятельность, а также за не опубликованный в нашей стране, но вышедший на Западе роман «Доктор Живаго». Западные друзья предупреждали советских писателей: грядет новая антисоветская кампания об отсутствии в СССР свободы творчества, о политическом зажиме писателей и т. д.

Полевой просил от ЦК указаний, какую позицию следует заранее занять в этом вопросе и какие меры предпринять. Документ, любое решение по которому было заранее провальным, лег на стол Фурцевой. Екатерина Алексеевна уже 19 сентября запросила предложений от Отдела науки и культуры ЦК КПСС[263], который погрузился в изучение всех обстоятельств.

А 23 октября постоянный секретарь Шведской академии Андерс Эстерлинг объявил о присуждении Борису Пастернаку премии по литературе «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

Евгений Пастернак, сын поэта, рассказал впоследствии:

— Вечером того дня, когда в Москве стало известно, что отцу присудили Нобелевскую премию, мы радовались, что все неприятности позади, что получение премии означает поездку в Стокгольм и выступление с речью. Как это было бы красиво и содержательно сказано! Победа казалась нам такой полной и прекрасной. Но вышедшими на следующее же утро газетами наши мечты были посрамлены и растоптаны. Было стыдно и гадко на душе[264].

Писатели Всеволод Иванов и Корней Чуковский, будучи недосягаемы для партократов, поздравили Бориса Пастернака. Корней Иванович предложил нобелевскому лауреату поехать к Фурцевой и объясниться с ней лично. Борис Леонидович не захотел. Он набросал следующее послание Екатерине Алексеевне: «Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я представляю (худший аргумент в условиях демонстративного единения „трудящихся“ с „советской интеллигенцией“. — С. В.). Мне кажется, что честь оказана не только мне, а литературе, к которой я принадлежу… Кое-что для нее, положа руку на сердце, я сделал. Как ни велики мои размолвки со временем, я не предполагал, что в такую минуту их будут решать топором. Что ж, если Вам кажется это справедливым, я готов все перенести и принять…» Чуковский прочитал этот текст, вздохнул и посоветовал письмо не отправлять[265].

Исключение Пастернака из Союза писателей СССР состоялось 27 октября решением его секретариата. Через четыре дня Борис Полевой заявил на общемосковском собрании советских писателей: «Пастернак, по существу, на мой взгляд, это литературный Власов, это человек, который, живя с нами, питаясь нашим советским хлебом, получая на жизнь в наших советских издательствах, пользуясь всеми благами советского гражданина, изменил нам, перешел в тот лагерь и воюет в том лагере»[266].

— Генерала Власова советский суд расстрелял, — ошибочно заявил Полевой.

— Повесил! — тут же поправили Бориса Николаевича «с места»[267].

— И весь народ одобрил это дело, — подхватил Полевой, добавив: — Потому что, как тут правильно говорилось, худую траву — и с поля вон. Я думаю, что изменника в Холодной войне тоже должна постигнуть соответствующая и самая большая из всех возможных кар. Мы должны от имени советской общественности сказать ему: «Вон из нашей страны, господин Пастернак. Мы не хотим дышать с вами одним воздухом»[268].

Неделю спустя после получения радостного известия Бориса Леонидовича вынудили отправить телеграмму с отказом от Нобелевской премии: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден отказаться от незаслуженной премии, пожалуйста, не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ».

Ответ поступил в тот же день: «Шведская академия получила ваш отказ с глубоким сожалением, симпатией и уважением». Андерс Эстерлинг заявил:

— Пастернак может отказаться от премии, но честь этого отличия остается за ним. Он имел полное право отказаться от Нобелевской премии, которая возложила на него такую тяжелую ответственность[269].

В справке от 10 ноября за подписью завсектором Отдела культуры ЦК Бориса Михайловича Ярустовского говорилось, что «необходимые меры в связи с кампанией реакционной печати за рубежом вокруг романа Б. Пастернака и присуждением ему Нобелевской премии Отделом культуры ЦК КПСС были приняты». Екатерина Фурцева, ознакомившись на следующий день с означенными мерами, с ними согласилась. В феврале следующего года, как главноответственный по этому вопросу, она доложила в Президиуме ЦК, что Пастернака предупредили о возможном привлечении к уголовной ответственности в случае продолжения «враждебной работы».

* * *

Епархией Фурцевой явно становился «культурный фронт». В обсуждении на Президиуме 23 октября 1958 года проекта «Контрольных цифр развития народного хозяйства СССР на 1959–1965 годы» к XXI съезду КПСС она ограничилась предложением о строительстве новых кинотеатров и развитии радиосети. На фоне выступлений Алексея Косыгина о развороте экономики «лицом к народу» и Фрола Козлова по развитию промышленности и сельского хозяйства пожелания Екатерины Алексеевны выглядели весьма скромными. Наверное, любой руководитель на месте Никиты Хрущева всерьез призадумался бы над тем, не назначить ли Екатерину Алексеевну министром культуры или главой Радиокомитета. Создается стойкое впечатление, что Фурцева уже по факту выпала из «тележки» (выражение Сталина) руководителей партии.

Однако Никита Сергеевич не спешил расставаться с верным соратником и не прогадал. Вместе с Микояном она поддержала его 30 октября в критике Комиссии по внешнеэкономическим вопросам[270]. Не прошло и месяца, как в Президиуме ЦК КПСС разразился нешуточный конфликт, связанный со снятием Ивана Серова с председательского поста в Комитете госбезопасности.

Екатерина Фурцева уверенно поддержала Ивана Серова, а следовательно, и лично Никиту Хрущева:

— Т[ов]. Серов активно себя в комиссии т. Молотова вел, стойко[271].

Подоплека неясна до сих пор, но в истории партии за любым конфликтом по вопросу об органах госбезопасности неизменно стояло желание товарищей по ЦК сделать подкоп под действующего лидера[272]. Совершенно очевидно, что в ходе обсуждения и решения вопроса Алексей Кириченко и Фрол Козлов сумели скомпрометировать в глазах первого секретаря ЦК Николая Игнатова — вообще-то всецело преданного Хрущеву. Это было серьезной предпосылкой для очередного витка подковерной борьбы[273].

Несостоявшийся наследник вождя народов Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, как в воду глядя, заявил в середине пятидесятых:

— [Хрущев] — увлекающаяся натура. Многие вопросы он ставит неглубоко, всесторонне не продумывая. Ваши вопросы, предложения, мнения, если таковые расходятся с его мнением, он не пропустит. Более того, это может привести к нежелательным результатам. Для него неважно мнение других, он идет напролом. Хрущев органически не выносит людей более способных и более знающих, чем он сам. Он начал планомерно избавляться от людей твердых и могущих до конца отстаивать свои взгляды. Многих руководящих работников на местах и в центре, решительно защищающих свои предложения и взгляды, он постепенно убирает со своих постов[274].

^{Плакат о решениях XXI съезда КПСС. 1959 г. [ЦГА Москвы]}

В лучших сталинских традициях Хрущев провел 24 марта 1959 года на Президиуме ЦК КПСС «рекомендацию» избрать Николая Григорьевича на пост председателя Верховного совета РСФСР, что отстраняло его от происходящего в Секретариате ЦК и усиливало властные позиции Алексея Кириченко и Фрола Козлова.

Хрущев за каких-то пару лет проделал эволюцию, на которую покойному Хозяину потребовалось десятилетие напряженной, целенаправленной работы по закреплению позиций в ЦК. Однако облегченное восхождение по проторенной дорожке не обеспечивало политического опыта, потребного для принятия государственных решений. Обострились взаимоотношения с КНР. Поскольку идти на конфронтацию наша сторона не хотела, партийный ареопаг 15 октября поручил подготовить материалы для Пленума «вегетарианской» комиссии ЦК в составе Михаила Суслова, Отто Куусинена, Юрия Андропова, Андрея Громыко и героини нашей книги[275].

Именно тогда недоброжелатели предприняли попытку выстрелить в Екатерину Алексеевну через ее брата, который редко появлялся на людях в трезвом виде. Однако следователь по особо важным делам Прокуратуры РСФСР А. Романов развалил созданное благодаря дружеской помощи товарищей Фурцевой по Президиуму ЦК КПСС «дело», направив 29 июля послание Хрущеву с подробным рассказом о попытках открытого давления на следствие для фабрикации коррупционного дела на Екатерину Фурцеву[276]. На этот раз, как говорится в одной пословице, пронесло. Однако, как сказано в другой, вода камень точит…

^{Е. А. Фурцева беседует с женщинами — делегатами XXI съезда КПСС. 1959 г. [ЦГА Москвы]}

Генеральное сражение за влияние в хрущевском (лидерство Никиты Сергеевича в этот период уже и еще никто не оспаривал) Президиуме ЦК началось 12 ноября 1959 года. Заседание состоялось в широком составе. На нем присутствовали Николай Ильич Беляев, Леонид Ильич Брежнев, Климент Ефремович Ворошилов, Николай Григорьевич Игнатов, Ян Эдуардович Калнберзин, Алексей Илларионович Кириченко, Фрол Романович Козлов, Демьян Сергеевич Коротченко, Алексей Николаевич Косыгин, Отто Вильгельмович Куусинен, Кирилл Трофимович Мазуров, Василий Павлович Мжаванадзе, Анастас Иванович Микоян, Нурутдин Акрамович Мухитдинов, Николай Викторович Подгорный, Дмитрий Степанович Полянский, Петр Николаевич Поспелов, Михаил Андреевич Суслов, Екатерина Алексеевна Фурцева и Николай Михайлович Шверник. Председательствовал Хрущев[277].

^{Президиум торжественного собрания, посвященного 42-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Среди членов президиума — А. И. Микоян, Е. А. Фурцева, Н. М. Шверник. 1959 г. [ЦГА Москвы]}

Следуя системе сдержек и противовесов (если по-сталински — «обуздания» товарищей), Никита Хрущев попытался остановить стремительно набиравшего «вес» Алексея Кириченко. Он выразил неудовлетворенность работой Секретариата ЦК, заявив, что у секретарей ЦК должны были быть «равные возможности» — «с точки зрения коллективности»[278]. Справедливости ради следует заметить, что в Секретариате ЦК равенства секретарей никогда не было, за исключением разве что времен Николая Крестинского в далеких 1919–1920 годах[279].

— В коллективе не сложилось, чтобы кого-то признали вторым лицом, — откровенно лукавил наш «дорогой Никита Сергеевич».

Отдел парторганов ЦК и Административный отдел ЦК Хрущев не хотел закреплять «ни за кем»[280], то есть эти ключевые отделы он фактически оставил за собой. Что было и логично для человека, который стремился удержать лидерство в партии и ее аппарате, решавшем, по справедливому замечанию Григория Зиновьева (1923), «всё».

Наконец первый секретарь ЦК КПСС изменял положение, при котором Секретариатом ЦК руководил Алексей Кириченко. Никита Сергеевич предложил пойти на очередность ведения заседаний Секретариата ЦК, с тем чтобы секретари председательствовали по неделе каждый.

Кириченко, отнюдь не желая себе политической смерти вследствие демонстративного несогласия с Хрущевым, сразу же признал правоту первого секретаря ЦК:

— Согласен, так будет правильно, демократичнее.

Как водится, согласился и Михаил Суслов, который объективно выигрывал от ослабления Алексея Кириченко.

— Очень правильное предложение т. Хрущева. [Оно] направлено на демократизацию и укрепление коллективного руководства, — заявил Михаил Андреевич.

Николай Игнатов, который впервые за долгое время почувствовал, что он может дышать полной грудью (а напрасно!), искренне поддержал инициативу Никиты Хрущева, также прикрывая злорадство рассуждениями о необходимости укрепления «коллективного» руководства партией.

Леонид Брежнев был более оригинален, указав, что единоличный руководитель Секретариата ЦК начинает восприниматься реальным руководителем партии в местных парторганизациях.

Екатерина Фурцева, в отличие от Николая Игнатова и Михаила Суслова, не сумела скрыть злорадства. Еще когда она «сидела» на Москве, Кириченко извел ее своими вечными «завтраками»:

— Вот я вернусь из отпуска, тогда решим. Через неделю буду в Крыму — позвоните.

Теперь Фурцева со сладострастием мстила этому барину, позабыв прикрыть радость словесами об укреплении мифического «единства партии», то есть того, что прямо противоречит теории естественного отбора и чего не в действительности не было в этой самой партии никогда.

— Вопрос решается важный. Тов. Кириченко занимается кадрами, направлял работу [партаппарата], — сразу перешла на личности Екатерина Алексеевна.

И по сути, обвинила Кириченко во вторжении в дела Главного политического управления Советской армии:

— Никто ему не поручал курировать военные кадры.

В данном случае Екатерине Фурцевой следовало бы промолчать, поскольку со времен конфликта руководящего ядра ЦК РКП(б) с тогдашним начальником Политуправления РККА Владимиром Антоновым-Овсеенко (1923) слежение за политуправлением было «святой» обязанностью Секретариата ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС[281].

И напротив, Фурцева обвинила Кириченко в том, что он не курировал кадры Комитета государственной безопасности. А ведь со времен ВЧК органы государственной безопасности, даже когда формально это было и не так, подчинялись непосредственно партийным вождям: Ленину, после победы во внутрипартийной борьбе — Сталину, а потом и Хрущеву. Официальным куратором мог быть при Ленине Сталин, при Сталине Ежов или Маленков, однако положения дел это не меняло[282].

Екатерина Алексеевна обвинила Алексея Илларионовича в том, что он плохо знал руководящие чекистские кадры: «Я не видел», «Я его не знаю».

— С аппаратом надо работать! — горячо наставляла она товарища, вряд ли понимая, что вызывает настороженность других.

К счастью, о светлой личности Алексея Илларионовича еще больше наговорил Николай Подгорный:

— Кто ведет Секретариат, у того и больше власти. [Кириченко] думает, что он самый умный. «Я только ставлю, я только решаю». И ссылается при этом на Хрущева. Если против скажешь, Кириченко не забудет никогда, [станешь] его врагом.

Денис Коротченко и Андрей Кириленко присоединились к критике Алексея Кириченко (звучит почти как скороговорка, не правда ли?):

— Кириченко […] кипятится, невыдержан, груб, принижает человека.

— Неуравновешен, мнителен.

Кириченко констатировал, что подобной кровавой бани ему еще никогда не устраивали, и, апеллируя к первому секретарю ЦК, заявил, что не было ни одного замечания товарищей по Президиуму, на которое он бы не отреагировал. Однако Алексей Илларионович недоучел того факта, что «дорогой Никита Сергеевич» учился у не менее «дорогого» в том плане, во что он обошелся великому русскому народу, Иосифа Виссарионовича (или «Ивана Васильевича», как писали во власть неграмотные крестьяне, даже не подозревая, какая довольная улыбка временно озаряла в таких случаях хмурое наедине с самим собой лицо вождя народов).

Хрущев не протянул Кириченко руку помощи, отрезав:

— С этим не согласен я[283].

На почти уголовном жаргоне Кириченко обвинил коллег, что они хотят ему «что-то… пришить»[284].

Хрущев подытожил:

— Вы просто зазнались.

Наиболее радикальную децентрализацию предложил Климент Ефремович Ворошилов. Он договорился до распределения функций между ключевыми политическими центрами Советского Союза — Президиумом ЦК, Секретариатом ЦК и Советом Министров СССР. Впрочем, его идею никто даже не стал комментировать.

По итогам Президиум поручил Секретариату подготовить проект постановления ЦК КПСС о рационализации и улучшении «стиля» работы Секретариата[285].

На Президиуме 26 ноября 1959 года было установлено, что секретари ЦК председательствуют на заседаниях Секретариата поочередно — помесячно. Предложения об утверждениях и перемещениях ответственных работников «должны докладываться соответствующими отделами ЦК непосредственно Секретариату ЦК КПСС как органу коллегиального руководства». На самый Секретариат ЦК возлагалось наблюдение за работой Отдела парторганов и Отдела административных органов ЦК КПСС[286]. В последнем Никита Хрущев, как видим, пошел на уступку товарищам по Секретариату ЦК — после того, как грозно одернул Алексея Кириченко.

* * *

Воспрянув духом, Екатерина Фурцева 14 декабря 1959 года приняла активное участие в обсуждении проекта Программы КПСС. Тон задавал, разумеется, Никита Сергеевич, выступивший со вступительным словом. Немало внимания он посвятил «демократизации нашего общественного строя»:

— Я считаю так, что Президиум и ЦК можно выбирать также — взять, к примеру, одну треть, но это не арифметическое правило, возьмите 20 процентов, возьмите половину.

Стенограмма не может передать реакции аудитории. Возможно, повисла гнетущая тишина. Тут уж товарищи по Президиуму ЦК не на шутку испугались «дорогого Никиты Сергеевича». Полагаю, что соратники именно в этот момент всерьез призадумались над вопросом: а нужен ли им самим Хрущев в качестве лидера партии? Так или иначе, «позондировав почву», Никита Сергеевич, с его пока еще не притупившимся политическим чутьем, убедился, что зашел слишком далеко. И сделал три шага назад:

— Я просто высказываю свою мысль. Сейчас никаких решений не принимаем. Я хочу провентилировать это…

Хрущев сделал вид, что речь шла лишь о том, чтобы не вернулись памятные всем времена «культа личности».

— Товарищи, я сейчас читаю много писем, с рабочими разговаривал. Они говорят, что если бы Сталин умер на 10 лет раньше, как бы наша страна сейчас вздохнула, — сказал Хрущев, который, похоже, не сделал в уме простой арифметический просчет и не понял, что в случае смерти Сталина в 1943 году мы бы в принципе еще могли проиграть Великую Отечественную войну.

— Никто из нас не мог поднять голоса, нас бы смели, — справедливо заметил Никита Сергеевич и пояснил: — Когда [Сталин] на XIX съезде сказал: «Я хочу уйти», [а] сам в это время смотрит, и если бы кто сказал «правильно», он бы его арестовал. Это был произвол. Мы должны себя обезопасить. Произвол может повториться. Мы должны предусмотреть Программой, Уставом и практикой, чтобы это было исключено[287].

Парадоксально, но факт: члены Президиума настолько не доверяли друг другу, что высказались за предложение Хрущева. Причем его поддержали как представители младшего поколения (Аристов), так и среднего (Суслов) и даже старшего (Микоян).

Фурцева перевела обсуждение в другую плоскость:

— Правильные предложения Никиты Сергеевича, смысл [в них] большой — [ставятся серьезные] экономические задачи. [Следует] сделать упор на электрификацию[288].

Фурцева высоко оценила верность Никиты Сергеевича «заветам Ильича», истинный смысл которых в тогдашнем товариществе партийных вождей понимали разве что Анастас Иванович Микоян и Климент Ефремович Ворошилов (и то не факт). И — перевела обсуждение в другую плоскость.

— Я считаю, что сейчас обсуждается очень хорошее предложение Никиты Сергеевича, и вот почему. Первое ваше положение касается ленинских задач: Советская власть плюс электрификация есть коммунизм, — заявила Фурцева и, снова обращаясь персонально к Хрущеву, добавила: — Вы правы, что надо на какой-то другой стадии это рассматривать. Если Советская власть останется на той же стадии, что же: она в процессе оформления, формирования? Прошел этап, и наступил новый, когда мы можем делать новые обобщения и ставить новые задачи[289].

— Надо говорить [о том, что Советская] власть утвердила себя, — подчеркнула Фурцева. В этом ее одобрил Хрущев:

— [Советская власть — это] уже завоеванное, уже созданное.

— Это имеет очень большой смысл, — верноподданнически подхватила Екатерина Алексеевна. — Политически это очень важно не только для наших идеологических кадров.

После незначительного препирательства с Сусловым, который со сладострастием талмудиста настаивал на точности ленинских цитат, Фурцева перешла к экономическим планам, которым, как мы знаем, не суждено было сбыться.

— Очень хорошо [в проекте говорится] об экономической программе, перспективный план на 15–20 лет — широко можно раскрыть достижения[290].

^{На открытии 4-й Всесоюзной фотовыставки «Семилетки в действии». Выступает главный редактор газеты «Правда» Н. А. Сатюков. В центре — Е. А. Фурцева. 1963 г. [ЦГА Москвы]}

После этого Екатерина Алексеевна поддержала хрущевские предложения по кадрам — правда, не упомянув ни единым словом о ротации высшего руководства и центральных органов КПСС.

Уже обретя определенный опыт идеологической борьбы на международной арене, Фурцева предупреждала:

— Какой произведет резонанс на все международное движение, трудно сейчас представить. Сейчас вражеская пропаганда использует эту нашу сторону, они говорят [только плохое] о нашей демократизации.

— Мы вынуждены доказать, что у нас действительно демократизация, — заявила Екатерина Алексеевна, словно бы и впрямь верившая в то, что «вражеской пропаганде» можно что-то доказать.

— Наша экономика находится в некотором противоречии с формой демократического управления… И если будет сменность, будут новые силы прибывать в партию, в советское строительство. Это величайшее дело. И если через год будет эта Программа, этот документ, то это еще раз подтвердит нашу силу. Трудно даже представить себе, как это будет воспринято в нашем народе. Это создаст еще большую уверенность[291].

Фурцева едва ли подозревала, насколько сильно хрущевская «демократизация» скажется на ней самой.

Хрущев, «итожа» выступления товарищей по Президиуму ЦК, предложил образовать Комиссию ЦК по подготовке проекта Программы КПСС. В ее состав помимо самого Никиты Сергеевича вошли Михаил Суслов, Екатерина Фурцева, Отто Куусинен, Николай Игнатов, Петр Поспелов, Борис Пономарев, главный редактор газеты «Правда» Павел Сатюков и Леонид Ильичев[292].

«Вогнать» Ворошилова «в колею» (известная фраза Сталина о Троцком из послания Ленину 1918 года) до конца не удалось. Несколькими часами позднее на очередном митинге Ворошилов снова увлекся, вышел из-под контроля и начал действовать без оглядки на товарищей по Президиуму ЦК — к большому удовлетворению индийской стороны и еще большой ревности Козлова с Фурцевой. Местная периодика была наполнена рассказами о легендарном полководце Красной армии, лично сражавшемся с шашкой наголо[301].

В ходе визита состоялось несколько бесед с премьер-министром Индии Джавахаралом Неру. Фрол Козлов, докладывая на заседании Президиума ЦК КПСС 9 февраля об итогах поездки в Индию, не преминул рассказать о том, как Климент Ефремович позволил себе «оборвать беседу» во время одной из встреч с Джавахаралом Неру, и о том, как, не посоветовавшись с товарищами по Президиуму, принял китайского посла[302].

Если второе событие имело серьезный международный резонанс (при Хрущеве отношения с Мао Цзэдуном были сильно испорчены), то в первом случае всё обошлось. Подробности инцидента исчерпывающим образом описал в своих воспоминаниях Виктор Суходрев.

Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, смотревший на Климента Ворошилова своими «умнющими»[303], по определению не имевшей обыкновения хвалить кого-либо в мемуарах просто так Майи Плисецкой, глазами, прекрасно понимал, что «троица» решать серьезные проблемы не уполномочена, а потому беседу вел очень мягко и без нажима. В процессе разговора Неру затрагивал важные вопросы, зная, что все им сказанное будет доложено Хрущеву[304]. Но когда Неру сказал о том, что в принципе необходимо договориться о поставках оружия, Ворошилов вдруг всполошился. Неизвестно, какая муха его укусила, но Климент Ефремович заявил:

— Ни о каких средствах мы тут говорить не можем! Это только с Никитой Сергеевичем! А мы не можем! Нам нельзя![305]

^{Посещение мавзолея Тадж-Махал. 1960 г. [РГАКФД]}

Очевидно, это было отложенное следствие заседания «узкого состава» Президиума ЦК КПСС, на котором Екатерина Алексеевна и Фрол Романович, как бы это сказали в советскую эпоху, «поправили» Климента Ефремовича.

Фурцева и Козлов дали знак Суходреву, который, переводя главу Советского государства, серьезно «отредактировал» текст. Однако это не очень-то помогло, поскольку вокруг сидели индийские дипломаты, свободно владевшие русским языком.

^{Индийцы приветствуют Е. А. Фурцеву и К. Е. Ворошилова на улице. 1960 г. [РГАКФД]}

Наконец во всей красе Климент Ефремович явил себя при посещении Тадж-Махала. Ворошилов, Козлов и Фурцева со своими сопровождающими прошли к самой усыпальнице, к саркофагу. После осмотра внутреннего убранства дворца Климент Ефремович сразу же направился к одной из четырех башен и увидел на ее двери амбарный замок.

— А что внутри башни? — поинтересовался Ворошилов.

— Да ничего особенного, лестница — и всё.

— А я всё равно хочу посмотреть!

Начали искать привратника, но не нашли.

— Вот, помню, был я в двадцатых годах в Турции, так Софийский собор в Стамбуле осмотрел полностью. Ходил всюду, и меня всюду пускали. А вы… — обиделся «глава» советской делегации.

Индийцы, чтобы успокоить высокого гостя, принялись рассказывать сказку о любви султана, но Ворошилов дослушать не соизволил:

— При чем тут какие-то цари, короли, султаны и прочее? У нас тоже были цари, мы от них избавились, разогнали эту шайку! Вот народ — это главное! Вот кто всё это создал! И о народе надо говорить. Народ хвалить надо, а не каких-то султанов, которых гнать нужно в шею!

Вновь увидев глаза Фурцевой и Козлова, на этот раз полные ужаса, Суходрев опять как мог «отредактировал» текст выступления Ворошилова[306]. Виктору Михайловичу еще не раз предстояло сглаживать «перлы» образной речи Климента Ефремовича.

Помимо этого, Ворошилов поразил всех присутствующих тем, что, как рассказала позднее товарищам по Президиуму ЦК КПСС Фурцева, выйдя из усыпальницы, сплюнул с досады. Ему явно не понравилось увиденное[307]. Екатерина Алексеевна не стала уточнять, что ей было не только стыдно за советскую делегацию и самого Климента Ефремовича, но и банально противно.

К визиту в Индию был приурочен и кратковременный ответный визит советской делегации в Непал.

В день приезда делегации СССР король Непала дал завтрак в честь советских гостей, а вечером состоялся официальный банкет в честь высоких гостей. Столы поставили огромным каре. Ворошилова усадили рядом с королем. Фурцева и Козлов оказались на противоположной стороне. Между ними занял место премьер-министр Непала. Переводчики поняли, что они опять останутся голодными. К Суходреву подошел хозяин отеля и шепнул на ухо:

— Если сможете улизнуть от своих хозяев, то у меня в одной из комнат накрыт для вас стол, где выставлено все то же самое, что и здесь.

Суходрев передал его слова Фурцевой. Екатерина Алексеевна, которая, по убеждению Виктора Михайловича, «вообще была доброй и отзывчивой женщиной»[308], сказала Козлову:

— Фрол, давай-ка мы с тобой немного помолчим, пока ребята по очереди сходят поесть. Обойдемся одним переводчиком на двоих.

— Конечно, пусть перекусят[309].

Первым пошел Суходрев. Оказалось, хозяин отеля в годы Гражданской войны воевал против советской власти. Время стерло в его памяти всё, кроме понятия «Родина».

Вернувшись на свое место, Суходрев возобновил исполнение обязанностей переводчика и между делом рассказал Фурцевой и Козлову о хлебосольном соотечественнике. Екатерина Алексеевна, поморщившись, сказала:

— Ты знаешь, Витя, мне вся эта их еда не нравится. Когда вернемся в резиденцию, вот там мы сядем и по-настоящему закусим. А это я не ем[310].

После окончания банкета советская делегация отправилась в гостевой дворец. Охрана быстро накрыла стол с водкой и закуской.

— Вот это я понимаю! — радостно сказала Фурцева.

За столом сидели все члены советской делегации, кроме Ворошилова. По выражению Екатерины Алексеевны, «старика отправили спать». Началась обычная пирушка с непринужденными разговорами, несмотря на присутствие двух членов Президиума ЦК КПСС. Козлов и Фурцева шутили и травили анекдоты[311]. Через некоторое время Екатерина Алексеевна сильно захмелела. Начальник охраны, заместитель начальника 9-го Управления КГБ при Совете Министров СССР (легендарной «девятки», охранявшей высших должностных лиц в партийном и государственном аппарате Советского Союза) Владимир Яковлевич Чекалов прямо ей об этом сказал, и она, ничуть не обидевшись, поднялась из-за стола и направилась спать. А переводчики и охранники еще немного посидели без начальства.

Надо заметить, что Фурцеву, как и «старика» Ворошилова, отправляли «спать» регулярно. Карикатурист Борис Ефимов вспоминал, как на торжества скульптора Екатерины Белашовой Фурцева пришла в добром расположении духа, наговорила имениннице много теплых, небанальных слов и вдруг обратилась к рядом стоявшему Ивану Козловскому с дамской просьбой:

— Иван Семенович! Помогите-ка мне спуститься…

Козловский, не растерявшись, подхватил Фурцеву на руки и передал ее Ефимову. Тот «бережно принял на себя приятную, важную ношу и осторожно поставил на ноги.

И тут услышал:

— Ей наливать больше нельзя»[312].

В индийской командировке три переводчика и фотокорреспондент Яков Халип решили посетить храм Любви в Катманду со знаменитыми скульптурами. Посетили, посмотрели и без опоздания явились к завтраку.

За столом Фурцева вспомнила, что у Ворошилова сегодня день рождения.

— Клим, у тебя же сегодня день рождения! — воскликнула она.

В ответ на поздравления лицо Ворошилова расплылось в улыбке.

— Неужели даже бутылку не поставишь в честь такого случая? — поинтересовалась Фурцева[313].

Адъютант Ворошилова, разумеется, тут же принес водку. Во время этого неожиданного празднования Суходрев доложил Козлову о посещении храма Любви. Фрол Романович выразил недовольство:

— А что ж ты меня не взял с собой?

— Мы, Фрол Романович, побоялись, что за вами охрана потянется…

Козлов насупился еще больше:

— Зря! Я бы как-нибудь улизнул. Да что теперь…

Уже в машине, когда делегация отправилась в соседний город, он обратился к Фурцевой:

— Катя, а ты знаешь, где ребята сегодня утром были?

И, подмигнув Суходреву, многозначительно добавил:

— Но тебе, Кать, туда нельзя…

Фурцева стала расспрашивать Суходрева. Тот ответил как мог обтекаемо.

— А почему вы меня не взяли с собой?

Козлов тут же подал голос:

— Нет, Кать, тебе туда нельзя…

Единственное, чем остался доволен Фрол Романович, так это тем, что в храм Любви не попала и Фурцева. Как говорится, «пустячок, а приятно».

Вскоре выяснилось, и в новом городе имеется свой храм Любви — чуть более скромный, чем в Катманду.

Суходрев шепнул на ухо Козлову:

— Фрол Романович, я вам рассказывал сегодня о храме, где мы были утром, так вот, мы сейчас находимся у подножия точно такого же храма Любви. Если вы незаметно оглянетесь, то сможете кое-что увидеть…

Когда Козлов вгляделся в потемневшие от времени деревянные барельефы, он вначале потерял дар речи, а потом резко отвернулся. Но через минуту уже пристально вгляделся в следующий барельеф…[314]

В свой последний вечер в Непале в командировке 1960 года посольство СССР устроило ответный прием, на который, к большому удовлетворению Суходрева, пригласили и хозяина отеля. Фрол Козлов был не в курсе знакомства наших переводчиков с бывшим врагом советской власти, а Екатерина Фурцева, как следует из воспоминаний, не стала проявлять липовую «принципиальность», что лишний раз говорит о ней как о гибком политике и отнюдь не плохом человеке.

Покинув Непал, советская делегация вернулась в Индию. Визит «тройки» членов Президиума ЦК КПСС продолжался. Ворошилов по-прежнему радовался почестям, оказываемым ему индийцами, а Фурцева и Козлов негодовали по этому же поводу.

Президиум ЦК КПСС признал работу делегации, которая выезжала в Индию и Непал, «полезной»[315], хотя изрядно пропесочил Климента Ефремовича, которому Хрущев прямо заявил: «Надо бы самому т. Ворошилову попроситься на отдых»[316].

В тот же день, 4 апреля 1960 года, решение Президиума ЦК КПСС о назначении Екатерины Алексеевны Фурцевой министром культуры было проведено «в советском порядке» — постановлением Президиума Верховного Совета СССР.

Игнатов, Фурцева и другие члены Президиума ЦК КПСС, позиции которых пошатнулись, и после Июньского 1960 года пленума ЦК продолжали принимать участие в делах крайне редко собиравшегося теперь Президиума, высказываясь по различным вопросам. Однако их политический крах был уже не за горами.

Никита Сергеевич, многому научившийся у своего Хозяина, которого он превозносил во времена «культа личности» и злобно распекал после ускоренной «соратниками» «кончины», провел 6 декабря 1960 года в Президиуме ЦК КПСС постановление о праздновании юбилея Екатерины Алексеевны — в связи с 50-летием со дня ее рождения. Признавались большие заслуги Фурцевой перед Коммунистической партией и Советским государством. Екатерину Алексеевну наградили орденом Ленина в Кремле 17 декабря[328]. Однако все это была мишура, прикрывавшая медленное, но верное выдавливание Фурцевой из руководящей обоймы.

Осенью 1960 года состоялось важное международное событие — прилет в СССР Эрнесто Че Гевары. Че был первым из выдающихся руководителей Кубы, кто приехал в Москву. Он симпатизировал нашей стране и советским людям, которые отвечали ему тем же. В Москве прошли встречи с руководителями партийных, государственных и общественных организаций СССР, переговоры с внешнеэкономическими ведомствами. Делегация Кубы приняла участие в митинге в Колонном зале Дома союзов в Москве, посвященном дружбе народов СССР и Кубы. Участники митинга выразили горячую солидарность и поддержку героическому кубинскому народу в его борьбе за свободу и независимость. В те дни газета «Правда» писала, что советские люди всем сердцем и душой с народом Республики Куба. «В нашей стране, — отмечалось в газете, — нет ни одного человека, который бы не следил с огромным вниманием за тем, как Куба строит новую жизнь, как ее народ гордо несет знамя революции». Продолжительными аплодисментами и одобрительными возгласами было встречено выступление Эрнесто Че Гевары, который рассказал о борьбе кубинского народа за свободу и независимость и за новую жизнь. Гевара принял участие в торжественных мероприятиях по случаю празднования 43-й годовщины Октябрьской революции[329]. Фурцева на фотографии трибуны Мавзолее стоит рядом с Геварой. Выражение лица у нее озабоченное. Она явно думала не о параде.

^{На трибуне Мавзолея В. И. Ленина. Слева направо: Че Гевара, Е. А. Фурцева, Хо Ши Мин (шестой), К. Е. Ворошилов (седьмой). Р. Я. Малиновский (восьмой), Н. С. Хрущев, (девятый), Л. И. Брежнев (одиннадцатый), М. А. Суслов (четырнадцатый). 1960 г. [ЦГА Москвы]}

На расширенном заседании Президиума ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства 16 декабря 1960 года Хрущев глубокомысленно заметил:

— Мы в Президиуме все равны. Но я не скрою, что по-разному члены Президиума относятся [друг к другу]. Условия и возможности разные, видимо, это будет так и при коммунизме, что будут рыжие и черные[330].

Год 1961-й начался с того, что 20 января Хрущев со товарищи окончательно разделались с Аверкием Аристовым, который был снят с поста члена Бюро ЦК КПСС по РСФСР и направлен послом в социалистическую Польшу[331]. Судя по протоколу заседания, вопрос был решен без какого-либо намека на обсуждение.

Фурцева продолжала принимать участие в заседаниях Президиума, которые с каждым годом хрущевского правления становились все более формальными. В ходе утверждения 17 июня проекта действительно значимого документа — Устава КПСС — Екатерина Алексеевна предложила корректировку первого пункта:

— В Уставе записано, что членом партии может быть всякий гражданин. Давайте скажем — любой.

Товарищи предложение поддержали[332], благо фурцевский вклад в редакцию партийного документа оказался, мягко говоря, не велик.

Иначе сложилось обсуждение жилищного строительства, когда после доклада первого секретаря ЦК она выступила с развернутыми предложениями, полученными от столичного руководства: «Я хотела сказать, какие доводы москвичи приводят за восьмиэтажное строительство в Москве. Стройки уже за Кунцево пошли. Здесь, может быть, пойти на восьмиэтажное строительство для Москвы, может быть, для всей страны не надо идти вверх: металла не хватит, но для Москвы [следует] более внимательно рассмотреть [вопрос], потому что страшно расширяются границы Москвы. Транспортировка очень затруднена, люди работают на ЗИЛе, а ездят из других районов. Один километр метрополитена стоит один миллиард. У них (у Метростроя. — С. В.) мысль такая, чтобы [строить] поплотнее, чтобы не расширять границы [города]»[333].

Фурцеву попробовал было поддержать председатель Государственного комитета Совмина по делам строительства и президент Академии строительства и архитектуры СССР Владимир Кучеренко:

— Я и сегодня считаю, что крупнопанельные дома в восемь этажей для молодоженов и холостяков можно строить.

Однако попытку Владимира Алексеевича оказать поддержку Екатерине Алексеевне (и, соответственно, метростроевцам) пресек лично Никита Сергеевич Хрущев:

— Видите, какая формулировка, а мы строим вообще. Сегодня он молодожен, а завтра многосемейный, и это уже для него не годится. Это говорит о слабости позиций, поэтому дается оговорка — для молодоженов и холостяков.

— Я считаю, что если строить пятиэтажные здания, то, видимо, самое рациональное: четыре этажа — для семейных и пятый этаж гостиничного типа — для холостяков и малосемейных молодоженов коридорной системы, — рассудил он.

«Я считаю, что это хорошая система, — уверенно заявил Хрущев и снял некоторое напряжение собравшихся излюбленным способом — обратившись к своей большевистской молодости. — Я сам жил в общежитии Промакадемии (Покровка, 40), и благодарил бога и [Валериана] Куйбышева: он шефствовал над ней. Это было хорошее общежитие, несмотря на то, что клопы там давали большую нагрузку и бодрости придавали»[334].

Январский 1961 года пленум ЦК КПСС назначил очередной, XXII съезд партии на 17 октября 1961 года. На Июньском 1961 года пленуме были заслушаны и обсуждены доклады Хрущева «О проекте Программы КПСС» и Козлова «О проекте Устава КПСС». Высший партийный орган постановил опубликовать оба проекта для всеобщего ознакомления и обсуждения всеми членами и кандидатами в члены КПСС и всеми трудящимися Советского Союза.

Коммунисты констатировали, что утверждение проекта нового Устава «как могучего организационного оружия ленинской партии» будет иметь «огромное значение для всей деятельности партии, укрепления ее единства, повышения активности и самодеятельности партийных масс». В проекте Устава, как и предложил на заседании Президиума ЦК КПСС Никита Сергеевич, предусмотрели новый порядок выборов в высшее партийное руководство и обновления партийных комитетов. При этом, правда, обеспечивалась «преемственность руководства»[335]. Тут явно не хватало прилагательного — хрущевского.

^{Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев поздравляет Е. А. Фурцевой с награждением орденом Ленина. Слева — М. П. Георгадзе. [РГАКФД]}

Как рассказал в своих воспоминаниях об отце Сергей Хрущев, в 1961 году по предложению Никиты Хрущева выборы нового ЦК проводили в соответствии с новым Уставом КПСС, то есть с ротацией трети его состава и одновременным обновлением состава Президиума ЦК. Фролу Козлову удалось добиться невключения в список, составленный аппаратом под руководством первого секретаря ЦК, Аверкия Аристова, Николая Игнатова, Нурутдина Мухитдинова и Екатерины Фурцевой.

Позднее, 14 ноября 1961 года, на собрании актива Московской городской организации КПСС первый секретарь МК и МГК Петр Демичев, который по иронии судьбы будет наследовать должности (в случае со столичным горкомом — опосредованно, в случае с Минкультом СССР — непосредственно) Екатерины Фурцевой, рассказав о приводимых на съезде фактах участия в репрессиях Вячеслава Молотова, Георгия Маленкова и Лазаря Кагановича, не преминул заявить: делегаты съезда и «все советские люди» единодушно выразили благодарность «Центральному Комитету, членам ЦК, товарищу Н. С. Хрущеву за его личное мужество, большевистскую стойкость и ленинскую принципиальность в борьбе с антипартийной группой»[336]. Демичев рассказал о большом, принципиальном значении установленного новыми Программой и Уставом КПСС порядка формирования партийных органов, который предусматривал периодическое обновление состава этих органов.

^{На трибуне Мавзолея В. И. Ленина. Слева направо — Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, А. И. Микоян, Н. М. Шверник. Первый справа — Н. Г. Игнатов. 1961 г. [ЦГА Москвы]}

«Принцип систематического обновления партийных органов в сочетании с необходимой преемственностью в руководстве полностью соответствует сущности нового этапа в политической организации советского общества, — вещал Петр Нилович. — Осуществление этого принципа создает благоприятные условия для критики и самокритики недостатков, дает возможность привлечь к активной партийной работе широкий круг коммунистов»[337]. Собственно, именно этот принцип обновления состава партийных органов и стал теоретическим обоснованием непереизбрания четырех цекистов, и в частности Екатерины Фурцевой, в Президиум ЦК КПСС.

После событий 1960 года вышвыривание проигравших из «узкого состава» ЦК было в целом ожидаемо и предсказуемо. Но это для нас уже постфактум. Тем, кто жил и работал тогда, многое представлялось иначе. Казалось бы: «А вдруг пронесет?» — этак по-русски. Не пронесло.

Предложения по персональному составу, естественно, лично вносил «царь Никита». С кем он предварительно обсуждал список, точно неизвестно, однако в выигрыше остался Козлов, которому удалось избавиться от последних серьезных соперников. Анастаса Микояна и Алексея Косыгина Фрол Романович в таковых не числил, да и избавиться от них был не в силах[338].

Неожиданно, по мнению Сергея Хрущева, за бортом оказался и Нуритдин Мухитдинов, который по странному «совпадению» в последние годы также не ладил с Фролом Козловым и даже просил Никиту Хрущева перевести его из секретарей ЦК КПСС в Совет Министров СССР — подальше от Фрола Романовича. Хрущев обещал подумать, но и тут вмешался Козлов, у которого имелся компромат на товарища по Секретариату. На Мухитдинова последнее время жаловалась жена: сильно пьет, а напившись, колотит и ее, и детей, ведет себя не так, как подобает коммунисту и члену Президиума ЦК, а как средневековый бай, коим он, собственно, и являлся. О пьянстве Мухитдинова доносил и Комитет госбезопасности — правда, с дополнением о моральном разложении Нурутдина Акрамовича, который-де проходу не давал женщинам из обслуживающего персонала, да еще и распускал руки. Куда-куда, а уж в Комитет госбезопасности «обслуживающий персонал» в штатском докладывал лично — по месту хранения трудовых книжек. Все эти жалобы и доносы Козлов приберег до Пленума ЦК КПСС, а потом вывалил на стол Хрущеву, убедив первого секретаря, что такому аморальному человеку не место в Президиуме. Мухитдинова спустили аж в Центросоюз — заместителем председателя. Он едва удержался в рядовых членах ЦК[339].

По воспоминаниям Нурутдина Акрамовича, он сам попросился в дни работы XXII съезда с поста секретаря ЦК, и Никита Хрущев счел вескими его доводы. Кроме того, резкое раздражение Хрущева и Козлова вызвал отказ Мухитдинова выступить на съезде с предложением о выносе из Мавзолея Ленина тела Сталина[340].

По заверениям Сергея Хрущева, Фурцева, Игнатов и Аристов догадывались, что в Президиум ЦК они не попадут из-за уровня занимаемых должностей (соответственно: министр культуры, председатель комитета заготовок Центросоюза и посол в Польше), но всё же надеялись на чудо. Мухитдинов же в результатах перевыборов не сомневался[341].

Всех четверых переизбрали в ЦК КПСС 30 октября. Пленум собрался уже днем 31 октября — в то время, пока верховный орган партии еще продолжал свою работу. Никто из них не стал даже кандидатом в члены Президиума, Мухитдинова не переизбрали также секретарем ЦК[342].

Предупредить, что их фамилии не включат в список для голосования, Хрущев, по свидетельству Сергея Никитовича, не желая неприятных объяснений, а в случае с Фурцевой — «и ее слез»[343], поручил Козлову. Вышло еще хуже. Козлов то ли действительно замотался в съездовской суете (на наш взгляд, это не про Фрола Романовича), то ли решил нанести удар исподтишка, чтобы «аутсайдеры» не смогли вовремя пробиться к Хрущеву. Так что Аристов, Игнатов, Мухитдинов и Фурцева узнавали о своей судьбе только по мере зачитывания фамилий кандидатов для внесения в избирательный бюллетень. Невключение в состав Президиума ЦК, даже ожидаемое, означало для партийного деятеля крах карьеры (это в хрущевское время, а в сталинское, как все помнили на буквально генетическом уровне, — зачастую начало конца жизненного пути), первый шаг вниз по лестнице.

^{Е. А. Фурцева на XXIII съезде КПСС беседует с делегатами, в центре — посол СССР в ПНР А. Б. Аристов. 1966 г. [РГАКФД]}

Игнатов с Аристовым сумели совладать с собой, а Фурцева с Мухитдиновым, а также муж Фурцевой Фирюбин, избранный на съезде кандидатом в члены ЦК, сорвались и не явились на заключительное заседание съезда, которое состоялось вечером 31 октября[344].

Заметим, что для Николая Фирюбина неявка на заседание верховного органа партии была сродни гражданскому и личному подвигу. Особенно если верить будущему заместителю Фурцевой в Министерстве культуры СССР Василию Кухарскому, утверждавшему, что Фирюбин был человеком мелким и завистливым. Не признавал лидерство супруги, изводил мелочными замечаниями ее и окружающих[345]…

Хрущева неявка товарищей обеспокоила, и он просил помощников узнать, что случилось. По уверениям Сергея Никитовича, те выяснили, что Мухитдинов с вечера сильно перебрал, буянил и еще не пришел в себя. Сам Нурутдин Акрамович утверждал в воспоминаниях иное: он в тот день вызвал врача на дом и получил листок нетрудоспособности с предписанием постельного режима[346]. Будучи опытным аппаратчиком, он и правда перестраховался: вызвал на дом врача, который прописал «больному» строгий постельный режим. После такого известия Никита Хрущев вполне мог обвинить Нурутдина Мухитдинова в троцкизме: дипломатические «болезни» в боевом 1919-м и первой половине двадцатых годов традиционно «изводили» Льва Давидовича Троцкого. Позднее Камил Акмалевич Икрамов, чей отец был реабилитирован по инициативе Нурутдина Мухитдинова, посетил опального деятеля КПСС в Центросоюзе:

— Рад, что вы ушли из «пекла».

— А я жалею, — честно признался Мухитдинов, дружески хлопнув Икрамова по колену[347].

По легенде, которая очень похожа на правду, Никита Хрущев бросил вслед покинувшей съезд Екатерине Алексеевне:

— Дамские капризы! Что вы хотите — климакс! [348]

Сергей Хрущев рассказал, что Никита Сергеевич расценил отсутствие Фурцевой с Мухитдиновым на заключительном заседании как демонстративное неуважение к съезду, чем тут же воспользовался Козлов, предложивший вывести их заодно из ЦК. Хрущев согласился, но переголосовывать результаты выборов в день закрытия съезда счел неудобным и отложил исполнение «приговора» до очередного пленума, намеченного на март 1962 года[349].

По иронии судьбы на первом пленуме ЦК нового созыва Хрущев двинул на ответственные посты Александра Николаевича Шелепина и Владимира Ефимовича Семичастного, будучи абсолютно убежден в их личной преданности. Шелепин уступил свой пост председателя КГБ Семичастному, а сам был переведен в ЦК КПСС секретарем ЦК, курирующим партийные, военные и прочие кадры. Формально за подбор и расстановку кадров, будучи вторым секретарём, отвечал и Козлов, но под ним был еще один секретарь-кадровик, который, формально подчиняясь второму секретарю, регулярно выходил на первого и даже как бы надзирал за вторым. Собственно, этот «опасный тандем» и принял впоследствии участие в свержении «дорогого Никиты Сергеевича». Однако до этого было еще далеко.

^{Е. А. Фурцева на встрече с английским композитором Бенджамином Бриттеном. Д. Д. Шостакович, М. Л. Ростропович, Г. П. Вишневская, посол Великобритании Хемфри Тревельян. 1964 г. [РГАЛИ]}

На совещаниях Фурцева призывала сотрудников наладить постоянную связь с творческими организациями интеллигенции — Союзами композиторов, писателей, работников кино. Она выдвинула весьма здравую идею: почему бы министерству не сплотить вокруг себя заслуженных людей, таких как Марк Осипович Рейзен, Александр Степанович Пирогов, Екатерина Васильевна Гельцер — «кладезей мудрости и практического опыта»[357]?

И конечно же, Министерство культуры СССР должно было «взаимодействовать» (на манер лошади с седоком) с партийными инстанциями. Проблема Екатерины Алексеевны Фурцевой как министра состояла в том, что она отныне должна была работать под бдительным взором своих кураторов, в том числе и «холодных», вроде Михаила Андреевича Суслова.

Если считать систему сдержек и противовесов главной чертой демократии, то советскую модель власти следует воспринимать как ее недосягаемую вершину. Огромная многоэтажная иерархия требовала многочисленных согласований по горизонтали, одобрений и утверждений не только снизу вверх, но и сверху вниз. На вопрос о том, почему в нашей стране не было хорошей сатиры (не было ли?), признанный острослов Виктор Борисович Шкловский, не задумываясь, ответил:

— Невозможно рассмешить столько инстанций!

Основные решения принимались в партийных институциях и проводились, как это называлось, «в советском порядке». При этом с двадцатых годов ссылаться на решения партийных органов в советских нормативных актах строго запрещалось. Данный гриф секретности был лишь частично снят в тридцатых годах, когда появились совместные постановления ЦК ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров СССР — позднее, соответственно, ЦК КПСС (с 1952 года) и Совета Министров СССР (с 1946 года). Тем не менее реальный механизм принятия руководящих решений оставался до неприличия непрозрачным вплоть до времен горбачевской «гласности»[358].

Первое поручение в должности министра Фурцева получила непосредственно от Хрущева. Небезынтересна предыстория этого дела — довольно долгая, но как нельзя лучше характеризующая театральную жизнь времен «оттепели».

Осенью 1957 года Украинское театральное общество (УТО) обратилось к молодому театральному критику Борису Поюровскому с просьбой организовать группу для оценки спектаклей в разных областях Украины. На правах «свадебного генерала» группу согласился возглавить главный режиссер Театра имени Моссовета народный артист СССР Юрий Александрович Завадский. Поездка оказалась длинной, тяжелой и обстоятельной. В финале тура в Киевском оперном театре устроили объединенное заседание творческих союзов. Вел его лауреат пяти Сталинских премий, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, украинский советский писатель, политический деятель и драматург Александр Евдокимович Корнейчук.

От деятелей театра должен был выступить Завадский, а от композиторов — Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Однако оба они ушли, так и не дождавшись окончания действа — вопреки уговорам Бориса Михайловича. Прославленных деятелей искусства доконали выступления по бумажкам, написанные по единому шаблону: краткая историческая справка о притеснениях украинской культуры царской цензурой; революционный перелом; беспощадная борьба с формализмом и национализмом, очередной творческий взлет под мудрым руководством большевистской (коммунистической) партии[359].

Последней каплей стало обсуждение в 1957 году «ошибок» украинского и советского актера и режиссера Леся Курбаса, реабилитированного в этом самом году. После свёртывания политики «украинизации» он был обвинен в «националистических извращениях», отстранён от руководства основанного им же театра «Березіль». С декабря 1933 года Курбас работал режиссёром-постановщиком в Малом театре и в Еврейском театре в Москве. Его арестовали 26 декабря 1933 года в столице СССР по делу «Украинской военной организации». В феврале 1934 года этапом отправили в Харьков, а в апреле судебной «тройкой» приговорили к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Срок Курбас отбывал в 4-м отделении Белбалтлага: на лагпункте Выгозеро и в Медвежьегорске, где он ставил спектакль в Центральном театре Беломорско-Балтийского канала. Потом — новые постановки в лагерном театре уже на Соловках, откуда его направили в лагпункт «Анзер». Девятого октября 1937 года Курбаса приговорили к высшей мере и расстреляли.

^{На трибуне XXII съезда КПСС академик А. Е. Корнейчук. Вторая справа в президиуме — Е. А. Фурцева. 1961 г. [ЦГА Москвы]}

И Завадский, и Шостакович были в ярости:

— Как, опять мы должны безмолвно участвовать в бесстыдной вакханалии посмертного глумления над людьми, перед памятью которых давно надлежит каяться?[360]

Как водится, отдуваться пришлось организатору группы. У Бориса Поюровского никаких тезисов не было. Усыпленный «бурными аплодисментами», которые полагались ему, что называется, «по должности» — как представителю РСФСР, Борис Михайлович в какой-то миг утратил контроль над собой. Он умудрился раскритиковать пьесу Корнейчука «Почему улыбались звезды», которая с успехом шла почти во всех городах страны.

Вначале в зале наступила тишина. Народ безмолвствовал, не зная, что и «предпринять, / Ложиться спать или вставать». Однако постепенно кто-то не выдержал и засмеялся, кто-то начал аплодировать, закончил же свое выступление Поюровский «под бурные овации», причем «умница Корнейчук» не только аплодировал вместе с другими, но и демонстративно протянул Борису Михайловичу руку, будто бы московский критик громил вовсе и не его. Тут же познакомил Поюровского со своей супругой Вандой Львовной Василевской и тщательно держал поближе к себе вплоть до отъезда главделегата от РСФСР в Москву.

^{Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о премировании Д. Д. Шостаковича. 18 сентября 1974 г. [РГАЛИ]}

Читатель, вероятно, ощущает, в какую атмосферу предстояло окунуться нашей Екатерине Алексеевне. Отношения в среде творческой интеллигенции — это не то что молчаливые «схватки» кремлевских «бульдогов под ковром». Одно брошенное на публике острое словцо — и слава разнесется по всей стране и в веках останется. (Важно, конечно, кто его скажет.)

Тот же Борис Поюровский через полтора-два года написал для ведомственной газеты «Советская культура» статью о состоянии театральной жизни в Харькове. Состояние это признавалось неудовлетворительным: плохие спектакли, пустые кресла, ощущение безнадежности. Статья имела широкий резонанс. В редакции газет, Всероссийское театральное общество, Союз журналистов СССР, Министерство культуры СССР стали поступать коллективные послания с обвинением автора во всех смертных грехах вплоть до пьянства и аморалки. Проблемой заинтересовался лично Никита Сергеевич Хрущев.

Тут-то Борису Михайловичу и припомнили его триумфальное шествие на Корнейчука. Как на грех, председатель отделения УТО, любимец украинской публики Домиан Иванович Козачковский, пригласил Поюровского посмотреть новые спектакли в рамках подготовки Декады украинского искусства и литературы в Москве. Однако на завершающем этапе УТО неожиданно отменило обсуждение спектаклей Театра имени М. К. Заньковецкой.

Домиан Козачковский слег с сердечным приступом, а вот Борис Поюровский не растерялся:

— Прошу сделать заявление об отмене спектакля в моем присутствии.

— Вам же будет неприятно.

— Ничего, переживу…

Вечером он отправился в театр смотреть «Гамлета» с Гаем в главной роли. В самом конце спектакля ему передали копию письма Александра Дмитриевича в Киев — Наталье Ужвий. Гай прямо заявил: инцидент «оскорбил весь коллектив и приобрел характер спровоцированного скандала»[361].

Над головой Поюровского сгустились партийные тучи. На стол Хрущеву легло письмо с многочисленными обвинениями Бориса Михайловича в травле лучших деятелей украинской советской культуры. Никита Сергеевич в гневе наложил на письме резолюцию «Тов. Фурцевой Е. А. Разобраться и наказать!»[362]

Поюровскому позвонили из редакции «Советской культуры» и передали вызов к трем часам к новоиспеченному министру культуры.

Когда приглашенные вошли, Фурцева заканчивала подписывать какие-то бумаги. Затем встала из-за стола, подошла к приглашенным и каждому протянула руку.

— Прошу садиться. В чем суть вопроса? — обратилась Екатерина Алексеевна к своему помощнику.

— Имеется жалоба по поводу необъективной позиции критика Поюровского, который систематически, тенденциозно, в неуважительном тоне пишет об известных мастерах украинской сцены. И есть поручение Никиты Сергеевича — разобраться и наказать.

— Ну что же, разберемся и накажем, — приняла высочайшую установку к исполнению Фурцева. — Кто будет говорить первым?

Произошло то, чего Борис Михайлович никак не ожидал, — потенциальные оппоненты за него заступились. Они не только не опровергли содержание статьи, но и нарисовали куда более мрачную картину.

— И все-таки я хотела бы услышать: есть ли в статье какие-то неточности, передержки, искажения фактов? — уточнила Фурцева, у которой уже сложилось мнение по вопросу.

— Есть, — высказался один «оппонент». — В статье написано, что на спектакле «Всеми забытый» зрители едва заполнили четверть партера, а по кассовой рапортичке значится, что в тот день было продано всего 12 билетов.

После такого «возражения» всё стало окончательно ясно. Далее полагается делать то, что на языке Сталина и Поскребышева, а затем ЦК и его аппаратчиков обозначается глаголом «итожить»:

— Выходит, Поюровский еще и приукрасил действительность? Но, может быть, все остальные, как и он, попали в театр по контрамарке? — Присутствующие не могли не углядеть во втором предложении откровенной издевки над теми, кто, как Остап Бендер, билеты не покупает.

— Автор статьи критикует известного актера Леся Сердюка за исполнение роли Владимира Ильича Ленина. А местная газета отзывается об этой работе исключительно похвально, — нашлись наконец и защитники со стороны обвинения.

— Ну и что же? У каждого может быть свое мнение, — твердо заявила Фурцева. Небрежно поправив прическу и глядя куда-то в сторону, Екатерина Алексеевна переспросила помощника: — Как там сказано — разобраться и наказать? Тогда подготовьте, пожалуйста, письма в соответствующие организации с просьбой незамедлительно принять экстренные меры к виновным в создавшейся ситуации с театрами на Украине. Виновник здесь? — громко спросила Фурцева.

Поюровский, благодаря Екатерине Алексеевне так и не ставший в тот день «именинником», поднялся со стула.

— Сидите, сидите, — улыбаясь, сказала министр. — Представляю, сколько вы натерпелись. Ну, ничего-ничего, за одного битого сколько небитых дают? Желаю всем успеха.

Фурцева встала из-за стола, дав тем самым понять, что аудиенция окончена[363].

Впоследствии Борис Поюровский напишет: «Спасибо Екатерине Алексеевна, она добросовестно исполнила указание Н. С. Хрущева: и разобралась, и наказала — только не меня, а тех, кто довел харьковские театры до плачевного состояния»[364].

Театральная и околотеатральная общественность сразу же поняла: при всей сложности характера дамы, выброшенной из руководящего ядра ЦК, с новым министром можно жить.

А может быть, это была просто благодарность (мелкая месть) Екатерины Алексеевны Никите Сергеевичу — за её «счастливое» министерство?

Как видно из этого эпизода, Екатерине Алексеевне Фурцевой в известной мере повезло: с Василием Филимоновичем Шауро можно было иметь дело.

Помимо Отдела культуры ЦК КПСС, партийным куратором Министерства культуры СССР формально числилась Бауманская районная организация КПСС г. Москвы. Прежде всего — первые секретари этого столичного райкома, поскольку со времен «секретарства» Николая Николаевича Крестинского (весна 1919 — начало 1921 года) партия строилась по территориальному принципу: конкретная парторганизация отчитывалась тому райкому, на территории которого она находилась.

Как водится, лично Фурцеву как члена ЦК КПСС никакой секретарь райкома (даже первый) «пропесочить» не мог, да и не стал бы пытаться, однако уже заместители министра культуры СССР вполне могли стать объектом критики партийных руководителей Бауманского района столицы. Так, 12 декабря 1967 года на отчетно-выборной партийной конференции Министерства культуры СССР первый секретарь Бауманского райкома КПСС Прасковья Воронина «искренне» заявила, что в министерстве работали высококвалифицированные кадры, хорошо знавшие свое дело и с большой ответственностью выполнявшие свои обязанности, однако не удержалась от критики в адрес начальника Управления театров Павла Тарасова, не уделявшего достаточного внимания духовному окормлению Ленкома и театра «Современник». Прасковья Алексеевна призвала начальников управлений и заместителей министра культуры СССР «больше анализировать работу того или иного работника, который может значительно больше сделать, если глубоко анализировать его деятельность»[385].

Отдадим должное Ворониной и обоим ее наследникам на посту первого секретаря Бауманского райкома: Борису Николаевичу Степанову (4 декабря 1968 — 24 июня 1969 года) и Валентину Николаевичу Макееву (24 июня 1969 — 9 февраля 1976 года)[386] — все они держали себя с Министерством культуры СССР и его руководителями достаточно тактично.

В этом плане весьма показательно выступление первого секретаря Бауманского района Макеева на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР, прошедшем 1 июня 1969 года. В критике своей Валентин Николаевич ограничился повторением того, что до него уже сказала Екатерина Алексеевна[387]. А вот дифирамбы министерству и его парторганизации он пропел как оперная звезда — на самом высоком профессиональном уровне[388].

Положение министра культуры осложнялось тем, что между Отделом культуры ЦК партии и райкомовским партийным руководством стоял Московский горком. И если с первыми двумя особых проблем не было, то с МГК КПСС они возникали регулярно.

Крайне натянутыми были отношения Фурцевой с первым секретарем МГК Виктором Васильевичем Гришиным (занимал ответственный пост руководителя столичных коммунистов с 27 июня 1967 по 24 декабря 1985 года) и откровенно враждебными — с секретарем МГК Аллой Петровной Шапошниковой (секретарствовала в столичном горкоме с 14 сентября 1965 по 10 марта 1971 года)[389]. В последнем случае война велась не на жизнь, а на смерть — без пощады.

Судя по воспоминаниям писателя Самуила Алешина, если на какой-либо спектакль накладывала лапу Алла Шапошникова, жаловаться люди из театра шли к Екатерине Фурцевой. Она тут же хватала трубку и при всех отрезала:

— Алла Петровна? Вопрос с постановкой (имярек) я беру на себя!

С треском, не дожидаясь ответа, клала трубку и говорила ходатаям:

— Всё! Можете играть! [390]

В ЦК КПСС высокими кураторами Министерства культуры СССР были секретари ЦК, ответственные за культуру и искусство, — Леонид Фёдорович Ильичёв, затем Пётр Нилович Демичев. Их в свою очередь курировал «злой гений» хрущевско-брежневского времени — главталмудист Страны Советов Михаил Андреевич Суслов.

Леонид Федорович Ильичёв, к его чести, предпочитал играть роль доброго барина. Как следует из выступления начальника Управления театров Министерства культуры СССР Павла Андреевича Тарасова на заседании парткома министерства 2 июня 1964 года, на недавнем заседании Идеологической комиссии при ЦК КПСС Леонид Федорович пролил бальзам на израненную Екатериной Алексеевной Фурцевой (о чем речь впереди) душу Павла Андреевича, отметив некоторые успехи в создании пьес на современные темы: «Правда и кривда», «Семья Журбиных», «Совесть», «Иду на грозу», «Материнское поле» и других. Как водится, сделал и критические замечания, но минимальные: под раздачу попала пьеса «Сын генерала», шедшая в ряде театров Украинской ССР. Начальник Управления музыкальных учреждений Завен Вартанян, присоединившийся к мнению «т. Тарасова в оценке работы комиссии»[391], констатировал, что была создана «дружеская обстановка, из которой выяснились все вопросы»[392].

— Меня даже несколько ошеломила положительная часть справки, — признался Завен Гевондович.

При всем ритуальном подчеркивании «руководящей и направляющей» роли КПСС Леонид Ильичев обладал, во-первых, хорошим вкусом, а во-вторых, тонким чувством юмора, как и Василий Шауро. И отнюдь не был талмудистом.

Этого не скажешь о другом секретаре ЦК КПСС, в руках которого концентрировалось все больше и больше власти. По свидетельству заместителя главного редактора репертуарно-редакционной коллегии Управления театров Министерства культуры СССР (1964–1971) Алексея Симукова, Фурцева прекрасно ощущала на себе пристальный, «убивающий всё живое взгляд» Михаила Андреевича Суслова, руководившего всей нашей идеологией. И, по убеждению Алексея Дмитриевича, фактически руководившего всей Страной Советов.

Властная пирамида замыкалась на первом (с 1966 года генеральном) секретаре ЦК КПСС — во времена фурцевского Минкульта, соответственно, на Никите Сергеевиче Хрущеве и Леониде Ильиче Брежневе[393].

Из своих высоких цековских кураторов Екатерина Алексеевна предпочитала иметь дело с далеко не оцененным «благодарными потомками» Петром Ниловичем Демичевым.

Композитор Эдвард Мирзоян рассказал Нами Микоян об обстоятельствах своей поездки на заграничные гастроли в 1970 году. Эдвард Михайлович должен был сопровождать армянского композитора и дирижера Огана Хачатуровича Дуряна, приехавшего в 1957 году после длительных уговоров на родину из Парижа уже всемирно известным музыкантом. В свое время Дурян не вернулся из заграничной командировки и 11 лет находился за границей, теперь «выбил» гарантию, что ему разрешат свободный выезд из Страны Советов в мировые турне.

И вот — договор о парижских гастролях. Вначале на них должен был дать «добро» ЦК Компартии Армении, затем решение нацкомпартии по традиции утверждалось в столице СССР. В Москве из Армении, как оказалось, ничего не получили. Поездка в Париж находилась под угрозой срыва. Столичная выездная комиссия в поездке отказала — вопреки договоренностям. В предпоследний день Мирзоян бросился к Фурцевой. Екатерина Алексеевна была возмущена бюрократической проволочкой, чреватой международным скандалом. Она позвонила в ЦК КПСС Демичеву, но не смогла застать Петра Ниловича ни на службе, ни дома. В 20 часов он наконец подошел к телефону на даче. Фурцева ввела его в курс дела. Вдобавок заместитель министра культуры по международным связям Владимир Попов посоветовал позвонить Михаилу Андреевичу Суслову. Екатерина Алексеевна сперва сняла трубку, но затем положила ее на место:

— Нет, он не сделает.

Разобравшись в ситуации, Демичев принял соломоново решение:

— Выездная комиссия приняла решение. Мирзоян может улететь, а Дурян — нет.

— Вылететь должны обязательно оба! — потребовала Фурцева.

Неизвестно, пригрозила ли Екатерина Алексеевна Петру Ниловичу гневом мировой общественности и ссорой руководства КПСС с творческой интеллигенцией, но вечером следующего дня оба музыканта получили паспорта, а утром, в день выступления, вылетели в Париж. Успех был грандиозный, и через несколько дней триумфаторы дисциплинированно вернулись в Советский Союз[394].

Фурцева была совершенно права: Суслов, в отличие от Демичева, положительное решение по данному скользкому вопросу не принял бы ни в жизнь.

Случались и конфликтные ситуации, но опять-таки Петра Ниловича Екатерина Алексеевна могла уломать. Когда весной 1974 года Демичев выступил против постановки «Игрока» Сергея Сергеевича Прокофьева в Большом театре СССР, Фурцева добилась того, что спектакль состоялся[395].

Вопреки мнению мемуаристов, Демичев никогда бы не позволил Фурцевой себя запугать. Петр Нилович вообще мало кого и чего боялся. Однако Демичева можно было убедить. И махровым ортодоксом, в отличие от Суслова, который руководствовался исключительно решениями ЦК и атавизмом «классового чутья» и «революционной целесообразности», Демичев не был.

Механизм «согласования» действий Фурцевой с руководством на Старой площади был достаточно сложным. Екатерина Алексеевна направляла в ЦК КПСС записки, которые поступали в Отдел культуры ЦК. Там записки рассматривали и направляли секретарям ЦК с приложением мнения Отдела за подписью его начальника или зама. Секретарь или секретари ЦК, если в связи с особой важностью вопрос сразу же не согласовывался с Михаилом Сусловым, рассматривал(и) записки, накладывал(и) на них резолюции, о которых сообщалось начальнику Отдела культуры ЦК с последующей отправкой на исполнение в Министерство культуры СССР[396].

Собственно, решение наиболее ответственных вопросов шло в треугольнике: министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева (первый заместитель министра Александр Николаевич Кузнецов) — начальник (заместитель начальника) Отдела культуры ЦК КПСС — секретарь (секретари) ЦК. В редких случаях, как правило, когда решались проблемы финансирования отрасли, Фурцева обращалась напрямую к первому (Генеральному) секретарю ЦК.

Следует особо отметить реакцию Михаила Суслова на записку в ЦК КПСС Семичастного от 6 июня 1962 года о подготовке гастролей балета Большого театра в США. Председатель КГБ составил ее на основе «данных», поступивших от «членов коллектива» театр [397]. Податели выражали беспокойство (то есть, говоря прямо, они кляузничали в Комитет госбезопасности на Екатерину Алексеевну и ее команду) по поводу намерения Минкульта привлечь к участию в гастролях художественного руководителя балета Леонида Михайловича Лавровского, характеризуя его как необъективного консерватора, занятого главным образом саморекламой и зажимавшего других талантливых хореографов. (Действительно, Лавровский активно балетмейстеров критиковал, а «зажимал» Асафа Михайловича Мессерера — еще одного из реформаторов мужского танца в балете. Так, в 1963 году Лавровский не пустит в Лондон «Класс-концерт» Мессерера, который на гастролях шел первым номером, — под тем «благовидным» предлогом, что музыка-де плоховата[398].) При этом некие «авторитетные работники театра»[399] продвигали в руководители гастрольной труппы Галину Сергеевну Уланову, которая пользовалась в коллективе заслуженным авторитетом не только как балерина, но и как хороший организатор.

Получив это послание, Михаил Суслов дипломатично предложил 7 июня начальнику Отдела культуры Дмитрию Поликарпову «посоветоваться с Министерством (заглавная буква Суслова. — С. В.)»[400]. В данном случае Михаил Андреевич явил себя продолжателем традиции, заложенной Владимиром Ильичом Лениным, — направлять документы с жалобами на ведомства руководящим кадрам этих самых ведомств «на отзыв». В любом случае резолюция Суслова хорошо иллюстрирует механизм взаимодействия ЦК, КГБ и Минкульта. Впрочем, ряд вопросов культуры и искусства, решение которых могло иметь большой международный резонанс (к примеру, о посещении и гастролях в СССР Игоря Федоровича Стравинского в 1962 году), наряду с Отделом культуры ЦК КПСС, направлялся на «экспертное» заключение и в Международный отдел ЦК КПСС[401].

^{Распоряжение Совета Министров СССР об оплате труда Г. С. Улановой. 21 марта 1960 г. [РГАЛИ]}

Обратим внимание на тот факт, что, когда в 1962–1963 годах проводилась серьезная реорганизация руководства идеологической работой и культурой, Минкульт СССР вполне могли и упразднить, что стало бы окончательным крахом Фурцевой. Однако, вопреки ожиданиям отдельных «товарищей» по Президиуму ЦК, жаждавших крови Екатерины Алексеевны, на заседании Президиума, впервые более чем за год состоявшемся в ее присутствии, 25 апреля 1963 года, Никита Сергеевич четко заявил:

— Министерство культуры сохранить!

И более того:

— Комитет по культурным связям передать в Министерство культуры[402].

Последнее предложение, правда, не поддержали товарищи по Президиуму, и Хрущев отступил.

Второй раз под Фурцевой закачалось кресло осенью 1964 года. 17 сентября, получив жалобу на Екатерину Алексеевну, Хрущев ее поддержал, высказавшись о Фурцевой недвусмысленно:

— Неровная. Никогда нельзя быть [в ней] уверенным.

И жестоко добавил:

— Наметить для выдвижения женщин помоложе[403].

^{Е. А. Фурцева приветствует И. Ф. Стравинского в столице СССР. 1962 г. [РГАКФД]}

* * *

Вопрос о Екатерине Алексеевне, как говорили в советскую эпоху, был снят самой жизнью. Октябрьский 1964 года пленум ЦК КПСС, как известно, наметил выдвижение не женщин, а мужчин. Никита Хрущев слетел с поста первого секретаря ЦК, и его место занял Леонид Брежнев. На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 8 декабря 1964 года Фурцева подчеркнула, что отправка Хрущева в отставку стала возможной благодаря ХХ съезду КПСС.

— В деятельности Никиты Сергеевича Хрущева было два периода, — констатировала Фурцева. — Первый период, который отмечается как прогрессивный, и второй период, когда руководство партии и правительства было сосредоточено в одних руках. Был нарушен принцип коллективности руководства, когда [Хрущев] перестал считаться с мнением членов Президиума ЦК и кандидатов в члены Президиума. Он стал единолично проводить свою линию, свои предложения — это не могло не вызвать ошибок и серьезных последствий[404].

Надо сказать, что именно с хрущевской эпохи в сленге партаппаратчиков появилось чудесное выражение: «Это может поссорить нас с интеллигенцией». С одной стороны, данным лозунгом можно было воспользоваться для защиты очередной крамолы в литературе и на сцене. С другой — как говорится в Писании, «И судите о них по делам их». Главный режиссер «Современника» Олег Ефремов приехал с одного кремлевского совещания потрясенный. Он увидел спектакль, лично данный царем Никитой Сергеевичем. Окруженный «ильичевыми», он выискивал в зале очередную молодую жертву, которую вначале запугивал до смерти, а когда жаждавшие крови товарищи уже готовились разорвать объект высочайшего внимания, вдруг протягивал руку «помощи» со словами: «Но если ты готов под общее знамя, то вот тебе моя рука!» Жертва в восторге хватала протянутую руку под очередные бурные аплодисменты участников этого действа[405].

Леонид Брежнев подобные спектакли не устраивал, однако положение в целом изменилось не особо сильно. Когда драматург Владимир Поляков пожаловался генсеку на нелепые придирки к руководимому им Театру миниатюр, Брежнев, хорошо к нему относившийся, ответил:

— Володя, логхики (именно так в «транскрипции» Брежнева. — С. В.) не ищи[406].

Царя Никиту свергли, а дело Сусловых жило и побеждало.

По справедливому замечанию сына Никиты Хрущева Сергея, должность министра культуры была в Совмине самой неблагодарной: занимавшее ее лицо никогда и никому не могло угодить, поскольку любой самый бездарный писатель, режиссер, актер считал себя если не гением, то уж по крайней мере на две головы выше своих коллег, а интеллект начальства мерил в зависимости от его согласия со своим, «единственно правильным», мнением[407].

Михаил Козаков столь же справедливо заметил, что в нашей стране трудное дело — ведать искусством и его жрецами. Посочувствуешь, поскольку в России на этом и Анатолий Васильевич Луначарский ногу сломит.

— А каково женщине на этом посту? Да еще хорошенькой женщине, ладно скроенной, блондинке в черном пиджачке в талию, с голубыми глазками и вздернутым носиком? Душечка! — писал Козаков[408].

И все же работа в Президиуме и Секретариате ЦК наложила неизгладимый отпечаток на порядок, заведенный Фурцевой в Министерстве культуры. Характерный эпизод из воспоминаний Плисецкой: когда Майя Михайловна без уведомления явилась в приемную Фурцевой, секретарь «Любовь Пантелеймоновна (Любовь Потелефоновна, как ее прозвали посетители) [Миргородская[409]] поморщилась:

— Что же вы, Майя Михайловна, без звонка»[410].

Приведенный фрагмент воспоминаний Майи Плисецкой сразу же вызывает в памяти цитату из полумемуариста-полуисследователя партийной номенклатуры Михаила Восленского: «Вы идете по чистому, словно вылизанному коридору здания ЦК КПСС. Новый, светлый паркет, светло-розовая солидная дорожка — такие только в ЦК и в Кремле. Маленькие тонконогие столики с сифонами газированной воды. На светлом дереве дверей — стандартные таблички под стеклом: напечатанные крупным шрифтом в типографии ЦК фамилии с инициалами, без указания должностей. Для членов Политбюро и для младшего референта таблички одинаковые — „внутрипартийная демократия“. Вы входите в кабинет. Письменный стол, слева от него — квадратный столик для телефонов, неподалеку — сейф; застекленные книжные полки; диван. […] У секретаря ЦК — большая приемная, где царит номенклатурный чин под названием „секретарь секретаря ЦК“»[411]. Данная традиция была заложена еще в 1917 году техническим секретарем Центрального комитета большевиков Клавдией Тимофеевной Новгородцевой — женой руководителя Секретариата ЦК Якова Михайловича Свердлова. В приемной Фурцевой царила Любовь Пантелеймоновна [Миргородская], непосредственно решавшая, кто достоин высочайшего приема, а кому в нем отказать. Не зря Григорий Зиновьев признал в 1923 году, что Ильич был тысячу раз прав: Секретариат ЦК решает всё!

Екатерина III принесла в Министерство культуры СССР «дух» Старой площади — Секретариата ЦК КПСС — со своими кадрами, порядком работы и традициями. Вместе с Фурцевой в Минкульт пришли ее секретари и помощницы из Секретариата ЦК. Важно понимать, что, в отличие от секретарей и помощников любого «рядового» министра СССР, «секретари секретарей» ЦК были ответственными партийными работниками, а отнюдь не вспомогательным аппаратом.

Отсюда и «Потелефоновна». Еще Владимир Ильич Ленин добивался, чтобы аппаратные работники ограждали руководящих деятелей «партии и правительства» от «вермишели», как тогда называли второстепенные и третьестепенные вопросы. Как правило, чисто рабочими отношения секретарей и членов ЦК с их сотрудниками не были. У Климента Ворошилова, в которого некогда, если верить Эдварду Радзинскому, была платонически влюблена Екатерина Алексеевна, за всю его многолетнюю партийную, государственную и военную карьеру сменилось всего-то четыре секретаря, последний из которых — Василий Акшинский, будучи «приставлен» к нему аппаратом ЦК, остался с Климентом Ефремовичем и на закате его жизненного пути, когда старый большевик, состоя в Президиуме Верховного Совета СССР, занимался исключительно диктовками первого тома (второй он, к несчастью или же к счастью для смертельно уставшего от работы с Ворошиловым Василия Семеновича, продиктовать так и не успел) своих бессмертных воспоминаний[412].

^{Екатерина Алексеевна Фурцева. Дружеский шарж И. И. Игина. 1960-е гг. [РГАЛИ]}

Традиция «уходить» партаппаратчиков со Старой площади вместе с их шефами из Секретариата ЦК сложилась еще в далекие двадцатые годы. Однако если своим новым положением (фактически понижением с соответствующим сужением влияния и набора материальных благ) «секретари секретарей», как правило, тяготились, отзываясь о своих патронах весьма нелестно, то случай с нашей главной героиней — редкое исключение из правила.

У Фурцевой, не только политика, но и эффектной женщины, личные отношения с помощницами и секретаршами носили, естественно, значительно более яркий характер (вообще, по наблюдениям Людмилы Селянской, работавшей в Управлении театров Министерства культуры СССР, с мелкими исполнителями, и особенно с женщинами, Екатерина Алексеевна старалась вести себя корректно[413]). Одна из сотрудниц Фурцевой, упомянутая ранее Татьяна Николаевна Саватеева, много рассказывала впоследствии о Екатерине Алексеевне — и только хорошее. Она даже дочку назвала в честь Фурцевой Катей. Та позже рассказывала, что, когда на телевидении снимали программу «Старая квартира», Людмила Зыкина, выступавшая с воспоминаниями о Фурцевой, заметив в зале Татьяну Николаевну, сказала: «Здесь сидит женщина, исключительно преданная Екатерине Алексеевне, которая делала для нее чуть ли не больше, чем вся семья». Подошла к ней и обняла.

Перед уходом с работы Екатерина Алексеевна могла вспылить и много неприятного наговорить своим сотрудницам, однако, даже не доехав до дома, возвращалась с каким-нибудь «милым сувениром» и извинениями.

Личную преданность Татьяны Саватеевой ценил и Николай Павлович Фирюбин: после похорон супруги он передал Татьяне Николаевне особый пропуск на могилу Фурцевой.

Верная помощница женской интуицией чувствовала любое состояние Екатерины Алексеевны, умела предупреждать ее огорчения, заботилась о здоровье, в конце рабочего дня — о цветах в кабинете и прочих деталях, причем делала это незаметно, ненавязчиво. Вместе с начальницей она составляла план на следующий день, никогда не преступая границ своего положения. Фурцева всегда могла на нее положиться, зная, что рабочее расписание будет четким и ничто не забудется[414].

* * *

Интересный «штришок к портрету» аппаратчиц Екатерины Алексеевны, еще во времена их работы на Старой площади, содержится в воспоминаниях Владимира Этуша. После премьеры спектакля Государственного театра имени Евг. Вахтангова «Два веронца» (тогда Фурцева была еще секретарем ЦК КПСС и первым секретарем МГК КПСС), несмотря на зрительский и внутритеатральный успех, пресса оценила спектакль весьма негативно. Критики были вне себя от возмущения: вахтанговцы посмели замахнуться на Шекспира! Переписали его текст, да еще и дополнив интермедиями современного писателя. И это во времена, когда массовая культура находилась под запретом, комиксов в Советском Союзе не было никаких, кроме приключений пса Пифа из французской коммунистической газеты «Юманите», реклама была отнюдь не назойливой (и разве что митинговой). Спектакль находился на грани запрещения, вопреки неистовству публики. Однако Театру Вахтангова повезло. В числе тех, кто без оглядки рукоплескал театральному действу, оказалась, как написал сам Этуш, «незабвенная Екатерина Алексеевна Фурцева»[415]. Владимиру Абрамовичу сообщили, что к исполнителю роли Лаунса «хозяйка столицы» проявила особый интерес. Этуш решил этим воспользоваться. Они с молодой женой в это время жили в ужасающих условиях. Владимир Абрамович позвонил Екатерине Алексеевне. Секретарь спросила, по какому вопросу. Этуш ответил, что он бы предпочел сообщить о цели своего звонка лично. Получив отказ, Владимир Абрамович не сдался. Он был фронтовиком и привык удерживать безнадежные позиции. Через несколько телефонных бесед секретарь, которой нельзя было отказать в чувстве юмора, заявила:

— Поскольку вы не называете причину, по которой хотите повидать Екатерину Алексеевну, то я вас с ней сейчас же соединю.

Этуш не относился к любителям телефонного общения, а тут ему предстоял разговор с Самой!

«Заикающимся голосом я изложил Фурцевой свою проблему, сказал, что вот, мол, жена не может рожать, потому что жить, собственно, негде… — вспоминал впоследствии Этуш. — В результате мы получили в гостинице „Украина“ 16-метровую комнату с большой кухней и прожили там много счастливых лет»[416].

Надо полагать, что своим чувством юмора Татьяна Николаевна и Любовь Пантелеймоновна поспособствовали семейному процветанию не одного Владимира Абрамовича Этуша.

Опыт, накопленный в Секретариате ЦК КПСС Фурцевой и ее сотрудницами, был в полном объеме использован в Министерстве культуры СССР. Однако работа в советском аппарате управления принципиально отличалась от работы в органах партийного руководства. Теперь Екатерине Алексеевне нужно было руководить Министерством культуры СССР, своими заместителями, членами коллегии и аппаратом. А это оказалось совсем не просто…

^{Композитор М. Гаджиев, Е. А. Фурцева и другие во время антракта на премьере спектакля «Не прячь улыбку» («Кавказская племянница»). 1969 г. [ЦГА Москвы]}

За издание 75-тысячным тиражем «труда монархиста Витте»[422] (выражение Ивана Цветкова) ЦК КПСС своим постановлением о работе Соцэкгиза, в частности, снял с должности директора издательства Досифея Ивановича Надточеева. Последний оказался без вины виноватым: в то время все носились с идеей хозрасчета, поэтому ему дали карт-бланш с одним-единственным ограничением — не публиковать то, что вызовет возражения цензурных органов. Директору издательства в ночном кошмаре не могло присниться, что вообще-то он погорит на переиздании «монархиста Витте».

В докладе «О работе партийного бюро за период с ноября 1960 года по июнь 1961 года» секретарь партбюро Главиздата Андрей Филиппович Сопталёв, член ВКП(б) с 1943 года, до прихода в министерство заведующий Отделом пропаганды Москворецкого райкома столицы, член бюро райкома[423], прямо заявил на партсобрании Главиздата: в своем постановлении о пропаганде ЦК КПСС указал на необходимость создания совместных трудов историков, экономистов и философов по наиболее актуальным вопросам коммунистического строительства, однако в планах 1961 и 1962 годов комплексные исследования по указанным вопросам «почти» не предусматривались. Добавим: этого никогда бы не произошло, если бы вопросами Главиздата по-настоящему занималась Екатерина Алексеевна Фурцева. Но ее издательские дела совершенно не интересовали. В тех редких случаях, когда Главиздат чувствовал «руку» руководства Минкульта, это была рука заместителя министра Ивана Ивановича Цветкова[424], что совсем не одно и то же.

Вопрос о судьбе Главиздата обсуждался в ЦК КПСС с 1961 года. Иван Цветков на заседании парткома Министерства культуры СССР 14 сентября докладывал:

— Очевидно, в будущем времени функции Главиздата и его задачи будут расширены. В Центральном комитете подрабатывается проект о расширении функций Главиздата. Это нужно сделать для того, чтобы упорядочить книгоиздательское дело в стране и улучшить это дело[425].

После Июньского 1963 года пленума, посвященного идеологическим вопросам, в Министерстве культуры СССР прошла серьезная реорганизация. На базе отделов были организованы Управление театров (начальники: П. А. Тарасов, а после его смерти в конце 1969 года, с 1970 года, — Г. А. Иванов), Управление музыкальных учреждений (начальник — З. Г. Вартанян), Управление ИЗО и охраны памяников (начальник — Г. А. Тимошин), Управление внешних сношений (начальник — Н. С. Калинин), Управление культурно-просветительных учреждений (начальник — М. А. Соловьев), Главная библиотечная инспекция (начальник — В. В. Серов)[426]. Состоялось и перераспределение обязанностей в руководстве министерством.

— У нас произошло распределение таким образом, что т. Кузнецов как первый заместитель будет руководить Управлением музыкальных учреждений, Управлением изобразительных искусств и Госцирком, — доложила Фурцева на отчетно-выборном собрании Министерства культуры СССР 14 ноября 1963 года. — Тов. Владыкин, поскольку в связи с организацией Комитета по печати основная часть его работы отходит, будет руководить Управлением театров, Управлением кадров и учебных заведений. Тов. Цветков будет продолжать заниматься теми вопросами, которыми он занимается, — экономическими, и, кроме того, будет руководить Управлением культпросветучреждений и Главной библиотечной инспекцией. В среднем на каждого заместителя приходится по два главных управления. Я не назвала Управление внешних сношений и наши общие отделы, которые непосредственно подчинены министру[427].

Очередное перераспределение обязанностей между замами состоялось аккурат после выхода на пенсию Александра Николаевича Кузнецова в 1967 году. Григорий Иванович Владыкин продолжил курировать Управление театров, Василий Феодосьевич Кухарский сосредоточился на деятельности Управления музыкальных учреждений, а Владимир Иванович Попов — на Управлении внешних сношений. Всем троим поручалось «глубже вникать в работу курируемых ими творческих управлений, гораздо чаще общаться с их коллективами, помочь им лучше и продуктивнее организовать свою работу»[428]. В связи с новым распределением обязанностей замов Иван Иванович Цветков сосредоточился на проблемах хозяйственно-экономической и производственно-технической деятельности[429].

^{Театрализованное приветствие во время торжественного заседания, посвящённого 50-летию cоветского цирка. В президиуме: Е. А. Фурцева, главный режиссёр Московского цирка М. С. Местечкин и другие. 1969 г. [РГАКФД]}

* * *

Аппаратные перестановки и хитросплетения, по всей видимости, не особенно занимали Фурцеву. Привыкнув к роли политического деятеля, она предпочитала давать «общие установки» или же решать «резонансные» дела. Управленческая рутина ее тяготила. Так, на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР 17 июля 1963 года Екатерина Фурцева в очередной раз обратилась к коммунистам своего ведомства с «духоподъемным» призывом:

— Я бы очень хотела высказать пожелание партийной организации, профсоюзной организации относительно проявления инициативы в работе. Вы знаете, что формально можно приходить на работу, сидеть и работать, а отдачи нужной нет. Весь дух, всё творческое содержание нашего министерства без этого не может быть. Если будет формальное отношение, [мы] никогда не будем иметь нужных результатов. Я с большой просьбой обращаюсь к каждому здесь присутствующему: как можно больше проявляйте инициативы, давайте предложения, лучше ошибетесь, чем спокойно ожидать, когда какой-то начальник что-нибудь придумает. Каким бы руководитель отдела, сектора министерства ни был способным человеком, никогда один человек не может сделать [дело] за весь коллектив. Поэтому если будут предложения, будет инициатива, будут желания всё время искать новые источники, можно без преувеличения сказать, что мы справимся с очень сложным и трудным делом[430].

Такое можно было услышать от каждого второго советского руководителя. Справедливости ради отметим, что Фурцева не занималась здесь демагогией. Формализм действительно был ей чужд, а оживить работу министерства она намеревалась налаживанием диалога с интеллигенцией:

— К творческим работникам должны быть подход, внимание, хорошее отношение, [надо] уметь с ними разговаривать, — наставляла товарищей Екатерина Алексеевна. — Ведь когда у творческого работника хорошо на душе, он сделает всё: он создаст хорошее музыкальное произведение, поставит хороший спектакль. Поэтому — располагать людей, работать с художниками на здоровой основе, приближать их к себе, бороться за людей. Я, наверное, докладов 20 сделала, и мне задавали вопрос: «Почему Евтушенко из партии не исключили?» — Исключить из любой организации труда большого не стоит. Но приблизить человека, чтобы он был до конца советский, партийный, — это сложнее. Наша задача состоит в том, чтобы бороться за людей, чтобы они стояли на правильных позициях, которые перед ними поставлены. А для этого требуется инициатива, инициатива и еще раз инициатива.

В заключение она еще раз подчеркнула, что «надо спокойно строить отношения — добрые, принципиальные отношения с интеллигенцией, чтобы в министерство люди приходили, чтобы нуждались в министерстве, нуждались в советах»[431].

Видимо, далеко не все работники Минкульта разделяли установки Фурцевой: считать себя вершителями судеб творческой интеллигенции было привычнее и приятнее. Однако за годы работы в министерстве Екатерина Алексеевна не уволила ни одного человека[432]. Это при том, что еще до ее «воцарения», 27 января 1960 года, заместитель министра культуры СССР — будущий первый зам Фурцевой — Александр Николаевич Кузнецов констатировал на заседании парткома министерства: «Мы представляем [собой] инструмент в руках аппарата ЦК. Мы не обычный министерский аппарат. Надо прямо сказать, что если кто не будет заниматься и [будет] отставать в идейном уровне, придется пересматривать состав работников»[433].

Поскольку в структуре центрального аппарата Министерства культуры СССР уже не предусматривались главные управления и оставались только управления, 19 октября 1963 года Совет Министров СССР принял постановление, в соответствии с которым большинство из 215 подведомственных предприятий, учреждений и организаций подчинялось министерству непосредственно. Для руководства однородными предприятиями в системе министерства насчитывалось всего три хозрасчетных объединения: «Союзцирк», «Мелодия», «Союзтеатрпром». С одной стороны, это было благом, поскольку во властной иерархии не было лишних «этажей», а с другой стороны, заставляло Екатерину Алексеевну и ее заместителей руководить одновременно столь большим количеством подведомственных предприятий, что, разумеется, приходилось «выстраивать приоритеты». Как водится, министр находилась в постоянном напряжении, поскольку она была вынуждена лично вникать в огромный массив документации. Это без учета необходимости выезда на места для просмотра театральных «продуктов» и «полуфабрикатов»[434].

Выступая 14 ноября 1963 года на отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР, Фурцева констатировала необходимость серьезного улучшения организации работы в отделах:

— Я не хочу вас упрекнуть, ни одного человека я не могу упрекнуть, что он недобросовестно или плохо работает, у меня нет таких данных, но работа у нас такова, что текущие вопросы могут так давить, что главное упускается. Меня, даже министра, иногда так захлестнет текущая работа, что пройдет день, две недели, я анализирую, что за это время я сделала, и выходит, что ничего не сделала.

Признание, надо заметить, выглядело весьма рискованным и вряд ли мобилизующим подчиненных. Чтобы не сказать — саморазоблачительным.

— Поэтому, — продолжала Фурцева, — нужно обратить внимание на организацию работы, не упускать из поля зрения главного, для чего мы существуем, а мы существуем для того, чтобы направлять работу учреждений культуры, не упускать то, что нужно в идейном смысле[435].

^{Выступление Е. А. Фурцевой на открытии Всесоюзной художественной выставки «50 лет ВЛКСМ» в Центральном выставочном зале. 1968 г. [ЦГА Москвы]}

Похоже, что за ширмой идеологии можно было спрятать любые нерешенные задачи. Однако, «раскрывая душу» и признавая собственные недоработки, Екатерина Алексеевна не только следовала партийной установке на развитие самокритики, но и пыталась оздоровить климат в коллективе: «Обстановка у нас в министерстве очень хорошая, здоровая, люди присмотрелись друг к другу. В основном работают длительное время, [а] значит, друг друга знают. Но нашлись товарищи, которые друг на друга анонимки пишут. Это — нездоровое явление… Если против кого-то имеешь что-то — приди к министру, если ему доверяешь, или к заместителю, к секретарю парткома. Не может быть, чтобы в организации, где работают 500 человек, не было прийти к кому и сказать! Зачем писать анонимки?»[436] Создать атмосферу доверия — мечта любого вменяемого руководителя. Однако, как правило, осуществляется она только там, где четко поставлена работа: грамотно формулируются задачи, назначаются ответственные и контролируется результат. Нельзя сказать, что Екатерина Алексеевна сумела это в Минкульте реализовать.

^{Выступление Е. А. Фурцевой на открытии праздника искусств народов СССР в Кремлевском дворце съездов. 1970 г. [ЦГА Москвы]}

Фурцева, в силу своего характера, руководству структурами предпочитала управление проектами. Она добилась того, что 29 марта 1967 года в Минкульте СССР был образован Комитет художественных фестивалей под ее председательством. Заместителями стали замминистра по зарубежным связям Владимир Иванович Попов, замминистра Иван Иванович Цветков и советник при министре культуры СССР Василий Иванович Пахомов. При министерстве уже действовала Дирекция художественных фестивалей, однако именно в это время фестивали становились масштабными, значительными событиями, требовавшими внимания Самой. В тот же день Екатерина Алексеевна подписала приказ министра культуры СССР об итогах проведения фестивалей искусств за 1966 год. Фурцева обобщила опыт работы трех фестивалей искусств: «Московские звезды» (столица СССР, с 5 по 13 мая), «Белые ночи» (Ленинград, с 21 по 29 июня) и «Русская зима» (Москва, с 25 декабря 1966 по 5 января 1967 года). Участниками фестивалей были театры оперы и балета, музыкальные коллективы и виднейшие мастера искусств — дирижеры, вокалисты, инструменталисты, артисты цирка и эстрады. Впервые на фестивалях проводились массовые театрализованные представления: в Москве 8 и 9 мая на стадионе «Динамо» и в Ленинграде 26 июня в Петродворце.

Фестивали, по данным министра, вызвали большой интерес у советских и зарубежных зрителей, получили высокую оценку «общественности, прессы, радио и телевидения». Спектакли, концерты, эстрадные, цирковые и массово-театрализованные представления посетило около 600 тысяч зрителей, в том числе 50 тысяч иностранцев.

Однако в своем приказе Екатерина Алексеевна отметила и ряд недостатков: зачастую творческие коллективы не учитывали заявленную тематику фестивалей, а подведомственные Минкультуры организации (в частности, Госконцерт СССР и Росконцерт) — график проведения фестиваля при составлении планов творческих коллективов.

Отныне на «Московских звездах» и на «Русской зиме» должны были показывать искусство народов СССР, на «Белых ночах» — классический балет и народный танец. Включать в календарных план мероприятий три указанных фестиваля обязали ведущие творческие коллективы страны, включая Большой и Кировский театры[437]. Специально оговаривалось, что помимо театров, филармоний, цирков в фестивалях «должны участвовать все учреждения культуры городов Москвы и Ленинграда, создавая праздничную атмосферу…»[438].

С появлением новых структур вырос штат министерства[439], а с ним выросли и проблемы. На отчетно-выборном партсобрании министерства 20 января 1969 года заместитель Фурцевой Николай Иванович Мохов поведал о том, что 6 и 8 января группа народного контроля проверила производственную дисциплину сотрудников министерства и указала: 6 января опоздало на работу по зданию на Неглинной улице — 10 человек, по зданию на улице Куйбышева — 14 человек, а 8 января по каждому зданию опоздало по семь человек. При этом были сотрудники, в том числе и коммунисты, опоздавшие в оба дня проверки.

Ссылаясь на Фурцеву, докладчик напомнал не только о формальном соблюдении дисциплины и установленного порядка (это само собою разумелось), а о «полном рациональном использовании рабочего времени и соответствующей отдаче». Для этого он предлагал наладить «контроль со стороны руководства и общественных организаций за деятельностью каждого работника, не потому, что ему не доверяют, а с тем, чтобы помочь ему делать больше и делать лучше»[440].

Насколько удавалась такая помощь, можно судить по результатам деятельности Фурцевой на посту министра.

Статистика удручала. По состоянию на 1 ноября 1974 года по Управлению кадров из 17 поручений с нарушением сроков исполнялись пять, по Управлению музыкальных учреждений из 21 — десять, по Управлению театров из 11 — четыре. В Управлении изобразительных искусств и охраны памятников и вовсе не было выполнено 17 поручений. При этом некоторые невыполненные поручения были напрямую связаны «с важнейшими мероприятиями Центрального Комитета партии и Советского правительства»[488].

К концу 1974 года оставались неисполненными отдельные постановления коллегии, которые были приняты в 1973 году на основе решений высшего руководства КПСС. Наиболее вопиющим можно признать случай с постановлением ЦК КПСС «О литературно-художественной критике» от 29 апреля 1972 года. Коллегия Минкульта заслушала вопрос «О мероприятиях по выполнению» указанного постановления ЦК 19 октября 1973 года. В четвертом пункте решения было зафиксировано: «Заслушать в первом квартале 1974 года на заседании коллегии Министерства культуры СССР совместно с секретариатом Союза композиторов СССР отчет редколлегии журналов „Советская музыка“ и „Музыкальная жизнь“ об итогах работы за 1973 год и о перспективных планах на 1974 год». (Параллельно вопрос прорабатывал секретариат Союза композиторов.) В контрольной карточке секретарь коллегии зафиксировала процесс, не имевший в итоге результата: «10 июня 1974 года. Материалы готовит т. Шелонина; 18 июня, напоминание т. Шелониной, просила представить материалы т. Кухарскому В. Ф. 20 июня материалы переданы Василию Феодосьевичу. 12–13 июня 1974 года вопрос обсуждался на секретариате Союза композиторов с докладами тт. Корева и Данилевича. Даны рекомендации журналам. На V съезде композиторов работе журналов уделялось большое внимание. Материалы у Василия Феодосьевича — 27 августа 1974 года — Шелонина. 10 октября 1974 года — постановление Союза композиторов не вышло. Заключительная запись: „Вопрос на заседании коллегии не обсуждался“»[489].

Таким же образом было провалено поручение Совета Министров СССР от 29 апреля 1974 года разработать совместно с Минтрансом мероприятия по культурному обслуживанию строителей Байкало-Амурской магистрали. Коллегия Минкульта приняла решение о разработке сводного плана мероприятий 17 мая и дала соответствующие поручения, однако план так и не был представлен, притом что 7 августа ЦК КПСС принял «весьма важное постановление» об организационно-политических мероприятиях в связи со строительством БАМа. Только после вмешательства парткома министерства в ноябре дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Явно с подачи Демичева на парткоме констатировалась необходимость «решительного улучшения воспитательной работы с кадрами центрального аппарата министерства, повышения действенности партийного и административного контроля за соблюдением ими государственной дисциплины»[490].

Надо принять, что недостатки в организации работы Министерства культуры СССР и его коллегии во многом упирались в проблемы финансирования: на гигантскую отрасль выделялись смехотворные средства.

К примеру, на 1962 год ассигнования Минкульту СССР на приобретение оборудование и инвентаря для учреждений и организаций, состоящих на союзном бюджете, составили 7 тыс. рублей. Для сравнения: МИДу СССР на это же выделялось 1 млн 485 тыс. рублей, Министерству высшего и среднего специального образования СССР — 1 млн 31 тыс. рублей, Академии художеств СССР — 24 тыс. рублей. Хуже финансировались только Комитеты по Ленинским премиям, которым «перепадало» по тысяче рублей[491].

^{Н. С. Тихонов вручает Ленинскую премию М. М. Плисецкой. Аплодируют Т. Н. Хренников и Е. А. Фурцева. 1964 г. [ЦГА Москвы]}

Большому театру выделялось 3 млн 737 тыс. рублей, Малому театру — 240 тыс. рублей, МХАТу — 132 тыс. рублей, а на государственные музыкальные коллективы всего было отпущено 206 тыс. рублей. Определенные возможности создавались для премирования отличившихся: Минкульт СССР получал на эти цели 24 тыс. рублей[492] — сумму в абсолютном отношении ничтожную, однако в сравнении с другими ведомствами, и это было «неплохо».

Как на грех, в 1962 году союзный Совмин обязал министерства культуры СССР, союзных и автономных республик разработать и провести ряд мер, направленных на более экономное расходование и без того скудных государственных средств[493]. Во исполнение этого чудесного распоряжения о дальнейшем урезании собственных возможностей Екатерина Алексеевна 19 декабря 1962 года подписала приказ «О некоторых итогах работы по обеспечению более экономного расходования государственных средств на социально-культурные и другие мероприятия». Помимо общих директив, документ содержал и конкретные распоряжения, на какую именно сумму должно было урезать свои расходы конкретное учреждение культуры.

Чуть легче в плане финансов дышалось Фурцевой и ее команде при Брежневе. Но, как водится, далеко не сразу после завершения Октябрьского 1964 года пленума ЦК КПСС.

На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 8 декабря 1964 года секретарь парторганизации Планово-финансового управления и член группы партийно-государственного контроля министерства А. В. Антоненков прямо заявил:

— Если наш министр Екатерина Алексеевна поедет в Баку, то что она сможет сделать? Только просить о [выделении средств] совет министров республики, и всё[494].

Что характерно, никто опровергать данное заявление не стал, хотя на собрании присутствовало подавляющее большинство сотрудников министерства.

Однако при «дорогом Леониде Ильиче», в отличие от еще дороже обошедшегося нашей стране Никиты Сергеевича, на культуру все же начали выделять более-менее серьезные деньги.

По свидетельству заместителя министра культуры СССР Василия Кухарского, до тех пор, пока Леонида Брежнева не одолели «застойные явления» внутри себя, он оказывал в случае соответствующих «сигналов» поддержку в выбивании средств. Однажды Василий Феодосьевич только успел доложить Екатерине Алексеевне, что Большому театру урезали дотацию на 2 млн рублей, как министр стала набирать номер на вертушке.

— Здравствуйте, дорогой Леонид Ильич! Анекдоты происходят, — начала с места в карьер Фурцева, сразу же обрушившись на министра финансов СССР Василия Федоровича Гарбузова, — как только госбюджет дает трещину, этот рыжий (прилагательное из понятийного аппарата свергнутого Хрущева. — С. В.) начинает бесчинствовать вокруг культуры. Дотация и так мизерная, а он взял и снял два миллиона Большому театру. А чем это грозит, ты и сам знаешь[495].

«Дорогой Леонид Ильич», которому многочисленные «ходоки», «ходатаи» и другие «искатели правды» давно стали поперек горла, изрек:

— Ты же в курсе порядка, Екатерина Алексеевна. Почему сразу обратилась ко мне? Обратись сначала…

Брежнев не успел договорить. Министр культуры безапелляционно перебила генсека:

— Без тебя ничего не выйдет.

Леонид Ильич набрал по аппарату правительственной связи Гарбузова. «Рыжий» перезвонил Фурцевой через полчаса:

— Опять жаловалась [генеральному]?

— Ты меня знаешь, Василий Федорович, жаловалась и буду жаловаться.

(«Что я — не знаю, что ли, что вы меня все „этой бабой“ за глаза называете? — не иначе как подумала про себя Екатерина Алексеевна. — Вот и наслаждайтесь моим „бабьим“ характером!»)

— Знать-то я знаю, — начал Гарбузов, но не смог удержаться от фарисейского продолжения диалога: — Позвонила бы прямо мне, договорились бы. [Генеральному] можешь не писать, [он] разговаривал со мной лично. Вопрос решен[496].

По данным Нами Микоян, подобных «пыток словом», в которых Екатерина Алексеевна демонстрировала готовность идти на риск, «Брежнев от Фурцевой претерпел немало»[497].

Первого ноября 1965 года Екатерина Фурцева доложила товарищам на партсобрании министерства, что в учреждениях культуры и искусства трудилось свыше 500 тысяч человек[498]. А денег на эту полумиллионную «ораву» выделялось всего ничего. Проблемой оставались мизерные оклады рядовых артистов и вспомогательного персонала отечественных театров. Екатерина Алексеевна испытывала перманентное давление снизу. Творческие коллективы регулярно ставили вопрос о необходимости повышения ставок. Как водится, атаковали они не Минфин, а Минкульт. Фурцева как могла отбивалась, по-ленински пытаясь превратить «войну империалистическую в войну гражданскую». Она чуть что ссылалась на тысячные зарплаты ведущих артистов и баснословные гонорары, как мы бы сейчас их назвали, эстрадных звезд, пытаясь направить на них недовольство рядовых работников отрасли.

На одном из подобных совещаний министр заявила:

— Передо мной список заработков наших уважаемых мастеров. Ну посудите сами, товарищи, разве это не безобразие? Я, министр культуры СССР, получаю 700 рублей в месяц, а Александрович зарабатывает в два раза больше.

В это время встал Николай Петрович Смирнов-Сокольский, которого в тридцатые годы Хозяин отрекомендовал одному иностранному деятелю как своего шута, и прокомментировал услышанное:

— В том-то и дело, Екатерина Алексеевна, что вы — получаете, а Александрович — зарабатывает[499].

Надо признать, что эта шутка классика нашей эстрады была блестящей по форме, но отнюдь не безупречной по содержанию. Фурцева, как некогда Николай I, вкалывала с утра до ночи. Другое дело, что Екатерине Алексеевне можно было пожелать работать поменьше самой, но получше организовать работу вверенного ей министерства. Как учил своих заместителей и аппаратчиков Ленин.

Своим приказом Фурцева одобрила опыт работы Измайловского парка и распорядилась разослать копии полученной ею справки министерствам культуры союзных республик и методическим кабинетам культурно-просветительной работы. Им предписывалось разработать рекомендации по повышению роли культурно-просветительных учреждений в воспитании подрастающего поколения «на боевых традициях советского народа, в духе советского патриотизма и пролетарского интернационализма»[518].

Как член ЦК и министр культуры Фурцева, конечно же, чувствовала себя солдатом на переднем крае большой идеологической войны со странами «капиталистического лагеря». На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры 23 ноября 1970 года СССР Екатерина Алексеевна заявила: «Я думаю, что не переоценю (не сгущу краски. — С. В.), если скажу, что никогда еще не была столь острой атмосфера борьбы средствами культуры, которые сейчас имеют место. Достаточно вам сказать, что некоторые интимные вещи, которые имеют место между мужчиной и женщиной, стали совершенно доступными как пройденный этап в Америке, где сплошь и рядом наблюдаются секс, патология, порнография, в Дании, где была выставка, в скандинавских странах, где также правительством разрешено проводить такие выставки. Американцы создали чудовищный фильм (остается только гадать, какой именно продукт киноиндустрии США произвел столь сильное впечатление на нашего министра культуры. — С. В.). Никогда до такого состояния не доходило искусство и культура — секс, порнография, патология. Вы понимаете, до какой степени кризис буржуазной идеологии дошел! Чем угодно занимайтесь, как угодно — лишь бы только не вдавались в политику, не занимались социальными проблемами. И это всё вы имейте в виду, дорогие товарищи. Никаким щитом не преградишь. Всё проникает, всё идет, всё течет: литературу различную привозят и другие вещи. […] Молодежь знает об этом. Радио „Голос свободной Европы“, „Би-би-си“ подобные вещи передает и создает рекламу»[519].

Фурцева признала задачей Министерства культуры не только ограждение советской молодежи от всего этого, но и влияние на развитие «прогрессивной культуры» других стран, пропаганду «хорошего, настоящего искусства, оптимизма, народности в искусстве»[520].

Немалые надежды Екатерина Алексеевна связывала с конференцией министров культуры всех стран, незадолго до этого (1969) впервые созванной ЮНЕСКО в Венеции. Однако всемирное осуждение милитаристской пропаганды и «уродливых, абстрактных, патологических произведений»[521] было откровенной утопией, и едва ли это не осознавала сама Екатерина Алексеевна.

Правда, тут следует заметить, что, по свидетельству Людмилы Зыкиной, за рубежом о Фурцевой говорили и писали как об авторитетной и эрудированной личности. У нее была удивительная способность общаться с аудиторией, располагать к себе слушателей. Людмила Георгиевна писала о фуроре, который произвела ее речь на конференции министров культуры в Венеции в 1969 году, на открытии Выставки художественного творчества народов СССР в 1972 году в США. Зыкина собственными ушами слушала жаркий спор Фурцевой с театральными и музыкальными деятелями Франции об академических традициях оперного театра, о непреходящем значении западной и оперной русской классики, о развитии музыкальной культуры в странах Западной Европы[522].

Будучи министром культуры, Фурцева была одним из организаторов международных культурных событий, проходящих в СССР.

^{Встреча министров культуры европейских социалистических стран. Советская делегация во время заседания; в центре — Е. А. Фурцева. София. 1968 г. [РГАКФД]}

В 1972 году по предложению Советского Союза, одобренному ЮНЕСКО, впервые провели Международный год книги. Девиз его был «Книга для всех». Ставились вопросы: повышение роли книги в жизни человечества, расширение книгоиздательства во всех государствах, особенно развивающихся. Состоялись всемирные книжные ярмарки в Дели, Каире, Брюсселе, Варшаве и других городах. В это время в СССР разразился книжный бум. Книга из предмета интеллектуального стала предметом всеобщего вожделения: «Причем совершенно безразлично в каком варианте: от Гомера и Сервантеса до Анатолия Иванова и Александра Чаковского, от Пушкина до Юлиана Семенова. За ней стали гоняться, как за самым дефицитным товаром… Люди простаивали сутками в очередях за подписками, иногда прихватывая и ночи, часто без ожидаемого результата. При слове „подписка“ сердце каждого советского человека в те годы начинало отчаянно биться, а ноги сами собой несли его в ближайший книжный магазин. Книжному ажиотажу также способствовал серийный выпуск книг. Наиболее популярными у книголюбов были серии — ЖЗЛ, „Жизнь в искусстве“. Сходили также книги серии „КС“ (классики и современники) в мягком переплёте и серия „Пламенные революционеры“. Но вообще в тот незабвенный период хватали любую книгу в твердой обложке, часто и не подозревая, что за автор притаился там. Более того, появились бутафорские переплёты особо дефицитных книг. Недаром же популярна стала шутка: Гоголя от Гегеля книголюбы еще отличали, а вот Гегеля от Бебеля — едва ли. Появилось дьявольское изобретение — книжные талоны на макулатуру, к тому же пошла мода на мебельные стенки, которые надо было чем-то заполнять. Сформировался новый тип советского человека, которым так гордились коммунисты и который Солженицын метко назвал образованщиной. Приобретение книг, стояние в очередях за подписками — всё это в какой-то степени создавало видимость духовной жизни и немного отодвигало „вечные“ проблемы советского человека — добывание продуктов, одежды, квартирный вопрос. А власти то увеличивали, то снижали тиражи книг, вводя советского человека то в ажиотаж, то в апатию, зорко следили за самиздатом и тамиздатом, распределяли по макулатурным талонам вожделенную приключенческую литературу и надувались от гордости за самую читающую страну в мире»[523].

^{Председатель Национального оргкомитета СССР по проведению Международного года книги Е. А. Фурцева открывает торжественное собрание общественности столицы, посвященное Международному году книги. [ЦГА Москвы]}

Екатерина Алексеевна была председателем Национального оргкомитета СССР по проведению Международного года книги[524].

Невозможно обойти вниманием встречи Фурцевой с иностранными делегациями и деятелями культуры и искусства в СССР.

Кто только не перебывал в кабинете Екатерины Алексеевны, какие только коллективы не выступали в столице Советского Союза!

^{Артисты румынского театра «Джулешть» беседуют с Е. А. Фурцевой во время своих гастролей в Москве. 1973 г. [ЦГА Москвы]}

^{Е. А. Фурцева и государственный министр по делам культуры Франции Андрэ Мальро на приеме в Министерстве культуры СССР. 1968 г. [ЦГА Москвы]}

^{Во время приема Е. А. Фурцевой министра культуры, туризма и национальной ориентации Сирийской Арабской Республики С. Газзи. 1968 г. [ЦГА Москвы]}

Многочисленные фотокадры, а также кинохроника запечатлели пребывание в СССР делегации Революционного совета Бирманского Союза во главе с министром информации и культуры Бирмы полковником Со Мъинтом в СССР в 1963 году. Члены делегации посетили Москву, Ташкент, Киев, Ленинград, Кишинев, Сочи, осмотрели музеи и достопримечательности, промышленные и сельскохозяйственные предприятия городов. Члены делегации встретились с министром культуры Е. А. Фурцевой, руководителями Узбекистана, заместителем председателя Совета Министров СССР К. Н. Рудневым, А. А. Громыко, Р. Я. Малиновским, Н. С. Хрущевым[525].

Деятелям «партии и правительства» неоднократно приходилось принимать в нашей стране оригинального композитора Бенджамина Бриттена. Он побывал в СССР трижды: в 1963, 1964 и 1971 годах. Он проявлял большой интерес к русской культуре. Например, Бриттен писал: «Моя заветная мечта — создать такую оперную форму, которая была бы эквивалентна чеховским драмам»[526]. Во Второй и Третьей сюитах для виолончели соло Бриттен шлет сердечные приветы русской культуре. По мнению ценителей, музыка Бриттена остается английской до мозга костей, но тем симпатичнее на ней красуется русский узор. Композитор сознательно адресуется и к Шостаковичу, и к Чайковскому, чьи русские песни цитирует в Третьей сюите. Он приводит и молитву «Со святыми упокой», которую Петр Ильич использовал в своей 6-й симфонии. Особенно близко ему было творчество Дмитрия Шостаковича. Родившись в разных странах, но будучи современниками и почти ровесниками, эти композиторы, каждый по-своему, пережили бурные события ХХ века и выразили в музыке свои переживания. Они познакомились в сентябре 1960 года, и тогда же началась их переписка. А в 1963-м в ходе поездки Бриттена в СССР возникло личное общение, полное взаимного уважения и трогательной заботливости. Бриттен был увлечен музыкой Шостаковича — об этом свидетельствуют записи в его дневнике, письма, высказывания. […] В восторженном письме Шостаковичу (декабрь 1963 года) он пишет: «Сейчас нет композитора, который оказал бы на меня такое влияние, как Вы»[527]. На одной из официальных встреч Бенджамина Бриттена с Дмитрием Шостаковичем 1964 года фотография запечатлела двух композиторов вместе с героиней нашей книги.

^{Прием Е. А. Фурцевой президента Национального совета по туризму Мексики Мигеля Алемана. 1968 г.[ЦГА Москвы]}

В марте — апреле 1964 года в СССР прошли гастроли Королевского Шекспировского театра. Королевский Шекспировский театр был открыт в 1879 году. Его репертуар составляли пьесы Шекспира. Здесь же проходили Шекспировские фестивали. На прославленной сцене ставили спектакли такие режиссеры, как Питер Брук, Клиффорд Уильямс, Питер Холл, Джон Бартон. В СССР театр гастролировал в 1958–1959 годах при Н. А. Михайлове и в 1964 и 1967 годах при Е. А. Фурцевой[528].

На сцене Театра имени В. В. Маяковского выступил в роли короля Лира Пол Скофилд, уже знакомый москвичам по сыгранной им во время предыдущих гастролей роли Гамлета. Пол Скофилд вышел на этих гастролях и в Гамлете. Но тут, по мнению ценителей, Пол Скофилд уступил в плане актерского мастерства Евгению Самойлову. Впоследствии блистательный исполнитель Гамлета Эдуард Марцевич, смеясь, ответил на вопрос «После окончания [Щепкинского] училища Вы получаете приглашение в Малый театр, а уходите в театр Маяковского. Почему?»: «А я сошел с ума. В училище мне достался лотерейный билет на спектакль „Гамлет“, где главную роль играл Пол Скофилд. Тогда я впервые посмотрел эту трагедию и Скофилд просто за-ча-ро-вал меня своей игрой. Но, когда в этой роли я увидел Евгения Самойлова… Это было нечто — Мощь, Темперамент, Энергетика! Я заболел Гамлетом, я даже физически заболел — потерял сон, аппетит. Всё, кроме Гамлета, перестало меня интересовать. Я „слышал“ его, „видел“ его, „видел“ мир его глазами, хотя все очень по-русски: замок Эльсинор совсем не такой, как на самом деле; могилу отца Гамлета (деревья вокруг свежего холмика, на котором стоит деревянный крест). Я пытался душой, кожей понять, что чувствовал он, когда столкнулся со смертью отца, с изменой матери, с потерей всего, что любил. Самостоятельно на втором курсе я подготовил сцену из „Гамлета“, показав её сокурсникам и преподавателям. Увидев ЭТО, Николай Светловидов, народный артист СССР, сказал: „Ничего не понял, но здорово!“ (Марцевич смеялся. — С. В.). Моя страстная игра сокурсников не впечатлила. Однако я продолжал готовить роль Гамлета, никогда не расставаясь с карманным изданием трагедии. Мечтал после училища работать в Малом театре, сцена которого помнила Мочалова, Щепкина, Ермолову, Садовских, Остужева и где в то время играл Царёв. Но, вдруг в 1959 году, сразу после окончания „Щепки“ сам Николай Охлопков (главный режиссер Театра имени Маяковского) предложил мне сыграть Гамлета, заменив заболевшего Евгения Самойлова. Разве я мог отказаться?»[529]

Так или иначе, гастроли Королевского Шекспировского театра в Стране Советов стали крупным театральным событием. И естественно, принимала знаменитый коллектив Екатерина Фурцева.

^{Пол Скофилд вручает Б. Н. Ливанову корону Лира. На приеме у Е. А. Фурцевой по случаю пребывания в СССР Королевского Шекспировского театра. 1964 г. [ЦГА Москвы]}

Кинопленка запечатлела Дни болгарской культуры 1969 года в СССР. Собравшиеся на торжественное открытие в Кремле «тепло приветствовали болгарскую делегацию во главе с секретарем ЦК Болгарской компартии Георгием Боковым, посла Народной Республики Болгарии в СССР Стояна Гюрова. Министр культуры СССР Фурцева сердечно поздравила болгарских друзей и пожелала им новых побед в строительстве социализма. Выступивший с ответом т. Боков назвал Дни болгарской культуры в Советском Союзе еще одним волнующим проявлением нерушимой дружбы двух братских народов»[530].

Фурцева была чудесным человеком. Вникала во все перипетии нашей жизни. Никогда не забуду один случай. Галина Сергеевна Уланова поссорилась с главным балетмейстером Большого театра Леонидом Михайловичем Лавровским. Ее муж, главный художник Большого театра, прилюдно заявил Лавровскому:

— В старые времена я бы вас вызвал на дуэль.

Фурцева пришла их мирить.

— Я не уйду, — говорит, — пока не помиритесь…

Ее любовь к артистам чувствовалась даже в мелочах. Например, у всех солистов были кремлевские пропуска — подъезжали прямо к подъезду Кремлевского дворца. А сейчас не то что въехать, зайти на территорию — целая проблема»[541].

Явление министра культуры в Большом театре для улаживания конфликта не было чем-то из ряда вон выходящим. Будучи питомцем сталинской школы, в ряде случаев Фурцева явно перебирала и с «ручным управлением». Она лично подписала 16 июля 1964 года приказ «О гастролях театра Ла Скала в Москве», которым создавалась целая комиссия, обязанная в двухнедельный срок представить свои предложения о порядке распределения билетов[542].

Борис Поюровский вспоминал, как в дни гастролей прославленного миланского театра он попытался достать билеты, обратившись в дирекцию Большого театра СССР. Там ему рекомендовали прийти на прием к Екатерине Фурцевой. Пояснили:

— Вся бронь в ее распоряжении.

В приемной министра Борис Михайлович увидел народных артисток СССР Веру Петровну Марецкую, Софью Владимировну Гиацинтову и других звезд той эпохи. «Образовался какой-то стихийный клуб меломанов, составленный из живой истории советского искусства и литературы»[543], — шутил позднее Поюровский.

— Здравствуйте! — сказал Борис Михайлович, когда подошла его очередь.

— Вам, конечно, тоже для врача? — проницательно глядя ему в глаза, спросила Екатерина Алексеевна.

Поюровский от неожиданности лишился дара речи.

— Хотите на «Норму»? — уточнила Фурцева и, понимая, что ответа придется ждать долго, тут же протянула бронь.

От радости Борис Михайлович даже забыл произнести слово «спасибо», заторопившись к выходу. Но Екатерина Алексеевна его вернула:

— Стойте, стойте, а вы сами не хотите послушать итальянцев?

— Конечно, хочу, но не смею больше просить…

— Вы все какие-то странные люди. У меня такое впечатление, что гастроли Ла Скала устраивает Министерство здравоохранения[544].

Случай не единственный. Екатерина Алексеевна регулярно подписывала аналогичные приказы: № 24 от 25 января 1968 года «О ежедневном бронировании билетов для Управления делами ЦК КПСС»[545] и № 26 в тот же день — для Управления делами Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР[546].

Екатерина Алексеевна, следуя ленинским заветам, проявляла подчеркнутый «архитакт национальный». Однако речь не шла о сохранении национальной культуры в неприкосновенности. Подписанное Фурцевой 18 января 1964 года постановление коллегии Минкульта «Об итогах Всесоюзного совещания художественных руководителей музыкальных и хореографических коллективов» критиковало качество их репертуара за преобладание традиционных фольклорных мотивов и недостаточное внимание к борьбе советского народа за построение коммунистического общества[547]. Недооценка современного народного творчества и эклектичность репертуара, констатировала Екатерина Алексеевна, привели к тому, что отдельные коллективы утратили самобытность, индивидуальность, стали дублировать друг друга. Это относилось как к русским народным хорам, так и к коллективам других республик — Грузинскому, Азербайджанскому, Северо-Осетинскому ансамблям, «Лезгинке», отчасти Армянскому ансамблю.

Фурцевой и ее команде не нравилось и художественное оформление постановок: архаичные, этнографически-музейные костюмы часто не соответствовали репертуару, костюмы многих русских народных хоров (Воронежского, Оренбургского) отличались аляповатостью и откровенной безвкусицей.

Неудовлетворительным оказалось состояние академического хорового искусства: большинство республиканских капелл так и не стали примером для самодеятельных хоровых коллективов, а многие профессиональные хоры отличались весьма узким творческим диапазоном. Хоровые капеллы, как правило, игнорировали музыку народов «братских республик»[548], слабо расширяли репертуар за счет полифонической музыки и крупных вокально-симфонических произведений. Такие высокопрофессиональные коллективы, как Латвийский хор, Белорусская академическая капелла, капелла «Трембита», у которых в репертуаре были произведения крупной формы, чрезвычайно редко исполняли их и у себя в республиках, и тем более за их пределами. Концертные организации не проявляли должной активности в улучшении пропаганды хорового искусства, недооценивали его роль в воспитании эстетических вкусов народа.

Серьезные недостатки отмечались и в работе народных оркестров. Со своей стороны, композиторы недооценивали их возможности и почти не создавали для них оригинальных произведений, основанных на современном и традиционном народном творчестве.

Министерствам культуры союзных республик предписывалось организовать контроль за деятельностью художественных коллективов, устраивать их руководителям систематические творческие командировки, а также изыскать средства для записи на пленку (увы, дефицитную[549]) лучших музыкальных и танцевальных номеров. При министерствах следовало создавать на общественных началах (то есть без дополнительного финансирования) художественные советы по современному творческому костюму.

Министерству культуры РСФСР и Управлению культуры Мосгорисполкома поручили создать в столице СССР комбинат по обслуживанию коллективов с единым художественным руководством и штатом художников. Предусматривались меры по подготовке педагогов по народному танцу. Министерствам культуры РСФСР и УССР предложили также рассмотреть вопрос о создании одного-двух концертных коллективов балетной миниатюры, напомнив, что прежние «рекомендации Министерства культуры по этому вопросу остались невыполненными».

^{Третий съезд советских композиторов в Большом Кремлевском дворце. Вторая слева в среднем ряду — Е. А. Фурцева. Справа в среднем ряду — А. Н. Пахмутова. 1962 г. [ЦГА Москвы]}

Фурцева просила Союз композиторов СССР установить более тесные творческие контакты композиторов с коллективами, оказывать им всемерную помощь в создании музыки для танцев, записи и обработке музыкального фольклора[550].

* * *

Фурцева как министр культуры СССР отвечала за празднование «знаменательных дат» в истории советской культуры. Так, ее приказом празднование XII Международного дня театра было приурочено к 150-летию со дня рождения Александра Николаевича Островского[551].

^{Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой «О проведении XII Международного дня театра». 6 февраля 1973 г. [ЦГА Москвы]}

Фурцева лично занималась организацией юбилеев выдающихся деятелей культуры. Так, 2 ноября 1962 года она подписала постановление коллегии Министерства культуры «О подготовке к столетию со дня рождения К. С. Станиславского». В подготовку к юбилею включились театры, театральные общества, научно-исследовательские институты, творческие союзы, общественные организации, а также комитеты и учреждения, осуществлявшие культурные связи с зарубежными странами. Во всех союзных республиках были организованы республиканские комиссии по проведению юбилея и разработаны конкретные планы мероприятий. На Украине, в Эстонии, Молдавии и Узбекистане в честь юбилея готовились театральные фестивали имени К. С. Станиславского.

^{Президиум торжественного заседания в честь 100-летия со дня рождения К. С. Станиславского во МХАТе СССР имени М. Горького. 1963 г. [РГАКФД]}

Управление культуры Исполкома Моссовета и Всероссийское театральное общество (ВТО) запланировали смотр режиссерского и актерского мастерства в театрах столицы, а Институт истории искусств и ВТО — научно-творческую конференцию, посвященную наследию Станиславского и его роли в развитии современного театра. Естественно, в подведомственных издательствах готовилась печатная продукция о Константине Сергеевиче, в том числе его биография, публикации его записных книжек и режиссерских партитур спектаклей[552].

Что касается здравствующих деятелей отечественной культуры, то следует заметить, что в качестве министра Екатерина Алексеевна Фурцева подписывала различные поздравительные телеграммы. Так, с гордостью вспоминал о телеграмме, полученной от Екатерины Алексеевны Фурцевой 10 ноября 1972 года, советский карикатурист Борис Ефимович Ефимов[553].

Поскольку подобные телеграммы Екатерина Алексеевна направляла нечасто, получить их считалось большой честью.

Поистине уникальна история с поздравлением Екатериной Фурцевой Юрия Григоровича 13 апреля 1973 года — в связи с присвоением звания народного артиста СССР, включенная в Хронологию основных событий творческой жизни Юрия Николаевича[554] и стоящая там в одном ряду с награждением правительственными наградами и встречами с видными деятелями отечественной и мировой культуры. За десять дней до его подписания Екатериной Алексеевной, 3 апреля, группа артистов балета Большого театра СССР направила письмо «уважаемому Михаилу Андреевичу»[555] Суслову с резкой критикой в адрес Григоровича, назначенного в 1964 году художественным руководителем и главным балетмейстером Большого театра и за восемь лет работы не поставившего «ни одного нового балета». («Забыли» всего-то навсего премьеру 1968 года — «Спартак», за который Юрию Григоровичу, Симону Вирсаладзе, Геннадию Рождественскому, Владимиру Васильеву, Михаилу Лавровскому и Марису Лиепе присудили в 1970 году Ленинскую премию в области театрального искусства.)

Причина составления письма во власть понятна. По словам его авторов, «самоуправство Григоровича» привело к разделению балетной труппы на «труппу Григоровича», занятую в его спектаклях и выезжавшую за рубеж, и труппу, которая оставалась в Москве. Юрия Николаевича обвинили в грубом и бестактном поведении, внесении нервозности в работу и, явно не без оснований, в зажиме молодых хореографов. Авторы послания Суслову нанесли и удар ниже пояса: «С приходом Григоровича в коллективе поощряется гомосексуализм, что является преступным явлением в нашем обществе»[556]. Обоснование было смехотворным: на гастролях в Париже в 1971 году Григорович-де обращал внимание нашей молодежи на свои встречи с Жаном Маре, Сержем Лифарем, Роланом Пети и Морисом Бежаром. (Можно подумать, что речь шла не об искусстве и балете.)

Как на грех, масла в огонь подлил заместитель Фурцевой Василий Феодосьевич Кухарский, передавший бывшему секретарю парторганизации балета, народной артистке РСФСР Марине Викторовне Кондратьевой слова беспартийного руководителя Григоровича о том, что парторганизация своими критическими замечаниями мешает его работе[557]. Данное заявление Юрия Николаевича действительно нельзя признать образцом такта, поскольку по неписаным правилам советского времени секретарь парторганизации был, по сути, ее вторым, партийным, руководителем, который мог действовать с оглядкой на советского руководителя или без оной. Единственное, власть секретаря парторганизации была несколько ограничена в плане внешних сношений: если советский руководитель мог что-либо направить наверх от собственного имени, то секретарь парторганизации обязан был хотя бы провести свое послание через партком. На практике натянутые отношения руководителя с секретарем парткома нередко осложняли жизнь всему коллективу. Тем более что знаменитые «характеристики», необходимые для выезда за рубеж, утверждались именно на парткомах — с обязательным участием секретарей или их замов. Григорович своим заявлением, то ли по случайности, то ли целенаправленно переданным Кондратьевой Кухарским, фактически нанес Марине Викторовне личную обиду.

^{Е. А. Фурцева поздравляет Ю. Н. Григоровича после премьеры балета «Спартак» в Большом театре СССР. 1968 г. [РГАКФД]}

«Уважаемому Михаилу Андреевичу» было предложено несколько «оздоровительных мер», в числе которых — разделение должностей, занимаемых Григоровичем (художественного руководителя и главного балетмейстера), с обязательным назначением художественным руководителем коммуниста — «кристально чистого и высокоидейного гражданина Советского Союза»[558].

Авторы послания допустили серьезную ошибку: вместо того чтобы весь огонь своей критики направить на Григоровича, они заодно отбомбились по героине нашей книги, заявив, что Министерство культуры СССР и лично Фурцева (в тексте Екатерина Алексеевна, в отличие от Василия Феодосьевича, по фамилии не названа, указана ее должность — «министр культуры») «…знают о положении дел в театре и не принимают никаких мер». В качестве еще одного упущения Фурцевой было названо и длительное отсутствие в Большом театре СССР директора, обязанности которого зачастую исполнял «совершенно некомпетентный в искусстве» заместитель директора по технической части Арон Моисеевич Лев[559].

Михаил Суслов наложил на балетной «телеге» резолюцию — «Тов[арищу] Шауро»[560]. Спрогнозировать дальнейшее развитие событий нетрудно. Хитрый Василий Филимонович не удержался и показал документ Екатерине Алексеевне, а Фурцева для демонстрации своей поддержки направила поздравление Юрию Николаевичу, который отныне мог не опасаться за свое руководящее положение в прославленном коллективе.

Подчеркнем, что Фурцева и ее команда делали всё для того, чтобы почетные наименования коллективов и почетные звания деятелей культуры не обесценивались. Так, 14 мая 1962 года она подписала приказ «О порядке представления творческих работников к почетным званиям». Министерство предложило впредь обсуждать кандидатуры на худсоветах и представлять ходатайства руководства театра, «подписанные также главным режиссером театра»[561].

Через два года, 6 марта 1964-го, Фурцева подписала приказ «О порядке присвоения почетного наименования „академический“ театральным и музыкальных коллективам». Первоначально, в годы Гражданской войны, наименование «академический» давало право на академический (повышенный) паек, что было особенно актуально в условиях, когда творческая интеллигенция постоянно опаздывала на «службу», стоя в бесконечных очередях — «за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным [маслом] на Арбате»[562].

Со временем «прибавка» к названию стала действительно почетной. Однако от этого статуса всё еще очень многое зависело. Прежде всего квоты на присвоение званий (плановая экономика планова во всем, в том числе в культуре и искусстве). У академических коллективов имелись расширенные квоты на представление к званию «Народный артист Советского Союза». В Большом, Кировском, МХАТе и еще двух-трех театрах «народных» было больше всего, и даже там, чтобы балерина или танцовщик могли получить это звание, приходилось досрочно отправлять на пенсию звезд мирового уровня (пожалуй, самый скандальный случай — с Марисом Эдуардовичем Лиепой).

Меж тем если в столице при Хрущеве за поддержанием высокой планки тщательно следили, то руководители союзных республик распоясались и начали присваивать статус «академических» кому вздумается. Фурцева решила навести в этом деле порядок. Рискуя «наступить на хвост» не одному секретарю ЦК нацкомпартии, она установила своим приказом: почетное наименование «академический» должно присваиваться театральным и музыкальным коллективам по представлениям министерств культуры союзных республик «за особо выдающиеся творческие достижения в развитии советского театрального и музыкального искусства только Министерством культуры СССР»[563]. Дабы в союзных республиках осознали, какие именно коллективы достойны академического статуса, 2 апреля 1962 года, то есть менее чем через месяц после подписания грозного «окрика» региональным руководителям, Екатерина Алексеевна присвоила почетного наименование «академический» Московскому театру имени Вл. Маяковского — «за выдающиеся достижения в развитии советского театрального искусства»[564].

* * *

Как министру культуры СССР Екатерине Фурцевой приходилось регулярно заниматься решением технических проблем, в частности связанных со строительством новых театральных зданий. К примеру, развод «мужского» (Олега Ефремова) МХАТа с «женским» (Татьяны Дорониной) в 1987 году стал во многом осуществим благодаря героине нашей книги.

^{Е. А. Фурцева и А. Н. Грибов на открытии Новой сцены МХАТа на Тверском бульваре}

В ноябре 1962 года Фурцева и заместитель председателя Исполкома Моссовета Евгений Тимофеевич Самодаев направили в Совет Министров СССР докладную записку о том, что в 1936 году владение № 24 на Тверском бульваре по инициативе Владимира Ивановича Немировича-Данченко отвели под строительство нового театрального здания, которое было прекращено в 1941 году. Теперь Минкульт СССР и Исполком Моссовета просили разрешения на возобновление строительства с последующим предоставлением здания МХАТу. Предлог для просьбы был выбран как нельзя более благовидный: приближалось столетие со дня рождения Константина Сергеевича Станиславского — «великого русского режиссера, основателя МХАТ». Алексей Николаевич Косыгин наложил, как всегда, осторожную резолюцию: «Тов. Дымшицу совместно с Министерством культуры, Госстроем, Стройбанком и Мосгорисполкомом рассмотреть и представить предложения».

Совет Министров СССР дал добро на строительство нового здания 31 января 1963 года[565].

В первые же месяцы своего руководства Министерством культуры СССР Екатерина Алексеевна поставила новые задачи перед Управлением по производству фильмов министерства. От управления требовалось «усилить борьбу за повышение идейно-художественного качества выпускаемых киностудиями кинокартин» и прекратить выпуск фильмов, «слабых в художественном и эстетическом отношении». Конкретно министр потребовала помочь киностудиям в подборе и организации рационального использования творческих кадров, а также поднять на новую высоту самый производственный процесс. Выполняя решения министра, 17 августа 1960 года начальник управления Игорь Антонович Рачук отдал приказ «О создании в составе Управления по производству фильмов комплексных групп по руководству киностудиями страны», в соответствии с которым образовывались три комплексные группы, за каждой из которых закреплялись конкретные киностудии, выпускавшие художественные фильмы. Первая группа (руководитель — начальник сценарно-редакторского отдела Николай Алексеевич Саламанов), в соответствии с приказом, вела киностудии «Мосфильм», «Казахфильм», «Узбекфильм», «Таджикфильм», «Туркменфильм» и Фрунзенскую киностудию. Вторая группа (руководитель — замначальника управления Ирина Александровна Кокорева) отвечала теперь за работу киностудий — имени М. Горького, «Союзмультфильм», «Ленфильм», «Беларусьфильм», Свердловскую, Рижскую, Литовскую, Таллинскую. На третью группу (руководитель — замначальника управления Вадим Владимирович Разумовский) возлагалось направление работы киностудий — Киевской имени А. П. Довженко, Одесской, Ялтинской, «Грузинфильм», «Арменфильм», «Азербайджанфильм», «Молдова-фильм»[582].

^{Приказ Е. А. Фурцевой о подчинении киностудии «Мосфильм» Управлению по производству фильмов министерства. 18 октября 1960 г. [РГАЛИ]}

Летом 1960 года коллегия Минкульта СССР детально рассмотрела состояние дел в каждой киностудии Советского Союза. Им предоставили возможность более гибкого расходования выделенных средств для подготовки сценариев. Коллегия усовершенствовала порядок утверждения тематических планов, приняла ряд документов, направленных на улучшение производства художественных фильмов, в частности кинокомедий, а также документальных и научно-популярных. По этим вопросам Минкульт СССР к тому же провел совещание с участием министров культуры союзных республик[583].

В первых числах октября 1960 года Екатерина Алексеевна председательствовала на совещании в Минкульте по планам киностудии «Мосфильм» на 1961 год. В ходе совещания Фурцева выяснила, что из 26 предполагавшихся к выпуску кинокартин только две были посвящены жизни колхозного крестьянства. И это при известных пристрастиях Никиты Сергеевича Хрущева. Хуже того, обе не были обеспечены даже сценариями. Только одна кинокартина должна была осветить движение бригад коммунистического труда. Но и здесь сценарист Алексей Яковлевич Каплер находился «в фазе творческих поисков и раздумий». А ведь приближался XXII съезд КПСС… Досталось руководству киностудии «Мосфильм», начальнику Управления по производству фильмов Игорю Антоновичу Рачуку и его заместителю Ирине Александровне Кокоревой, а заодно и Николаю Николаевичу Данилову как куратору киноуправлений Минкульта.

Екатерину Алексеевну и ее команду не мог устроить тот факт, что «Мосфильм», выпустивший целый ряд весьма посредственных картин, беспрерывно получал первые премии по «социалистическому соревнованию», тем самым подтверждая, что советский суррогат «нездоровой» капиталистической конкуренции — обыкновенная профанация.

В декабре 1960 года, оправившись от болезни, вследствие которой у нее были «повреждены руки», Фурцева провела двухдневный художественный совет по кино, вызвавший у творческих работников, по выражению Ивана Цветкова, «активный интерес». В ходе работы худсовета Екатерина Алексеевна упорно добивалась того, чтобы вызвать кинодеятелей на откровенный разговор. Однако министра и ее команду подвела идеологическая зашоренность. От деятелей культуры требовали отражать «генеральные темы победоносного коммунистического строительства, такие, как освоение целинных земель, перестройка руководства промышленностью и сельским хозяйством, строительство индустрии на Крайнем Севере и на востоке страны, научно-техническая революция и освоение космоса, борьба за предотвращение ядерной войны, героическая борьба наших рабочих и колхозников за коммунистический труд, борьба за национальное освобождение народов колоний и зависимых стран»[584].

На совещании киноработников 3 декабря 1962 года Екатерина Алексеевна поведала, что за развитием киноискусства очень внимательно следил Центральный комитет КПСС:

— Даже трудно сказать, как часто мы (члены руководства КПСС. — С. В.) посещаем театры, сколько смотрим кинокартин. Каждую субботу и воскресенье я в тревоге — где найти новые картины, чтобы они были интересные, чтобы показать членам правительства. Никто из вас — создателей фильмов, такого количества картин не смотрит, как наши члены Президиума [ЦК]. При такой занятости и напряженной работе тем не менее они с таким вниманием в среднем по три-четыре картины в неделю смотрят — и наши, и иностранные, и хронику, и научно-популярные — все картины[585].

…мы должны соответствующим образом, с достоинством ответить на эту заботу, обеспечить важнейший наш участок — развитие искусства кино, — наставляла киноработников Екатерина Алексеевна.

По состоянию на 1961 год, в стране насчитывалось 37 киностудий, 20 из которых выпускали художественные фильмы. Там работало соответственно 20 885 и 13 650 человек.

Фурцева признавала, что с 1953 года положение в киноотрасли изменилось к лучшему, однако отметила и негативные тенденции:

— К сожалению, не только мало количественно фильмов, но тем более их мало в идейном и художественном смысле больших и настоящих произведений. Это можно отнести и к «Ленфильму», и к «Мосфильму», и к Белоруссии, и к Украине. Пусть со мной поспорят товарищи, для которых мои слова неприемлемы. Надеюсь, что такого смельчака здесь не найдется[586].

Следует сразу заметить, что с непосредственным руководителем киноотрасли режиссером Сергеем Герасимовым у Фурцевой сложились отнюдь не радушные отношения. Чего только стоит «комплимент», сделанный Екатериной Алексеевной Сергею Аполлинариевичу на заседании актива работников кино, который состоялся 20 марта 1961 года:

— Я не скрою, что я просто с удовольствием прослушала выступление всех товарищей, особенно т. Герасимова. Я считаю, что это даже первое его в таком плане сильное выступление с идейной стороны. Он, правда, очень красиво и литературно выступает, и вообще он очень образованный человек. (Оживление в зале, аплодисменты.) Но идейно… В общем, вы меня понимаете[587].

Сергей Аполлинариевич, правда, перевел этот сомнительный комплимент в шутку, вызвав своей реакцией вполне законные «смех» и «аплодисменты»:

— Растем.

Надо сказать, что Екатерина Алексеевна не стала взваливать на свои плечи «вермишельные вопросы» кино. Его непосредственными кураторами были вначале Николай Николаевич Данилов, а затем Владимир Евтихианович Баскаков. А председательствовал на заседаниях коллегии по кино главным образом первый зам Фурцевой Александр Николаевич Кузнецов. Не особо желая тратить время на партийные сидения, Екатерина Алексеевна избегала общих отчетно-выборных партсобраний Минкульта, которые по странному стечению обстоятельств назначались аккурат на те дни, когда проходили мероприятия Президиума ЦК КПСС[588].

Председателем рабочего Бюро Оргкомитета по проведению 2-го Международного кинофестиваля (проходил в Москве под девизом «За гуманизм киноискусства, за мир и дружбу между народами» с 9 по 23 июля 1961 года) стал Александр Николаевич Кузнецов. Для сравнения: в 1959 году Оргкомитет по проведению 1-го Международного кинофестиваля в Москве возглавил предшественник Фурцевой — Николай Александрович Михайлов.

Однако, когда речь шла о принципиальных вопросах руководства киноотраслью, Фурцева активно включалась в процесс, поскольку «самое массовое из искусств» с того момента, как Владимир Ильич Ленин осчастливил посредством Анатолия Васильевича Луначарского большевиков своим высказыванием, традиционно находилось в поле зрения высшего партийного руководства страны.

В начале 1961 года в ЦК КПСС получили «сигналы» о том, что за последние два года в Латвии, Грузии и «в самой Москве» работники киносети и прокатных органов чрезвычайно увлеклись показом фильмов капиталистических стран. Не учитывая «идейной и художественной слабости этих фильмов», они сфокусировали интерес зрителей на этих фильмах, показывая их в лучших кинотеатрах, на стадионах и других площадках с большой вместимостью.

В дело вмешался Январский 1961 года пленум ЦК КПСС, посвященный… решению сельскохозяйственных вопросов. Его решения вышли далеко за рамки обозначенной тематики. Высший орган партии, в частности, принял специальное постановление по кинопрокату, демонстрации «слабых в идейном и художественном отношении фильмов»[589].

Вслед за пленумом ЦК КПСС в конце января Екатерина Алексеевна собрала совещание руководящих работников Минкульта СССР по кинематографии[590], а также лично 1 февраля доложила о новых указаниях партии объединенному собранию коммунистов Министерств культуры СССР и РСФСР, Союзгосцирка и Госконцерта.

Приказом Фурцевой тиражирование фильмов капстран теперь производилось «с учетом идейных и художественных качеств». «В корне» изменился порядок: если ранее достаточно было решения председателя отборочной комиссии, сформированной в Министерстве культуры СССР, то теперь Управление кинофикации и кинопроката по рекомендации той же отборочной комиссии вносило предложение о тираже на утверждение одного из заместителей министра культуры СССР. Максимальный тираж в 300 копий был установлен для лучших зарубежных кинолент, тираж в 33 копии было решено выпускать «в силу договорных отношений с фирмами стран». Фурцева также обратила внимание на необходимость «тщательного редактирования» при дублировании фильмов, вплоть до сокращения и изменения диалогов. Решение ЦК и приказ Екатерины Алексеевны резко изменили репертуарную политику. Показ «буржуазных фильмов» был сокращен как в Москве, так и по всей стране.

Для партийно-государственной верхушки существовали закрытые показы с персональным переводчиком и зарубежные кинофестивали, которые Екатерина Алексеевна систематически посещала.

В феврале 1961 года Управление кинофикации и кинопроката отметило, что количество как отечественных, так и зарубежных фильмов (торговля велась более чем с 40 странами) ежегодно увеличивалось. При этом подчеркнули, что кинопродукция стран капиталистического лагеря не представляла идейной опасности, поскольку удельный ее вес в общем репертуаре невысок[591]. Однако были и малоприятные частности, попавшие в поле зрения идеологических органов, а вслед за ними и ЦК КПСС.

После принятия партийных решений их было принято проводить, как это называлось с двадцатых годов, «в советском порядке». Совет Министров СССР утвердил 23 февраля 1961 года постановление, потребовавшее серьезной реорганизация работы Управления по производству фильмов Министерства культуры[592].

Еще одно постановление ЦК КПСС, о мерах по усилению организации производства и проката «сельскохозяйственных» фильмов, вышло 15 мая. Соответствующий приказ «О мерах по улучшению организации производства и проката сельскохозяйственных фильмов» руководство министерств культуры и сельского хозяйства подписало только 1 августа — через два с половиной месяца после решения высшего органа КПСС. Все это время шли согласования между Управлением по производству фильмов Минкульта и Управлением науки Минсельхоза.

Презентациями кино Фурцева занималась по полной программе — как на международном уровне (она традиционно представляла Советской Союз на Каннском и Венецианском фестивалях), так и на «внутренних» мероприятиях. Так, она взяла первое слово на торжественном заседании в Зеленом театре ЦПКиО, посвященном 4-му Московскому дню кино, 22 июля 1961 года. Помимо рабочего одного из столичных заводов «от московских зрителей», там выступили также крупный советский кинорежиссер Сергей Юткевич и представители иностранных делегаций.

Само собой разумеется, со всеми чрезвычайными происшествиями, которые могли иметь или имели серьезный резонанс, Екатерина Алексеевна разбиралась лично. Для начала ей пришлось решить деликатный вопрос с руководством Узбекской ССР, члены правительства которого «по совместительству» оказались (кто бы мог подумать?) авторами сценариев всех кинофильмов этой союзной республики, вышедших на экраны. Причем все как один оказались «очень низкого качества»[593]. Фурцева поручила переговорить с руководством УзССР руководящему работнику Управления по производству фильмов А. Д. Сегеди. Уполномоченный провел переговоры с руководством республики, после чего, как он доложил 8 июня 1961 года, «и секретарь КПСС, и председатель Совета министров республики взяли свои сценарии со студии»[594].

После этого Фурцева и ее команда всерьез обсуждали вопрос о предоставлении Минкульту СССР права отклонять сценарии из союзных республик. Кинематографическое управление жаловалось, что забросало ЦК нацкомпартий, нацминистерства культуры и директоров республиканских киностудий протестами против сценариев. Ряд из них был забракован, что-то удалось снять с проката, что-то не выпустили на всесоюзный экран. Часть проектов законсервировали. И все же союзные республики выпускали откровенно слабые фильмы. Впрочем, сомнения в целесообразности радикального решения вопроса — предоставления права «вето» — высказывались даже на совместном заседании парт- и профсоюзного бюро Управления по производству фильмов[595].

* * *

Екатерина Алексеевна оперативно реагировала и на «сигналы», поступавшие от трудящихся. Настоящий руководитель «сталинской школы», она, несмотря ни на какую «оттепель», не оставляла без внимания письма с жалобами на «антипартийные» действия. Весьма наглядно это проявилось в судьбе кинокартины «Чистое небо», вышедшей на экраны 20 мая 1961 года.

Через некоторое время после назначения на пост Фурцева получила письмо от работницы съемочной группы фильма. Она указывала, что режиссер кинокартины Григорий Наумович Чухрай снимает фильм, «который будет плевком в лицо нашей партии»[596].

На следующее утро после дипломатического звонка директору студии Фурцева во главе целой делегация Минкульта приехала туда лично. Что характерно, она протянула Чухраю руку для пожатия и продемонстрировала тем самым готовность к спокойному анализу ситуации.

— Здравствуйте, — сказала Екатерина Алексеевна. — Пришли смотреть вашу картину.

— Это не картина, а первая подборка материала, — уточнил режиссер и твердо заявил: — Я не могу показать вам ее в таком виде.

Фурцева не менее решительно напомнила Чухраю:

— Но я уже пришла.

— Меня не предупредили, что картину будет смотреть министр, — на голубом глазу заявил режиссер. — Я считал, что предстоит рабочий просмотр материала.

Екатерина Алексеевна улыбнулась:

— Что же, вы меня не пустите в зал?

— Не пущу, Екатерина Алексеевна. Картина еще не смонтирована. Фильм получается сложный.

Это он мог бы и не говорить: Фурцева всё поняла из полученного в министерстве письма.

Григорий Наумович попытался нанести туше:

— Надо расставить все политические акценты, а потом показывать вам.

— Хорошо, — сказала изменившаяся в лице Екатерина Алексеевна ледяным тоном. — Пойдемте со мной.

Министр развернулась и быстро направилась в кабинет директора. Там она раскрыла сумочку и бросила на стол полученный ею «сигнал»:

— Читайте!

Григорий Наумович прочел.

— Как я должна поступить в таком случае? — спросила министр культуры СССР.

Чухрай пожал плечами:

— Смотрите…

Когда Чухрай с Фурцевой вошли в зал, в нем уже сидели редакторы, дирекция киностудии и сопровождавшие министра лица.

— Вы хотите что-то сказать перед просмотром? — спросила Фурцева, усаживаясь на свое место.

— Нет, — решительно ответил Григорий Наумович.

— Тогда начинайте.

Когда показ закончился, все молчали, ожидая реакции министра. Но и она молчала, глядя куда-то в пол. Пауза затянулась.

— Да-а-а!.. — промолвила наконец Фурцева.

Свита позволила себе даже показать жестами, что вопрос не такой уж простой.

— Но ведь всё это правда! — Фурцева обвела взглядом присутствующих.

Все вдруг оживились и очень охотно стали выражать свое согласие с тем, что это абсолютная правда:

— Так ведь было!

— Да что так — было значительно хуже.

— Было ужасно. Вот помню…

Фурцева оборвала:

— И девушка хорошо играет.

Екатерина Алексеевна похвалила великую Нину Дробышеву — в то время молодую актрису, для которой данная работа в кино была дебютной. (Для одной красивой женщины похвалить другую, да еще более молодую, как известно, нечто сродни подвигу.)

Екатерина Алексеевна поднялась и сказала Чухраю:

— Проводите меня.

Когда они вошли в лифт, Екатерина Алексеевна быстро нажала кнопку, двери закрылись, и все, кто шел с ними, остались на лестничной площадке[597].

Данное чудо конспирации по достоинству оценили бы легендарные «практики» большевистской партии — Александр Шляпников, Леонид Красин и Камо.

— Заканчивайте фильм, — распорядилась министр. — Мне говорили, что у вас небольшой перерасход, — денег добавим. А там что скажет народ.

Чухрай понял, что она имеет в виду, и согласно кивнул.

— Только один вам совет, — продолжала Фурцева. — Надо сделать так, чтобы ошибки прошлого не накладывались на наше время. Это было бы несправедливо.

Григорий Наумович сказал, что подумает, как это сделать. И придумал ночную сцену, в которой герои узнавали о смерти Сталина, и следующий за ней эпизод ледохода.

* * *

В отчетном докладе бюро парторганизации профильное управление Минкульта с полным правом констатировало, что с октября 1960 по июнь 1961 года советская кинематография создала ряд бесспорно выдающихся произведений, вышедших на мировые экраны: «Судьба человека», «Баллада о солдате», «Неподдающиеся», «Сережа», «Живые герои», «Повесть пламенных лет» (первый советский широкоформатный фильм), «Чистое небо», «Простая история», «Девочка ищет отца». В отчете особо подчеркнули: «С большим интересом встретили зрители кинокартину режиссера Чухрая „Чистое небо“»[598].

Фильмами, которые готовились к значимым событиям, Фурцева занималась лично. Особое внимание она уделила документальной ленте «Снова к звездам», которую снимали к очередному съезду КПСС. Екатерина Алексеевна изъявила желание сделать фильм цветным. Увы, оказалось, что состояние оптики и пленки таково, что не всё может быть так хорошо, как хочется. Поэтому помимо цветной съемки решили проводить и черно-белую — для гарантии. Фурцева распорядилась сделать 60 подарочных цветных копий — для каждой делегации на съезде. Так она внесла свою лепту в рождение цветного кинематографа в СССР.

Разумеется, подобные инициативы министра не могли решить каждодневных проблем отрасли. На это мягко обратил внимание заместитель начальника Управления по производству фильмов Вадим Владимирович Разумовский на заседании парткома Министерства культуры СССР 11 апреля 1961 года:

— В чем причина основного нашего недостатка — что нет у нас положения, что четко не определены функции и что мы в какой-то степени не знаем своих прав. Я управление знаю на протяжении полутора лет, и все время дискутируется вопрос — будет ли Главное управление, или будет создан такой орган в Министерстве культуры, который будет комплексно решать все вопросы производства фильмов. Мне кажется, что самым правильным решением было бы, если бы в нашем министерстве было управление, которое бы решало от начала до конца все вопросы, связанные с производством фильмов, чтобы начальником этого управления являлся заместитель министра, чтобы в Гнездниковском переулке от начала до конца решались вопросы[599].

Как говорится, комментарии излишни. О создании самостоятельного комитета по делам кино при правительстве СССР пока речи не было, но дело к этому шло.

И тут еще как на грех на XXII съезде КПСС Михаил Андреевич Суслов высказал ряд серьезных замечаний в адрес Минкульта, в частности подверг суровой критике фильм «Человек ниоткуда»: фильм этот в идейном и художественном отношении явно ниоткуда. А следом задал вопрос:

— Не пора ли прекратить финансирование брака в области искусства?

Участники заседания верховного органа КПСС, а вслед за ними и читатели газеты «Правда» прониклись пафосом Суслова. Секретарь парткома министерства Борис Покаржевский, докладывая об итогах съезда на общем партсобрании, дополнил список кинонеудач фильмами «Раздумья», «Сердце не прощает», «Время летних отпусков», «А если это любовь», «Мишка, Серега и я» и другими. Выступление Михаила Андреевича было воспринято как распоряжение навести порядок в киноиндустрии.

^{Директор МХАТа СССР имени М. Горького Б. В. Покаржевский. 1964 г. [ЦГА Москвы]}

Ответственность коммунистов Управления по производству фильмов за порученное дело обсуждалась на заседаниях парткома Минкульта трижды: 18 апреля, 24 августа и 12 декабря 1961 года с неизменным результатом — точнее, отсутствием оного.

В свое оправдание руководители могли представить лишь справку в ЦК КПСС, из которой следовало, что за последние три года управление возражало против запуска в производство 47 сценариев и только в семи случаях киностудии прислушались к голосу управления. Оказалось, однако, что четких указаний о приостановлении сценариев не было, а многие документы так и «не вышли из стен министерства»[600].

Непосредственно «под раздачу» попали заместитель начальника Управления по производству фильмов Вадим Разумовский и заместитель министра по киноделам Николай Данилов, которые никак не реагировали на полученные «сигналы». Данилова упрекали в том, что он не бывал на студиях — не то что среднеазиатских, но и российских, расположенных «под боком» у Минкульта СССР.

От Данилова в свою очередь досталось секретарю парторганизации управления Николаю Алексеевичу Саламанову:

— …Вы не хвалитесь, что 30 сценариев написали. Не очень-то хорошо, когда один из руководителей управления злоупотребляет написанием сценариев. Я с некоторыми товарищами по поводу ваших сценариев говорил, и они мне говорили, что если бы вы не были работником управления, то не взяли бы эти сценарии, потому что они слабоваты, с вот с чиновничьим вашим положением считаются и поэтому вам не скажут правду, и берут ваши посредственные сценарии, чтобы замазать вам возможность критики, потому что они примут один слабый сценарий от вас, а под этим протащат 10–15 еще более слабых сценариев, а у вас руки для критики связаны[601].

Вопрос один: куда смотрела министр культуры? Как можно понять из оправданий управления, после отрицательных заключений по сценариям Фурцеву одолевали звонки республиканских секретарей ЦК, председателей Совминов: «Да, мы понимаем ваше письмо с таким-то заключением, но, понимаете, мы в безвыходном положении, студия стоит без работы. Но мы примем все меры — мы привлекаем наш союз писателей, мы доработаем, мы учтем всё и т. д. и т. п.», то есть ни одного случая не было, чтобы согласились с нашим предложением. Но что может сделать наш министр, когда ему секретарь ЦК республики звонит и говорит, что будут приняты все меры, но только разрешите запустить в производство фильм? И министр разрешает, а после этого выясняется, что они ничего не сделали на месте.

Действительно, Фурцева оказалась между молотом и наковальней. С одной стороны, как министр культуры СССР она должна наложить решительный запрет на производство фильма, забракованного управлением ее министерства. С другой — как член ЦК она вынуждена была считаться с мнением других «коллег» — по партии. Если от позиции одного секретаря ЦК нацкомпартии мало что зависит, то несколько недовольных могут нажаловаться первому секретарю ЦК КПСС и осложнить ее положение, и без того шаткое.

Вадим Владимирович Разумовский подтвердил, что киностудии решали вопросы через голову руководства Управления по производству фильмов непосредственно в кабинете Фурцевой, как случилось ленфильмовской кинолентой «Горизонт»:

— …нам мешало в работе и такое обстоятельство, что по этому принципиальному фильму, когда мы его увидели в первом варианте, то у нас первых возникло мнение, что это фильм порочный. И они (создатели фильма. — С. В.) пожаловались на нас. И тут нужно сказать, что когда творческих работников принимает заместитель министра или министр, то непременно кто-то из нас туда должен являться. Но когда речь идет о принципиальных ошибках, в данном случае о такой ошибке «Ленфильма», и когда Е. А. Фурцева принимала творческий коллектив и вместе с ними руководителей Министерства культуры [РСФСР], которое, кстати, неправильно держалось дважды в оценке этого фильма, — мы не присутствовали[602].

Тут явно сказывалось пристрастие руководителей сталинской школы к выстраиванию ручного механизма управления. Однако для создания хороших фильмов отработанные годами методы оказались непригодны.

Вслед за начальником в контратаку перешла и его заместитель, Ирина Александровна Кокорева:

— …не нужно Управлению и Министерству отвечать за каждый фильм. Для этого создана гигантская махина — есть Художественные советы — и здесь, и у них на киностудиях. Но никто не спросил ни одного раза с них, а [спрашивают] с редакторов Управления, хотя Художественным советам и министрам культуры [союзных республик] даны все права. Но спрашивал ли с них кто-нибудь? Никто[603].

Логичный вопрос задала Ирина Александровна? Логичный. И спросить с министра культуры союзной республики мог по большому счету только один человек — Екатерина Алексеевна Фурцева. Однако, исходя из дипломатических соображений, она этого не делала.

Масла в огонь подлил натерпевшийся от Фурцевой начальник Главного управления по делам искусств Минкульта Павел Андреевич Тарасов:

— Возьмем фильм «Похищение». Фильм действительно порочный. Но по этому фильму можно было драться? И я вам скажу, что т. Фурцева буквально перед самым съездом поставила вопрос — почему за полтора года работы ее в министерстве она ни разу не видела ваших возражений по запускаемым фильмам? Использовали ли вы все ваши права, если министр ни разу не вступила в конфликт с республиками? Не использовали! А в ЦК по идейно-порочным фильмам были у вас выступления? Нет. Заведующий сектором кино ЦК КПСС здесь присутствует, и он может сказать[604].

Тарасов был бы, судя по всему, совсем не против того, чтобы Фурцева вступила «в конфликт с республиками». И желательно — не в один.

Заведующий сектором кино Отдела культуры ЦК КПСС Владимир Евтихианович Баскаков, к его чести, отмалчиваться не стал. Как большой человек со Старой площади, он нашел и за что похвалить, и за что поругать Управление по производству фильмов.

Напомнив о провале командировок на армянскую и среднеазиатскую киностудии, он заявил, что на студии надо направлять таких людей, которые действительно могут быть консультантами и оказывать помощь в работе. Напомнил Баскаков и о недавнем постановлении ЦК КПСС, указавшем, что целый ряд историко-партийных фильмов, связанных с «культом личности Сталина, неприемлем для широкого проката на экранах страны»[605]. Причем Минкульт СССР предложил разработать план новых историко-партийных фильмов, однако с разработкой этого плана явно не торопился.

— Мне кажется, что это дело надо взять под контроль, — сделал прозрачный намек куратор со Старой площади.

По итогам всех обсуждений партком Министерства культуры принял 12 декабря 1961 года постановление «Об ответственности коммунистов Управления по производству фильмов за порученное дело». Работа партбюро управления признавалась «неудовлетворительной»[606], что в послесталинскую эпоху было явлением крайне редким. Саламанова освободили от обязанностей секретаря парторганизации и вывели из состава партбюро управ-ления. Фурцеву просили ускорить назначение начальника управления и укрепить руководство сценарно-редакторским отделом. Заместителю министра Николаю Николаевичу Данилову указали на «недостаточную оперативность» в решении вопросов, а заместителю начальника управления Ирине Александровне Кокоревой — на «недостаточную принципиальность» в оценке работы управления.

* * *

Фурцева старательно делала хорошую мину при плохой игре. На утреннем заседании XXII съезда КПСС 20 октября 1961 года она заявила:

— Советские фильмы вышли на мировой экран и пользуются заслуженным успехом. Лучшие советские фильмы идут более чем в 100 странах мира. Такая кинокартина, как «Судьба человека», поставленная по произведению делегата нашего съезда Михаила Александровича Шолохова, вот уже два года идет в 85 странах. В Англии этот фильм показан в 1200, а во Франции — в 2 тыс. кинотеатрах. С каждым годом наша литература и искусство будут ещё сильнее оказывать влияние на развитие культурных связей и укрепление дружбы между народами[607].

Министр культуры СССР вполне могла «запудрить мозги» участникам заседаний верховного органа КПСС, однако не кинодеятелям, которые наблюдали пятнадцатилетний кризис. Что характерно, наши великие режиссеры винили в этом себя в последнюю очередь, а в первую — фурцевских аппаратчиков.

^{Выступление М. А. Шолохова на вручении ему Ленинской премии. Слева — Е. А. Фурцева. 1960 г. [ЦГА Москвы]}

В феврале 1962 года Иван Александрович Пырьев публично предложил Екатерине Алексеевне сменить весь аппарат союзного Минкульта, с иронией заявив, что он сам вместе с Михаилом Ильичом Роммом, Лео Оскаровичем Арнштамом, Сергеем Иосифовичем Юткевичем и другими режиссерами «будем аппаратом Екатерины Алексеевны, будем ее обслуживать»[608]. Похоже, Пырьев «обратил на 180°» обязательство Николая Павловича Романова самому стать цензором Александра Сергеевича Пушкина. До реализации прожекта Ивана Александровича, который повторил бы трагедию века девятнадцатого в виде фарса века двадцатого, к счастью, дело не дошло.

19 июля 1962 года Президиум ЦК КПСС утвердил от имени ЦК КПСС постановление «О мерах по улучшению руководства развитием художественной кинематографии»[609] с неудовлетворительной оценкой руководства художественной кинематографии. В постановлении отмечалось улучшение условий для развития социалистического искусства, ликвидация последствий культа личности Сталина, «мешавших в прошлом развитию художественного творчества», говорилось о том, что «за последние годы» был достигнут «заметный подъем художественной кинематографии», резко возросло количество выпускаемых фильмов, была проведена большая работа по укреплению материально-технической базы кинематографии, выросли «новые талантливые кадры работников киноискусства». Констатировался тот факт, что «многие кинофильмы, выпущенные центральными и республиканскими киностудиями, получили широкое общественное признание»[610].

Однако, и это было главное в постановлении, отмечались и «крупные недостатки». Советское киноискусство «еще не в полной мере» играло «свою роль в коммунистическом воспитании народа». Создатели кинофильмов не всегда учитывали «идейно-художественную силу влияния кино — самого массового из искусств — на формирование взглядов и убеждений, эстетических вкусов и поведения многих людей, особенно молодежи». На экраны вышло большое количество откровенно слабых «в идейно-художественном отношении фильмов, справедливо осуждаемых зрителями». Отмечалось жанровое однообразие выпускаемых кинолент, говорилось о том, что на экране «крайне редко» появлялись «увлекательные высокохудожественные комедии, музыкальные фильмы, кинокартины для детей и юношества». В постановлении обращалось внимание на нехватку полноценных киносценариев, слабое привлечение к написанию киносценариев известных писателей.

Назывались и конкретные виновники: «ЦК КПСС считает, что недостатки в развитии советского киноискусства объясняются главным образом тем, что Министерство культуры СССР и республиканские министерства культуры неудовлетворительно руководят работой киностудий, не оказывают необходимого влияния на тематику, идейную направленность и художественное качество выпускаемых кинофильмов.

Оргкомитет Союза работников кинематографии СССР слабо ведет работу по воспитанию деятелей киноискусства в духе высокой ответственности за создание полноценных художественных произведений»[611].

Коллективная мудрость партии предполагала не столько спрашивать с киностудий за уже выпущенную халтуру, сколько «своевременно предотвращать появление таких фильмов, предупреждать всевозможные срывы и неудачи отдельных работников кино путем оказания им помощи советами, беседами с ними и т. д.»[612].

Конкретно Минкульту СССР предписывали организовать для киностудий страны заказы сценариев по наиболее важным проблемам жизни советского общества, искоренить практику запуска в производство фильмов по незавершенным сценариям. На базе киностудии «Мосфильм» ему предстояло создать курсы усовершенствования режиссеров республиканских киностудий, а также организовать в Москве совместно с Оргкомитетом Союза работников кинематографии СССР и Союзом писателей СССР постоянно действующие Высшие сценарные курсы. В составе Министерства культуры образовывалось Главное управление по производству фильмов во главе с одним из заместителей министра. В ведении этого управления было велено сосредоточить все вопросы кинопроизводства, кинотехники, финансирования киностудий и подготовки кадров киноискусства.

Важной организационной мерой стало решение ЦК о проведении раз в два года всесоюзных кинофестивалей. С января 1963 года Минкульт СССР и Союз работников кинематографии СССР получали собственный печатный орган — газету «Советское кино».

Постановление ЦК стало для Фурцевой серьезным предупреждением. Министерству культуры СССР впервые передали утверждение всех планов выпуска, включая периферийные[613], что существенно расширяло зону ее ответственности.

В союзном Минкульте ставили вопрос о подчинения ему ВГИКа, поскольку республиканский мог направить выпускников лишь на Свердловскую киностудию да на перегруженный кадрами «Ленфильм». Это при острой нехватке режиссерских кадров в других союзных республиках. В Туркмении, в частности, по мнению руководящих работников союзного министерства, лучше было не снимать кино вовсе, чем доверять съемки и дефицитную пленку местным режиссерам.

Постановление Президиума ЦК КПСС партком Министерства культуры обсуждал 14 августа 1962 года. Доклад сделал Владимир Евтихианович Баскаков — теперь уже заместитель Фурцевой по киновопросам, а секретарь парткома Борис Покаржевский констатировал, что министерство провалило работу по организации Московского международного кинофестиваля. Фестиваль был изъят из ведения Управления кинофикации и кинопроката, а Управление по производству фильмов сделало вид, что оно тут ни при чем.

Коллегия Министерства культуры, прошедшая 4 октября 1962 года под председательством Фурцевой, обсуждала вопросы проката художественных фильмов. За последние годы значительно расширилась киносеть, увеличилось количество фильмов и число зрителей и, как следствие, увеличился валовый сбор от киносеансов. Удалось создать условия для преимущественного показа на наших экранах «произведений отечественной кинематографии и фильмов стран социалистического лагеря»[614]. Для пропаганды и рекламы фильмов устраивались кинофестивали, кинонедели, тематические показы, торжественные премьеры с участием творческих групп.

Однако обратили внимание и на то, что лучшие советские фильмы просмотрело «недостаточное количество населения», притом что средненькие фильмы печатались неоправданно большими тиражами. Управление кинофикации и кинопроката не создало достаточного резерва новых фильмов, что приводило к перебоям в работе киносети. Подверглось критике и местное руководство, преждевременно изымавшее из проката фильмы, на которые ходили, и никак не способствовавшее привлечению новых зрителей. В целом был принят ряд решений, направленных на комплексное улучшение постановки кинопроката в стране. Министерства культуры союзных республик обязывались доложить о выполнении принятого коллегией Минкульта СССР постановления к 1 января 1963 года[615].

На активе киноработников 3 декабря 1962 года Фурцева подчеркнула, что киностудии по-прежнему продолжали выпускать много слабых, посредственных, ремесленнических лент, которые не могли вызвать у зрителей никакого интереса[616].

Внимавших министру культуры деятелей советского кино не особо интересовал пафос постановления ЦК и Фурцевой, однако они не могли не учитывать материальное стимулирование, которое ввел своим постановлением Совмин СССР.

Помимо общих слов в постановлении ЦК были прописаны и конкретные организационные мероприятия:

— Здесь и организация нового главка по производству фильмов, — доложила Екатерина Алексеевна, — и создание Художественного совета, и организация сценарной редакционной коллегии, и включение в номенклатуру директивных органов директоров киностудий и редакторов редколлегий, и утверждение и рассмотрение в союзном министерстве годовых и перспективных планов производства художественных кинофильмов всех студий союзного и республиканского подчинения.

Особое внимание было уделено необходимости усиления кадрового состава создававших кино организаций:

— В последнее время в [союзное] министерство со студий и министерств культуры стали поступать предложения о составе сценарно-редакционных коллегий. И надо сказать, что не все руководители киностудий и министерств ответственно отнеслись к этому важному делу. Иногда главными редакторами и членами сценарно-редакционных коллегий выдвигаются те самые люди, которые уже работали на студии в качестве обычных редакторов и, что главное, ничем себя не проявили. Нельзя представить настоящую перестройку просто как автоматическое повышение окладов редакционному аппарату. Речь идет о привлечении к редактированию сценариев более квалифицированных людей — писателей, критиков, журналистов, талантливых редакторов.

^{Открытие 5-го Московского международного кинофестиваля в Кремлевском дворце съездов. Выступает А. В. Романов. В президиуме: Е. А. Фурцева, В. В. Санаев, Л. А. Кулиджанов, В. Е. Баскаков и др. 1967 г. [РГАКФД]}

Первые итоги реализации судьбоносного для отечественного кинематографа постановления Совмина СССР, который вводил категории фильмов, были подведены на активе работников кино в декабре 1962 года. На нем Фурцева с гордостью рассказывала о том, что в последние годы (при ней и на излете «культурного руководства» Николая Михайлова) раскрылось режиссерское дарование режиссеров среднего и молодого поколения. Конкретно Екатерина Алексеевна назвала следующие фамилии: Чухрай, Бондарчук, Кулиджанов, Алов и Наумов, Ильченко, Таланкин, Ростоцкий, Сегель, Хуциев, Тарковский, Калик, Воинов, Чулюкин, Карасик и многие другие[617].

Вместе с тем за последние полтора года положительную оценку получили лишь три фильма республиканских студий: «Зумрад»[618], «Дикая собака Динго»[619] и «Человек идет за солнцем»[620]. На студии имени Довженко из 11 фильмов только один получил 2-ю категорию и два — 3-ю. То есть наиболее высокой, первой, не удостоилась ни один из лент, выпущенных прославленной украинской студией.

Поскольку поправить положение было крайне сложно, Фурцева попыталась разворошить муравейник:

— …нельзя захваливать друг друга. Время настало конфликтовать даже с друзьями, если этого требует необходимость. Больше такое положение терпеть нельзя.

Под одобрительные возгласы она заявила:

— У нас есть режиссеры и сценаристы, которые из картины в картину делают неудачно, а мы все время поручаем им картины. Говорят: «Не получилось, давайте еще попробуем». Не получается — перейдите в ассистенты, дайте возможность работать талантливому художнику[621].

С февраля 1961 по декабрь 1962 года через комиссию союзного Минкульта прошло 132 художественных фильма, из них 22 фильмам была присвоена высшая, первая категория, 53-м — вторая и 54-м — третья[622].

Как видим, киношники учли, что за совсем уж плохие картины денег им не видать, а потому все же снимали в крайнем случае фильмы посредственные.

Руководя киноотраслью, Фурцева вывела странную закономерность: чем дольше требовали времени на съемку кинофильма, тем худшего качества получалась итоговая «продукция»:

— Я понимаю, если бы долго и дорого делался фильм в интересах качества. Средства надо экономить, но хорошая картина в несколько раз больше денег собирает. Так что не это главное. Но главное то, что картины, длительно находящиеся в производстве, обычно самые плохие картины. Сроки должны быть разумные, не в ущерб качеству картин, но и не надо их затягивать.

Фурцева выступила категорическим противником стирания грани «между нашей культурой и буржуазной культурой». Она резко критиковала руководителей киностудий и режиссеров за их повальное увлечение итальянским неореализмом, поскольку этот самый неореализм представлял собою «протест против капиталистической системы»[623]. Логика была железной: они там против своей, капиталистической, системы, но мы тут за свою, социалистическую. И должны отражать ее в кинематографе соответствующим образом.

— Козинцев все время просит разрешить ему сделать фильм «Гамлет», хотя передо мной лежит письмо с Кировского завода, в котором просят, чтобы Козинцев сделал фильм о современнике.

Фурцева вдохновенно призывала освещать «чудо», явленное Советским Союзом:

— Любовь ко всему хорошему, сильному, большому у каждого художника — это первоочередное, что должно быть кроме таланта, кругозора. И ненависть к тому, что мешает народу создавать свои большие богатства.

Помимо искренних чувств, художникам предложили опираться на материальные стимулы. Если ранее и за откровенный мусор порою платили больше, чем за шедевры, то отныне положение менялось.

Екатерина Алексеевна поясняла разделение фильмов по категориям: первая — выдающийся фильм, за прошлый год примерно пять-шесть таких, сейчас мы ожидаем больше; вторая категория — хороший фильм, третья и четвертая — слабые. За выдающийся фильм максимальная оплата 8 тыс. руб. за сценарий и поставочные режиссеру, за хороший фильм — 6 тыс., за посредственный 2500 и за фильм четвертой категории постановочные совсем не платятся[624].

Надо признать, введение такой шкалы поубавило желающих пользоваться бюджетами кино как «кормушкой».

* * *

Как известно, съемки любого фильма — вещь затратная, а денег у вверенного Фурцевой министерства всегда было до неприличия мало. При необходимости Екатерина Алексеевна без малейшего стеснения подключала партийные связи. Когда в 1962 году режиссер Сергей Бондарчук приступил к экранизации эпопеи «Война и мир», Екатерина Фурцева оказала ему всемерную поддержку. В частности, неоднократно атаковала телефонными просьбами министра обороны СССР маршала Гречко. А то и позвонит и председателю Дорогобужского городского исполкома:

— Ну, вы уж снимите в поле электрические столбы, чтобы картине не мешали[625].

Настойчивость Фурцевой в решении киновопросов позволила карикатуристу Борису Ефимовичу Ефимову позже сравнить ее с Маргарет Тэтчер. Впрочем, не всегда ей удавалось добиться своего. Одну историю «фильма по особому заданию» поведал в своей «Исповеди» Олег Стриженов.

Олега Александровича уговорили сделать кинопробу. Уговорил, вероятно, Сергей Бончарчук, который в этой роли не видел другого актера. Стриженова утвердили, однако, твердо решив перейти на работу во МХАТ, Олег Александрович отказался. Екатерина Алексеевна, которая тоже хотела, чтобы Андрея Болконского сыграл Олег Стриженов, находилась в то время в Италии.

^{Артисты МХАТа имени М. Горького В. Я. Станицын и О. А. Стриженов перед отъездом на гастроли. 1975 г. [ЦГА Москвы]}

Стриженова вызвал заместитель Фурцевой Владимир Баскаков. В кабинете на улице Куйбышева уже сидел Сергей Бончарчук. Владимир Евтихианович поинтересовался причиной отказа прославленного актера. Стриженов сказал, что он просто не хочет сниматься в этом фильме, не желая объяснять подробности. Заявил просто:

— Мне сейчас ни до чего.

— Ну, не с милицией же заставлять играть Болконского[626], — заявил Баскаков Бончарчуку, разведя руками.

Однако Стриженова Владимир Евтихианович предупредил, что после возвращения из командировки с ним еще будет беседовать Фурцева.

Олегу Александровичу надоели назойливые поклонницы-хулиганки, из тех, что способны сжить со свету любого нормального человека своими преследованиями, поджиданиями, постоянными телефонными звонками. В один прекрасный вечер Стриженова буквально одолели звонками, смысл которых был один и тот же: «Давай познакомимся». Олег Александрович ругался и бросал трубку. Лег спать актер лишь поздно вечером, чтобы хорошенько выспаться, задернул толстую портьеру, не оставив ни щелочки для утреннего света, и крепко заснул. Его разбудил телефонный звонок. Раздался, как показалось Стриженову, молодой и бодрый голос:

— Олег Александрович? Это Екатерина Алексеевна Фурцева.

— Пошла бы ты, недоумок, куда подальше! Будешь еще звонить — поймаю, ноги повыдергаю! — крикнул в ответ Стриженов и, бросив в трубку, уткнулся головой в подушку.

Через несколько минут опять раздался звонок. Голос был «все тот же веселый, но мне показалось, что не такой уж юный»:

— Олег Александрович, это действительно я — Екатерина Алексеевна. Меня не было в Москве, ездила в командировку в Италию…

Стриженов понял, что это не обман.

— Извините, Екатерина Алексеевна, — пояснил Олег Алексеевна. — Спасу никакого нет, звонит постоянно бог знает кто и под всякими именами.

— Ну, ничего, бывает… — сказала министр и перешла к делу: — Олег Александрович, я хотела бы вас видеть.

— Когда?

— Ну, сейчас. Я на работе.

— А который сейчас час? — уточнил невыспавшийся Стриженов.

— Уже час дня.

— Значит, час дня… — начал рассуждать вслух Олег Александрович. — Ну, сейчас встану… Побреюсь… Приму душ… Позавтракаю… В общем, часа через два буду у вас.

— Вот и хорошо. Я вас жду, — рассмеялась Екатерина Алексеевна.

Входя в здание на улице Куйбышева, Стриженов боялся, что Фурцева его уговорит, беседуя один на один. Однако в кабинете, вопреки ожиданиям актера, сидели члены коллегии Министерства культуры СССР, представители Отдела культуры ЦК КПСС, директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин и руководство съемочной группы «Войны и мира». Олег Александрович, по его признанию, «внутренне ощерился и сказал себе: „Ну что же, примем бой!“»

Фурцева встала и пригласила Стриженова сесть возле себя. Он оказался напротив Сергея Аполлинариевича Герасимова.

— Как поживаете, Олег Александрович? — задала вопрос Фурцева.

— Отлично, — заверил Стриженов.

— Может быть, вас что-то не устраивает? — медовым голосом уточнила министр. — Может быть, вам что-нибудь нужно? Расскажите, мы вам во всем поможем.

— Мне ничего не нужно, все есть. Живу хорошо.

После тактической паузы Фурцева перешла к сути «проблемы»:

— Олег Александрович, я вернулась из командировки, и мне доложили, что вы отказались играть в «Войне и мире». Вот я и попросила вас приехать, чтобы от Вас лично узнать: почему?

— Я просто раздумал. Мне не хочется.

Если бы Фурцева была одна, Стриженов, вероятно, рассказал бы всё как есть, а поскольку для Екатерины Алексеевны МХАТ был перманентной головной болью, она бы, скорее всего, поддержала решение об отказе от съемок — для кадрового укрепления главного драматического театра страны.

— Как? Вам не хочется сыграть любимый образ молодежи? — задала что-то уж совсем странный вопрос Фурцева. И тут же получила в ответ:

— Нас в школе и в институте тоже, Екатерина Алексеевна, учили, что любимыми образами молодежи являются Павка Корчагин и Овод. А вот то, что князь Андрей Болконский является любимым образом молодежи, — об этом слышу впервые.

Фурцева побагровела:

— Но мы же вас утвердили. Прекрасные пробы. Зачем же вы пробовались?

— Меня попросили. Я решил доказать.

Стриженов не стал тыкать в пальцем в того человека, который его об этой пробе попросил.

— Ну а дальше? — уточнила Фурцева.

— Дальше — раздумал. Не хочется.

— Но вы понимаете, что это — «фильм по особому заданию»?! — спросила Екатерина Алексеевна, словно убежденная, что все в курсе, что значит «фильм по особому заданию». И в том, что все, кому предлагают в нем сняться, должны быть вне себя от счастья. Олег Александрович позднее узнал, что «по особому заданию» — это «и новая квартира, и звания, и всевозможные блага». Однако о своем решении не пожалел.

— А для меня вся жизнь — по особому заданию, — парировал Стриженов. — В творчестве так не бывает: одно делают левой пяткой, спустя рукава, а другое — «по особому заданию».

Герасимов схватился за голову. Правда, Стриженов не понял отчего: «то ли от ужаса, то ли подавляя смех»[627].

Это был нокдаун. Фурцева в растерянности молчала. Стриженов этим воспользовался и перешел в контратаку:

— Знаете, Екатерина Алексеевна. В последнее время в прессе, когда пишут обо мне, заканчивают свои опусы одним и тем же: у Стриженова все хорошо, публика его любит за те роли, которые он играет, но мы ждем от него образ советского положительного героя… Так зачем же вы меня опять в князья, в эполеты?.. Нет! Я буду ждать и искать «советского положительного героя».

Это уже был нокаут. После паузы (надо полагать, мхатовской) Фурцева сказала:

— Ну что же… Это благородное дело…

И Фурцева тут же поручила Сурину «попросить наших сценаристов, чтобы поработали специально в расчете на Олега Александровича».

(Интересно, в роли какого комбайнера Екатерина Алексеевна, пылая жаждой мести, представила себе в этот момент всенародного любимца…)

— Конечно, конечно… А как же… — промямлил директор «Мосфильма».

Опять повисла пауза. Стриженов воспользовался ею, встал и сказал всем присутствующим:

— Не смею больше вас задерживать.

Фурцева в своей жизни еще и не такое перетерпела. Она встала и как ни в чем не бывало протянула Стриженову руку. Олег Александрович пожал ее, перед выходом из кабинета развернулся и бросил фразу:

— Общее до свидания!

После его ухода повисла большая финальная пауза из гоголевского «Ревизора». Директор картины «Война и мир» Николай Александрович Иванов рассказывал впоследствии, что Фурцева звонила Стриженову «при них — при всем застолье. И когда повесила трубку, чуть ли не брезгливо произнесла:

— Какой же это князь, если спит до часу дня.

— Вот и спит, стало быть, — ответил Сергей Аполлинариевич Герасимов, — оттого, что князь»[628].

Как бы то ни было, эпопея «Война и мир» с триумфом прошла на Каннском кинофестивале, на котором делегацию нашей страны по традиции возглавляла Екатерина Алексеевна. Это был подлинный триумф советского кино, который просто не состоялся бы, не приложи (и не единожды!) к нему свою руку министр культуры СССР.

* * *

В 1963 году Фурцеву формально избавили от необходимости решать вопросы с деятелями отечественного кино. Выступая 14 ноября 1963 года на отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР, Екатерина Алексеевна с оптимизмом доложила товарищам:

— Мы сейчас вносим предложения в ЦК. Мы будем ставить вопрос о передаче нам нескольких центральных учреждений: института Репина, Института Сурикова, Консерватории, Библиотеки имени Ленина, ГИТИСа. Мы вносим предложение о создании производственного управления по грампластинкам, производственного управления по производству инструментов всех видов. Это дело тоже сейчас без руля и без ветрил. Так что у нас много возможностей для работы. От нас отошла кинематографическая деятельность, сейчас отходит издательская деятельность. Но я думаю, что у нас остается так много, такой большой объем работы, что только [бы] нам с вами справиться со всем тем, что нам положено: потребуется много сил и усилий[629].

^{Н. П. Фирюбин (второй слева) и Е. А. Фурцева (третья слева) беседуют с участниками 3-го Международного кинофестиваля. 1963 г. [ЦГА Москвы]}

Однако и после создания Государственного комитета СССР по кинематографии Фурцевой много приходилось заниматься проблемами кино, участвуя в разрешении больших и малых конфликтов, подчас полуанекдотических. Один из них связан с выходом фильма «Кавказская пленница», где Владимир Этуш сыграл роль Саахова. Буквально перед съёмками выяснилось, что в Минкульте работал сотрудник с такой же фамилией. Когда ее заменили на «Сааков», обнаружилось, что некий Сааков есть среди чиновников киностудии «Мосфильм». Поиски «политкорректной» фамилии завершились в кабинете Фурцевой, которая, по словам Якова Костюковского, потребовала прекратить разыскания: «А если бы его назвали Ивановым? У нас в Минкульте — 180 Ивановых! И что теперь? Дурака нельзя называть Ивановым? Оставить как есть!»[630] По другой версии, ленту требовали переозвучить перед самым запуском в прокат, поскольку парторгом киностудии «Мосфильм» трудился товарищ Саков. По воспоминаниям Юрия Никулина, Екатерина Алексеевна схватила телефонную трубку (именно схватила — по-фурцевски!), связалась с директором студии:

— Это что за идиотство?

— Что вы, что вы, никто и не ставил так вопрос, видимо, какое-то недоразумение, фильм уже готов и скоро выйдет на экраны[631].

^{4-й Международный кинофестиваль. Слева направо: Т. Ф. Макарова, Софи Лорен, С. А. Герасимов, Е. А. Фурцева, Марина Влади, Роман Кармен. 1963 г. [ЦГА Москвы]}

* * *

В целом исторически кратковременное руководство кинематографом Екатериной Алексеевной оставило хорошее послевкусие у деятелей советского кино. Маститый партийный историк и киносценарист Владлен Терентьевич Логинов рассказал автору этой книги, что о Фурцевой хорошо отзывалось большинство видных режиссеров той эпохи, включая Михаила Ильича Ромма и Сергея Иосифовича Юткевича, признававших:

— Она была на своем месте.

Не исключено, что на позднейшую оценку повлиял тот факт, что после изъятия кино из Минкульта, в 1965–1968 годах, в кинематографе был, по оценке историка В. Фомина, «учинен настоящий погром — запрещены, изувечены десятки самых интересных сценариев, лучшие фильмы были отправлены на „полку“»[632].

^{Президиум 1-го Учредительного съезда Союза кинематографистов СССР. Среди присутствующих: 1-й ряд (слева направо): С. И. Юткевич, Г. М. Козинцев, Г. В. Александров; 2-й ряд: Е. А. Фурцева (слева), В. П. Марецкая (справа);4-й ряд: Е. Н. Гоголева (в центре). 1965 г. [РГАКФД]}

^{Постановление коллегии Министерства культуры СССР «О подготовке к проведению конкурсов в театрах и концертных организациях в 1961 году». 29 мая 1961 г. [РГАЛИ]}

Об Анатолии Андреевиче Колеватове (1920–1997) следует сказать несколько слов: это была яркая и индивидуальная личность. Будучи выпускником Щукинского училища (1938–1942) и актёром Театра имени Евг. Вахтангова (1938–1947), он так и не стал профессиональным актёром, но из него вышел потрясающий театральный администратор. Колеватов работал директором Московского театра имени Ленинского комсомола, заместителем директора Малого театра СССР, возглавлял Союзгосцирк. Все актёры отзывались впоследствии о нём в высшей степени лестно. Стиль работы Анатолия Андреевича был невероятно демократичным и деловым. Любой человек, приходивший к нему со своими проблемами, уходил из кабинета только после того, как проблема была решена: при просителе Колеватов звонил в нужные инстанции или составлял необходимое письмо. Никогда и ничего он не откладывал «на завтра» (за исключением гонораров авторам, по словам Эдварда Радзинского). Позднее, в 1982 году, Анатолия Андреевича арестовали по обвинению во взяточничестве. За два года, которые длился судебный процесс, не удалось доказать ни одного эпизода, притом что ко взяткам причислили все подарки, полученные им к 60-летию. По легенде, Колеватова приговорили к 13 годам лишения свободы по личному звонку Юрия Андропова. На зоне он заведовал библиотекой. Заключённые в нём души не чаяли, поскольку рассказчик Анатолий Андреевич был феерический. Пока он сидел, покончила с собой его супруга, замечательная актриса Театра имени Евг. Вахтангова Лариса Алексеевна Пашкова. Колеватова освободили досрочно — «за примерное поведение». Анатолий Андреевич сразу же направился в ресторан «Националь», где прекрасно его знавшие законники устроили Анатолию Андреевичу грандиозный вечер встречи. Виктор Иванович Коршунов пригласил Колеватова на работу в Малый театр — своим заместителем по общим вопросам. Анатолий Андреевич умер на следующий день после 77-летия у себя на даче — прилёг после обеда подремать и не проснулся[664].

В памятный для него день 1964 года, оживленно беседуя с Анатолием Колеватовым, Эдвард Станиславович прошел мимо охранника в «святая святых» — Министерство культуры СССР. В то «идиллическое… время» у него не спросили ни пропуска, ни приглашения. Добавим: не спросили бы даже в случае, если бы Радзинский явился без Колеватова. Советским чиновникам было нечего бояться.

Заместитель Фурцевой Александр Кузнецов даже посетовал на одном партсобрании Большого театра в конце 1964 года:

— Ей-богу, в наше министерство, как нигде, совсем свободный вход! К нам ходят такие люди, от которых никак не отделаешься[665].

Не о Радзинском ли подумал Александр Николаевич, когда выдал это эпохальное признание?

Кабинет на улице Куйбышева был полон. Все смотрели на дверь, которая наконец распахнулась. Вошла (влетела!) Екатерина Алексеевна. По язвительной иронии Радзинского, таким образом, вероятно, «медведица выбегает из берлоги после зимней спячки»[666].

Сверкнув глазами в сторону директора Ленкома, Екатерина Великая повелела:

— Колеватов, встаньте!

Анатолий Андреевич поднялся из кресла.

— Почему по городу развешены эти афиши «Сто четыре способа любви»? — задала вопрос Екатерина Алексеевна, как видно, припомнив, что, в отличие от Фрола Романовича, Суходрев со товарищи ее в храм Любви не повели.

— Молчите, — констатировала она трагически. — А знаете ли вы количество абортов среди несовершеннолетних?

Как водился, в статистике директор театра силен не был. А зря, поскольку проблема действительно стояла остро. В Советском Союзе с населением в четверть миллиарда в 1964 году количество абортов приблизилось к отметке в 6 миллионов. По расчетам, проведенным на основании данных, собранных советским демографом Елизаветой Алихановной Садвокасовой, в 1959 году на среднюю женщину репродуктивного возраста приходилось четыре аборта[667]. Данная проблема стала настоящей головной болью как для советских медиков, так и для партийно-политического руководства страны. Другое дело — при чем тут Эдвард Радзинский со своей пьесой? Очевидно, посчитали, что с агитационной точки зрения пьеса вредная, пропагандирующая сексуальные связи мало того, что вне брака — так еще и в первый же день знакомства. Жорж Санд с ее «теорией стакана воды», весьма распространенной в СССР в двадцатых годах, во второй половине советской власти подзабыли изрядно. Фактически после Великой Отечественной войны стали возрождаться старые, «почвеннические» традиции. Так или иначе, директор Театра Ленинского комсомола оказался соучастником пропаганды свободной любви, а потому и попал под раздачу.

— А я знаю… Я знаю количество абортов среди несовершеннолетних, — заговорила Фурцева. — И вот в это время Театр имени Ленинского комсомола… Ленинского комсомола!.. — подчеркнула министр. — Ставит пьесу про шлюшку, которая все время залезает в чужие постели. Садитесь, — брезгливо бросила Екатерина Алексеевна Колеватову.

Не ленкомомовскую, но мхатовскую паузу нарушил драматург, у которого сдали нервы. Эдвард Станиславович неожиданно для себя самого поднялся и начал перечить министру:

— Екатерина Алексеевна, там ничего этого нет. К сожалению, вы неправильно назвали пьесу. Она называется «Сто четыре страницы про любовь».

Позднее Радзинский много размышлял о природе тишины: «Бывает тишина в лесу, тишина в горах… но такой тишины, как тогда, поверьте, не бывает. Это» было гоголевско-ревизоровское «остолбенение от страха…»[668].

Наконец Фурцева спросила:

— А кто вы такой?

— Я — автор пьесы.

Эдвард Радзинский относится к тому типу мужчин, которые, как опереточная Джулия Ламберт, и в шестьдесят будет выглядеть на сорок. В то время ему могли дать (в хорошем смысле этого слова) лет этак шестнадцать. Жидкая растительность на лице солидности никак не добавляла. Ковбойка, в которую вырядился Радзинский, тем паче.

— Вы член партии? — грозно спросила Фурцева. Следует заметить, что со времен Сталина в ВКП(б) — КПСС был совершенно изумительный, невообразимый в плехановские и ленинские времена термин «партийные и непартийные большевики». Правда, с большевиков «партийных» спросу было побольше.

Радзинский изрядно насмешил собравшихся ответом:

— Я — комсомолец.

И при позднем Сталине, и в хрущевские времена цековской «молодежью» считали пятидесятилетних дедов. Автор-комсомолец не мог не восприниматься иначе, как обыкновенный молокосос. Собравшиеся в Министерстве культуры СССР никогда не видели в этом зале авторов-комсомольцев. И хуже того — не чаяли, что когда-нибудь увидят.

Фурцева же как-то сбилась: ругать комсомольца, который принес пьесу в Театр Ленинского комсомола, было неловко. Радзинский это почувствовал. Екатерина Алексеевна сказала:

— Сядьте. Мы дадим вам слово.

И для начала предоставила слово своему первому заместителю. Александр Николаевич Кузнецов, в развитие аргументации шефа, сказал, что сейчас, когда среди несовершеннолетних такое количество абортов, не где-нибудь, а в Ленкоме (!) поставили пьесу о несознательной советской гражданке, которая «залезает в чужие постели».

Радзинский вновь взорвался. Поднялся и сказал:

— Там ничего этого нет. Вы просто не читали пьесу.

Фурцева закипела. Помимо «социального положения» Радзинский перебил человека, едва ли не втрое старшего по возрасту:

— Сядьте! И немедленно!

Радзинский сел.

Слово для продолжения проработки было представлено главному редактору газеты «Советская культура» Дмитрию Большакову, который опять заговорил про аборты и «шлюшку»[669].

— Ничего этого в пьесе нет, — перебил и его Эдвард Радзинский. — Вы тоже не читали пьесу.

Екатерину Алексеевну, судя по всему, происходящее изрядно повеселило:

— Я поняла. Вы решили сорвать наше заседание. Идите и выступайте.

Эдвард Станиславович был в ярости, но понимал, что говорить в ярости нельзя, необходимо строго аргументированное выступление. И Радзинский погрузился в пересказ пьесы и объяснение смысла своего произведения:

— Я не писал пьесу про «шлюшку». Я писал вечную историю про молодого человека, который ведет обычную, веселую и легкую жизнь, которую во все времена вели и будут вести молодые люди. И которую люди пожилые будут именовать «распутством» (на счастье Радзинского, Екатерина Алексеевна была на удивление не обидчива. — С. В.). Он вовлекает в эту жизнь случайную девушку и… и в нее влюбляется! И она тоже. История, тысячу раз рассказанная… И всегда новая! Но любовь — это обязательное пробуждение высокого, чистоты, это — бремя, страдание… Потому что если этого всего нет, то это скорее следует назвать собачьей страстью, мощным сексуальным порывом и прочим… Именно «прочим», но не любовью.

Фурцева, по позднейшему признанию Радзинского, «была женщиной. Прекрасной женщиной. В этом было всё. В этом, думаю, была и ее гибель…»[670].

Буквально через три минуты после начала рассказа драматурга Екатерина Алексеевна повернулась к Радзинскому, и по выражению ее лица Эдвард Станиславович понял, что министр его внимательно слушает. И на четвертой минуте Фурцева подала усталому путнику стакан воды.

— Не волнуйтесь, — нежно проворковала министр автору из комсомола. Радзинский как раз в это время обратил внимание на ее руки с рубцами от бритвы.

Фурцева умела признавать ошибки — свои и вверенного ей коллектива. На партсобрании Большого театра и Кремлевского дворца съездов Екатерина Алексеевна однажды (1966) прямо заявила, что в Министерстве культуры СССР есть бюрократизм, а когда актеры сделали удивленные лица, подчеркнула:

— А вы [что] думаете? Где его нет! Иногда решаем не со знанием дела. Искусство — такое море-океан! Нет человека, который бы всё знал, всё понимал и правильно решал[671].

Когда Эдвард Радзинский изложил свою позицию, Екатерина Фурцева долго молчала, а потом сказала:

— Как нам всем должно быть сейчас стыдно…

Радзинский было подумал: вот сейчас она закончит — «…что мы с вами не читали пьесы». Но тогда это была бы не Фурцева. В лучших традициях школы Джимми Лэнгтона Екатерина Алексеевна сделала паузу и сказала:

— …что мы с вами уже не умеем любить[672].

Эпилог закономерен. Эдвард Радзинский шел по улице со счастливейшим директором театра. Анатолий Колеватов, которому никак нельзя было отказать в прозорливости, предрек:

— Думаю, театров сто сейчас будут репетировать эту пьесу.

И допустил математический просчет, еще раз подтвердив предположение министра о том, что директор не был силен в статистике: постановок было сто двадцать.

16 июня 1964 года было наконец получено цензурное «добро» на выпуск спектакля[673], а 18–20 июня состоялись заседания Художественного совета Ленкома по обсуждению спектакля. Художественный совет был утвержден начальником Управления культуры Исполкома Моссовета Борисом Евгеньевичем Родионовым 23 мая 1962 года[674].

В целом пьеса понравилась всем участникам обсуждения, тем более что ее одобрила сама Фурцева.

— Ценный и нужный спектакль, — сразу выразил свою позицию один из корифеев Ленкома Владимир Всеволодович Всеволодов на первом заседании 18 июня. — Очень понравился настрой и дыхание спектакля.

— Пьеса отвечает на очень волнующий вопрос. Есть некоторая бездейственность в первом части. Вторая часть безупречна. В первой части нужны искорки второго плана — впечатление от Евдокимова у Наташи, — с умеренной критикой, однако положительно оценил спектакль Сергей Львович Штейн.

— Очень большая победа, — не скрывал своего восхищения перешедший в 1957 году в Ленком из Малого Юрий Осипович Колычев. — Чистый, насыщенный, необыкновенный спектакль.

— Строить обсуждения нужно на обсуждении работ актеров, на разборе спектакля, а не пьесы, и нужно любить актеров, — завершил первый день обсуждения Анатолий Колеватов[675].

Он был готов без тени иронии признать пьесу Эдварда Радзинского шедевром.

На следующем заседании, состоявшемся 20 июня, признанный мэтр советской драматургии Алексей Николаевич Арбузов рассуждал иначе:

— Дремучее искусство победило. Тема нравственности. Слишком много слез, и [актеры] теребят друг друга (в обилии слез на обсуждении упрекали Ольгу Яковлеву, хотя это, как видно, предназначалось Анатолию Эфросу. — С. В.), а поцелуи просто должны делать со знанием дела. Чувство меры в любви не нужно, это плохо.

Помимо деталей, Арбузов выразил недоумение тем обстоятельством, что сцены дуэтов, по его наблюдениям, не стали центром спектакля.

Однако после одобрения пьесы Екатериной Алексеевной Фурцевой высказанные им замечания воспринимались не иначе как придирки к молодому, но уже успешному коллеге.

Необходимость защиты Эдварда Станиславовича от нападок стала в буквальном смысле слова «делом чести» Министерства культуры. Член коллегии и начальник Отдела театров Управления театров Геннадий Осипов[676], в русле вердикта Екатерины Фурцевой, сказал то, о чем мог только мечтать молодой начинающий драматург:

— [Увиденное] заставляет меня задуматься о подлинной красоте любви. Театр беспощаден в осуждении циничного отношения к самым святым вопросам нашей нравственности.

Однако, не желая «гладить против шерсти» Алексея Арбузова (фортуна и расположение женщины-министра — величины переменные), Геннадий Владимирович тут же сделал дальновидное замечание о том, что в спектакле все же имеют место «ненужные поводы для придирок»:

— Развитие отношений между Наташей и Евдокимовым не противостоит браку и семье, а противостоит ханжеству. Вы сталкиваете две морали, две философии механически. Развитие отношений героев, особенно во второй части пьесы, когда мы понимаем, что друг без друга они жить не могут и не смогут, [должно быть прописано четче]. Мы должны в последней сцене ощущать, что эта любовь не цепочка случайных встреч, а рождение новой семьи с новой нравственной основой. А то есть повод думать, что утверждается вольная любовь[677].

Положительная оценка со стороны Фурцевой имела своим следствием и то редкое обстоятельство, что талантливая пьеса и ее постановки оказались лишены рекламы в виде отрицательных рецензий. Спектакль Эфроса получил в общей сложности более 30 рецензий и с неизменным успехом принимался как в Москве, так и на гастролях в Ленинграде, Таллине, Харькове и других городах страны. На постановку «104 страниц про любовь» откликнулись все столичные газеты, а «Вечерняя Москва» предложила сделать этот спектакль темой для рецензии в «Клубе любителей литературы и искусства», организованном на страницах газеты по просьбе московских читателей. Зрительские рецензии носили характер взволнованного разговора. Наиболее типичными стали заголовки — «Испытание счастьем», «Чем измеряется любовь», «Это о нас»[678]. Единственные статистические данные, которые отсутствуют в нашем распоряжении, — это о количестве абортов после выхода нашумевшего спектакля…

Уже во время «триумфального шествия» пьесы Эдварда Радзинского, 15 января 1966 года, председатель Комитета по печати при Совмине — вернувшийся из-за границы Николай Михайлов (да-да, тот самый партийный функционер, который занимал пост министра культуры СССР до Екатерины Фурцевой) — направил в ЦК КПСС записку, против Минкульта и его репертуарной политики. Николай Александрович раскритиковал ряд пьес, и в том числе лично пропущенную Екатериной Алексеевной пьесу Эдварда Радзинского, заявив: «Узкий мир личных переживаний, невидимая стена, которая отделяет героя пьесы от окружающего большого мира борьбы за победу нового строя, — вот чем проникнута эта пьеса. Герои ее словно чем-то раздавлены, словно не находят сил для борьбы — да и, пожалуй, не видят цели борьбы. Но разве это герои нашего времени? Зачем их тогда нужно популяризировать»[679].

В отличие от Михайлова, Фурцева поняла, что «104 страницы про любовь» совсем-совсем не об этом. Она не понаслышке знала, что такое настоящее чувство. Однако все это не помешало ей также сделать вывод о необходимости, если так можно выразиться, превентивного вмешательства Министерства культуры СССР в театральные постановки. Первого ноября 1965 года Екатерина Алексеевна задала вопрос на партсобрании министерства:

— В чем должна заключаться помощь [творческим деятелям]? — И тут же сама дала на него ответ: — Прежде всего во внимательном, квалифицированном совете и критическом замечании в процессе подготовки произведения. Между работниками министерства и художниками должен быть тот контакт, когда автор ощущает потребность поделиться своими планами, посоветоваться по спорным или неясным для него вопросам[680].

Речь идет о том, чтобы мы влияли в процессе творчества, а не тогда, когда произведение уже увидело свет, — подчеркнула Екатерина Алексеевна.

Однако ни Эдварду Радзинскому, ни Анатолию Эфросу, ни Ленкому в целом не было дано индульгенции на последующие спектакли. Не позднее 8 мая 1968 года театру предложили до начала следующего сезона внести предложения по коренной переработке спектакля «Мольер» по пьесе Михаила Булгакова и «Снимается кино» по пьесе Эдварда Радзинского (обе постановки — Анатолия Эфроса)[681]. Что характерно, в первом случае (спектакль 1966 года) культурные органы не устроил тот факт, что пьеса и спектакль не раскрывали «в полном объеме образ великого французского комедиографа Жана Батиста Мольера. И в пьесе, и в спектакле внимание главным образом» сосредоточивалось «на интимной стороне жизни драматурга, в частности на довольно сомнительной версии о женитьбе Мольера на своей дочери»[682]. Екатерина Фурцева могла выслушать и поддержать автора-комсомольца, но не превратить единичный случай в систему.

^{Е. А. Фурцева, Н. С. Хрущев, Д. С. Полянский и другие деятели партии и правительства на выставке московских художников в Центральном выставочном зале. 1 декабря 1962 г. [РГАКФД]}

Н. Молеву, судя по ее статье, написанной 30 декабря 1988 года, особенно обидело молчание президента Академии художеств Бориса Владимировича Иогансона, руководителя Союза художников СССР Сергея Васильевича Герасимова и руководителей Московского отделения Союза художников. Они даже «не пытались поправить откровенной лжи». Неловкость и без того тяжелой ситуации усугублялась и тем фактом, что часть стидийцев воевала на фронтах Зимней и Великой Отечественной войн[688].

Не вполне удовлетворенный собой, несмотря на дружный хохот «теплого» зала, Никита Сергеевич перешел от оценки творчества Эрнста Неизвестного к его фамилии:

— С чего вы себе такой псевдоним выбрали? Неизвестный, видите ли. А мы хотим, чтобы про вас было известно.

— Это моя фамилия — Неизвестный, — объяснил художник.

Но Хрущев не сдался:

— Ну что это за фамилия — Неизвестный[689].

К увиденному в Манеже Никита Сергеевич вернулся в Кремле в марте 1963 года:

— [В] прошлый раз мы видели тошнотворную стряпню Эрнста Неизвестного и возмущались тем, что человек, не лишенный, очевидно, задатков, окончивший советское высшее учебное заведение, платит народу такой черной неблагодарностью. Хорошо, что таких художников у нас немного, но, к сожалению, он все-таки не одинок среди работников искусства. Мы видели и некоторые другие изделия (данная дефиниция куда более подходит для тогдашней продукции Баковского завода. — С. В.) художников-абстракционионистов. Мы осуждали и будем осуждать подобные уродства открыто, со всей непримиримостью.

— Фурцевой сильно доставалось из-за меня, — рассказал впоследствии Эрнст Неизвестный. — Она говорила мне: «Ну перестаньте, ну сделайте что-нибудь красивое. Сейчас с Вами говорит не министр культуры, а женщина. Пожалейте женщину! Если бы [Вы] знали, сколько у меня неприятностей из-за вас…Товарищи так сердятся!»[690]

11 апреля 1963 года в газете «Правда» было опубликовано обращение ЦК КПСС ко Второму всесоюзному съезду советских художников, в котором подчеркивалось: «Наша партия открыто и непримиримо выступает и будет выступать против формализма, против абстракционистских извращений в изобразительном искусстве, против натурализма, серых, примитивных, слащавых, незрелых произведений, убогих по содержанию и немощных по форме. Советскую искусству чужды произведения, которые изображают людей нарочито уродливо, рисуют действительность в извращенном виде»[691].

К художникам, презревшим соцреализм (в контексте общего отношения к творческой интеллигенции), хрущевское руководство вернулось на пленуме ЦК КПСС, прошедшем в Большом Кремлевском дворце в период с 18 по 21 июня 1963 года. Никита Сергеевич не отказал себе в удовольствии в очередной раз поиздеваться над тем, что он увидел в Манеже. Правда, поостыв за полгода, Хрущев в общем и целом подчеркнул, что литература и искусство развивались на здоровой основе.

Сама Екатерина Алексеевна, докладывая 17 июля об итогах Июньского пленума на партсобрании министерства, также, разумеется, упомянула и Манеж, и главного «именинника» — Эрнста Неизвестного, однако изрядно смягчила выводы и ограничилась наставлением:

— Новые большие задачи, выдвинутые постановлением Июньского пленума ЦК КПСС, в речи Н. С. Хрущева на этом пленуме, требуют от нас — работников Министерства культуры СССР — повышения ответственности за деятельность центрального аппарата министерства, министерств культуры республик и всех учреждений культуры и искусства[692].

Более того, Екатерина Алексеевна обратила внимание собравшихся на требование внимательной, конкретной работы «не вообще с художниками», а с каждым художником в процессе его творчества.

— Надо беседовать с молодыми художниками, знать их творческие замыслы, вовремя направлять работу, помогать советом.

Располагая таким мощным рычагом, как государственный заказ, она призвала коллег использовать его для создания новых произведений, воспевающих нашу героическую современность, прославляющую подвиги героев коммунистического труда, воссоздающих образ советского человека — строителя коммунизма.

— Влиять на художественное творчество — это означает работать так, чтобы с тобой советовались, считались, чтобы [художники] ясно представляли, какие требования предъявляются к художнику… Надо контролировать расходование государственных средств на подобные заказы[693].

Фурцева обратила внимание, что выделяемые ежегодно для заказов и закупки произведений у художников 18 миллионов рублей расходуются без должного контроля и не всегда рационально: завышаются закупочные оценки посредственных произведений, приобретаются работы, недостойные государственного заказа. В процессе создания произведения по договору работники отдела мало общаются с художниками, слабо используют свое влияние, чтобы добиться наилучшего результата в выполнении заказа[694].

Указание на необходимость рационального расходования бюджетных средств крайне важно. Помимо чисто идеологических проблем, доставляемых Минкульту СССР формалистами и прочими абстракционистами, Фурцева со скудным бюджетом ее министерства испытывала и вполне осязаемые финансовые, сложности с поддержкой тех, что шагали в ногу с решениями партии и правительства. К тому же средства на заказы и приобретение предметов изобразительного искусства были рассредоточены по многим организациям, что не позволяло осуществлять единое руководство и направление развития изобразительного искусства. Поскольку средства выделялись Министерству культуры СССР крайне неохотно, Екатерина Алексеевна предложила передать ему производственные предприятия Художественного фонда СССР с сохранением установленных для них льгот[695].

А за остающиеся крохи шла настоящая война. С уходом Хрущева сменилась стилистика, но не суть противостояния. Признанные властью советские художники (лауреаты Ленинской премии Лев Кербель, Александр Кибальников и другие) в послании первому секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу от 15 февраля 1966 года выразили серьезную обеспокоенность тем фактом, что фурцевское министерство не давало «должной принципиальной оценки» модернистским тенденциям в изобразительном искусстве Советского Союза. По мнению Кербеля со товарищи, сложилась ненормальной обстановка, при которой участие «некоторых» советских художников в заграничных выставках подавалось как вклад в сокровищницу мировой живописи, а деятельность «художников, борющихся за партийные принципы в искусстве», признавалась проявлением консерватизма и зажима новаторства в нашей стране[696].

^{Открытие памятника Карлу Марксу в Москве. Третья слева — Е. А. Фурцева, второй справа — скульптор Л. Е. Кербель. 1964 г. [ЦГА Москвы]}

Почуяв, что «оттепель» окончилась бесповоротно, признанные мастера соцреализма предложили ни больше ни меньше как создание специальной комиссии ЦК КПСС по глубокой и всесторонней проверке состояния изобразительного искусства, деятельности творческого Союза художников, практической деятельности «отдельных лиц и госучреждений, на деле призванных заниматься развитием изобразительного искусства»[697]. Последнее весьма показательно, поскольку Екатерина Фурцева, осуждая новаторов на словах и не «подкармливая» их, официально, то есть приказами, распоряжениями и циркулярами, никогда абстракционистов не осуждала. По мнению Кербеля, Кибальникова и других советских мэтров, она оказалась недостаточно твердой в искоренении художественной ереси.

^{Е. А. Фурцева поздравляет лауреатов Ленинской премии в области литературы, искусства и архитектуры. 24 мая 1974 г. [ЦГА Москвы]}

И похоже, так и не разобралась, что же считать ересью. В 1966 году Екатерина Алексеевна попыталась было запретить в Центральный дом работников искусства выставку Александра Тышлера (его картины с долей гротеска и сюрреализма были далеки от соцреалистического канона), однако за коллегу заступился Иогансон:

— Вы напрасно так шумите, напрасно, потому что Тышлер — очень хороший художник, он совсем не формалист!

Фурцева вняла заявлению народного художника СССР и дала задний ход. Выставка состоялась[698].

Министру оставалось разве что оперировать призывами и лозунгами. Выступая на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР 15 февраля 1967 года, Екатерина Алексеевна ими и ограничилась:

— На каком бы участке ни работал коммунист — в промышленности, на транспорте или в сельском хозяйстве, в области культуры — он работает в интересах мира во всем мире, в интересах мирового революционного движения. Готовясь к 50-летию Советской власти, деятели культуры и искусства должны всеми средствами художественной изобразительности внести достойный вклад в пропаганду великих достижений нашего народа, коренных принципиальных преимуществ социалистической системы перед капиталистической. Они должны способствовать воспитанию народа на героических революционных традициях, на принципах патриотической гордости за свою великую социалистическую Родину. В то же время необходимо решительно усилить борьбу против буржуазной идеологии, против любых попыток со стороны империализма расшатать, ослабить марксистско-ленинские основы нашего мировоззрения[699].

И тут, как на грех, 25 августа 1967 года Отдел культуры ЦК КПСС доложил в инстанцию о фактах вывоза работ ряда советских художников без предъявления их на таможне и органам Министерства культуры СССР за рубеж. Там были устроены выставки этих формалистических и модернистских работ, использованные в антисоветской пропаганде. По данным Отдела культуры, в июле в галерее «Сеньо» в Риме открывалась выставка произведений 15 московских художников (Оскара Рабина, Владимира Янкилевского, Дмитрия Плавинского и других). Девяносто произведений этих художников владелица галереи А. Савиньо де Кирико умудрилась вывести из СССР осенью 1966 года «в обход установленного порядка»[700]. Советское посольство в Италии сообщило, что выставленные работы продавались за 30–100 тыс. лир каждая — как водится, без наших комиссионных. Организация подобных выставок, по данным Отдела культуры ЦК КПСС, приобрела систематический характер, причем участниками выставок были преимущественно одни и те же 10–15 человек, не состоящие в Союзе художников СССР: Анатолий Брусиловский, Владимир Янкелевский, Илья Кабаков, Вячеслав Калинин, Отарий Кандауров, Валентина Кропивницкая, Лев Кропивницкий, Лида Мастеркова, Владимир Немухин, Дмитрий Плавинский, Оскар Рабин, Юрий Соболев, Уло Соостер, Николай Вечтомов, Борис Жутовский. Эти художники, едва ли не издеваясь над многочисленными инстанциями, заявляли примерно одно и то же:

— Я время от времени дарил некоторые произведения своим друзьям-иностранцам.

А эти «друзья» потом вывозили картины и «загоняли» их за рубежом. Но к выручке Рабин и его товарищи, как водится, никакого отношения не имели. Собственно, а чего еще могли ожидать от людей, творивших в собственной стране полулегально?

Прилагая соответствующий проект постановления, Василий Шауро от имени Отдела культуры просил ЦК поручить Министерству культуры СССР, Министерству иностранных дел СССР, Министерству финансов СССР, Союзу художников СССР и Главному таможенному управлению Министерства внешней торговли СССР принять решительные меры по пресечению незаконного вывоза из Советского Союза художественных произведений и организации за рубежом выставок формалистических работ «советских» художников[701].

Когда 6 ноября 1967 года руководящие работники итальянской компартии Джанкарло Пайетта и Оттилио Окетто при встрече с Екатериной Фурцевой попросили о проведении у них в стране выставки Эрнста Неизвестного, она подчеркнула, что мы никогда не возьмем на вооружение абстрактное и формалистическое искусство, выражающее буржуазную идеологию, хотя «родоначальники такого искусства: Кандинский, Шагал, Малевич и др. — являются нашими соотечественниками»[702].

Пайетта попытался было возразить:

— Но творчество этих художников принимается советской молодежью.

Однако Екатерина Алексеевна не дала итальянскому товарищу пространства для маневра.

— Мы не равняемся на ту небольшую часть молодежи, которая бездельничает, фланирует на улице Горького. Истинная молодежь, — объяснила Екатерина Алексеевна, — в Братске, Красноярске и на других стройках коммунизма. И такой молодежи нравится творчество Пластова. И она не принимает многие формалистические работы Эрнста Неизвестного.

Неизвестный — отличный оформитель, — несколько сбавила обороты Фурцева. — Его работа в Артеке принята широкой общественностью, но народу непонятно его условное искусство.

Последовала дискуссия, в ходе которой Екатерина Алексеевна ясно и по-своему логично обозначила позицию:

— Мы не запрещаем художникам работать так, как они хотят. Но мы не можем и не будем покупать за счет народа абстрактные произведения[703].

В любом случае именно решать, на что потратить бюджетные деньги, а на что нет, — святая обязанность руководителя любого уровня.

Необходимость, с одной стороны, следовать установке на пропаганду соцреализма и, с другой — учитывать интересы западных партнеров была непрекращающейся головной болью для Министерства культуры и лично для Фурцевой. На заседании коллегии министерства, состоявшемся 30 января 1970 года, Екатерина Алексеевна напомнила присутствовавшим о недавней «схватке» в Швеции. У советской стороны попросили отправить на выставку в стокгольмские музеи работы Каземира Малевича. Фурцева поинтересовалась:

— А почему именно Малевича? Ведь есть и другие художники.

И получила в ответ:

— Мы считаем его основоположником всей мировой изобразительной культуры, нас интересуют только его работы, а все остальное мы не признаем, и это нашего зрителя не интересует[704].

Выступая на партактиве министерства 4 марта 1969 года, Фурцева невольно приоткрыла растерянность, царившую в головах руководителей на культурном фронте:

— Когда Третьяков покупал картины, Стасов был его главным консультантом. А сейчас? Приобретают картины спорные. Советский раздел сейчас самый слабый. Картины закуплены начиная с XIII и кончая XVIII веком, а советский раздел — самый слабый. Какое право имеет т. Лебедев приобретать работы и говорить при этом, что «время покажет». Это называется — игра с огнем. Мы купили двурушничество![705]

А в ноябре того же года Екатерина Алексеевна невольно признала печальный итог следования идеологическим стандартам и изобразительным клише:

— Иногда проходишь по залу, и как будто в разное время, но одним и тем же художником созданы произведения… Возьмите Репина, Сурикова, Саврасова. Однажды познакомившись с почерком этих художников, вы уже не спутаете их с другими… А у нас так получается, что смотришь на произведение и не знаешь, то ли художник живет в Ленинграде, то ли в Сибири — одна и та же тема, одна и та же природа. У нас есть где-то какой-то приниженный критерий требовательности[706].

Эти грустные наблюдения родились у нее при подготовке к ленинскому юбилею, однако вряд ли она связала их с партийным руководством. Напротив, она выдала новые указания о том, как формировать образ Ленина в искусстве: его пытались представить «великолепным, человечным, любящим Надежду Константиновну», а главное, что есть у Ленина: борец, организатор, государственный деятель, мыслитель — это идет на второй план, а на первый — человеческие качества. Это глубокая ошибка. Точно выражено одним товарищем: все это, вместе взятое, приводит нас к тому, что вроде некоторые товарищи стремятся Ильича с броневика пересадить на велосипед. Да, это глубоко ошибочно.

Помимо художников досталось и литераторам. Фурцева вспоминила, как в министерство поступила пьеса, в которой «Ленин целуется с Надеждой Константиновной, гладит по головке детей, ходит на прогулку, разговаривает обо всем, но не о том, чему он посвятил всю жизнь». Екатерина Алексеевна увидела в этом подражание западным авторам, которые стремились «выхолостить революционную душу Ленина»[707].

Однако помимо враждебного Запада существовала еще и «братская» Восточная Европа. В январе 1970 года Екатерина Фурцева рассказала на заседании коллегии министерства о недавней командировке во Францию. В Париже она посетила выставку изобразительного искусства «наших друзей — поляков», где наряду «с очень хорошими работами» экспонировали, «например, рваные брюки», которые были «растянуты и повешены на стене непонятно зачем и почему». «И здесь, — наставляла министр, — требуются большой такт и деликатность, но вместе с тем и принципиальность. Мы не можем положительно оценить то, с чем не можем согласиться»[708]. Добавим: после того, как «такт и деликатность» переросли в диктатуру толерантности, подобные шедевры заполнили не только выставочные площадки, но и музейные коллекции.

Вновь возникла тема зарубежных выставок советских художников-формалистов, на этот раз из недр 5-го управления КГБ[709]. Предложения Минкульта, как предотвращать возможность их проведение, Екатерина Алексеевна направила в ЦК КПСС 21 июня 1971 года. По данным министра, такие выставки проводились в Аквилле (Италия) в 1967 году, в Риме в 1968 году, в Париже, Кельне, Цюрихе и Лугано в 1970 году. Анализ материалов свидетельствовал о том, что организация подобных выставок была не чем иным, как актом пропаганды Запада, направленной против советских культуры и искусства. Состав выставок существенно расширился. Если в 1964–1965 годах в Париже были экспонировались работы наиболее известных советских формалистов (Неизвестного, Рабина, Зверева), то в 1970 году в Лугано выставили уже 380 работ 59 художников.

Возросло и число советских художников, участвовавших в «подпольных» выставках, причем 12 из 90 были членами или кандидатами в члены Союза художников СССР[710].

Екатерина Алексеевна подчеркнула, что неоднократные попытки «воспитательного воздействия», предпринятые Минкультом и Союзом художников СССР, привели к некоторым результатам. Так, Владимир Янкелевский дал письменное обязательство более не передавать свои картины тем, кто планировал их вывоз за рубеж. Однако Фурцева расписалась и в том, что в целом предпринятые меры не привели к необходимым результатам. Поэтому она предложила ЦК организовать в центральной советской прессе, в ряде зарубежных газет выступления некоторых художников — участников зарубежных выставок — с протестом против экспозиции работ без их согласия. Комитету по делам печати при Совмине и Всесоюзному обществу «Знание» она предлагала рассмотреть вопрос о возможности дальнейшего привлечения художников-«нонконформистов» к работе в соответствующих издательствах. Разумеется, Фурцева не забыла предложить ЦК пропесочить неблагонадежных художников по партийной и профсоюзной линии. В лучших европейских традициях «смерти и налогов» советский министр обратила внимание на то, что выставки за рубежом стали источником нелегального дохода советских граждан. Также она советовала поручить Главному таможенному управлению усилить таможенный контроль, чтобы предотвратить вывоз произведений изобразительного искусства за рубеж.

В заключение Фурцева подчеркнула:

«Указанные предложения поддерживаются Союзом художников СССР и Академией художеств СССР.

Просим согласия»[711].

Выставки художников-формалистов продолжались. Как указал в записке в ЦК КПСС от 22 декабря 1971 года председатель КГБ Юрий Андропов, в августе — сентябре очередная состоялась в Копенгагене[712].

Как следует из записки Василия Шауро от 2 марта 1972 года в ЦК КПСС, руководство утвердило все меры, предложенные Екатериной Алексеевной. В частности, Министерство финансов занялось источниками доходов советских художников, чьи выставки проходили за рубежом.

^{Министр иностранных дел Франции М. Кув де Мюрвиль открывает выставку произведений западноевропейских художников из Лувра, галереи Бордо и других музеев Франции в Государственном Эрмитаже; слева — Е. А. Фурцева. 1965 г. [РГАКФД]}

* * *

Руководство музейным делом было непростым в связи с масштабом проблем, подлежащих решению. Не успели Е. А. Фурцева, деятели партии и правительства, а также приглашенные иностранцы открыть в октябре 1967 года, к 150-летию Отечественной войны 1812 года, Музей-панораму «Бородинская битва», как в ночь на 27 июня 1967 года произошла трагедия. В Музее-панораме вспыхнул пожар. Следствием было установлено, что имел место поджог — диверсия. Указали даже место, откуда был брошен предмет, вызвавший пожар, — около макета сарая на «крестьянском дворе». Преступника установить так и не удалось. Сгорело две трети всей живописи панорамы Франца Алексеевича Рубо. Сохранился фрагмент, на котором были изображены французские войска (около 40 м длины холста). Картину от огня должен был спасти пенный состав, но для его приведения в действие требовалось спуститься на предметный план и, как оказалось, почти войти в огонь. Поэтому длительное время пришлось тушить пожар старый дедовским способом — водой из шланга. Предметный план, несмотря на тот факт, что источник огня был прямо на нем, почти не пострадал, поскольку его пропитали противопожарным составом. Помимо фрагмента удалось спасти еще три небольших живописных куска.

В работу активно включилась Фурцева. 7 июля «в связи с повреждениями, причинёнными панораме», она подписала приказ «О мерах по восстановлению панорамы „Бородинская битва“», в соответствии с которым Управление изобразительных искусств и охраны памятников (А. Г. Халтурину) обязывалось принять меры к восстановлению панорамы «Бородинская битва». Для подготовки рекомендаций по методике восстановления и для контроля за работами по восстановлению панорамы утверждалась специальная комиссия. Председателем специальной комиссии по восстановлению панорамы «Бородинская битва» был утвержден замминистра культуры СССР В. И. Попов, председателем реставрационной комиссии — А. Г. Халтурин.

Е. А. Фурцева приняла предложение Управления изобразительных искусств и охраны памятников о восстановлении панорамы «Бородинская битва» группой военных художников Студии имени Грекова. Всесоюзной центральной научно-исследовательской лаборатории по реставрации и консервации художественных ценностей (И. П. Горину) было предписано в двухнедельный срок произвести обследование панорамы и доложить о сохранности произведения.

Обязанности генерального подрядчика по восстановительным работам возлагались на Всесоюзный производственно-художественный комбинат (и его начальника В. Д. Косарева), который должен был в недельный срок представить предварительный сметно-финансовый расчёт по восстановительным работам.

^{Министр культуры СССР Е. А. Фурцева и президент Финляндской республики У. К. Кекконен с супругой после осмотра панорамы «Бородинская битва». 17 октября 1962 г. [ЦГА Москвы]}

Планово-финансовое управление Минкульта СССР (Ф. П. Кузяев) обязывалось оказать Всесоюзному производственно-художественному комбинату временную финансовую помощь в размере 100 тыс. рублей сроком до 1 октября для обеспечения начала восстановительных работ[719]. В действительности в октябре все работы были уже закончены. В соответствии с полученным распоряжением А. Г. Халтурин представил график восстановления панорамы, конечной датой был определен красный день календаря — все работы предписывалось закончить к 7 ноября.

Несмотря на то что четвертым пунктом приказа Фурцевой было принято финансирование за счет средств Мосгорисполкома[720], воссоздание шедевра Рубо почти сразу было признано делом государственной важности. Вероятно, не обошлось без очередного звонка Генеральному секретарю ЦК КПСС. 11 июля 1967 года Госплан СССР выделил 417 400 рублей, из которых 353 тыс. пошли на восстановление живописного полотна и 64 тыс. на технические и строительные работы в панорамном зале. Общее руководство восстановительными работами поручалось народному художнику СССР Николаю Николаевичу Жукову, реставрация уцелевшей живописи Ф. А. Рубо — бригаде художников-реставраторов. Живописные работы возложили на Студию военных художников М. Б. Грекова, которые в шутку называли себя «внуками Рубо»[721]. Художники работали по 12 часов в день, без выходных и проходных и сдали работы досрочно, к 30 октября.

На приемке заместитель министра культуры СССР В. И. Попов отметил, что коллективу удалось восстановить, казалось бы, безвозвратно утраченный шедевр: «От души спасибо вам, художники, реставраторы, всем, кто подготавливал работу и способствовал ее завершению»[722]. Без энергии Фурцевой, без ее напора и целеустремленности не было бы ни восстановления шедевра в рекордно короткие сроки, ни даже финансирования — во внеплановом порядке.

Иногда Екатерина Алексеевна могла предложить нечто совершенно немыслимое. Как известно, в 1927 году был лишен звания народного артиста и права на возвращение в СССР уехавший великий русской певец Федор Иванович Шаляпин. Это обстоятельство не помешало Фурцевой направить в начале 1970 года записку в ЦК КПСС с предложением о создании в Москве музея Ф. И. Шаляпина. Как водится, осторожный куратор Минкульта в ЦК — В. Ф. Шауро — запросил мнение столичных властей. И доложил руководству, что «нежно любившие» Екатерину Алексеевну Алла Шапошникова со товарищи написали: создание музея Шаляпина будет целесообразно лишь после реорганизации ряда музеев — таких, как музей Владимира Маяковского, музей Николая Островского и ряд других — в соответствии с принятыми решениями. В итоге музей в честь великого «советского» невозвращенца будет открыт только в эпоху «гласности», а именно в 1988 году[723].

* * *

В ноябре 1960 года в Москву прибыл давний друг советского народа Рокуэлл Кент. Великий художник лично привез в столицу СССР на новую выставку и передал в дар Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина (ГМИИ имени А. С. Пушкина) большую коллекцию своих работ. Всего на выставке экспонировалось около 900 произведений: 80 живописных полотен, более 800 рисунков и гравюр, изданные в США книги с иллюстрациями Кента, рукописи некоторых литературных произведений именитого гостя. Перед открытием выставки Кент зачитал письмо о передаче всех произведений в дар советскому народу. 19 ноября состоялась беседа Рокуэлла Кента с Екатериной Фурцевой. Можно только сожалеть, что произведения Кента нечасто выставляются одним из главных музеев страны…

В 1973 году в Государственной Третьяковской галерее состоялась грандиозная выставка Марка Шагала, которая стала возможной в первую очередь благодаря Екатерине Фурцевой и Наде Леже. Та лично представила Фурцевой своего земляка из Витебска, и с Шагалом у Екатерины Алексеевны сложились дружеские отношения. Правда, Нами Микоян сомневалась, что Екатерине Алексеевне было близко его искусство, но она умела и хотела учиться[724].

Возможно, она сокрушалась вполне искренне:

— Как жалко, что вы там, а не здесь, иначе вы бы уже давно были народным художником СССР.

Для начала Фурцева организовала Шагалу поездку на его малую родину[725].

Директор ГМИИ имени А. С. Пушкина Ирина Александровна Антонова вспоминала, как в 1974 году, в последний год жизни Екатерины Алексеевны Фурцевой, в печати промелькнула информация о том, что в Японии будет экспонироваться «Джоконда». Антонова сразу же подумала, что лететь в Японию шедевр может только через Москву. И возвращаться, соответственно, таким же образом. Ирина Александровна пришла на улицу Куйбышева:

— Екатерина Алексеевна, великое произведение — «Мона Лиза» — показывается в Японии. А назад будет возвращаться через Москву. Что, если ее остановить, чтобы она наш музей на какое-то время посетила, а?[726]

И прибегла к самой черной лести:

— Сделайте такое чудо. Вы же можете[727].

Антонова прямо заявила, что выставка станет и триумфом СССР, и личным триумфом Фурцевой, вызовет большой резонанс.

— Французский посол в меня влюблен, — прямо ответила Екатерина Алексеевна. — Поговорю с ним, может, во имя любви договорится со своими.

^{Е. А. Фурцева беседует с Рокуэллом Кентом. 1960 г. [ЦГА Москвы]}

Надо сказать, что соглашение СССР и Франции об обмене выставками произведений изобразительного искусства было подписано еще в июне 1966 года, когда Советский Союз посетил Шарль де Голль. С французской стороны соглашение подписал посол Филипп Бодэ, а советской — Екатерина Алексеевна.

Через месяц после просьбы Ирины Антоновой Екатерины Фурцевой о «Моне Лизе» в кабинете директора ГМИИ раздался звонок:

— Ирина Александровна, всё сложилось. Будет вам ваша «Джоконда»[728].

^{На торжественном открытии выставки Марка Шагала (слева) в Третьяковской галерее. Справа — Е. А. Фурцева. В центре — директор галереи И. А. Лебедев. 1973 г. [ЦГА Москвы]}

Екатерина Алексеевна была вынуждена позвонить Хрущеву, поскольку французы выставили условие, чтобы картину защищали пять слоев специального стекла, — стекло по звонку Никиты Сергеевича специально изготовили в Украинской ССР[729].

Рассказав о своей лести Фурцевой, Ирина Александровна пояснила, что она и в самом деле относилась к Екатерине Алексеевне с уважением, поскольку «было за что. Не самый плохой (не самая хорошая рекомендация. — С. В.) министр культуры на моем долгом веку. Она была человеком дела. Разбиралась ли товарищ министр в литературе, я судить не берусь (для советских читателей, привыкших видеть текст между строк, весьма ценная информация. — С. В.), но в искусстве пластических, как и многие, мало что смыслила, признаться. Но мне верила и вообще с уважением относилась к мнению профессионалов (одно из важнейших достоинств Руководителя с большой буквы. — С. В.). Любила что-то сделать интересное, знаковое, решить сложную задачу, да так, чтобы получилось на славу»[730].

^{Е. А. Фурцева (4-я слева), посол Франции в СССР Роже Форнье Сейду де Клозон (3-й слева) на открытии выставки произведений Анри Матисса в ГМИИ имени А. С. Пушкина. 1969 г. [РГАКФД]}

Седьмого декабря 1973 года Фурцева открыла в ГМИИ имени А. С. Пушкина выставку «Сокровища гробницы Тутанхамона»[731]. В советское время далеко не каждый желающий мог посетить Египет, и выставка в ГМИИ сразу привлекла к себе внимание огромного числа людей. Они приезжали со всей страны и готовы были стоять в очереди на морозе несколько часов. Желающих попасть на выставку было намного больше, чем мог принять музей. Поэтому ГМИИ ввел дополнительные сеансы, и выставка стала работать с 9 утра до 22 часов вечера без выходных дней. Ежедневно сотрудники ГМИИ давали консультации, проводили экскурсии, читали лекции с демонстрацией слайдов не только в лектории ГМИИ, но и на предприятиях, в домах культуры, в учебных заведениях, выезжали в другие города. Были изданы каталоги и буклеты, которые быстро раскупались. Выставка широко освещалась в прессе, на радио и телевидении. Ей было посвящено несколько документальных фильмов, среди которых наиболее известен фильм режиссера Л. Максимова «Вторая жизнь Тутанхамона» (ЦСДФ, 1974 год)[732].

^{Соглашение между СССР и Францией об обмене выставками произведений изобразительного искусства подписывают министр культуры СССР посол Франции в СССР Филипп Бодэ и Е. А. Фурцева. 18 июня 1966 г. [РГАКФД]}

^{Е. А. Фурцева открывает выставку «Сокровища гробницы Тутанхамона» в ГМИИ имени А. С. Пушкина. 7 декабря 1973 г. [ЦГА Москвы]}

В апреле 1974 года в Москве и Ленинграде проходила выставка «Итальянская живопись XVIII века», предоставленная для показа Министерством иностранных дел и Министерством образования Италии. Это было выдающееся событие в художественной жизни двух главных городов СССР. Выставку подготовили крупнейшие музеи Италии, среди которых следует в первую очередь назвать такие всемирно известные собрания, как галерея Академии в Венеции, галерея Уффици во Флоренции, галерея Брера и музей Польди-Пеццоли в Милане, Национальная галерея Каподимонте в Неаполе, галерея Академии Каррара в Бергамо, Национальная галерея старого искусства и галерея Дориа Памфили в Риме, Пинакотека Тозио-Мартиненго в Брешии, Национальная пинакотека в Болонье. В общей сложности дал свое согласие на участие в этой выставке, организацию которой возглавило Управление галерей Болоньи, 41 музей из 19 итальянских городов. В подготовке научной концепции выставки и ее каталога участвовал коллектив крупнейших итальянских ученых[733]. Естественно, с нашей стороны организацией выставки занимались Министерство культуры СССР и лично Екатерина Алексеевна Фурцева[734].

^{Е. А. Фурцева на выставке «Итальянская живопись XVIII века». Москва, 1974 г. [ЦГА Москвы]}

Не стоит считать Романова и ему подобных аппаратчиков дураками. Он мог быть улыбчивым, милейшей души человеком. Вы бы могли распрекрасно съездить с ним на рыбалку и поговорить о жизни. И вообще все было бы хорошо и даже замечательно, пока вы не становились для Павла Константинович объектом. Тут все менялось. Дух охотника у Романова был неистребим. Павел Константинович был из тех, кто никогда бы не позволил праздновать победу «либеральному» крылу руководящего ядра КПСС. Обсуждая с Фурцевой или ее замами на Старой площади при их кураторах в ЦК и его Президиуме очередную сомнительную с идеологической точки зрения пьесу, Романов авторитетно утверждал:

— Это может поколебать устои.

Екатерина Алексеевна, изображая искреннее удивление, спрашивала в таких случаях:

— Павел Константинович, ну какие еще «устои» могут быть поколеблены в случае выпуска спектакля?

Романов и его команда могли углядеть крамолу где угодно. Вышел на сцену малолетний царевич Дмитрий в матросской тельняшке, а после спектакля Павел Константинович Романов, будучи изощренным советским иезуитом, и спрашивает, пристально глядя в глаза постановщику:

— А не намек ли это на Юрия Владимировича Андропова?[741] (Занавес.)

Когда Михаил Шатров, Олег Ефремов и прочие маститые советские драматурги и постановщики жаловались на очередные цензурные препоны, Екатерина Фурцева никогда и ничего не обещала. Она неизменно говорила:

— Я подумаю, что можно сделать.

Фраза сама по себе говорит о многом, хотя бы потому, что в ней присутствует местоимение «Я». Для таких случаев у руководителей советской (да и постсоветской) эпохи было стандартное выражение: «Мы посмотрим…» Как вариант — и вовсе безликое: «Надо посмотреть, что можно будет сделать». И вообще, как подчеркнул Владлен Логинов, Екатерина Алексеевна не обещала. Но она делала![742]

На шестом году своего министерства Фурцева предприняла попытку скинуть с плеч цензурное ярмо. В декабре 1965 года она направила записку в ЦК КПСС о том, что репертуарно-редакционные коллегии не только вели творческую работу с авторами, но и практически осуществляли государственный контроль над новыми драматическими и музыкальными произведениями, а потому «посылка последних в Главлит потеряла смысл и превратилась в пустую формальность»[743].

Министерство культуры СССР поддержал Отдел культуры ЦК КПСС, не заручившись поддержкой которого Фурцева никогда бы не перешла в контратаку, однако и цензурное ведомство также апеллировало к высшему партийному органу с просьбой, напротив, усилить контроль за процессом создания драматургических произведений и включением их в репертуар ведущих учреждений культуры[744].

12 февраля 1966 года заведующий Отделом культуры Василий Шауро и заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС Михаил Халдеев направили секретарю ЦК КПСС Петру Демичеву для Центрального комитета партии записку о контроле над репертуаром. В данном случае направление записки именно Демичеву было связано с тем, что он, будучи одним из самых прогрессивно мыслящих деятелей в руководящем ядре ЦК, не положил бы ее под сукно.

В записке Шауро и Халдеев заявили о серьезных недостатках в руководстве репертуарной политикой театров и концертных организаций. Шауро и Халдеев доложили высшему партийному органу о том, что в последнее время участились случаи, когда театры, используя громоздкую систему контроля за репертуаром, принимали к постановке произведения, не просмотренные и не разрешенные органами культуры или цензуры, доводили работу до генеральных репетиций и нередко ставили органы культуры перед фактом появления идейно незрелых спектакле. Обычное недовольство бюрократических инстанций вызывал Анатолий Эфроса, который как раз был славен началом репетиционного процесса до принятия пьес к постановке. Однако на этот раз речь шла прежде всего о спектаклях «Павшие и живые» в Московском театре драмы и комедии и «Дион» Леонида Зорина в Театре имени Евг. Вахтангова, причем в Ленинграде исполнение «Диона» и вовсе запретили. На этот раз Анатолий Викторович занял почетное третье место, поскольку принял решение начать работу над очередной пьесой Эдварда Радзинского «Снимается кино», которая находилась в стадии… ее написания автором. Последним, четвертым, объектом недовольства двух начальников отделов ЦК стал Московский театр сатиры, поставивший вызвавшую неоднозначную реакцию еще хрущевского руководства пьесы «Теркин на том свете» Александра Твардовского. О постановке, главную роль в которой сыграл Анатолий Папанов, Шауро с Халдеевым высказались однозначно: появление ее в театральном репертуаре «не может вызвать одобрения широкой общественности»[745].

В западной прессе впоследствии напишут о том, что постановка Валентина Плучека была снята с репертуара во время XXIII съезда КПСС по той причине, что «ее широкая критика официальных противозаконных действий и злоупотреблений, позволительная для искушенной Москвы, была слишком жесткой пищей для простоватых и наивных членов партии, прибывших с мест на съезд»[746]. Здесь напрашивается замечание о том, что «простоватые и наивные» участники партийных съездов остались в далеком, второй половины двадцатых и тридцатых годов, прошлом нашей страны. В XIX съезде ВКП(б) — КПСС 1952 года, состоявшемся незадолго до «кончины» Хозяина, и тем более в съездах времен Хрущева и Брежнева принимали участие исключительно прожженные партийные чиновники, а также тщательно профильтрованные в двадцати водах деятели комсомола, профсоюзов и прочие представители советских культуры и искусства.

Как водится, отмечалось, что вокруг запрещенных спектаклей создавалась «атмосфера нездоровой сенсации», к ним было буквально приковано внимание театральной общественности[747].

Шауро и Халдеев сообщили, что они провели с министром культуры СССР Екатериной Фурцевой и министром культуры РСФСР Николаем Кузнецовым совещания о мерах по дальнейшему совершенствованию контроля над репертуаром. На Министерство культуры СССР и его органы на местах был возложен полный идейно-художественный контроль над репертуаром театров, музыкальных и эстрадных коллективов и концертных исполнителей. Минкульту СССР поручались разработка и внесение в Совет Министров СССР «Положения о порядке формирования репертуара», в котором была бы предусмотрена четкая система рассмотрения пьес и других литературных произведений при их разрешении к исполнению и включению в репертуар, порядок представления произведений в Главлит СССР, распространения произведений среди театров и других учреждений культуры, приема и выпуска новых спектаклей и проведения «общественных просмотров»[748].

Министерству культуры СССР было предписано расширить круг авторов, прежде всего поддерживая «инициативу творческих коллективов» по созданию идеологически правильных произведений[749]. Следует заметить, что в данном случае Василий Филимонович и Михаил Иванович напрасно прибегли к патетике: Екатерине Алексеевне Фурцевой обо всем этом напоминать было вовсе не обязательно.

Однако крайне важным было поручение Министерству культуры СССР упорядочить систему руководства театрами Москвы с учетом важной роли столичных театров в формировании общесоюзного театрального репертуара[750].

Горячо «любимый» Фурцевой начальник Управления театров Министерства культуры СССР Павел Тарасов заявил 5 апреля 1966 года на заседании парткома министерства:

— Нас не беспокоят пьесы на историко-революционную тему, они есть и будут, а вот хороших пьес о современном этапе строительства коммунистического общества нет.

В целом репертуар театров удовлетворителен, но в Москве за репертуаром театров фактически никто не следит. Почти все театры имеют право направлять пьесы в Главлит, поэтому мы не можем уследить, когда Театр на Таганке начал репетиции «Живых и павших» или Театр Моссовета — «Теркин на том свете», «Дионе» [Леонида Зорина]. Мы знаем, что этот спектакль перед выпуском смотрела коллегия Министерства культуры РСФСР и разрешила [его] к выпуску. Мы предупреждали их, что никакая это не «римская комедия», а иголки в бок Советской власти. Такое положение сложилось потому, что эти театры находятся в подчинении Управления культуры Моссовета. Мы говорили об этом в ЦК, и сейчас эти вопросы решаются.

Павел Андреевич с оптимизмом рассказывал товарищам по парткому:

— Нам поручили подготовить проект решения правительства о преобразовании Управления театров в Главное управление и разработать проект положения о контроле за репертуаром. Нам дают большие права, но это накладывает на нас и обязанности, которые мы должны с честью выполнять. Мы считаем, что репертуарные планы Москвы и Ленинграда должны утверждаться нашим Управлением театров, а Главлит должен ограничиться функциями цензуры[751].

Новое «Положение о порядке формирования репертуара» было разработано и 29 декабря 1966 года утверждено. В соответствии с ним были сужены возможности театральных коллективов по репетициям пьес без цензурных штампов, а вся ответственность за идейно-художественное содержание произведений для театров полностью возлагалась на Министерство культуры СССР, министерства культуры союзных республик и их органы на местах[752].

Очередной раунд выяснения отношений в советских верхах, имевший самое прямо отношение к выходу данного нормативного документа, который, полагаем, вызвал ненормативную лексику не у одного драматурга, был связан с пьесой Виктора Розова «Традиционный сбор». В ноябре 1966 года эту пьесу, представленную на закрытый конкурс ни больше ни меньше как к 50-летию советской власти, направило в Главное управление по охране государственных тайн при Совете Министров СССР Министерство культуры СССР. В центре внимания литературного произведения находилось военное поколение — люди, окончившие одну из столичных школ в 1941 году и съехавшиеся на традиционный сбор через 25 лет. Среди них участник Великой Отечественной Максим Петров, опустившийся пьяница и критикан этой самой советской власти. Один из положительных героев пьесы, Сергей Усов, уверял, будто в Советском Союзе мало честных, порядочных людей, а представители старшего поколения были выведены в пьесе «в буффонадном плане с элементами старческого маразма». Образная характеристика трех поколений советских людей логично завершалась финальной сценой, где десятилетние пионеры выметали сор после традиционного сбора поколений. Здесь я должен заметить, что жизнь после войны действительно была не сахар, а фронтовые сто грамм привели к тому, что многие фронтовики, вернувшись, спивались, не находя себе места в мирной жизни.

Как водится, цензуру пьеса не устроила, замечания были высказаны 3 января 1967 года начальнику Управления театров Министерства культуры СССР Павлу Тарасову. Со многими замечаниями Павел Андреевич не согласился, но попросил вернуть пьесу для исправления явно неудачных мест. Однако, как доложил 14 февраля в ЦК КПСС начальник Главного управления по охране государственных тайн Павел Романов, и второй вариант пьесы «мало способствовал решению задачи, поставленной перед литературой и искусством XXIII съездом КПСС, — глубоко и правдиво отображать жизнь, помогать партии формировать духовный облик советских людей, воспитывать в них высокие моральные качества»[753].

Екатерина Алексеевна лично с романовскими цензорами, как водится, никаких переговоров вести не собиралась. Не царское это было дело. Переговоры с Главным управлением по охране государственных тайн она поручила провести своему заместителю Григорию Ивановичу Владыкину, имевшему обыкновение говорить долго, обстоятельство и занудно[754] (романовцев не жалко!), и по профилю — начальнику Управления театров Павлу Андреевичу Тарасову. По просьбе этих двух руководящих работников Министерства культуры СССР с ними состоялась беседа в Главном управлении. Владыкин и Тарасов не согласились с мнением цензоров и попросили подписать пьесу во втором варианте. Просьба была уважена, «поскольку за идейно-художественное содержание драматургических произведений полностью» отвечали органы Минкульта.

Докладывая об этом через три дня в ЦК КПСС, Павел Романов обратил внимание руководящих товарищей на попытку давления на органы цензуры: 27 декабря 1966 года «Литературная газета» заранее разрекламировала пьесу Виктора Розова, причем утверждалось, что в «Традиционном сборе» показано, «каким стал человек, первый в мире уничтоживший строй эксплуататоров, победивший фашизм, что нового воспитал он в себе».

Павел Константинович обратил внимание читателей из ЦК на то обстоятельство, что Министерство культуры СССР в последнее время допускало практику начала репетиционного процесса по пьесам, «не имеющим разрешения к исполнению», что приводило к преждевременному сформированию общественного мнения «вокруг недоработанных, а подчас и ошибочных произведений»[755].

Известный советский публицист и по совместительству заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Юрий Серафимович Мелентьев доложил в ЦК об ознакомлении Министерства культуры СССР с замечаниями Павла Константиновича Романова. Григорий Иванович Владыкин, которого вызвал Мелентьев, утер нос Павлу Константиновичу сообщением о том, что работа над пьесой Виктора Розова началась в театрах осенью 1966 года, то есть до вступления в силу нового «Положения о порядке формирования репертуара». Как водится, Григорий Иванович пообещал учесть замечания Павла Константиновича[756]. Вовсе не собираясь что-либо всерьез учитывать.

Павел Романов 9 июня направил в ЦК КПСС очередную записку с информацией о вышедшей недавно статье «Театр в Восточной Европе» профессора Нью-Йоркского университета, театрального критика Генри Попкина, рассуждавшего о том, что восточноевропейские «нации» не живут в свободном обществе, при этом театр лучше защищен от произвола властей, нежели литература и журналистика. В качестве примеров приводились Леонид Зорин, Милован Джилас, Эдвард Радзинский и Василий Аксенов: «В России Зорин продолжает писать пьесы и находится на свободе; в Югославии же, которую мы считаем более демократичной, Джилас продолжает писать книги, но был приговорен к тюремному заключению. Синявский и Даниэль заключены в тюрьму за преступную политику государства, а Радзинскому и Аксёнову позволено критиковать режим в пьесах»[757]. С данной информацией для размышления ознакомились в секторе искусств Отдела культуры ЦК[758].

В боданиях Главного управления по защите новоизобретаемых тайн с Министерством культуры СССР неожиданно появилась и третья сила. Владимир Соловьев, сценарии которого воплощались в жизнь во времена Сталина, когда на художественную пропаганду средств не желали, 14 июня 1967 года направил личное письмо Демичеву, в котором констатировал, что репертуарные коллегии Министерств культуры СССР и РСФСР, принимая пьесы и решая вопрос об их отправке в цензурные органы, могут только рекомендовать пьесу тому или иному театру. Однако подобные рекомендации зачастую отвергались, поскольку ответственность в конечном итоге несли режиссеры, а не чиновники указанных министерств. По убеждению Владимира Александровича, подобное положение очень даже устраивало многих работников обоих министерств, поскольку формально ставило их над театрами, а фактически освобождало от их главной ответственности — за формирование репертуара[759]. Соловьев тосковал по тому «золотому» времени, когда судьба пьес решалась в Комитете по делам искусств при Совете Народных Комиссаров — Совете Министров СССР, и почти всегда в присутствии председателя комитета (им на протяжении большей части истории комитета был Михаил Борисович Храпченко, о котором театральные деятели шутили, что «человек предполагает, а Храпченко располагает…»). Авторы же получали свои пьесы на доработку «всегда в присутствии основного треугольника: автор — комитет — главный режиссер театра»[760].

Соловьева не устраивало, что в брежневскую эпоху судьбу пьес определяли только главные режиссеры театров, одна часть которых еще хуже авторов разбиралась в идеологическом соответствии пьес, а другая, не желая отвечать перед инстанциями, избегала ярких, политических актуальных произведений. По его наблюдениям, драматурги либо уходили в другие литературные жанры, либо писали гораздо меньшее количество театральных пьес. К счастью для Министерства культуры СССР, Петр Нилович Демичев направил письмо на отзыв в Отдел культуры ЦК КПСС, который усмотрел в послании личное недовольство драматурга тем обстоятельством, что его последняя пьеса «Царь Юрий» не была принята к постановке ни одним театром[761].

Главлит 12 августа 1967 года прямо заявил ЦК КПСС: недопустимо, что отдельные театры готовили и ставили сырые, недоработанные пьесы, которые еще не были одобрены главным управлением и нуждались в доработке. Такое положение сложилось со спектаклями «Генеральный конструктор» А. Тверского, поставленным Театром имени Вахтангова в Москве и Волгоградским областным государственным театром, «Варшавянка» Л. Зорина, в которой блистала Юлия Борисова, тоже в Театре имени Вахтангова, «Традиционный сбор» В. Розова в Ленинградском БДТ и пьесой «Братская ГЭС» (по одноименной поэме Е. Евтушенко), показанной в июне Московским драматическим театром на гастролях в Риге.

«Такое положение ведет к тому, что органы культуры сталкивают главное управление с творческими работниками и администрацией театров, которые нередко пытаются оказывать на органы цензуры давление, настаивая на разрешении пьес в недоработанном виде», — жаловался Романов.

Главное управление просило обратить внимание руководства министерств культуры СССР и РСФСР на необходимость более строгого отбора драматических произведений для постановки в театрах, улучшения работы с авторами для повышения их ответственности за идейный и политический уровень их произведений, а также усиления контроля за качеством спектаклей драматических и музыкальных театров.

Записка Романова была настоящей кляузой персонально на героиню нашей книги. Документ стал объектом обсуждения руководящих товарищей в ЦК. Свои замечания по ней сделал, в частности, секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Соломенцев Василию Шауро, причем о сути замечаний Соломенцева заведующего Отделом культуры ЦК просил сообщить ему Михаил Андреевич Суслов[762].

Генеральным сражением в битве фурцевского Министерства культуры СССР с романовским цензурным главуправлением стал спектакль по пьесе Михаила Шатрова «Большевики».

В 1966 году Михаил Шатров, известнейший советский драматург, получивший «добро» на написание пьес об одном из двух самых тяжелых для Советского государства периодов — годе 1918-м (второй такой период — июнь — ноябрь 1941 года, когда судьба СССР висела на волоске), пришел к Олегу Ефремову с предложением о постановке новой псевдоисторической пьесы — о ранении Ленина — к юбилею Великого Октября, то есть к 7 ноября 1967 года.

Рабочим названием пьесы было «30 августа». В этот день 1918 года эсерка Фанни Каплан в брюках (Ленин, который прекрасно разглядел своего убивцу, придя в себя, спросил конкретно: «Его поймали?») стреляла в вождя мировой революции. Ленин получил тогда тяжелое (первоначально даже считали, что смертельное) ранение. Олегу Ефремову позарез нужен был спектакль о завершающем этапе революционного движения в России — большевистском, поскольку это стало бы достойным завершением эпохальной трилогии о трех этапах революционного движения в России. Пьесы о декабристском и народовольческом этапах уже триумфально шли в «Современнике». Олег Ефремов немедленно ухватился за предложение Шатрова.

^{На закладке монумента в честь 50-летия советской власти на Манежной площади. Слева направо: Е. А. Фурцева, В. В. Гришин, В. Ф. Промыслов. 1967 г. [ЦГА Москвы]}

Оба они записались на прием к Екатерине Фурцевой. Министр мгновенно оценила перспективное предложение — и триумфальная отчетность по юбилею с последующими возможностями по раздаче государственных наград особо приближенным деятелям культуры и искусства, и прикрытие ее любимого театра с его любимым руководителем, и появление действительно социально острой постановки на нестандартную тему. Пряников — масса. Придворному Мольеру немедленно заказали в честь тезоименитства коллективного Людовика текст, по которому должны были поставить грандиозный спектакль, который, в свою очередь, можно будет заранее включить в план подготовки телевизионного фильма. О ту пору, не то что ныне, создание фильма — это длительный, страшно затратный и потому априори крупный плановый проект.

По каналу «Культура» пару раз показывали (правда, более позднюю) телеверсию спектакля. Речь в нем шла не прямо о покушении на вождя мировой революции 30 августа 1918 года, а о его последствиях, прежде всего связанных с объявлением массового «красного террора» против буржуазии и ее наймитов. Раненого Ильича публике не демонстрировали, да на это и потребовалось бы специальное разрешение. Не каждому же доверишь! А если не справится? Очернит, так сказать, светлый лик вождя? Сыграл, понимаете ли, Иннокентий Смоктуновский в 1965 году Ленина не как революционера (пардон, Революционера), а как усталого интеллигента, с трудом принявшего решение о заключении Брестского мира, так аж КГБ серьезно задумался о том, «как по этим фильмам о Ленине будут судить потомки, которые не только его не видели, но и не могут о нем услышать из уст очевидцев»[763] — добавим, несших вместе с Ильичом необъятное бревно на коммунистическом субботнике.

В общем, лежал Ленин где-то за кулисами, когда на сцене наркомы всерьез обсуждали вопрос, объявлять им или не объявлять массовый «красный террор». С исторической точки зрения спектакль представлял собой набор штампов. Недоедавшие наркомы колебались, голосовать ли им за или против. В действительности всё было иначе. Вопрос предрешили на заседании Бюро Центрального комитета РКП(б) между 30 августа и 2 сентября (скорее всего, 1 сентября). Затем решение Бюро ЦК «провел в советском порядке», как это тогда называлось, на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета Яков Михайлович Свердлов. Он же, председательствуя на заседании Совета народных комиссаров 5 сентября, добился принятия декрета, в котором в действительности речь шла уже не об объявлении террора, а о его проведении в жизнь[764]. Якова Михайловича — самого радикального члена ЦК этого периода — сыграл физиономически и без грима до неприличия похожий на него Игорь Кваша, который на цыпочках выходил за кулисы не покурить, но справиться о здоровье Владимира Ильича и вернуться для того, чтобы завершить спектакль, во-первых, благой вестью: кризис миновал, здоровью Ильича ничто не угрожает, во-вторых, пением Интернационала. Притом что на самом деле кризис миновал 6 сентября, когда уже все решения по объявлению террора были приняты.

На отчетно-выборном партсобрании Минкульта 14 декабря 1967 года Екатерина Фурцева доложила о сложностях, связанных с преодолением «культа личности». Кто-то, как Арбузов, обратился к сугубо личным, семейным, бытовым темам, ушел от большой гражданской темы. У Розова, талантливого драматурга, были спорные произведения, у него были просчеты идеологические[765].

Однако после этой печальной преамбулы Екатерина Алексеевна перешла к главному — достижениям в свете приближающегося пятидесятилетия Октября:

— Очень важно, чтобы сейчас все драматурги, композиторы, художники всех возрастов обратились к большим, настоящим и волнующим проблемам, темам современности. Арбузов написал на тему о Великой Отечественной войне, Розов о трех поколениях (четыре театра борются за постановку этой пьесы), Алешин работал два года над своей пьесой, Корнейчук заканчивает работу, Софронов написал новую пьесу. Театр «Современник» работает над пьесой, в которой заложены три важные темы — декабристы, народовольцы, большевики[766].

Как это ни странно, Фурцева, похоже, решила, что речь идет об одной пьесе, а не о заключительной части трилогии. (Или в стенограмму вкралась ошибка?)

На партактиве Минкульта 15 апреля 1967 года Екатерина Алексеевна пожаловалась, как сложно работать с творческой интеллигенцией:

— Малейший переход [драматурга] на лезвие ножа — и другой оттенок, другое звучание. Представьте: сегодня [спектакль] пройдет под аплодисменты. Попробуй запретить — скажут: «Вы чиновники…» и т. д. Сейчас, когда сделаешь малейшее замечание, уже возгласы: «Сталинисты! Старые методы руководства!» Это очень широко ходит. Даже там, где вмешательство необходимо, это воспринимается очень остро.

Фурцева наставляла товарищей:

— Поэтому главный вопрос — умение работать с интеллиген-цией. Не заигрывать, не упрощать отношений. Но чем сильнее дружба, тем требовательность должна возрастать. Надо умело, квалифицированно, тактично работать с авторами, чтобы добиваться цели. Невозможно сейчас добиться никакой цели, если не сказать: «Я не принимаю, это не то». Моментально резонанс, такая реакция, всполошится вся интеллигенция. От нас зависит, какое настроение будет в 50-летие не одного десятка хороших людей из интеллегенции[767].

Так или иначе, в июне 1967 года пьеса «Большевики» поступила на контроль в цензурные органы и вскоре была отозвана в связи с отрицательным заключением Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Министерство культуры СССР прибегло к традиционному методу давления на Главное управление по охране государственных тайн в печати. В сентябре после внесения несущественных поправок оно направило пьесу цензуре повторно. Однако и переработанный формально вариант справедливо не устроил романовское Главное управление. Многочисленные замечания по идейно-политическому содержанию и откровенному перевиранию фактов были изложены 25 и 29 октября 1967 года начальнику Управления театров Министерства культуры СССР Павлу Тарасову, на голову которого, как из рога изобилия, сыпались критические замечания как со стороны Фурцевой и ее замов, для которых Павел Андреевич был главным «мальчиком для битья», так и со стороны Павла Романова с его Главным управлением — по должности.

Уже 3 ноября (срок для внесения исправлений заведомо нереальный, но Олег Ефремов не мог не поставить спектакль к юбилейной дате) Управление театров Минкульта СССР представило на контроль уточненную редакцию пьесы. Ознакомление с последним вариантом показало, что отдельные исправления, через «не могу» внесенные Михаилом Шатровым, не устранили основных недостатков пьесы. Как справедливо заметил Павел Романов, основное внимание по-прежнему сосредоточивалось на дискуссии о «красном терроре», в которой цензура (как видно, не без оснований) усмотрела намек на возможность повторения в Советском Союзе «якобинской диктатуры в будущем, без В. И. Ленина»[768].

За два дня до юбилея, 5 ноября, романовское Главное управление сообщило заместителю министра культуры Григорию Владыкину о невозможности подписать пьесу к исполнению в представленном виде. Слава Богу, что в данном случае яд поднесли Владыкину, а не Тарасову: Павел Андреевич мог такого и не вынести.

Несмотря на действия Романова со товарищи, на следующий день, 6 ноября, состоялся предпремьерный показ спектакля[769]. На показ, естественно, пригласили заказчика — Екатерину Фурцеву, поскольку теперь предстояла игра ва-банк. Решался вопрос: кто кого сборет? Или романовское Главное управление — и тогда полный провал юбилея Октября, который, собственно, только один раз и состоится за всю советскую историю (праздновали каждую круглую дату, и каждый юбилей был по-своему незабываемым, но все же пятидесятилетие…), или фурцевский Минкульт с последующим золотым дождем для творческих работников.

Алексей Симуков, не испытывавший к Фурцевой ни малейших симпатий, утверждал, что в случае с постановкой «Большевиков» лозунг Екатерины Алексеевны «Не ссориться с интеллигенцией» подвергся серьезному испытанию. Якобы она «трусила ужасно, но решилась»[770]. Однако, судя по воспоминаниям непосредственных участников событий, никакой «трусости» не было и в помине. Павел Романов со своими «особо ценными» критическими замечаниями сидел у нее в печенках. В груди Екатерины Алексеевны «пылала жажда мести», хотя из них двоих Царицей Ночи по должности (да, видимо, и по призванию) был Павел Константинович, напоминавший Зарастро примерно так же, как напоминал Владимира Ильича Ленина «главидеолог» Михаил Андреевич Суслов.

Об обстоятельствах приглашения Екатерины Фурцевой на предпремьерный показ оставила яркие воспоминания Галина Волчек: они с Олегом Ефремовым и Михаилом Шатровым вбежали в приемную Екатерины Алексеевны, в которой, как на грех, не было ни Любови Пантелеймоновны, ни Татьяны Николаевны. Никого не было. В кабинете меж тем проходило совещание, продолжительность которого, как водится, руководителям «Современника» и автору пьесы была неведома. Олег Николаевич, Галина Борисовна и Михаил Филиппович решили по-мальчишески подсунуть под дверь кабинета записку. Однако ни у кого, включая прославленного советского драматурга, не оказалось ни карандаша, ни ручки. Ефремов стоял белый как полотно, Шатров дергался. Вдруг Волчек осенило: надо написать записку губной помадой! Сразу видно, что в этой компании не оказалось ни одного партийного историка: Владлен Логинов сразу бы припомнил, как арестованный Артур Артузов написал послание Иосифу Сталину на куске рубахи собственной кровью. Галина Борисовна написала: «Дорогая Екатерина Алексеевна, у нас катастрофа. Театр „Современник“»[771].

Записку подсунули под дверь. Вдруг дверь открылась, в приемную влетела Екатерина Алексеевна. В кабинете у нее было полно народу. Ефремов, Шатров и Волчек заголосили:

— Не имеет лита!

— И лит не идет!

— Они не хотят!

Фурцева пресекла какофонию творческих работников, а потом вернулась в кабинет и объявила:

— Извините, пожалуйста, короткий перерыв.

Все вышли в приемную, а Ефремов со товарищи, напротив, вошли.

Екатерина Алексеевна сняла трубку и набрала номер Романова. Павел Константинович, как видно, завел старую песню о том, что спектакль может «поколебать устои».

Фурцева, не выдержав, сорвалась на крик:

— Что такое? В чем дело? Почему отказываете? Ах, вы напишете? Пишите. Однажды ваша жалоба на меня не сработала, я все равно орден получила! Но что вас сдерживает? Я доверяю этому коллективу, этим артистам! И своей властью министра разрешаю играть спектакль «Большевики»! Да-да, завтра![772]

Взвалив на собственные плечи персональную ответственность за выпуск и понимая, что она не имеет на это никакого права, да и никакой «власти» у министра перед лицом ЦК нет, Екатерина Алексеевна отправилась на предпремьерный просмотр, прихватив с собой Нами Микоян.

Посмотрев шатровский шедевр псевдоисторической мысли, рассказывавший о «железной когорте» никогда не существовавшей в природе «ленинской гвардии», Фурцева пришла в эмоциональное возбуждение. Она прониклась историческим пафосом и патриотизмом пьесы — пусть и фактологически ошибочной, однако, по мнению министра культуры СССР, идеологически верной. Причем ни о какой ошибочности Екатерина Алексеевна, вероятно, и не догадывалась, поскольку была абсолютно убеждена в собственном хорошем знании «Истории ВКП(б)» в рамках «Краткого курса», который, по всей видимости, давно не перечитывала.

Дабы данное утверждение не выглядело голословным, расскажем, как за полгода до описываемых событий Фурцева поделилась с товарищами по Минкульту СССР своими, без сомнения, выдающимися знаниями о событиях года 1918-го: «Все вы хорошо знаете историю партии. Когда во время Гражданской войны сложилось тяжелое положение и надо было заключить Брестский мир, инициатива Ленина Политбюро не была поддержана»[773]. Политбюро действительно не могло поддержать инициативу Ленина, поскольку то Политбюро, что было создано для захвата власти в 1917 году, после реализации этой задачи прекратило свое существование, а то Политбюро, о котором говорит Фурцева, создали только в 1919 году.

«Один голосовал „за“, один воздержался, остальные были „против“», — продолжала свой экскурс в историю Екатерина Алексеевна, совершенно не учитывая, что не в Политбюро, но в Центральном комитете большевиков (притом что до июля 1918 года у «ленинской» партии еще не было гегемонии во власти) на самом деле было три группировки: большевики-«ленинцы», «левые коммунисты» и группа Троцкого, соотношение сил которых в феврале — марте 1918 года неоднократно менялось.

«Ленин не уступил, уверенный в том, что он предлагает единственно верный путь», — заявила Екатерина Алексеевна и тут была совершенно права: Владимир Ильич действительно был почти всегда уверен в своей правоте, и на этот раз не без серьезных оснований. На этом бы Фурцевой перестать поражать своих товарищей широтой познаний в области партийной истории, но не тут-то было. Войдя в раж, Екатерина Алексеевна продолжила: «Немцы в то время имели хорошую разведку, [они] узнали, что в партии разногласия, начали свое знаменитое наступление, и пришлось заключать Брестский мир»[774]. Надо признать, что Михаил Филиппович вполне мог бы взять в соавторы своей историко-партийной ереси министра культуры СССР.

Так или иначе, спектакль по пьесе Шатрова Фурцева посмотрела на одном дыхании.

По свидетельству Нами Микоян, успех предпремьерного показа был «оглушительным»[775]. Бледная Екатерина Алексеевна взяла Нами Артемьевну за руки и задала один из главных русских вопросов:

— Что делать?

Микоян же ответила на другой извечный вопрос — кто виноват:

— Снимать цензора!

Данный вопрос, после свержения Екатерины Алексеевны, ее выведения из Президиума ЦК, далеко выходил за пределы компетенции министра культуры и рядового члена ЦК КПСС. Однако Фурцева разрешила сыграть спектакль без цензурного клейма, что по тем временам было подвигом и вызовом не одному Павлу Романову, а тому крылу партийной верхушки, которое взялось за упорную и методичную реабилитацию Сталина: «Большевики» вышли не абы когда, а строго к дате: 7 ноября — в день пятидесятилетия Октябрьской революции! Второе и третье представления прошли 7 и 8 ноября соответственно.

В день премьеры «Большевиков», 7 ноября 1967 года, спектакль «Современника» «Обыкновенная история» был награжден Государственной премией СССР. Лауреатами стали режиссер Галина Волчек, актеры Олег Табаков и Михаил Козаков, в самый последний момент вписанный в приказ о награждении Виктор Розов. Никто по этому поводу не обманывался: свои награды товарищи из «Современника» получили не за «Обыкновенную историю», а именно за «Большевиков»[776]. Премьеру почтил своим присутствием начальник Отдела культуры ЦК КПСС Василий Шауро, которому было важно ответить самому себе на важный вопрос: следует ли хотя бы попытаться прикрыть самоуправство Екатерины Фурцевой или же сразу «отдать» ее на заклание? Василий Филимонович счел целесообразным Екатерину Алексеевну поддержать. После премьеры было устроено празднество в «Пекине». Министр культуры СССР произнесла немало добрых слов в адрес создателей «Большевиков», но вскоре, не дожидаясь конца пирушки, встала и ушла. До дома ее проводила Галина Волчек[777].

Павел Романов, узнав о премьере, пришел в ярость. Вероятно, выдал нечто из серии: «Прошляпила контру!»

И побежал жаловаться высшему партийному руководству. 15 ноября от имени Главного управления по охране государственных тайн в печати Павел Константинович направил записку в ЦК КПСС. Романов сразу же начал с того, что показ спектакля состоялся «без оформления»[778] в его главном управлении.

Фурцеву он прямо не назвал виновницей инцидента, обтекаемо написав о «руководстве Министерства культуры»[779]. Внимание товарищей из ЦК обратили также на тот факт, что незадолго до постановки спектакля ему была создана, как это обычно делалось для оказания давления на цензуру, преждевременная реклама. Не где-нибудь, а в «Правде» 13 ноября сообщалось о том, что «Современник» своей постановкой завершил задуманный и поставленный Олегом Ефремовым сценический рассказ о трех этапах революционно-освободительного движения в России — «Декабристы» Л. Зорина, «Народовольцы» А. Свободина и «Большевики» М. Шатрова (собственно, эти три спектакля, как правило, шли друг за другом — три вечерних спектакля подряд[780]). Тут надо пояснить, что ефремовский «Современник», а потом любимовская Таганка широко практиковали так называемые открытые репетиции, на которые собирался цвет творческий (и не только творческой) Москвы[781]. За дело 16 ноября взялся лично Михаил Андреевич Суслов, наложивший грозную для героини нашей книги резолюцию: «Тов. Шауро В. Ф. Прошу Вас рассмотреть записку т. Романова и доложить Секретариату ЦК»[782].

И вот тут Екатерина Алексеевна была вынуждена отстаивать свою правоту, если так можно назвать написанную Михаилом Шатровым и поставленную Олегом Ефремовым историко-партийную фантазию. 16 декабря 1967 года министр культуры сама обратилась в ЦК.

Как водится, для начала Екатерина Алексеевна охарактеризовала заслуги Михаила Шатрова, чья пьеса «Шестое июля» о событиях так называемого Левоэсеровского мятежа 1918 года с успехом шла во МХАТе и ряде других советских театров.

Далее говорилось о достоинствах, которые Фурцева сумела разглядеть в творении Шатрова. По ее заявлению, главным в произведении стал образ Ленина, который, хотя вождь большевиков и не появлялся на сцене непосредственно, создавался путем высказываний о вожде, отношения к нему соратников, обсуждения всех вопросов с одной точки зрения: как бы их решил Ленин. В пьесе передавалась «атмосфера всенародной любви к вождю революции и тревоги за его жизнь»[783].

Фурцева рассказала, что пьеса была направлена на отзыв в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и получила положительную оценку института — директора Лаврова (он подписал официальное заключение института), Спирина, Свердлова, Голуба, Логинова, Экштейна и Рыбакова. В официальном отзыве за подписью директора ИМЛ Лаврова говорилось о том, что соратники Ильича были изображены «в верном историческом ключе»[784]. Фурцева переиграла Романова, заручившись официальным письмом директора ИМЛ.

По объяснению Екатерины Алексеевны, при решении вопроса о судьбе пьесы Минкульт исходил из того, поставленный по ней спектакль представлял собой «в целом яркое и волнующее произведение театрального искусства на ленинскую тему»[785].

Не обошлось без ссылок на успех спектакля. Он к тому времени прошел девять раз и встретил горячий прием самых разных по возрасту и социальному положению зрителей. «Революционно-патриотическое звучание спектакля вызывает волнующий интерес, большой эмоциональный подъем в зрительном зале»[786], — практически рассказала о собственных впечатлениях от увиденного действа Екатерина Алексеевна.

По убеждению Фурцевой, Шатрову и Ефремову удалось выявить идею подлинного гуманизма пролетарской диктатуры, вынужденной объявить массовый «красный террор» исключительно во имя спасения революции. Екатерина Алексеевна назвала несостоятельными обвинение вверенного ей министерства со стороны Главного управления по охране государственных тайн в том, что внесенные в пьесу изменения были незначительными.

И ринулась в контратаку. Екатерина Алексеевна указала, что ответственные сотрудники Главного управления по охране государственных тайн не давали разрешения на выпуск пьесы и избегали просмотра спектакля. Более того, запрещали печатать информацию о состоявшейся премьере и положительных отзывах на спектакль. Основные претензии к исторической фактуре, изложенные в записке Павла Романова, Фурцева считала несостоятельными (на наш взгляд, не вполне объективно). Если Павел Константинович избежал персональных обвинений, то Екатерина Алексеевна в завершении записки прямо перешла на личности. Завершение этого послания требует полноценного цитирования:

«Другие претензии т. Романова к пьесе построены на вырванных из контекста отдельных фразах. Записка Главного управления вообще искаженно, предвзято освещает как содержание произведения, не раскрывая его существа, так и вопросы прохождения пьесы в органах цензуры.

Кроме того, в этих претензиях, что вообще характерно для практики Главного управления, полностью игнорируется то обстоятельство, что речь идет о художественном произведении, где большое значение имеет эмоциональное воздействие, изображение действительности в живых образах, в индивидуальных характерах (в этом абзаце — основное отличие Фурцевой от Романова как политика и Человека. — С. В.)[787].

Пьеса находилась на рассмотрении в Главном управлении в общей сложности в течение трех месяцев, причем замечания его сотрудников (о начальнике Фурцева дипломатично умолчала. — С. В.) носили противоречивый и некомпетентный характер (совсем напротив. — С. В.).

В этих условиях театр, стремясь подготовить спектакль к юбилейной дате, приступил к репетициям, не ожидая цензурного разрешения, надеясь все же получить его до выпуска премьеры.

Министерство культуры СССР считает необоснованным запрещение пьесы „Большевики“ („30 августа“) М. Шатрова органами цензуры и просит решить этот вопрос»[788].

Павел Романов, как и Екатерина Фурцева, мобилизовал научные кадры. В ЦК КПСС 23 декабря была направлена справка Г. Обичкина и Г. Голикова. Обстоятельно перечислив все исторические ляпы, допущенные автором, маститые партийные историки справедливо сделали акцент на главном: само название обязывало автора показать Ленина, его соратников, ЦК партии в их героической деятельности, раскрыть цели и задачи их борьбы, политическую Программу РКП(б). Однако вместо этого на сцене действовали растерянные, нерешительные люди, не знающие, что делать в условиях ранения вождя. Вместо политических деятелей по сцене ходили резонеры. Разумеется, были прекрасно прочитаны и намеки на будущий сталинский термидор и на репрессии 1937 года. Разумеется, рецензенты не могли обойти вниманием и шедевральную концовку со вставанием и пением «Интернационала», которая вызывала у зрителей (за исключением разве что Фурцевой, о чем, конечно же, не говорилось) совершенно искусственный «энтузиазм»[789].

Относительно этого самого «энтузиазма» автору книги рассказал Владлен Терентьевич Логинов, в присутствии которого Ефремов прямо заявил министру:

— Екатерина Алексеевна, я неоднократно бывал в Кремле на собраниях, когда очень серьезная партийная аудитория как раз-таки и должна была петь. Однако ничего, за исключением шамкания губами, там не было. А тут, обратите внимание, все как один встают и исполняют гимн. И все собравшиеся знают слова.

В этом месте, по рассказу Владлена Терентьевича, Фурцева начала смеяться — и долго не могла остановиться[790]. Не министр культуры СССР, а русский Тим Таллер!

Последний этап «битвы богов и титанов» состоялся в начале 1968 года.

Мы не знаем точно, кто побывал в цековском кабинете Петра Ниловича Демичева в рамках подготовки встречи в верхах. Алексей Симуков указал в своей книге, что на спектакле появился Анастас Микоян, одобрил его и позвонил Михаилу Суслову. По словам Алексея Дмитриевича, «приходили „лица“ еще и еще — в общем, атмосфера сложилась благоприятная»[791]. Однако, даже если до неприличия осторожный Анастас Иванович и позвонил Михаилу Андреевичу, помимо сторонников спектакля к Петру Ниловичу заходили и его противники. Как минимум это был грозный заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС Сергей Павлович Трапезников, разглядевший ахиллесову пяту пьесы в выведении на сцену в положительном ключе Юрия Михайловича Стеклова, с реабилитацией которого он был категорически не согласен. Трапезникова лично привел на работу в ЦК Леонид Ильич Брежнев, который предпочитал профессионализму личную преданность.

Однако Петр Нилович был отнюдь не Михаилом Андреевичем. Фронтовик, он привык отстаивать свои убеждения. И он был никак не кабинетным аппаратчиком — упертым и подобострастным почитателем генеральных, первых и «просто секретарей» (именно «просто» одним из секретарей формально был в партийном аппарате Сталин после 1934 года). Демичев умел слушать. Его всегда можно было убедить, если не в своей правоте, то, во всяком случае, в целесообразности того или иного решения — если таковая действительно была. Секретарь ЦК КПСС пригласил обе стороны — и Романова, и Фурцеву. Собственно, пусть и не разгром, но все же ощутимое поражение Екатерина Алексеевна Павлу Константиновичу нанесла. Спектакль выжил.

Однако и всецело выступить на стороне Фурцевой Демичев не мог. Слишком серьезные люди беседовали с ним, когда встреча только была назначена. Пьеса еще дважды дорабатывалась «в соответствии с замечаниями Министерства культуры СССР и Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР»[792].

Как мы понимаем, для Екатерины Алексеевны это было двойное унижение. Каждый раз с ней беседовал Демичев. Она ему объясняла то, что объяснять было излишне:

— Петр Нилович, нельзя доводить всю эту творческую интеллигенцию. На дворе не тридцать седьмой. Никто не поймет. И главное — что будут говорить? О нас с вами, и главное — о ЦК? О Партии?

— Екатерина Алексеевна, потерпите еще немного… — примирительным тоном, но твердо отвечал кандидат в члены Политбюро ЦК.

Побеседовав с Демичевым, Фурцева вызывала в министерство Шатрова. Михаил Филиппович приходил на прием. Его, как водится, в приемной ждать не заставляли, сразу проводили к Екатерине Алексеевне. Драматург никак не мог дождаться гонорара, а аванс все время был под угрозой частичного изъятия, поскольку пьесу все еще могли снять. А ведь у драматурга трудовая книжка нигде не лежит, притом что советский классик привык ни в чем себе не отказывать.

Каждый раз Шатров задавал один и тот же, хорошо известный русской интеллигенции, вопрос:

— Екатерина Алексеевна, когда-нибудь это кончится?

Фурцева успокаивала:

— Михаил Филиппович, ну, пожалуйста, еще немного потерпите…

И об этом знали Фурцева и ее подчиненные, Романов и его команда. Да что там советские руководители и их аппаратчики! Об этом знали все, кому сетовал на свою судьбу и проклятых партийных бюрократов Шатров.

Екатерина Алексеевна хлебнула горя по полной программе. Она заказала юбилейное пиршество в стиле Мольера и Вателя, ее же щелкали по носу в течение полугода…

Впрочем, за это ее любили и поминали добрым словом Олег Ефремов и Олег Табаков. (И кто сейчас вспомнит добрым словом Главлит? И кто вообще, кроме узкой группы специалистов по истории брежневского ЦК, помнит Павла Романова?)

* * *

Выпуск «Большевиков» личным распоряжением Екатерины Фурцевой вызвал нездоровый ажиотаж среди писательской интеллигенции, что дополнительно осложнило положение министра культуры СССР. Григорий Свирский 29 января 1968 года направил письмо для Политбюро ЦК КПСС лично Леониду Брежневу. К письму он приложил стенограмму своего выступления на партсобрании московских писателей. Там он выразил возмущение цензурными глупостями, когда в Ленинграде пьесу «Дион» Леонида Зорина запретили, а в Москве — разрешили, а пьесу «Большевики» Михаила Шатрова «так официально и не разрешили. Она идет без разрешения Главлита»[793]. Свирский возмущался тем, что таких деятелей РКП(б), какими были Авель Енукидзе и Григорий Петровский, Главлит не разрешал упоминать на основании обвинений тридцать седьмого года. При этом романовское главное управление не смущал даже факт реабилитации указанных товарищей на страницах Центрального органа КПСС — газеты «Правда»[794]. Обобщая свои обвинения цензурных органов, Свирский сделал вывод: Союз писателей СССР раскололся, и водоразделом стали не жанры, не возраст, не литературные пристрастия, но ХХ съезд КПСС[795].

Леонид Ильич, читая послание, не мог не понимать, что тот же водораздел есть и в ЦК партии, и в Политбюро, и в Совете Министров СССР. И Фурцева олицетворяла группу сторонников десталинизации, а Романов — неосталинистов. Послание Генеральному секретарю ЦК КПСС за пьесу вполне могло обернуться и против. Свирский направил свое письмо в самый неподходящий момент, когда Шатрову, Ефремову и Волчек следовало сидеть тише воды, ниже травы.

Однако в конечном итоге Союз писателей СССР поддержал инициативу своего члена. Руководство союза прекрасно понимало: пьеса рождается, как правило, в совместной работе драматурга и театра. Союз обратился в Министерство культуры СССР с просьбой «об улучшении порядка прохождения пьес»[796]. В конце апреля коллегия министерства в принципе положительно отозвалась на просьбу Союза писателей[797].

Так или иначе, 8 мая 1968 года на записке Екатерины Фурцевой в ЦК Василий Шауро с чувством глубокого удовлетворения написал о том, что главным управлением, то есть Павлом Романовым, в настоящее время пьеса «Большевики» разрешена к исполнению[798]. Петр Демичев походил под руку с товарищами по Политбюро и убедил их, что всему есть предел. В любом случае победа была одержана — Екатериной Великой, поскольку, повторимся, ее вызвали к Демичеву, а не к Суслову. После настоящей эпопеи (во всех смыслах этого слова) с «Большевиками» стороны отошли на заранее подготовленные позиции. Фурцевой удалось отстоять свою вотчину от происков цензурных органов, однако до самого завершения советской эпохи грозное главное управление отравляло жизнь Минкульту и советской интеллигенции. Хотя… даже Иосиф Бродский признавал, что цензорские ножницы весьма способствовали творческому процессу.

Как бы там ни было, по итогам многочисленных «доработок» количество ляпов сократилось, пьеса чуть менее походила на исторический фейк, получившийся в конечном итоге кинофильм и по сей день, когда его показывают, проливает елей на сердца (о материалистах не напишешь — на души) оставшихся в нашей стране коммунистов.

Однажды Шатров, Ефремов и художник театра Кириллов, находясь в Болгарии по случаю постановки пьесы «Большевики» в Софийском театре, допустили якобы идеологически вредные высказывания. Ефремов ляпнул что-то не очень лестное про Романова и его подчиненных, а Кириллов подлил масла в огонь, заявив, что ему очень нравятся чехи, их стремление к демократизации…

С этой «информацией» от бдительных болгарских «друзей» ознакомили Фурцеву. Современниковцы подумали, что им «каюк». Через некоторое время Екатерина Алексеевна, которая отнюдь не забыла эпопею с доработками и переработками пьесы, направила в ЦК КПСС коротенькую записку: «В Министерстве культуры СССР с тт. Шатровым М. Ф. и Ефремовым О. Н. проведена обстоятельная беседа, в которой было указано на необходимость более ответственного поведения за рубежом». На самом деле «обстоятельной беседы» не было, просто Фурцева, соблюдая правила партийной игры, сделала превентивный ход.

«Иногда Екатерина Алексеевна, о которой я не устаю говорить добрые слова, казалась непредсказуемой, но мы чувствовали, что правда будет за нами»[799], — рассказывал Олег Табаков.

Бывали, однако, случаи, когда Екатерина Алексеевна закрывала постановки неугодных произведений, невзирая на чины и звания авторов. Так случилось с одной из пьес Твардовского.

Валентин Плучек поставил в Московском театре сатиры пьесу Александра Трифоновича «Теркин на том свете» в феврале 1966 года. После премьерных показов театральные газетчики из «Советской культуры» забили во все колокола: спектакль откровенно крамольный, содержащий антисоветские и античекистские намеки, совершенно несовместимые с «народной традицией высочайшего уважения к защитникам безопасности Родины»[803]. В виде «того света» выведена советская действительность, где царят мрак и безысходность, господствуют звериные, человеконенавистнические нравы, где полностью подавлен человек.

По мнению критиков, Валентин Плучек своей постановкой не ослабил, а усилил «клеветническое» звучание, даже вполне безобидным местам пьесы было придано издевательское звучание. И все же главный редактор «Советской культуры» Дмитрий Большаков и его коллеги усматривали основной порок в самой пьесе, которой, к их сожалению, так и не была дана партийная оценка.

Первые спектакли собрали специфическую аудиторию, вполне разделявшую взгляды Александра Твардовского и Валентина Плучека. Присутствующие члены редколлегии «Советской культуры» не без возмущения наблюдали «истерические восторги мещан» — на вид вполне респектабельных советских граждан — «по поводу каждого намека и полунамека дурного политического свойства»[804].

Однако авторы рецензии рекомендовали не запрещать постановку Плучека административным решением, провести общественное обсуждение спектакля, которое подвело бы «более широкую базу для решения на коллегии Министерства культуры СССР вопроса о дальнейшей судьбе спектакля»[805]. С предопределенным исходом.

Спектакль Екатерина Алексеевна Фурцева похоронила лично. И вдобавок пожурила товарищей по парторганизации:

— …мы не знаем, что у нас делается под носом. Вспомните случай с постановкой «Теркин на том свете». […] это у нас в столице, в Москве, что же делается на периферии, сколько пошлых вещей?[806]

Если с творческой интеллигенцей Екатерина Алексеевна все же искала общий язык, то с представителями партийно-государственного сословия вовсе не церемонилась. Мы уже рассказывали о судьбе Павла Андреевича Тарасова. Начинал он в Нижнем Новгороде актером, однако талантом, несмотря на фактурную внешность, Господь его не наградил, и он пошел по профсоюзной линии. В годы Великой Отечественной войны воевал храбро, в частности сражался на печально знаменитом пятачке под Ленинградом, унесшем жизни тысяч бойцов и командиров Красной армии. Он был чудесным, милым человеком. Огромным, с прекрасными большими глазами[807]. Однако при этом «типичнейшим служакой сталинской школы. Выполнять приказ — и всё. Назвать белое черным или наоборот — как там, наверху скажут». Его перманентный мандраж был, возможно, связан и с тем, что некогда Тарасов работал в центральном партийном аппарате у Дмитрия Трофимовича Шепилова.

Первого апреля 1955 года заместитель заведующего Отделом науки и культуры ЦК КПСС П. Тарасов вместе с заведующим сектором этого отдела В. Ивановым направили в ЦК записку о том, что руководство КПСС, по мнению парторганизаций столицы, недостаточно серьезно наказало за аморалку и злоупотребления служебным положением тогдашнего министра культуры СССР Георгия Федоровича Александрова[808]. Что характерно, на следующий день, 2 апреля, записку аналогичного содержания послала в ЦК КПСС и героиня нашей книги — как первый секретарь Московского горкома партии. Примечательно, что 6 июня Михаил Суслов, ознакомившись с запиской Екатерины Фурцевой, направил ее «тт. Румянцеву, Тарасову» с резолюцией — «Ознакомиться и обратить внимание»[809].

Когда в 1957 году «погорел» (как мы помним, огромную роль в этом сыграла Екатерина Алексеевна Фурцева) Дмитрий Шепилов, вместе с ним «сгорел» и Павел Тарасов. Из ответственного сотрудника аппарата, которому Михаил Андреевич поручал «обратить внимание» на записку «хозяйки столицы», Павел Андреевич превратился в главноответственного за всё в Министерстве культуры СССР.

Надо признать, что у Павла Андреевича были и вполне объективные основания опасаться Фурцевой. Впервые он попал «под раздачу» еще в сентябре 1961 года, будучи начальником Главного управления по делам искусств Министерства культуры РСФСР. На стол Екатерины Алексеевны легла справка о ходе аттестации концертных исполнителей и художественных коллективов. В ней говорилось, что вверенное Павлу Андреевичу управление затянуло сроки проведения аттестации в столице. До начала сентября успели провести только заседания по двум жанрам (инструментальному и физкультурно-акробатическому), а остальные восемь комиссий не заседали ни единого раза. Задержка с проведением аттестации отмечалась и в большинстве [комиссий] РСФСР. В Воронеже, Башкирии и других местностях аттестацию не провели вовсе. Постановление громило Тарасова и его управление. Неудивительно, что Павел Андреевич запомнил пропесочивание на всю оставшуюся жизнь. Как водится, отсутствие должного руководства со стороны Главного управления по делам искусств Министерства культуры РСФСР было отмечено и в подписанном Фурцевой постановлении коллегии Министерства культуры СССР «О ходе аттестации концертных исполнителей и художественных коллективов»[810].

Естественно, когда Павел Андреевич получил назначение в союзное министерство, появление Екатерины Алексеевны на заседаниях коллегии он воспринимал примерно так же, как в известном анекдоте представитель второго эшелона партийно-государственной верхушки вечерний звонок товарища Сталина с трогательным пожеланием доброй ночи.

Фурцева громила Тарасова и в Министерстве культуры СССР, в которое он имел сомнительное удовольствие получить должность начальника Управления театров. На отчетно-выборном собрании парторганизации 8 декабря 1964 года Павел Андреевич стал единственным руководящим работником министерства, которого Екатерина Алексеевна раскритиковала персонально[811]. Самое постыдное, что, зная об антипатии министра, в травле несчастного Тарасова приняли участие его же коллеги. Начальник Управления изобразительных искусств и охраны памятников Г. А. Тимошин не отказал себе и Е. А. Фурцевой в удовольствии на глазах у всей парт-организации министерства заявить П. А. Тарасову:

— Павел Андреевич, кто-то сказал, что «театр начинается с вешалки». Мне думается, что Министерство культуры тоже должно начинаться с вешалки, с гардероба, с кабинетов. Стыдно. Просто стыдно, когда мы приглашаем к себе художников. Говорим о технической эстетике, а сами сидим в кабинетах, которые обставлены с мещанским вкусом, в которых еще купцы сидели. За этим тоже следить надо[812].

Самые нелепые выводы «творческие» и «научные» работники, не особо преуспевшие в деле, однако поднаторевшие в интриганстве, обычно делают после глагола «думается». Таким людям, как видно, «думается» плохо. Все бы ничего, когда бы по итогам подобных «раздумий» не делались «объективные» выводы. В постановлении собрания было зафиксировано, что Репертуарно-редакционная коллегия Управления театров (конкретно досталось не семи членам коллегии, между которыми распределялись все поступавшие в Минкульт СССР пьесы[813], а по традиции начальнику управления П. А. Тарасову и секретарю парторганизации М. С. Ефимову) еще не стала центром, направляющим творческую работу авторов на создание «новых, значительных в идейно-художественном отношении произведений». Досталось в постановлении и сотрудникам Павла Андреевича, которые-де слабо влияли на формирование репертуарных планов театров страны, и в первую очередь столичных театров.

В шестидесятых годах, которые он не переживет, «спущенный» со Старой площади на землю, атакуемый Екатериной Фурцевой и Григорием Владыкиным, с одной стороны, Павлом Романовым — с другой, парторганизацией вверенного ему Управления театров Минкульта СССР — с третьей, Павел Тарасов был вынужден «каяться» на регулярной основе. Так, на заседании отчетно-выборного собрания парторганизации Управления театров, состоявшемся 9 октября 1964 года, он признавал:

— Мы — руководители — не всегда добиваемся выполнения тех поручений, которые даем. Есть у нас отдельные работники, которые очень плохо готовят документы, проекты решения коллегии. Поэтому и приходится сидеть, дорабатывать их по субботам и воскресеньям, и [мы] не всегда указываем на это работнику, который готовил документ[814].

На закрытом партсобрании в Минкульте СССР 6 мая 1968 года Павел Тарасов, который не так давно снял с репертуара Театра на Малой Бронной эфросовскую постановку «Обольстителя Колобашкина» того же Эдварда Радзинского, заявил:

— Больше всего нарушений и просчетов, как ни странно, мы допускаем в московских театрах, хотя здесь сосредоточены и Управление культуры, и два министерства… Нам посоветовала министр культуры Фурцева, которая была недавно на заседании Репертуарной коллегии и руководителей Управления [театров], провести некоторую перестройку в работе управления. В составе отдела по контролю мы создаем сектор контроля за репертуаром московских театров. Перестраиваем работу Репертуарной коллегии с тем, чтобы не выпускать сотни посредственных пьес, а работать лишь с крупными и талантливыми драматургами, добиваясь выпуска талантливых пьес на главные темы наших дней, активно утверждающих коммунистическую идеологию и мораль[815].

Алексей Симуков вспоминал позднее о последнем дне жизни Павла Андреевича: Екатерину Фурцеву ждали в комнате администратора МХАТа. Тарасов нервничал, и для этого у него были все основания, поскольку предстояло обсуждение пьесы с рассуждениями о женской психологии, о поведении женщины вне служебных отношений. Пьесы смелой и искренней. По наблюдениям Симукова, Тарасов вообще боялся любых встреч с Фурцевой. Министр запаздывала. И вдруг Алексей Дмитриевич услышал какой-то горловой клекот, и Павел Андреевич всей массой стал валиться на него. Вызвали врача, положили Тарасова на пол, врач начал делать искусственное дыхание, однако было уже поздно.

Аккурат в это время как раз появилась Екатерина Алексеевна и увидела тело. Ей доложили о случившемся. Отдав распоряжения, которые полагается отдавать в подобных случаях, Фурцева, по заявлению Симукова, перешагнув через труп, пошла в залу, где ее ждали.

Так окончил свой жизненный путь наш Павел Андреевич Тарасов — «на своем посту, в последний раз вытянувшись по стойке „смирно!“ во весь свой гигантский рост перед своим министром…»[816].

Фурцева же сказала:

— Идемте обсуждать!..

«Что она ощущала, переступая через мертвого Тарасова? — рассуждал впоследствии Симуков. — Для нее он был работником аппарата, исполнителем ее воли, но не тем, к кому она прислушивалась, чьей поддержки искала»[817].

Руководители сталинской школы оставались верны себе даже в вегетарианские брежневские времена…

К счастью, чьи стихи, никто не узнал. Через некоторое время Фурцева, нарушив табель о рангах, демонстративно почтила другой банкет — неофициальный, в ресторане «Пекин». На нем Николай Сличенко исполнил «Величальную» и поднес под аккомпанемент гитар Волшанинова и Туманского чарочку «Екатерине свет Алексеевне». Та, не поморщившись, выпила чарку до дна. Под аплодисменты собравшихся поздравила «Современник» с праздником и опять выпила до дна. Аплодисменты «пуще», а Фурцева и «в третий так же точно»[844].

Позволяя себе такие радости жизни, Екатерина Фурцева нисколько не отличалась лицемерием в отношении артистической богемы. Она неоднократно защищала от нападок Олега Николаевича, который, как и многие представители фронтового поколения, позволял себе слишком много спиртного, часто играя на грани фола. По данным Олега Павловича Табакова, Фурцева прикрыла Олега Николаевича по меньшей мере дважды[845].

В 1968 году Ефремова «нашла» очередная награда. За трилогию о трех этапах революционного движения, воплощенную на сцене «Современника», Олега Николаевича наградили Государственной премией СССР.

В 1970 года Екатерина Алексеевна, по мнению Эдварда Радзинского, «очень уставшая» от постоянных, нескончаемых битв могучих мхатовских армий: Бориса Николаевича Ливанова и его противников во главе с неформальными лидерами Аллой Константиновной Тарасовой и Ангелиной Иосифовной Степановой, — «с радостью согласилась»[846] с предложением части корифеев театра о назначении Олега Ефремова главным режиссером МХАТа. Конкретное предложение о назначении Олега Николаевича внес Марк Прудкин.

Борис Ливанов сдался не сразу. 22 июля он направил письмо о несогласии с назначением Леониду Ильичу Брежневу, указав на неблаговидное поведение некоторых своих коллег, принявших решение рекомендовать Ефремова на ответственный пост во время гастролей части труппы в Лондоне[847]. Брежнев фурцевской «вермишелью», как с ленинских времен называли второстепенные вопросы в «партии и правительстве», заниматься не стал, а во избежание попыток перерешения вопроса со стороны Бориса Ливанова поддержавшие Фурцеву функционеры со Старой площади протащили назначение Олега Ефремова во МХАТ на заседании Секретариата ЦК КПСС, прошедшем под председательством Андрея Кириленко 10 августа 1970 года[848].

В сентябре Екатерина Фурцева официально представила Олега Ефремова коллективу МХАТа. Олег Николаевич предложил труппе «Современника» в полном составе перейти на службу в alma mater. Большинство отказалось, полагая, что «горсткой соли… не посолить болота»[849]. Выиграли от этого и «современники», и «академики». Правда, в последнем случае далеко не все. Борис Ливанов признал свое поражение и покинул труппу. А «Соло для часов с боем» стерло предыдущие неудачи великого театра. Во МХАТе вплоть до раздела на «мужской» и «женский» (1987) восторжествовало подлинно ленинское «единство».

Конечно же, в 1970 году Олега Николаевича назначили главным режиссером МХАТа потому, что Екатерина Алексеевна за него поручилась. В это время шла очень жесткая борьба между бывшим «поместьем» Екатерины Алексеевны, МГК КПСС во главе с Гришиным, и Министерством культуры. Одна деятельница столичного горкома (очевидно, секретарь МГК КПСС по пропаганде и агитации Алла Петровна Шапошникова[850]) даже сделала Олегу Табакову предложение заявить об алкоголизме Олега Ефремова официально.

Вечером Табаков позвонил Фурцевой:

— Екатерина Алексеевна, здравствуйте! Одна наша общая знакомая предложила мне сегодня сдать Олега…

— Ты послал ее? — уточнила Фурцева, которая с Олегом и его командой говорила на их языке.

— Да!

— Вот так и надо! — решительно поддержала Фурцева Олега Павловича[851].

Столичные театры стали основным «полем битвы» между Фурцевой и Гришиным. Именно это ставит всё на свои места в воспоминаниях главного режиссера Театра имени Ленинского комсомола Марка Захарова, которому Виктор Гришин явно благоволил.

Екатерина Фурцева, оценивавшая Марка Захарова вначале весьма негативно, все же разрешила Театру сатиры гастрольную поездку во Францию со спектаклем «Баня» по пьесе Владимира Маяковского — после для нее лично устроенного прогона. Декорации были уже в пути, но это не остановило дотошного министра культуры. Екатерина Алексеевна отрезала:

— Хочу посмотреть как есть.

А после прогона присела вместе с Валентином Плучеком и Марком Захаровым и произнесла добрые напутственные слова перед поездкой театра в капстрану.

Марк Анатольевич считал, что своим назначением на пост главного режиссера Ленкома в 1973 году, на закате министерской карьеры Фурцевой, он был обязан Виктору Гришину — якобы вопреки мнению Екатерины Алексеевны[852].

Что же касается МХАТа, Фурцева успела увидеть правильность своего решения о назначении Олега Ефремова, поскольку первые годы его «правления» в театре были чрезвычайно плодотворными. Олег Николаевич пригласил в театр Иннокентия Смоктуновского, Евгения Евстигнеева и самых интересных и политически неблагонадежных режиссеров: Льва Додина и Каму Гинкаса. Не поддержи Олега Ефремова Екатерина Фурцева, едва ли это было бы возможно.

А в «Современнике» место директора занял сам Олег Табаков — в 35 лет и тоже «молитвами» Екатерины Алексеевны. Фурцева очень симпатизировала и Галине Волчек. Опять-таки не без помощи Екатерины Алексеевны Галину Борисовну, беспартийную еврейку, утвердили главным режиссером «Современника».

Со времен Климента Ефремовича Ворошилова, которого творческие деятели Москвы едва ли не носили на руках, у театральных коллективов столицы не было столь мощной «крыши». Хотя и она не всегда спасала от грозовых раскатов.

В начале марта 1972 года решалась судьба постановки во МХАТе пьесы Леонида Зорина о Пушкине «Медная бабушка». Пьеса была про одиночество Гения, про «зависеть от царя, зависеть от народа…» и про деньги, так много значившие в жизни поэта… Чтобы достать денег, в том числе и для издания «Медного всадника», поэт пытается продать «медную бабушку» — статую императрицы Екатерины Великой, подаренную ему когда-то тестем в качестве приданого жены…

Ставил пьесу, как уже указали, режиссер-стажер МХАТа Михаил Козаков, а на роль Пушкина пригласили Ролана Быкова.

На прогоне корифеи топтали Ролана Антоновича, погруженного в образ, беспощадно.

В ходе поименного голосования вся «молодежь» высказалась за Быкова, все «старики» — против. У Валентина Непомнящего сдали нервы:

— Выступающие находятся под влиянием «школярского подхода» к Пушкину[853].

Ответил Павел Массальский:

— Что вы нас учите? Бог знает, что происходит в Художественной театре! Вы меня извините, но я просто уйду[854].

Вместе с Павлом Массальским ушел и Виктор Станицын.

Когда Зорин, Быков и Козаков уныло брели по лестнице вниз — к гардеробу, к ним вышел уже одетый Ефремов, отозвал Ролана Антоновича в сторонку и предложил ему во имя «спасения» роли сыграть Пушкина вторым составом (а первым будет Ефремов). У Быкова перекосилось лицо — от обиды.

По воспоминаниям Козакова, Фурцева прогона не видела, но была информирована о том, что происходило на сцене. Наутро состоялась выездная сессия Министерства культуры СССР в составе министра, ее заместителя (быстро поправившегося «друга» пьесы) Константина Васильевича Воронкова и участника первого обсуждения от министерства — начальника Управления театров Георгия Александровича Иванова. Полагаю, Иванов не преминул обобщить увиденное и услышанное, заявив Фурцевой о том, что «приговоры» Минкульта Ефремов развешивает в туалете — рядом с заметками критиков — и использует «по назначению».

Леонида Зорина даже не пустили на обсуждение.

— Вы куда? — остановила Екатерина Алексеевна великого (как мы теперь это знаем) советского драматурга. — Нет, вам туда не следует. Мы всё обсудим, а потом вам скажут.

Екатерина Алексеевна для начала застращала присутствовавших корифеев МХАТ:

— Товарищи старейшины, я вами недовольна.

И, выдержав во всех смыслах этого слова мхатовскую паузу, продолжила:

— Вы мало критикуете ваших молодых руководителей.

Из грудей народных артистов СССР вырвался вздох облегчения.

— При чем здесь Ролан Быков? — спросила Екатерина Алексеевна на заседании выездной коллегии и по старой партийной традиции ответила сама себе: — Этот урод! Товарищи, дорогие, он же просто урод! Борис Александрович, мы вас очень уважаем, но даже и не возражайте![855]

«Старики», за исключением Бориса Смирнова, поддакивали министру:

— Да, Быков — это абсурд. И кому только могло прийти в голову?

Отметим, что Ролан Быков дважды держал экзамен на эту роль, показывая фрагменты из нее, и был утвержден Олегом Ефремовым и Худсоветом театра, на заседании которого присутствовали некоторые мхатовские корифеи.

На правах режиссера-стажера выступил Михаил Козаков. Он впоследствии отдал должное Екатерине Алексеевне: приняв решение заранее, она все же дала ему высказать свое мнение о пьесе и об игре Ролана Быкова.

Дальнейшая дискуссия перемежалась обвинениями в политическом доносительстве, словно на дворе стояли «тридцать пятый и другие годы». Однако Фурцева кончила дело миром — пусть шатким и хромым, как именовали одно из перемирий эпохи Религиозных войн во Франции, но всё же миром.

— Ефремов есть Ефремов, и он у нас один, талантливый, молодой, мы в него верим. Только вот нужно, товарищи, решить вопрос с репертуаром. С чем, товарищи, выйдет МХАТ к очередной красной дате?

Ефремов очень хотел спасти «бабушку». И, как и говорил на лестнице Быкову, двинул в Пушкины себя. Но главный козырь, который достал из рукава Олег Николаевич, был Екатериной Алексеевной бит. Почти в прямом смысле слова. Она как следует треснула Ефремова под столом по ноге, однако Олега Николаевича напрасно обнадежил этот знак высочайшего расположения[856]. Министр культуры СССР была готова «сдать» «старикам» Леонида Зорина, сохранив в театре Олега Ефремова.

— Олег Николаевич! — сурово начала Екатерина Алексеевна, но тут же сменила тон — на уговаривающий. — Олег, — сказала она мягче. — Забудьте про эту бабушку… Вот вы назвали «Сталеваров» [Геннадия] Бокарева. Это превосходно, на том и порешим. Немедленно приступайте к репетициям и поскорей выпускайте талантливый спектакль.

На заседании «расстрельной тройки» собравшиеся поняли главное. Нравится Ефремов «старикам», не нравится — ЕЕ не волнует. Делайте спектакль вместе! Это приказ министра. А приказ министра — закон для МХАТа.

— Всего вам доброго, Алла Константиновна, Ангелина Иосифовна Степановна и другие товарищи! — закончила госпожа (товарищ) министр «тонким» намеком на будущие производственные успехи гениальных корифеев под руководством великого ученика. — Успеха вам в вашем творческом труде на благо нашего народа[857].

На следующее утро Михаил Козаков подал заявление об уходе из МХАТа, и Олег Ефремов сказал ему в гримуборной:

— Что ж, я тебя понимаю…

«Медную бабушку» Леонида Зорина торжественно «закопали», чтобы через некоторое время «эксгумировать» труп: вернуть пьесу на сцену в другой постановке и в другом составе. Олег Стриженов аристократически блестяще играл Николая I, а в роли Пушкина выступил Олег Ефремов. Поскольку, в отличие от Ролана Быкова, ростом он был значительно выше реального Пушкина, то играл Олег Николаевич Александра Сергеевича, не вставая по ходу действия со стула.

«Талантливый спектакль», обещанный министру, Олег Ефремов тоже выпустил.

— В спектакле, поставленном О. Ефремовым на сцене МХАТа, — восхищался на партсобрании Минкульта Василий Кухарский, — сталкиваются характеры, кипят жаркие споры о нравственных и общественных проблемах, об отношении человека к труду, а в конечном результате о жизни нашего общества. И в этот глубоко заинтересованный разговор активно вовлечены зрители. А это ли не самая благоприятная оценка работы драматурга и театра?[858]

Воистину так!

Екатерине Алексеевне всё стало ясно уже к окончанию первого акта. Как только занавес опустился, Фурцева крикнула:

— Автора — ко мне!

Борис Андреевич предстал пред светлыми очами министра культуры СССР.

— Послушайте, дорогой мой, — в своей обволакивающей стилистике проворковала было Можаеву Фурцева, но сразу же передумала и сменила тон: — С этой условностью надо кончать!

— Да что здесь условного? — не разрешил министру себя убить автор.

— Всё, всё, всё, всё! Нагородил черт знает что, — уже без малейших признаков политеса ответила Фурцева. И, утратив интерес к автору, отдала второе распоряжение: — Режиссера — сюда!

Юрий Петрович приготовился к отражению атаки.

— Режиссер, как вы посмели поставить такую антисоветчину? Куда смотрела дирекция?

— Дирекция — за, — уверенно заявил Юрий Любимов, прекрасно зная, что директор театра Николай Дупак его сдавать не собирается.

— А партком? — с иезуитским блеском в глазах поинтересовалась Екатерина Алексеевна, как видно подзабывшая, что в режиссерских театрах парткомы и месткомы играют не самую важную роль.

— И партком — за, — уверенно ответил Любимов.

— Так. Весь театр надо разгонять, — резонно заметила Фурцева и задала после констатации этого факта не вполне логичный вопрос: — В этом театре есть советская власть?

— Есть, — ответил Можаев, — только настоящая. А ту, что вы имеете в виду, мы высмеиваем…[871]

Валерий Золотухин записал в дневнике свои впечатления от последующего светопреставления.

— Это безобразие, это неслыханная наглость. Нет, это не смелость, антисоветчина, ничем не прикрытая, — говорила Екатерина Фурцева.

По словам Золотухина, был такой момент, когда казалось, что не хватает маленькой капли, чтобы министр культуры хлопнула дверью и выскочила как ошпаренная со своею свитою из театра[872].

В театре было прохладно, Фурцевой принесли шубу.

— Ну, давайте досмотрим… — процедила сквозь зубы Екатерина Алексеевна.

После спектакля Григорий Иванович Владыкин, оставив свой занудный тон, вспомнил времена своего партаппаратного зенита сороковых годов:

— Мы давно нянчимся с товарищем Любимовым, стараемся всячески помочь ему, по-хорошему смотрим, советуем, спорим, ничего не помогает — товарищ Любимов упорно гнет свою линию, порочную линию оппозиционного театра. Против чего вы боретесь, товарищ Любимов?! Вы воспитали аполитичный коллектив, и этого вам никто не простит. Сегодняшний спектакль — это апофеоз всех тех вредных тенденций, которых товарищ Любимов придерживается в своем творчестве. Это вредный спектакль, в полном смысле — антисоветский, антипартийный…[873]

— Я ехала, честное слово, с хорошими намерениями, — заявила Екатерина Алексеевна. — Мне хотелось как-то помочь, как-то уладить все… Но нет, я вижу, у нас ничего не получается! Вы абсолютно ни с чем не согласны и совершенно не воспринимаете наши слова.

Фурцева обратилась к Можаеву:

— Дорогой мой! Вы еще ничего не сделали ни в литературе, ни в искусстве, ни в театре, вы еще ничего не сделали, чтобы так себя вести.

— Зачем вы так говорите, — заступился за автора Любимов, — это уважаемый писатель, один из любимых нами, зачем уж так огульно говорить об одном из лучших наших писателей…

Можаев объяснял, что написал комедию, условие жанра — персонажи карикатурны, смешны…

— Какая же это комедия, это самая настоящая трагедия! — возразила Фурцева. — После этого люди будут выходить и говорить: «Да разве за такую жизнь мы кровь проливали, колхозы создавали, которые вы здесь подвергаете такому осмеянию». А эти колхозы выдержали испытание временем, выстояли войну, разруху… Бригадир — пьяница, предрайисполкома — подлец… да какое он имеет право, будучи на партийной работе, так невнимательно относиться к людям… Я сама много лет была на партийной работе и знаю, что это такое, партийная работа требует отдачи всего сердца к людям…

Министр вынесла вердикт:

— Спектакль этот не пойдет: это очень вредный, неправильный спектакль.

И обратилась персонально к Любимову:

— И вы, дорогой товарищ, задумайтесь, куда вы ведете свой театр… Даю вам слово, куда бы вы ни обратились, вплоть до самых высоких инстанций, вы поддержки нигде не найдете, будет только хуже — уверяю вас.

— Смотрели уважаемые люди, академики. У них точка зрения иная, они полностью приняли спектакль как спектакль советский, партийный и глубоко художественный.

— Не академики отвечают за искусство, а я, — заявила «Екатерина III» в духе Людовика XIV.

Фурцева не обошла в своей критике и художественное оформление спектакля, в котором были использованы обложки журнала «Новый мир»:

— Вы что, думаете, подняли «Новый мир» на березу и хотите далеко с ним ушагать?

В этом месте Юрию Петровичу, вероятно, следовало сформировать свой ответ менее лаконично. Однако Любимов тогда не был бы Любимовым:

— А вы что думаете, с вашим «Октябрем» далеко пойдете?

Екатерина Алексеевна не поняла, что имелся в виду журнал «Октябрь», руководимый Всеволодом Анисимовичем Кочетовым и находившийся в контрах с «Новым миром» Александр Трифоновича Твардовского.

Фурцева решила, что это прямой выстрел в Великий Октябрь, и вскочила с места:

— Ах, вы так… Я сейчас же еду к Генеральному секретарю и буду с ним разговаривать о вашем поведении. Это что такое… это до чего мы дошли.

Министр стремительно покинула театр, с ее плеч упало красивое большое каракульчовое манто, которое подхватил кто-то из свиты.

Кто-то подхватил его, и они исчезли…

Стоит ли удивляться, что «Живой» сразу же стал «мертвым».

Приказ о снятии с репертуара «идейно порочного» спектакля начальник Управления культуры Исполкома Моссовета Борис Евгеньевич Родионов подписал 12 марта 1969 года[874].

В 1969 году спектакль на Таганке «Тартюф», поставленный Юрием Любимовым, был разрешен специальной комиссией по «приемке» спектакля, однако вызвал много замечаний со стороны Министерства культуры. О характере этих замечаний и о претензиях к критике, в целом положительно оценившей постановку, лично высказалась Екатерина Фурцева в докладе на партсобрании министерства 4 марта:

— Сейчас появился на Таганке спектакль «Тартюф» Мольера. Есть разные точки зрения, но то, что сделал Театр на Таганке с этой пьесой, заслуживает самого глубокого анализа, потому что эта пьеса послужила режиссеру поводом для всяких режиссерских штучек. Там и обращение к Фантомасу, и обращение к осветителю «Митрич, выключи свет!».

Екатерина Алексеевна сделала вполне логичный вывод:

— Неправильно, что [газета] «Советская культура» поддержала этот спектакль[875].

В начале 1970 года Главное управление культуры Исполкома Моссовета включило спектакль «Десять дней, которые потрясли мир» в программу мероприятий к столетию со дня рождения В. И. Ленина[876], что было ударом, нанесенным по Министерству культуры Борисом Покаржевским.

Фурцева не привыкла долго оставаться в долгу. Поскольку взять крепость по-буденновски «наметом» не удалось, Екатерина Алексеевна приступила к планомерной осаде. Московский театр драмы и комедии на Таганке упорно не выпускали из столицы. Директор театра Николай Лукьянович Дупак жаловался 5 октября 1970 года начальнику Управления культуры Исполкома Моссовета Борису Евгеньевичу Родионову на то, что «на протяжении нескольких лет наш театр, к сожалению, не выезжал на гастроли, хотя неоднократно ставил этот вопрос»[877]. Какая уж там заграница!

Театр просил разрешить гастроли в Ленинграде и Киеве в 1971 году, Свердловске, Челябинске — в 1972 году, Риге, Вильнюсе — в 1973 году. Московскому руководству предлагали также, как вариант, отпустить театр на гастроли в Одессу и Львов, Горький и Казань. Гастрольный репертуар театра составляли спектакли: «Десять дней, которые потрясли мир» по Джону Риду, «Мать» М. Горького, «Добрый человек из Сезуана» и «Жизнь Галилея» Бертольта Брехта, «Что делать?» Николая Чернышевского, «Тартюф» Жана-Батиста Мольера, «Час пик» Ежи Стравинского, «Антимиры» Андрея Вознесенского, «Послушайте» Владимира Маяковского, «Павшие и живые» (сценическая композиция Юрия Любимова на стихи Вл. Маяковского, Николая Асеева, Давида Самойлова, Владимира Грибанова), «Пугачев» Сергея Есенина, «А зори здесь тихие» Бориса Васильева (выпуск планировался на 1971 год), «Гамлет» Уильяма Шекспира (выпуск планировался в середине 1971 года). Борис Родионов дипломатично отправил послание театра своим сотрудникам, с тем чтобы последние внести свои предложения. А какие могли быть предложения, когда позиция министра культуры была известна?[878] Конечно, гастроли по стране и за рубежом — вещи разные, но и на внутрисоюзные гастроли выпускать сомнительные спектакли никто не стал.

Екатерина Фурцева 23 ноября 1970 года лично доложила на заседании Секретариата ЦК КПСС о неправильной, «явно антипартийной» позиции Юрия Любимова, который пытался поставить в Театре на Таганке «явно невыдержанную» с идейной точки [зрения] пьесу Евгения Евтушенко об Америке. Поскольку идейное содержание деятельности Театра драмы и комедии было сомнительным, Екатерина Алексеевна хотела, чтобы Секретариат ЦК КПСС поручил Министерству культуры СССР внести «соответствующие предложения об укреплении руководства Театром на Таганке»[879].

Положение театра упрочилось после выпуска 6 января 1971 года спектакля «А зори здесь тихие» по повести Бориса Васильева. Спектакль понравился лично Леониду Ильичу, постановку даже выдвинули на Государственную премию. По легенде, Екатерина Алексеевна Фурцева сделала всё, чтобы премия Юрию Петровичу Любимову не досталась, и он нашел что ответить министру культуры:

— Да ведь мне и не надо, у меня Сталинская премия есть[880].

Екатерина Алексеевна вообще старалась максимально дистанцироваться от Юрия Петровича и возглавляемого им коллектива. Все переговоры с Театром драмы и комедии на Таганке велись Фурцевой и руководством театра через ее заместителя Константина Васильевича Воронкова.

В начале 1971 года Николай Лукьянович Дупак и главный режиссер Юрий Петрович Любимов обратились в Министерство культуры СССР с просьбой разрешить театру начать работу над спектаклем «Под кожей статуи Свободы» по пьесе Евтушенко. Юрий Петрович подчеркнул:

— Работа будет носить характер эксперимента.

Руководство Таганки и Евгения Евтушенко пригласили на прием к Фурцевой, на котором Екатерина Алексеевна, Константин Васильевич и сотрудники Управления театров высказали рекомендации создателям будущего спектакля. Фурцева не сразу дала окончательное разрешение начать работу, она благоразумно взяла время на раздумья. (Вероятно, произнесла ту самую фразу: «Я подумаю, что можно сделать».)

Первого февраля Воронков написал Дупаку, Любимову и в копии начальнику Главного управления культуры Исполкома Моссовета Покаржевскому: «Считаем возможным согласиться с Вашей просьбой и разрешить Вам, в виде эксперимента (как об этом просил Ю. П. Любимов), начать работу над… спектаклем, с последующим представлением окончательного сценического варианта пьесы в Главное управление культуры Моссовета и Управление театров Министерства культуры СССР. Рекомендуем Вам в процессе работы над пьесой и спектаклем учесть замечания, высказанные Вам и Е. А. Евтушенко министром культуры СССР Е. А. Фурцевой, мною и работниками Управления театров»[881].

Начальник Главного управления культуры Исполкома Моссовета Борис Покаржевский длительное время работал в партийных органах, а затем и в советско-хозяйственном аппарате управления столицей. В 1963 году его «ушли» из Министерства культуры СССР, где Борис Васильевич был сначала заместителем секретаря парткома и заместителем начальника Отдела театров[882], а затем секретарем парткома, то есть фактически вторым руководителем. Это был человек исключительно инициативный, прекрасный организатор, на любом посту целиком отдававший себя работе[883]. И при этом, как любой партийный работник, спинным мозгом чуявший подвох, Покаржевский был сверхосторожен, когда речь заходила о возможной ответственности за неверное решение. А потому по старой традиции, разделяя ответственность с собственными подчиненными и вышестоящим руководством одновременно, Борис Васильевич написал на копии документа своему сотруднику: «А не следует ли заполучить и их конкретные замечания по пьесе? Официально. Пок.»[884].

Обратим внимание на тот факт, что и министерство (Фурцева), и Исполком Моссовета (Покаржевский) делали всё, чтобы не стать главноответственными за очередной любимовский «эксперимент». Однако и торжественно провалить «эксперимент» Юрия Петровича руководители культуры Советского Союза и его столицы не осмелились. Несмотря на всю их осторожность, премьера спектакля состоялась 18 октября 1972 года. Помимо прочего в нем еще и прозвучала «Песня американского солдата» Булата Шалвовича Окуджавы.

Весьма показательно, что когда Любимов и Дупак обратились к Фурцевой с просьбой разрешить театру приступить к работе над постановкой спектакля «Мастер и Маргарита», Екатерина Алексеевна не сочла возможным ни согласиться, взяв на себя ответственность за сомнительное произведение Михаила Булгакова, ни прямо отказать ходатаям, дабы «не ссориться с интеллигенцией». Фурцева вызвала своего заместителя Воронкова и поручила Константину Васильевичу запросить мнение Бориса Покаржевского под тем благовидным предлогом, что право утверждения репертуара столичных театров принадлежит ему. Соответствующее послание заместитель министра культуры СССР подписал и направил адресату 31 марта 1972 года. В нем, что особенно пикантно, Воронков попросил Бориса Васильевича обсудить предложение Театра драмы и комедии и сообщить свое решение непосредственно «тт. Любимову и Дупаку»[885]. Когда бы не Борис Покаржевский, не было бы чудо-спектакля, в котором блистали Александр Трофимов (Мастер) и Вениамин Смехов (Воланд).

В 1972 году Театр на Таганке и его главный режиссер попросили Министерство культуры СССР вторично посмотреть постановку «Живого». На спектакль явилась большая группа деятелей искусств и работников министерства во главе с Фурцевой. Вердикт не поменялся[886]. Любимов с Можаевым, по свидетельству Воронкова, «заверили» приехавших на спектакль, что они «учтут критику и продолжат работу над постановкой». Работу над постановкой театр действительно продолжил, однако никаких серьезных изменений в пьесу Любимов и Можаев не вносили, а просто приглашали на «просмотры» театральную общественность, формируя таким образом общественное мнение. Подробно об этом мы не пишем, поскольку очередное обсуждение очередного, слегка «подработанного» варианта постановки с участием работников Минкульта СССР состоялось в мае 1975 года — уже после кончины Фурцевой[887].

Некое «потепление» в отношении Театра на Таганке произошло в последний год «правления» «Екатерины III». Не то чтобы театр выпустили на гастроли, однако по крайней мере его задействовали во «внешних сношениях» — для начала со странами соцлагеря. Константин Воронков 26 апреля 1974 года запросил Бориса Покаржевского о его предложениях относительно участия московских театров и концертных организаций в октябрьских Днях культуры ГДР. Требовался текущий репертуар по пьесам современных драматургов ГДР и произведениям немецких классиков. Конкретно назывались «Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта и «Коварство и любовь» Иоганна Кристофа Фридриха Шиллера в Театре имени К. С. Станиславского и «Добрый человек из Сезуана» и «Жизнь Галилея» Брехта в Театре драмы и комедии на Таганке[888]. Если бы к тому времени оставались какие-либо сомнения в лояльности театра, его спектакли, даже несмотря на тематический запрос, едва ли «рекомендовали» бы.

Актер театра Вениамин Смехов отметил в своих воспоминаниях, что ни одну постановку театра не разрешали без унижения коллектива. «Доброго человека из Сезуана» поругивали за формализм и осквернение заветов Константина Сергеевича Станиславского и Евгения Багратионовича Вахтангова, «Десять дней, которые потрясли мир» — за дурновкусие, передергивание исторических фактов, отсутствие в концепции спектакля «руководящей и направляющей» роли большевистской партии. «Павших и живых» запрещали, перекраивали и в конце концов сократили. После многочисленных переделок благодаря «общественному мнению» и трем-четырем работникам Международного отдела ЦК КПСС поэтический реквием погибшим интеллигентам вышел — правда, с изъятием стихотворений Ольги Берггольц, эпизода «Дело о побеге Э. Казакевича», сцены «Теркин на том свете», замены одних стихов на другие под давлением «сверху»[889].

Про Ольгу Берггольц следует сказать несколько слов отдельно. Поэтессу посадили на самом излете Большого террора, в тридцать восьмом, по «делу Авербаха», а затем и по делу «Литературной группы». На допросах она категорически отказалась «признаться» в планировании покушений на партийных лидеров — ее били, пока не убили ее ребенка (он родился мертвым), а через год, поскольку началась апелляционная кампания, выпустили. Вскоре после освобождения Ольга Федоровна вспоминала: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят: „Живи!“». Затем была блокада Ленинграда, вошедшие в анналы стихотворения и поэмы, а также фраза о том, что «Никто не забыт и ничто не забыто», высеченная на граните Пискаревского кладбища.

Эдвард Радзинский вспоминал впоследствии о том, как примерно в 1962 году Ольга Берггольц слушала одно из выступлений по радио Екатерины Фурцевой. Последняя говорила в абсолютно мужской, разгромной стилистике. Ольга Федоровна припомнила, как водится, неточную цитату основателя государства Советов. Она заявила:

— А ведь случилось: кухарка научилась управлять государством[890].

В «зажиме» Таганки Фурцева, к сожалению, сыграла не последнюю роль. Правда, добавим в ее защиту, иметь дело с Юрием Петровичем Любимовым было то еще удовольствие. Юрий Владимирович Андропов был до конца своих дней благодарен своему тезке — главному режиссеру Таганки — за то, что он раз и навсегда отбил желание идти в актеры у его чад. Узнав от детей Андропова, что они хотят поступать в театральный вуз, Юрий Петрович задал им прямой вопрос: «Куда вы идете?» И пояснил: «Артист — это помесь свиньи с проституткой»[891].

Николай Николаевич Губенко, многие годы игравший у Юрия Петровича Любимова, прямо заявил в интервью Вячеславу Огрызко:

— Любимов (надо же сказать про корни его человеческие) работал в ансамбле у Берии как актер-разговорник: объявлял людей, выходящих на сцену (сам над этим подсмеивался потом). Он был очень талантливый как актер, талантливый как режиссер, но гадкий как человек. [Начиная с предательства] покойной Целиковской (в 1959–1975 годах гражданская жена Любимова. — С. В.), для которой мы собирали деньги, когда она лежала в ЦКБ, на прибор для поддержки дыхания, и кончая тем, что он предал труппу, которая составила если не большую часть, то половину его успеха. Нет режиссера без труппы. И нет труппы без режиссера. Мы его тут считали своим отцом, он породил нас. Ну и он же — погубил…[892]

Мстислав Леопольдович логично заметил, что если бы в свое время Михаил Шолохов отказался принять премию из рук присудивших ее Борису Пастернаку «по соображениям Холодной войны»[914], он бы понял, что и дальше мы не доверяем объективности и честности шведских академиков. Однако кампания вокруг присуждения Нобелевской премии Александру Солженицыну означает, логично утверждал Мстислав Ростропович, избирательность в принятии или непринятии советским руководством указанной премии.

В ноябре КГБ при Совете Министров СССР информировал ЦК КПСС о том, что открытое письмо Ростроповича вызвало газетную шумиху в ФРГ. Комитет госбезопасности предложил принять ряд мер по пресечению распространения крамолы за границей. В частности, по совету первого заместителя председателя КГБ Семена Кузьмича Цвигуна находившаяся в то время в Праге Фурцева должна была пригласить Мстислава Леопольдовича в Чехословакию и решить вопрос о прекращении его гастролей. Кроме того, предложили под благовидным предлогом отложить поездку в Австрию Галины Павловны, выезд которой был запланирован на 16 ноября. Примечательно, что Екатерина Алексеевна со своей стороны просила Центральный комитет партии не отменять поездку певицы: «…запрещение выезда Вишневской в настоящих условиях могло бы явиться дополнительным поводом для продолжения и усиления антисоветской пропаганды, вызванной письмом Ростроповича»[915]. Сама Вишневская не без оснований опасалась, что ее могли не выпустить для окончания записи «Бориса Годунова» с Гербертом фон Караяном. Она надеялась, что, поскольку половина записи уже сделана, маэстро своим авторитетом добьется разрешения на выезд[916]. Очень вероятно, что эти соображения вкупе с письмом в ЦК КПСС министра культуры возымели «кумулятивный эффект».

^{Т. Н. Хренников, Д. Д. Шостакович и Е. А. Фурцева в первом ряду (слева направо) во время одного из заседаний в Кремле. 1959 г. [ЦГА Москвы]}

Подчеркнем, что возмущены антисоветским поступком Мстислава Ростроповича были не только партийные руководители, но и товарищи Мстислава Леопольдовича по «музыкальному фронту». Заместитель Фурцевой Василий Кухарский направил в ЦК КПСС записку, в которой доложил, что Дмитрий Шостакович, несмотря на многолетнюю дружбу с Мстиславом Ростроповичем, «в самых сильных выражениях квалифицировал поведение Ростроповича и как недопустимое и безобразное»[917]. В тот же день послание аналогичного содержания направил в ЦК и Тихон Хренников. Руководитель Союза композиторов СССР прямо заявил: все, с кем ему приходилось беседовать, возмущены поведением Мстислава Ростроповича. Родион Щедрин с негодованием заявил о том, что подобное поведение недостойно советского гражданина, Арам Хачатурян не удержался от брани. Георгий Свиридов подчеркнул, что Ростроповичу свойственны самореклама и крайний эгоцентризм[918]. Василий Шауро, ознакомившись с обеими записками, направил их наверх. Они попали на стол Александру Яковлеву, который, по его собственному признанию, делал карьеру в партаппарате для того, чтобы доконать уже фактически мертвую, лишенную какой-либо идеи империю — прямо как Ромул Великий в известной пьесе Фридриха Дюрренматта.

Мстислав Ростропович помимо письма в защиту Солженицына начал держать себя нарочито резко с ведомствами культуры и концертными организациями. В ответ руководящие товарищи приняли меры. Во-первых, перенесли гастроли маэстро на более поздние сроки. Во-вторых, создали условия для активизации исполнительской деятельности Мстислава Леопольдовича внутри страны. Если в 1970 году Ростропович дал в СССР 28 концертов, в 1971 году — 118, в 1972 году — 81, а в 1973 году — 130.

Однако меры эти вызвали у Мстислава Ростроповича исключительно чувство раздражения. Когда в 1973 году Министерство культуры СССР запланировало гастроли Ростроповича в ряде социалистических и капиталистических стран, Мстислав Леопольдович заявил Екатерине Алексеевне Фурцевой, что выезжать за границу он не намерен. И при этом сослался на обширный график внутрисоюзных гастролей. Это было туше. Как в том анекдоте об актере: «Какой Голливуд? У меня сейчас елки!» В январе 1974 года Ростропович, находясь в Париже, заявил иностранным корреспондентам, что в 1972–1973 годах ему было запрещено выезжать из Советского Союза. В данном случае он фактически подставил Фурцеву и ее товарищей из ЦК КПСС под идеологический огонь капиталистического блока[919].

Роман «Август четырнадцатого» вышел за границей в 1971 году, вызвав грандиозный скандал. Находясь в ФРГ, делегат XXIV съезда КПСС Константин Симонов 22 апреля 1971 года высказался за публикацию романа «Август четырнадцатого» в СССР. Константин Михайлович прямо заявил: исключение Александра Исаевича из Союза писателей СССР едва ли станет «лучшей воспитательной мерой». Симонов также выступил с критикой советской цензуры в ее тогдашнем варианте:

— Я не намерен скрывать, что у нас существует цензура, и было бы странным, если бы я как писатель сказал, что люблю ее. Однако она нужна. Она была введена Лениным на трех условиях: не допускать к печати ни контрреволюционной, ни мистической, ни порнографической литературы. Тогда, когда цензура выходит из рамок этого ограничения, она мне совсем не по душе[920].

^{Р. К. Щедрин. 1975 г. [ЦГА Москвы]}

Павел Романов, докладывая об этом 29 апреля Центральному комитету, сделал вполне логичный вывод о том, что заявления Симонова можно расценивать как апелляцию к западному общественному мнению по вопросам, которые касаются внутренней политики нашей партии в области руководства литературой и искусством[921].

В июне 1971 года роман «Август четырнадцатого» был напечатан в Париже эмигрантским издательством «ИМКА-пресс» тиражом 20 тыс. экземпляров. Западногерманская «Франкфуртер альгемайне» констатировала, что, поскольку публикацию завершает послесловие за подписью Солженицына, нет никаких сомнений в том, что Александр Исаевич лично дал согласие на выход романа за рубежом. (А что ему еще оставалось делать?)

В рецензиях подчеркивалось, что Солженицын бросал вызов «самой основе сталинского и неосталинского (! — С. В.) режима», с любовью воспевая (это станет лейтмотивом девяностых и нулевых годов XXI века) Россию, которую мы-де потеряли. Это при том, что в уста офицера-генштабиста сам Александр Исаевич вложил провокационное:

— Россией должны править дураки, Россия не может иначе.

Павел Романов весьма прозорливо докладывал в ЦК КПСС: Александр Солженицын использовал старый, проверенный метод, который не позволял упечь его за решетку по 58-й статье — перенося действия в дореволюционное время, при том что любой читатель сразу понимал, что автор поднимал проблемы советского общества на фоне исторических событий прошлого[922].

Американская «Интернэшл геральд трибюн» 18 июня опубликовала текст эпилога-обращения Александра Солженицына, в котором писатель разъяснял зарубежным читателям: книга не может быть опубликована в Советском Союзе вследствие непонятных любому здравомыслящему человеку цензурных запретов, и в частности требования написания слова «Бог» со строчной буквы. Справедливо признавая последнее «самым примитивным проявлением атеистической ограниченности», Александр Исаевич недоумевал, почему в названии «Районное Управление Заготовок» все слова начинались с прописной буквы, в то время как «обозначение наивысшей созидательной силы вселенной» почему-то приказывалось писать со строчной[923].

Главлит 29 июня направил в ЦК КПСС справку о положении советской интеллигенции, составленную по материалам западной печати. В документе говорилось о том, что наши западные партнеры писали о расширении рядов «политической оппозиции» в СССР, которое связывалось прежде всего с укреплением союза творческой и технической интеллигенции на ниве «недовольства политикой режима»[924]. Американский журнал «Ньюсуик» 1 февраля 1971 года напечатал статью, в которой говорилось о двух течениях в советской интеллигенции. Одна группировка, состоявшая из влиятельных людей вроде Солженицына и Сахарова, стремилась изменить советское общество изнутри и использовала с этой целью более или менее легальные протестные формы, а вторая, состоявшая из молодежи, и прежде всего творческой, испытала психическую подавленность в связи с недостатком влияния, а потому прибегала к противозаконным действиям.

В другой статье, проанализированной в романовской справке, «олицетворением» прогнозируемых перемен в Советском Союзе буржуазной прессой признавался «великий писатель и ученый Солженицын», который «понял, что не может быть раз и навсегда созданной грани между искусством и политикой». После отставки Александра Трифоновича Твардовского с поста главного редактора журнала «Новый мир» на Западе признавался «путеводной звездой» либеральных сил именно Александр Исаевич, который еще умудрился подлить масла в огонь крамольным для советских чиновником заявлением о том, что «крупный писатель в стране — это второе правительство»[925]. В числе все новых и новых выдающихся личностей, которые присоединились «к борьбе»[926], назвали Мстислава Ростроповича, Давида Ойстраха, Святослава Рихтера и Галину Вишневскую.

Атмосфера вокруг Солженицына продолжала сгущаться. 4 апреля 1972 года председатель КГБ Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку с переводом статьи московского корреспондента газеты «Вашингтон пост» Роберта Кайзера о его встрече с Солженицыным. Александр Исаевич прямо сказал в своем первом публичном заявлении, сделанном за десять лет: начиная с 1965 года он систематически подвергался клевете со стороны официальной советской пропаганды, нацеленной на то, что выгнать его из общества, выдворить из страны, бросить в ров, сослать в Сибирь или заставить раствориться в чужом тумане[927].

Солженицын заявил, что он, живя на даче у Ростроповича, работал все время, когда не спал, над следующей книгой своего романа. Признался, что нуждается в свежем воздухе и покое[928].

Самое удивительное, что, говоря о предстоящей церемонии награждения Нобелевской премией, Александр Исаевич заявил, что пригласит туда министра культуры СССР, близких друзей, представителей советского искусства и журналистов[929]. Стоит ли говорить, что Екатерина Алексеевна Фурцева была в шоке, когда Василий Шауро ознакомил ее с копией документа?

Уезжая 14 мая 1973 года с дачи Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, Александр Солженицын оставил им записку:

«Дорогой Стивочка! (Фурцева называла Ростроповича Славочкой, Солженицын на западный манер — Стивочкой. — С. В.)

Поскольку вот скоро придет грузовик за вещами, а тебя еще нет, сажусь на всякий случай написать тебе эту страничку.

Еще раз повторяю тебе и Гале восхищение мое вашей стойкостью, с которой вы переносили все угнетения, связанные со мной, и не давали мне этого чувствовать. Еще раз благодарю за годы приюта у вас, где я пережил очень бурное для меня время, но, благодаря исключительности обстановки, все равно писал непрерывно, и работалось мне тут замечательно.

Хотелось бы глянуть, кто б еще из прославленной нашей интеллигенции, которая за чайным столом так решительно обо всем судит, еще решительнее осуждает и „не прощает“, — кто бы из них проявил хотя бы долю вашей смелости и великодушия…

Обнимаю и целую вас!

Ваш Саня»[930].

Скандал с «Августом четырнадцатого» стал первым гвоздем в крышку гроба личных отношений Фурцевой с Вишневской и Ростроповичем. Вторым стала запись «Тоски».

Однажды в своем кабинете Фурцева призналась Сергею Владимировичу Михалкову:

— Понимаете, Михалков, сил больше нет! Ничего не могу в «верхах» пробить. Раньше могла, а теперь не могу! Не слушают! Не хотят понимать![978]

Атмосфера продолжала накаляться. А тут еще, как на грех, в сентябре 1974 года Екатерина Фурцева направила записку в ЦК КПСС, в которой указала: с момента проведения реструктуризации министерства в 1963 году состав его сотрудников фактически не менялся. Екатерина Алексеевна просила об увеличении численности сотрудников с 300 до 390 человек, одновременно отметив необходимость укрупнения министерства путем создания нескольких дополнительных структур. В новейшей литературе справедливо отмечается, что учреждениям культуры повсеместно не хватало штатных единиц и запросы Фурцевой были обоснованны[979], однако просьбы о расширении штатов вызывали неизменное раздражение.

В воскресенье 15 сентября 1974 года несколько художников-авангардистов устроили вернисаж на пустыре вблизи пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова (ныне здесь станция метро «Коньково»). Столичные власти, находившиеся в контрах с Фурцевой, сочли несанкционированную выставку приглашением к барьеру. «Перчатка» была поднята. Живописцев разогнали с помощью бульдозеров и пожарных шлангов. Картины раздавили или отобрали. Двух художников забрали в милицию. Пострадало несколько приглашенных иностранцев — разразился международный скандал, завозмущались европейские коммунистические партии: Советский Союз, давящий бульдозерами неофициальное искусство, компрометирует социализм.

На следующий день первый секретарь МГК КПСС Виктор Васильевич Гришин не отказал себе в удовольствии направить в ЦК КПСС записку о разгоне несанкционированной выставки, а 17 сентября Общий отдел ЦК разослал ее всем руководителям партии. День спустя помощник генсека по международным делам Александр Александров-Агентов написал Брежневу, что просил бы его лично ознакомиться с запиской МГК о разгоне неофициальной выставки художников-абстракционистов в Черемушкинском районе Москвы, а также с частью иностранных откликов на это событие. Александр Михайлович обратил внимание на тот факт, что это была лишь малая часть откликов, коими были полны западная печать, а также радио.

Александров-Агентов винил во всем идеологических работников МГК КПСС и органы милиции столицы, которые не понимали, что борьба с неприемлемыми для нас направлениями в искусстве не может проводиться с помощью милиционеров, брандспойтов и бульдозеров. Казалось бы, помощник Брежнева обрушился с критикой на врагов Фурцевой, однако отметил, что «политика в области культуры находится у нас как-то без присмотра и, видимо, зачастую оказывается в руках людей, имеющих к культуре очень отдаленное отношение. А это не может не вредить партийному делу в целом»[980].

Брежнев разделил праведный гнев Александрова-Агентова: «Сделано не только неуклюже, но и неправильно. Я по этому вопросу дал указание МГК — МВД и отделу ЦК». Генсек переслал записку секретарю ЦК Петру Демичеву и завотделом культуры ЦК Василию Шауро: «Прошу прочесть»[981].

По мнению Леонида Млечина, Александров метил в секретаря МГК КПСС по идеологии — ретрограда и догматика Владимира Николаевича Ягодкина, от которого многие мечтали избавиться. Но рикошетом задело Фурцеву.

У Екатерины Алексеевны и без того возникли серьезные проблемы. Все началось с того, что она занялась постройкой собственной дачи и имела неосторожность попросить о содействии подведомственные учреждения. В помощи министру культуры СССР и члену ЦК КПСС, как водится, не отказали. Однако в Комитет партийного контроля при ЦК (КПК) пришел донос: Фурцева, нарушив государственную дисциплину и партийную этику, приобрела по льготным ценам строительные материалы в Большом театре СССР[982].

Данная история, в основе своей вполне безобидная, была преобразована, по Александру Сергеевичу Грибоедову, в «стаканы пребольшие» и «бочки сороковые». Политэмигрант Михаил Восленский в нашумевшем историко-публицистическом произведении «Номенклатура» привел стандартную советологическую интерпретацию событий: «Бывшая долгое время членом Президиума и секретарем ЦК КПСС Екатерина Фурцева, спущенная затем на пост министра культуры СССР, выстроила в начале семидесятых годов под Москвой на деньги министерства роскошную дачу. Рассказывали, что член ЦК КПСС, директор Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР академик Н. Н. Иноземцев последовал ее примеру. А чего стесняться? Ведь даже в хрущевское время член Президиума и секретарь ЦК КПСС Фрол Козлов, считавшийся вторым лицом в руководстве после Хрущева, как выяснилось (кто выяснил? Когда? — С. В.), брал взятки за назначение на руководящие посты, прекращение судебных дел и прочие услуги. Брал он деньгами и драгоценными камнями (хорошо, не „борзыми щенками“. — С. В.) через посредство своего приближенного Н. Смирнова, председателя исполкома Ленинградского горсовета»[983]. Оставим на совести автора голословные обвинения, но отметим: вопреки заявлениям советологов, на казенные деньги Екатерина Алексеевна строить себе дачу не стала бы никогда.

На вопрос о том, откуда Екатерина Фурцева брала деньги на строительство дачи в Барвихе, Нами Микоян прямо ответила:

— Екатерина Алексеевна была весьма щепетильна. Я уверена, если бы ей понадобилась какая-то сумма, она могла бы обратиться к кому угодно из тех людей, с кем дружила. К Наде Леже, например. Знаю, что она одалживала деньги у Людмилы Зыкиной, когда были нужны деньги на строительство дачи, но позже долг вернула…[984]

С личной дачей Фурцевой у ее «доброжелателей» из руководящего ядра ЦК партии получилось то, что в свое время не прошло у Берии, когда он после смерти Хозяина предложил Маленкову и Хрущеву обзавестись личными, а не казенными дачами. Если Георгий Максимилианович едва не поддался на провокацию, то Никита Сергеевич замысел раскусил, прекрасно понимая, что, во-первых, охрана на этих дачах, даже проекты которых уже были заготовлены заботливым Лаврентием Павловичем, будут из его людей, а во-вторых, Берия в любой момент сможет организовать публичную критику «товарищей» по Президиуму ЦК КПСС — за нарушение партийных норм (попросту за стяжательство и злоупотреблением служебным положением).

Времена менялись, и Фурцева со спокойной душой написала письмо первому зампреду Совмина СССР Дмитрию Степановичу Полянскому с просьбой помочь в выделении земельного участка для строительства дачи. Он наложил на заявление резолюцию, в которой просил председателя Мособлисполкома Николая Тимофеевича Козлова рассмотреть вопрос и «по возможности помочь»[985].

Фурцева, повторимся, была руководителем сталинского типа. В принципе, ей многого было не надо. Дача Фурцевой была похожа на современные коттеджи так же, как Летний домик Петра I на Зимний дворец. Но и этого оказалось вполне достаточно для обвинения в коррупции. Оставалось лишь подгадать удобный момент для атаки.

Комитетом партийного контроля при ЦК КПСС, куда был направлен донос, руководил бывший руководитель Советской Латвии, член Политбюро Арвид Янович Пельше.

По традиции обзаводиться личной собственностью считалось делом недостойным партийца. Всё необходимое для комфортной жизни крупному работнику давалось во временное пользование. Работникам ЦК собственные дачи строить запрещалось. Если кто-то вступал в дачно-строительный кооператив, дело передавали в Комитет партийного контроля. Обычно предлагали сделать выбор: или работа в ЦК, или дача. Высшие партийные чиновники знали: после ухода на пенсию всё отнимут, а детям хотелось что-то оставить. Поэтому записывали дачи на имена своих близких. Фурцева же поступила явно неосмотрительно[986].

В соответствии со статьей 109 Гражданского кодекса СССР, если дом или дача были построены без соответствующего разрешения и даже без утверждения проекта, то они подлежали безвозмездному изъятию в собственность государства. Фурцевой предложили сдать особняк, получив, в порядке исключения, фактически вложенные ею к тому времени затраты. К ее собственному сожалению, Екатерина Алексеевна не только не воспользовалась предоставленной ей возможностью, но и предприняла меры к тому, чтобы закрепить право личной собственности на дачу[987].

Окончательное решение зависело от секретаря ЦК и члена Политбюро ЦК КПСС Андрея Павловича Кириленко, который при Леониде Брежневе пытался стать Фролом Козловым при Никите Хрущеве.

По рассказу Светланы Фурцевой, Екатерина Алексеевна попросила только дать ей возможность создать комиссию, чтобы она могла всё объяснить. Фурцевой, разумеется, отказали, поскольку Кириленко важен был сам факт «дела»[988].

Вопрос о Фурцевой был рассмотрен на заседании Секретариата ЦК КПСС 18 марта 1974 года, любопытнейшую его стенограмму недавно выявил и опубликовал В. В. Огрызко. Воздав должное Арвиду Яновичу Пельше, Вячеслав Вячеславович все же признал его правоту. Однако представляется, что Екатерину Алексеевну скорее стоило бы упрекнуть в недальновидности, чем в коррупции. Оформи она дачу на дочь — и Екатерина Алексеевна, скорее всего, избежала бы ненужного визита на Старую площадь.

На заседание пришли семь секретарей ЦК: Пётр Демичев, Владимир Долгих, Иван Капитонов, Андрей Кириленко, Фёдор Кулаков, Борис Пономарёв и Дмитрий Устинов, а также председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Арвид Пельше. Председательствовал Андрей Кириленко.

Доклад сделал первый заместитель Пельше Иван Густов:

— Товарищи секретари! В представленных материалах Секретариату ЦК КПСС подробно освещён вопрос о незаконном строительстве дачи-особняка т. Фурцевой Е. А. и о допущенных при этом грубых нарушениях партийной и государственной дисциплины. […] В Лесопарковой, водоохранной и потому строго охраняемой законом зоне под Москвой у д. Жуковка вырос роскошный двухэтажный кирпичный особняк. Его размеры во много раз превосходят всё то, что разрешается строить членам дачно-строительных кооперативов (до 60 кв. м жилой площади). [По] документам он проходил как государственный объект, на что были брошены силы строительных управлений четырёх московских трестов, не имеющих, кстати сказать, ничего общего с жилищным строительством. По отчётным и далеко не полным данным, общие затраты (строительство, благоустройство, материалы, транспортные расходы, канализация, газификация, электроосвещение) составили 93,6 тысячи рублей. То, что пытались сделать тайно, стало явным. В КПК поступили заявления от ряда коммунистов — работников строительных организаций: тт. Аветисяна, Архипова и других. Да такие заявления и не могли не поступать. Хотя дачу для дочери т. Фурцевой строили под видом государственного объекта, но строили-то живые люди и они узнали, для кого она предназначена[989].

Густов не обошелся без морализаторства, граничащего с неприкрытым лицемерием:

— В орбиту незаконного строительства особняка оказались втянутыми многие специалисты, рядовые работники, коммунисты и комсомольцы. Для некоторых из них этот объект был одним из первых в их трудовой жизни. Они вырубали деревья и возводили особняк, наблюдая, с какими излишествами он строится. Руководители, призванные воспитывать у подчинённых честное, добросовестное отношение к выполнению общественного долга, неукоснительное соблюдение государственной дисциплины, в данном случае толкали людей на сделку с совестью, порой на участие в составлении, в обход существующих законоположений, фиктивных документов. […] Они не могли не заметить факты нескромности, хозяйственного обрастания и, я бы сказал, перерождения, вызывающие справедливое недовольство и возмущение.

Фурцева попыталась оправдаться. Сообщила, что многое из информации Густова ей раньше было неизвестно. По её словам, ничего самовольно она не делала, а на строительство дачи получила разрешение от Дмитрия Полянского. Но Екатерина Алексеевна не учла, что Дмитрий Степанович, оставаясь членом Политбюро ЦК КПСС, уже год как слетел с поста первого зампреда Совмина и был назначен на должность министра сельского хозяйства — второй наряду с министром культуры пост, на который «ссылали» проштрафившихся руководителей.

Фурцеву тут же одёрнул секретарь ЦК Федор Давыдович Кулаков, справедливо заметивший, что Полянский — это не Совет Министров.

Поправившись, Екатерина Алексеевна продолжила объяснения. Уточнила, что ничего роскошного она не строила и в помине:

— Участок, который был предоставлен мне, […] заброшен, находится рядом с дачей сына т. Микояна. Получила разрешение оплачивать за строительные работы через Госбанк и деньги вносила туда. Очень преувеличены данные о размерах дачи. На втором этаже всего три комнаты небольшие, на первом этаже — одна комната, даже не разделённая перегородкой, внизу котельная и подвал для хранения овощей.

Затем Фурцева попробовала было отвести обвинения в привлечении государственных средств на решение личного вопроса:

— Была составлена смета. Вначале она составляла 51 тысячу рублей. Я уплатила все эти средства, и никаких претензий ко мне не было. Что касается забора вокруг дачи, то за его устройство платила наличными.

Екатерина Алексеевна даже заявила, что дача строилась для дочери и Светлана якобы сама производила все расчёты.

Фурцева решительно отрицала административный нажим на строителей, а потому в атаку счел необходимым лично перейти Пельше.

— …меня удивляет, откуда такие деньги у людей берутся, — фарисейски изумился Арвид Янович, — я бы даже 50 тысяч не нашёл.

И тут же нанес второй укол:

— А потом, почему такие деньги расходуются для строительства дачи для дочери?

— Мы вдвоём работаем, у нас приличная зарплата, — решительно ответила Екатерина Алексеевна и добавила: — Кроме того, я много созывов являюсь депутатом Верховного Совета, расходов никаких нет, деньги есть.

(Это товарищи по ЦК также учли и в список кандидатур на выборы Верховного Совета СССР, прошедшие 16 июня 1974 года Фурцеву не включили.)

Екатерина Алексеевна закончила почти пророчески:

— Куда их мне тратить, в гроб, что ли, с собой брать?

Фурцевой припомнили и политически неверные заявления. Андрей Кириленко поделился с товарищами информацией о том, как 1 ноября 1973 года на торжественном открытии Дней советской культуры в здании Софийской оперы в Болгарии Екатерина Алексеевна заявила: «Конфликт у Солженицына не с руководителями партии Советского Союза. Нет! Он оскорбляет национальное достоинство советского народа, а не руководителей». На торжественном ужине Фурцева, находясь в подпитии, выпячивала свои заслуги в борьбе с Молотовым, Жуковым и Хрущёвым, болтала, что ей в голову взбрело, умудрилась оскорбить болгарского товарища Живко Живкова (подняла, можно сказать, руку на интернациональный союз трудящихся!), спросив: «Кто ты такой, как ты сюда попал?»

Прозвучали и другие обвинения в пьянстве, но Фурцева всё отрицала. И есть основания верить именно ей. Да, она выпивала, но всегда дисциплинировано отправлялась после этого спать, как и кумир ее юности Клим Ворошилов.

Андрей Кириленко попытался устыдить Екатерину Алексеевну:

— Вы за кого же считаете работников КПК, работников обкома и всех нас? Мы не можем не верить людям, это коммунисты, а вы здесь всё отрицаете.

Арвид Пельше продолжал фарисействовать:

— За время своей работы в КПК я сталкивался с различными делами, а с такого рода делом встречаюсь впервые. Член ЦК, Верховного Совета, министр культуры влезла в такую авантюру, всё это подтверждено. […] Вы знаете, что по решению ЦК дача может быть построена полезной площадью не более 60 кв. метров. Вы её строите в 174 кв. метров. По всей Москве идут разговоры о вас. Вы не посоветовались в ЦК. У вас есть налицо элементы хозяйственного обрастания, и все вопросы со строительством дачи вы активно пробивали в московских организациях.

И сделал вывод:

— Мы должны оградить ЦК от таких грубых нарушений его членами партийной и государственной дисциплины. Тов. Фурцева заслуживает наказания в партийном порядке. Что касается дачи-особняка, то я считаю, его надо передать в распоряжение государства.

Пришлось высказаться и Демичеву, который, хорошо относясь к Екатерине Алексеевне и отвечая за нее как куратор в Президиуме ЦК КПСС, сделал это с явной неохотой:

— По роду работы мне с т. Фурцевой приходится встречаться очень часто. Но я никогда бы не поверил, если бы не услышал сегодня того, что произошло. Ведь этому просто трудно даже поверить, что министр культуры, член ЦК допускает такое беззаконие. Со мной она ни разу не говорила на эту тему. У нас же министры обеспечиваются всем необходимым, в том числе и дачей, зачем ей эта дача? […] Да и вообще можно было бы пойти в Центральный комитет и посоветоваться, как ей поступить со строительством дачи для дочери. До меня доходили слухи и раньше о поведении т. Фурцевой в Свердловске, в Болгарии, но я просто не мог поверить, что это могло случиться.

В итоге Петр Нилович поддержал предложение Пельше о необходимости принятия мер в отношении Екатерины Алексеевны.

Фурцева выразила сожаление в связи с тем, что у членов Секретариата ЦК создалось впечатление, будто она неискренне выступала на заседании. Екатерина Алексеевна признала, что сделала глупость, но заверила товарищей в том, что она не хотела нанести удар по авторитету КПСС. Фурцева заявила:

— Я считаю, что никак я не обогащаюсь и не обрастаю хозяйством.

«Итожил» заседание Секретариата ЦК Андрей Кириленко:

— Мы не ждали, что вы, т. Фурцева, проявите аполитичность при обсуждении этого вопроса. […] Вы должны за всё отвечать и нести за это партийную ответственность. Поведение ваше на Секретариате трудно оправдать. Я считаю, что нужно принять решение, чтобы нам оградить звание члена Центрального комитета от позорящих фактов[990].

Андрей Павлович зачитал проект постановления, из которого следует, что всё, как водится, было предрешено заранее. Фурцевой объявили строгий выговор с занесением в учётную карточку «за нарушение партийной и государственной дисциплины, злоупотребления служебным положением в корыстных целях и недостойное поведение». Незаконно построенную «дачу-особняк» «предложили» сдать государству. Комитету партийного контроля при ЦК КПСС поручили рассмотреть вопрос об ответственности должностных лиц, допустивших извращения в вопросах землепользования и индивидуального дачного строительства. Члены Секретариата в ходе обсуждения проекта постановления в основном его одобрили, ограничившись отдельными замечаниями[991].

Личную дачу у Екатерины Алексеевны отобрали, вернув ей 25 тыс. рублей. Фурцева положила их на книжку и написала завещание в пользу дочери[992].

Повторно ее судьбу обсуждали на заседании Секретариата ЦК КПСС 22 июля вопрос. Борис Пономарев поставил вопрос о целесообразности оставления Фурцевой на посту министра культуры СССР. В лучших традциях сталинской «дозировки» высказался Михаил Суслов:

— …т. Фурцева понесла два наказания: с одной стороны, ей [сделали] по партийной линии выговор, а с другой стороны, не избрали депутатом Верховного Совета СССР. Видимо, следует этот вопрос решить после сессии.

Почуя, куда дует ветер, еще более осторожно высказался Андрей Кириленко:

— Все же о т. Фурцевой надо посоветоваться с т. Брежневым Леонидом Ильичом…[993]

Генеральный секретарь ЦК КПСС вроде бы решил воздержаться от дальнейших «оргвыводов» в отношении Фурцевой по партийной линии и просто отправить ее на пенсию. По Москве, рассказывал Эдвард Радзинский, разнеслась фраза Фурцевой:

— Ну вот теперь, когда я начала понимать в искусстве, меня надо снимать[994].

^{Учетная карточка депутата Верховного Совета РСФСР Е. А. Фурцевой. 1955 г. [ГА РФ]}

* * *

Эдвард Радзинский заявил в своей передаче о том, что в последний год своей жизни Фурцева заразилась опасной болезнью: она начала говорить правду. На юбилее одного режиссера, народного артиста СССР после поздравительных фраз Екатерина Алексеевна умудрилась констатировать факт:

— Но фильм-то этот ужасный, скучный и бездарный[995].

^{Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о проведении Всесоюзного конкурса на одноактные пьесы. 23 сентября 1974 г. [РГАЛИ]}

А одной из подруг Екатерина Алексеевна сказала:

— Что бы там ни было, что бы про меня ни говорили, я умру министром[996].

И она не ошиблась…

За несколько дней до кончины Фурцевой сотрудникам аппарата ЦК КПСС Михайловой и Щербакову передали на исполнение поручение второго секретаря ЦК, председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного переделать доклад Фурцевой к юбилею Малого театра. Екатерина Алексеевна прекрасно поняла, что ее снятие с поста министра культуры СССР — дело решенное[997].

^{Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой об установлении повышенной оплаты труда Р. Р. Кареру, И. Д. Ойстраху и концертной ставки Н. Н. Зерцаловой. 20 сентября 1974 г. [РГАЛИ]}

Вдова руководителя Москвы Гришина Ирина Михайловна впоследствии рассказала, что за день до кончины Фурцевой они встретились с ней в Кремлевской больнице. Екатерина Алексеевна призналась:

— У меня что-то с сердцем плохо, болит…

Вероятно, данные события действительно имели место, но все же не в последний день жизни Фурцевой.

На приеме в Кремле 24 октября 1974 года Екатерину Алексеевну было не узнать. В тот день умер знаменитый скрипач Давид Ойстрах. Буфетчица Министерства культуры зашла в кабинет к Екатерине Алексеевне, увидела ее слезы и спросила, в чем дело.

— Ойстраха жалко, — ответила Фурцева. — Был чудный человек Давид Федорович.

На улице Куйбышева Екатерина Алексеевна подписала единственный в этот день и последний в ее жизни приказ — об установлении повышенной оплаты за мастерство и повышенной гастрольной надбавки дирижеру и композитору Оганесу Арутюновичу Чекиджяну[998].

А еще в этот день в Кремле проходили официальные переговоры с госсекретарем США, помощником президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджером. Во время вечерней сессии, которая началась в 18 часов, а закончилась в половине десятого вечера, Леониду Ильичу пыталась дозвониться Екатерина Алексеевна Фурцева, о чем генсеку было «доложено»[999]. Судя по воспоминаниям Людмилы Зыкиной, это должно было произойти после 18 часов 30 минут вечера.

О чем именно доложили секретари Брежневу, история умалчивает. Но Екатерину Алексеевну мог расстроить самый факт, что переговорить не удалось. В случае с сердечниками много ли нужно, чтобы спровоцировать инфаркт…

По свидетельству Людмилы Зыкиной, «судьбе было так угодно», что их последняя встреча, накануне ее смерти, 24 октября 74-го года, состоялась в бане: «В половине седьмого разошлись», Зыкина пошла домой готовиться к концерту в Горьком, а Екатерина Алексеевна в тот вечер «должна была присутствовать на банкете в честь юбилея Малого театра». После банкета Фурцева позвонила Зыкиной и сказала ей тихим, усталым голосом:

— Люда, я вам что звоню: вы же за рулем поедете. Пожалуйста, осторожней.

Узнав о том, что Николай Фирюбин все еще был в Малом театре, Людмила Зыкина спросила, не следует ли ей приехать, и услышала в ответ:

— Нет, нет, я сейчас ложусь спать.

Вечером Екатерина Алексеевна заехала к дочери, у них был гость — грузинский композитор Отар Васильевич Тактакишвили. Привезла арбуз, посидела со всеми и поехала домой. Позвонила дочери.

^{В последний день… Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой об установлении повышенной оплаты за мастерство и повышенной гастрольной надбавки О. А. Чекиджяну. 24 октября 1974 г. [РГАЛИ]}

— Почему у тебя грустный голос? — спросила Светлана.

— Тебе показалось.

А после полуночи Светлане позвонил Николай Павлович Фирюбин:

— Мамы больше нет.

Когда приехали дочь с мужем, в квартире еще находилась реанимационная бригада. Доктор пытался «успокоить» Светлану:

— Даже если бы это случилось в больнице, врачи не смогли бы помочь.

Официальный диагноз из заключения, подписанного начальником 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР, — острая сердечная недостаточность[1000].

По Москве пошли разговоры о том, что она вновь решила покончить с собой и вторая попытка удалась. Много позже бывший председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков на вопрос о кончине Екатерины Алексеевны ответил:

— Все знавшие ее товарищи утверждали, что она покончила жизнь самоубийством в ванной комнате собственной квартиры[1001].

— Этот вопрос со мной обсуждать сложно, — объясняла Светлана Фурцева, когда журналисты спрашивали ее о причинах смерти матери. — Я знаю то, что знают и остальные. Конечно, можно выстраивать разные версии, особенно по аналогии с шестьдесят первым годом. Мы с мамой никогда не обсуждали этой темы, но я уверена, что причиной расстаться в шестьдесят первом году с жизнью было не честолюбие, как некоторые сейчас представляют, а глубокая обида от предательства человека, которому она верила… Но в семьдесят четвертом, осенью, пик переживаний в маминой жизни уже прошел… Уверена, что никакого самоубийства не было. Я не хочу думать о неслучайности ее смерти, у меня нет для этого оснований[1002].

Из документов, опубликованных В. В. Огрызко, совершенно четко следует: смерть наступила вследствие естественных причин. Оснований подозревать самоубийство или комплот нет никаких.

Политбюро ЦК КПСС приняло решение выставить для прощания гроб с телом министра культуры СССР в помещении нового здания МХАТа 29 октября, а затем похоронить Екатерину Алексеевну Фурцеву на Новодевичьем кладбище.

Светлана Фурцева говорила, что на похоронах Николай Фирюбин рыдал над гробом, порывался встать на колени, много и долго говорил, какой прекрасной супругой была Екатерина Фурцева. Что не помешало ему, как шекспировской Гертруде, вступить в новый брак через несколько недель после смерти Екатерины Алексеевны.

Феликс Николаевич Медведев подсчитал по реестру венков, что память Фурцевой почтили свыше двухсот самых высоких партийных и советских органов. Константин Симонов назвал Екатерину Алексеевну светлой личностью[1003].

С фотографии, опубликованной в «Литературной газете» вместе с некрологом, по воспоминаниям Алешина, «смотрело милое, прелестного овала молодое лицо с красивой волной блестящих волос (в действительности золотистых), с большими девичьими, словно вопрошающими глазами под темными дугами бровей»[1004].

^{Почетный караул у гроба Е. А. Фурцевой у здания МХАТа имени М. Горького на Тверском бульваре. 29 октября 1974 г. [ЦГА Москвы]}

Ее первый муж, Петр Иванович Битков, говорил дочери на похоронах, что всю жизнь любил только Екатерину Алексеевну. Он иногда заходил проведать дочь, хотел видеть внучку. Он ненадолго пережил Фурцеву.

Людмила Зыкина спела у гроба «песню-плач:

Ох, не по реченьке лебедушка все плывет.

Не ко мне ли с горя матушка моя идет?

Ты иди-ка, иди, мать родимая,

Ко мне,

Да посмотри-ка ты, мать,

На несчастную, на меня…

Все плакали… Она ведь была нам близким и очень дорогим человеком…»[1005]

Поминки состоялись в Доме актера. Лучше всех сказал писатель Константин Михайлович Симонов, которого Фурцева когда-то разносила на Секретариате ЦК КПСС:

— Екатерина Алексеевна всегда имела смелость сказать «да» — и делала всё, чтобы поддержать, помочь новому, порой только пробивающемуся. Имела смелость сказать «нет», и ее поступки всегда соответствовали сказанному. Согласен, так говорить и поступать могла только большая, светлая личность…[1006]

В день похорон, 25 декабря 1974 года, Секретариат ЦК КПСС принял постановление «Об увековечении памяти Е. А. Фурцевой», проведенное «в советском порядке» 30 декабря постановлением Совета Министра СССР. В соответствии с этим документом Министерству культуры СССР разрешалось израсходовать до 5 тыс. рублей на сооружение надгробия на могиле Екатерины Алексеевны. За дочерью и внучкой Фурцевой сохранялось право пользования 1-й поликлиникой и больницей 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР и пансионатом «Лесные дали».

^{Памятник на могиле Е. А. Фурцевой на Новодевичьем кладбище. [ЦГА Москвы]}

Скульптором надгробия Екатерины Алексеевны стал Лев Кербель, архитектором — Михаил Барщ.

По рассказу Ирины Казанцевой, ее мама «тяжело переживала смерть Екатерины Алексеевны, очень жалела ее, возмущалась неуважительными высказываниями о ней, появившимися позже в литературных опусах некоторых деятелей искусства, считая это проявлениями низости и неблагодарности.

— Я ведь знаю, сколько она для них делала!»[1007]

Через три недели после смерти Фурцевой, 12 ноября 1974 года, на ее место назначили кандидата в члены Политбюро и секретаря ЦК КПСС Петра Ниловича Демичева. В конце заседания Секретариата ЦК Михаил Андреевич Суслов произнес:

— У нас нет министра культуры СССР. Участок очень важный. Есть предложение утвердить министром культуры кандидата в члены Политбюро ЦК т. Демичева.

Товарищи по Секретариату ЦК встретили назначение Демичева с нескрываемым злорадством. Впрочем, к нему отнеслись великодушнее, чем когда-то к Фурцевой: оставили кандидатом в члены Политбюро, лишив реального участия в реализации политической власти. Представители творческой интеллигенции, которые имели «удовольствие» общаться с Петром Ниловичем, говорили о нем впоследствии совсем не то, что о Фурцевой: он был не на своем месте.

Прошел целый год, прежде чем новый министр дал добро на встречу с интеллигенцией (режиссерами, драматургами etc.), с которой так не хотела ссориться Екатерина Фурцева. Ну и отношение к Демичеву, по выражению Владлена Логинова, сложилось «снисходительски-пренебрежительное»[1008]. Эдвард Радзинский говорил, что с Петром Ниловичем нельзя было иметь дело, поскольку он был классическим партийным функционером («а она (Фурцева. — С. В.) нет»[1009]).

* * *

Светлана Фурцева со временем стала заместителем директора Института повышения квалификации работников культуры, руководила Фондом развития русской культуры имени Е. А. Фурцевой. Умерла 9 октября 2005 года. Леонид Млечин отметил мистическое совпадение: ей было столько же лет, сколько и Екатерине Алексеевне, когда она ушла из жизни.

В пять лет внучку Екатерины Алексеевны Марину взяли в Московское хореографическое училище, хотя обычно туда принимали детей с семи лет. Ее опекала директор училища Софья Николаевна Головкина. Как только бабушки не стало, от девочки избавились. По утверждению Майи Плисецкой, необоснованно, поскольку Марина Фурцева отнюдь не была обделена талантом. Марина Олеговна поступила в ГИТИС, работала в литературной части Большого театра СССР. Дважды выходила замуж и дважды разводилась. Выйдя замуж в третий раз, она уехала преподавать балетное искусство в Испанию.

^{Е. А. Фурцева среди учащихся Московского академического хореографического училища. 1971 г. Фото А. Конькова. [ЦГА Москвы]}

В честь 100-летия со дня рождения Фурцевой в библиотеке, носящей её имя, состоялся вечер, посвященный памяти Екатерины Алексеевны. Вспомнить ее пришли родственники, представители власти столицы, деятели театра и кино, знавшие лично советского министра культуры. В начале встречи гостям показали отрывки из документального фильма «Воспоминания о Е. А. Фурцевой». Своими воспоминаниями о Екатерине Алексеевне поделился художественный руководитель Малого театра, народный артист СССР Юрий Соломин. Екатерина Алексеевна очень любила Малый, часто приезжала туда на сбор труппы, на собрания их коллектива. Соломин вспомнил события 1971 года, когда он, простудившись на съемках, приехал на сбор труппы «в разобранном состоянии» и потому первый раз в жизни, в порядке исключения, позволил себе зайти в директорский лифт. И вдруг услышал крик:

— Подождите! Подождите!

Вслед за Юрием Мефодьевичем вошла Екатерина Алексеевна.

— Что это такое? — спросила Фурцева. — Нельзя болеть! Ты должен сейчас быть в форме.

Пока лифт поднимался на третий этаж, Фурцева не дала Соломину вымолвить ни слова. Почему он должен быть в форме, он понял через неделю. За создание образа капитана Кольцова в фильме «Адъютант его превосходительства» молодому актеру присвоили звание заслуженного артиста РСФСР.

— Я с большим уважением относился к Фурцевой, — сказал Юрий Мефодьевич на вечере памяти. — Она была хорошим человеком.

И грустно добавил:

— Хорошие люди почему-то быстро уходят…[1010]