Впервые опубликованное в 1967 году художественное исследование жизни врача из сельской местности Глостершира – шедевр документальной прозы. Это совместная работа, в которой текст лауреата Букеровской премии Джона Бёрджера (1926-2017) сочетается с фотографиями швейцарского документалиста Жана Мора (1925-2018) в серии превосходных аналитических, социологических и философских размышлений о роли врача, о корнях культурной и интеллектуальной депривации и о мотивах, которые лежат в основе деятельности «земского доктора». Ставшее для своего времени революционным и актуальное спустя полвека эссе служит памятником практически забытой медицинской практики, свободной от коммерциализации болезни и обезличивания пациента, где врача, стремящегося заглянуть в душу больного, чтобы понять и облегчить его страдания, можно назвать «счастливым человеком».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v1.0 – Roland
© John Berger, 1967 and John Berger Estate; Jean Mohr and Heirs of Jean Mohr.
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023
Посвящаю
Джону и Бетти,
которых эта книга касается напрямую,
и Филипу О'Коннору
за те письма, что он присылал, пока я писал.
«Счастливый человек» – трогательная книга и свидетельство того, что может произойти, когда писатели и фотографы, такие же проницательные, как Джон Бёрджер и Жан Мор, обращают свой взгляд на врача за работой. Герой книги Джон Сассолл был глубоко предан своему врачебному предназначению и самоосмыслению себя как личности. В результате получилось прекрасное наблюдение; трехстороннее размышление о человечестве, обществе и цене исцеления.
Когда Бёрджера спрашивали, как относиться к его произведениям, он отвечал: «Я рассказчик историй». «Даже когда я пишу об искусстве, – говорил он в 1984 году, – то рассказываю истории, рассказчик теряет индивидуальность и открывается жизни других людей» [1]. Когда я встретился с Бёрджером и спросил, как они с Мором создали «Счастливого человека», он поведал мне историю.
Всё началось в Лондоне в начале 1950-х годов, когда Бёрджер вел колонку об искусстве в
Анант, как и Бёрджер, не любил власти; в Индии он сидел в британской тюрьме. Мужчины подружились, и несколько лет спустя, когда Бёрджер поселился в сельском Глостершире, Анант и его жена-пакистанка тоже решили найти там жилье. Объектом исследования «Счастливого человека» стал Джон Сассолл, врач общей практики, в одиночку работавший в Глостершире и оказывавший там консультации, в том числе и этим новым жителям.
«Я подружился с Сассоллом после того, как сходил к нему на консультацию по поводу некоторых незначительных проблем со здоровьем, – объяснял Бёрджер. – Он подлечил меня, и мы стали друзьями. Я регулярно встречался с ним и с Анантом, чтобы поиграть в бридж». Оба писателя признавали, что Сассолл был очень необычной личностью: выдающимся врачом и энтузиастом немодного тогда идеала – мечты эпохи Ренессанса о стремлении к универсальным знаниям и опыту. Несмотря на то что их жизни были совсем непохожи, они почувствовали – Сассолл, ежедневно сопереживавший другим, подошел к достижению этого идеала ближе, чем кто-либо и когда-либо.
В середине 1960-х годов Бёрджер переехал в Женеву, но он, как и Анант, поддерживал связь с Сассоллом. Однажды Анант предложил Бёрджеру написать книгу об их общем друге, его медицинской практике и стремлении к универсальности. Бёрджер вспоминал: «Знаете, это действительно замечательный человек, – сказал Анант, – но однажды никто о нем не вспомнит. Конечно, его добрые дела никуда не денутся, но, если вы не напишете о нем, особенности его биографии и жизненной позиции могут не сохраниться».
Жан Мор в те годы тоже жил в Женеве; он был фотожурналистом Красного Креста и ООН, создал проект о документации жизни палестинских беженцев. «Жан великий фотограф, – сказал Бёрджер, – совершенно незаметный, сливающийся с фоном, как подставка для лампы, идеальный человек, чтобы присутствовать при медицинских консультациях». Сассолл пригласил Бёрджера и Мора пожить в его семье шесть недель и, с разрешения пациентов, присоединяться к нему днем и ночью в клинике, а также во время экстренных вызовов.
Вернувшись в Женеву, они месяц работали независимо друг от друга. Бёрджер вспоминал, что текст писался довольно быстро. «Когда мы снова встретились и сравнили написанное мной с фотографиями, отобранными Жаном, обнаружилось, что мы словно копировали друг друга. Сделанное нами было идентичным, будто мой текст – серия подписей к его изображениям. Мы написали одну и ту же книгу. И это совсем не то, чего мне хотелось, поэтому мы переработали всё так, чтобы слова и изображения напоминали разговор; поддерживали, а не зеркально отражали друг друга. Сассолл проверил рукопись и внес несколько незначительных исправлений – поправил медицинскую терминологию, добавил технические комментарии и тому подобное, – но в целом остался доволен. В апреле 1967 года книга была опубликована.
поместила рецензию на «Счастливого человека» Тома Машлера, знаменитого редактора
Филип Тойнби, написавший в
«Счастливый человек» – памятник не только исключительной личности, но и той врачебной практике, которая почти исчезла. Подход Сассолла к своей работе всепоглощающий. В сегодняшней культуре с инструкциями по формированию рабочего времени и коммерциализацией болезней подобное почти невозможно. Сассолл заключил фаустовский договор: он был вознагражден бесконечными возможностями для исследования человеческой жизни, но ценой тому было огромное, порой невыносимое давление. Это видно в эпизодах глубокой депрессии, в периодах, когда он переполнен «страданиями пациентов и его собственным чувством неполноценности».
Книга открывается серией «тематических исследований», хотя термин слишком клинический и не отражает ни эмоциональную тонкость словесных зарисовок Бёрджера, ни многогранную отзывчивость Сассолла. Эта череда сменяющих друг друга ситуаций, в которые Сассолл ежедневно попадает, знакома любому врачу и подчеркивает необычайную преданность Сассолла больным. Эти ситуации повествуют о проблемах пациентов и демонстрируют сильное влияние ландшафта как на сообщество, так и на сами истории. Как пишет Бёрджер в начале книги: «Иногда ландшафт – это не столько декорация для жизни его обитателей, сколько занавес, за которым происходят их сражения, достижения и несчастья». В рамках этого ландшафта сообщество воспринимает Сассолла как делопроизводителя; фигуру, которой они рассказывают истории: «Он ведет их [записи], чтобы время от времени люди могли с ними сверяться».
Бёрджер и Мор следуют за Сассоллом по этим параллельным мирам – физическому ландшафту сельской Англии и метафорическому ландшафту жизни пациентов, – подводя текст и изображения к превосходным аналитическим, социологическим и философским размышлениям о роли врача, о корнях культурной и интеллектуальной депривации и к тому, что же движет Сассоллом как личностью. Раскрываются моральные аспекты медицинской практики и риски, которым подвергаются врачи вроде Сассолла, и то, как отождествляют они себя со страдающими от психической и физической боли. Миф о Фаусте, жизнь Парацельса, книги Конрада и мечта об универсальности рассматриваются с точки зрения того, как они высвечивают различные аспекты мотивации Сассолла. Его сравнивают с Великим мореплавателем Конрада, который намеревался обогнуть не земной шар, а совокупность всего человеческого опыта.
В конце книги Бёрджер пытается оценить вклад Сассолла, но обнаруживает, что не может этого сделать. Общество, которое не знает, как ценить человеческие жизни, не может адекватно оценить облегчение чьей-то боли. «Какова социальная ценность облегчения боли? – вопрошал Бёрджер. – Какова ценность спасенной жизни? Как лекарство от серьезной болезни может сравниться по ценности с одним из лучших стихотворений малоизвестного поэта? Как постановка правильного, но чрезвычайно сложного диагноза соотносится с написанием великолепного полотна?» Абсурдность вопросов показывает неумение оценивать не только искусство, но и жизнь.
Через несколько лет после публикации Бёрджер переехал в Верхнюю Савойю, отдаленный альпийский район на юго-востоке Франции, недалеко от швейцарской и итальянской границ, чтобы жить среди людей, обрабатывающих землю. «Я не учился в университете, – сказал он мне, – моими профессорами были крестьяне». Как и Сассолл в сельской местности Глостершира, Бёрджер стал делопроизводителем для местных. Он изложил размышления об этом в трилогии «Их труды», а также в «Седьмом человеке», исследовании – снова проведенном вместе с Мором – эксплуатации труда крестьян-мигрантов в Европе. В роли рассказчика Бёрджер утрачивает свою идентичность по отношению к объекту и читателю, так же, как Сассолл стремился утратить идентичность по отношению к пациентам. Его оценка Сассолла означает оценку собственной жизни и творчества: «Как художник или любой другой, кто верит, будто работа человека оправдывает его жизнь, Сассолл – по жалким стандартам нашего общества – счастливый человек».
В 1970-х годах жена Сассолла скоропостижно умерла. В конце своей рецензии для
«Счастливому человеку» больше пятидесяти лет, но он остается свежим и актуальным; это напоминание как врачам, так и пациентам о сути медицинской практики, о различии между исцелением и медикаментозным лечением. Стремление Сассолла к универсальности вызывает резонанс и восхищение. Как в любой великой работе, в «Счастливом человеке» содержится многое: прославление медицины, которую мы почти утратили [3], новаторская фотодокументация, литературная и фотографическая работа непреходящей красоты и исследование личности, стремившейся к недостижимому идеалу. Сассолл стремился понять, что значит быть человеком, а медицина служила средством для достижения этой цели. Мою собственную работу врача общей практики его доброта и творческое сопереживание вдохновляют, но в то же время они служат предупреждением и показывают, что происходит, когда границы между врачом и его пациентами начинают рушиться.
Пытаясь оценить качества Сассолла как врача, Бёрджер писал: «Его считают хорошим врачом, потому что его труд отвечает глубинным, но не сформулированным ожиданиям больных, желающих братского отношения». Это стремление к чувству братства редко выражалось так красиво. Еще в 1967 году Том Машлер завершил рецензию на «Счастливого человека» в
Гэвин Фрэнсис
Кто-то крикнул: «Берегись!» – но было слишком поздно. Листья коснулись его почти нежно. Ветви заключили в клетку. А потом дерево и холм раздавили его.
Мужчина, задыхаясь, сказал, что дровосек оказался в ловушке под деревом. Доктор попросил диспетчера выяснить, где именно; затем, прервав ее, сам взял трубку и заговорил. Он должен знать, где именно это произошло. Какие ворота на ближайших полях? Кто владелец полей? Ему понадобятся носилки. Его собственные носилки остались накануне в больнице. Он приказал диспетчеру немедленно вызвать скорую помощь и велел им ждать у моста, который был ближайшим ориентиром на дороге. В гараже его дома лежала старая дверь, сорванная с петель. Плазма крови из аптеки, дверь из гаража. Проезжая по переулкам, он всё время держал большой палец на клаксоне, отчасти для того, чтобы предупредить встречное движение, отчасти для того, чтобы человек под деревом мог услышать, что доктор уже едет.
Минут через пять он свернул с дороги, поехал в гору и оказался в тумане. Как часто бывает с туманом над рекой, он был белым, непроглядным и лишал всяких представлений о весе и плотности. Доктору пришлось дважды останавливаться, чтобы открыть ворота. Третьи были уже приоткрыты, поэтому он проехал, не останавливаясь. Створки распахнулись и затем ударили по задней части «Ленд Ровера». Несколько испуганных овец появились и снова исчезли в тумане. Всё это время он держал большой палец на клаксоне, чтобы дровосек его слышал. Пересек еще одно поле и увидел фигуру человека, окутанного туманом и махавшего рукой так, будто протирал огромное запотевшее окно.
Когда врач добрался до него, мужчина сказал: «Он кричит без остановки. Он ужасно страдает, доктор». Позже тот человек расскажет эту историю много раз, а первый – сегодня вечером в деревне. Но на данный момент случившееся еще не стало историей. Появление врача значительно приблизило ее окончание, но у самого несчастного случая пока нет конца: раненый продолжал кричать на других мужчин, вбивавших клинья, чтобы поднять дерево.
«Боже, оставь меня одного!» Когда он прокричал «одного», доктор был уже рядом. Глаза у раненого сфокусировались, и он узнал врача. Для пострадавшего развязка была близко, это придало ему смелости, и он затих. Внезапно наступила тишина. Мужчины перестали стучать молотками, но продолжали стоять на коленях. Они посмотрели на доктора. Его руки чувствовали себя как дома на чужом теле. Даже эти новые раны, которых не было двадцать минут назад, были ему знакомы. Оказавшись рядом с мужчиной, он через несколько секунд ввел ему морфий. Собравшиеся почувствовали облегчение от присутствия доктора. Но теперь его уверенность заставляла их думать, что он стал частью трагедии: почти соучастником.
– У него был шанс, – сказал один из стоящих на коленях мужчин, – когда Гарри закричал, но он развернулся не в ту сторону.
Врач приготовил плазму для переливания. Постоянно двигаясь, он объяснял, чем должны заниматься остальные.
– Я кричал ему, – сказал Гарри, – он мог бы отойти, если бы был внимательней.
– Он бы и сам убрался, – сказал третий.
Морфий подействовал, мышцы лица раненого расслабились, глаза закрылись. Облегчение, которое он почувствовал, было настолько сильным, что распространилось и на остальных.
– Ему повезло, что он остался жив, – сказал Гарри.
– Он мог бы и сам убраться, – сказал третий.
Доктор спросил мужчин, смогут ли они сдвинуть дерево.
– Думаю, сможем, если втроем.
Никто больше не стоял на коленях. Трое лесорубов встали, им не терпелось начать. Туман всё белел и белел. Влага конденсировалась на полупустой бутылке с плазмой. Врач заметил, что из-за этого немного изменился ее цвет, став более желтым, чем обычно.
– Я хочу, чтобы вы приподняли дерево, – сказал он, – а я наложу шину на ногу.
Когда раненый почувствовал движение поднимаемого дерева, он снова застонал.
– Мы можем травмировать его еще больше, – сказал Гарри. Он увидел раздавленную ногу, напоминавшую сбитую на дороге собаку.
– Просто держите дерево, – сказал врач.
И снова доктор, которого они так хорошо знали, казался виновником катастрофы, спасая под деревом ногу, которая всё равно будет потеряна.
– Никогда бы не поверил, что вы сможете добраться так быстро, док, – сказал третий.
– Вы знаете Сонного Джо? – спросил доктор. – Он лежал под деревом двенадцать часов, прежде чем пришла помощь.
Он объяснил, как поднять раненого и положить на заднее сиденье «Ленд Ровера».
– Теперь с тобой всё будет в порядке, Джек, – сказал один из дровосеков раненому, чье лицо было таким же влажным и бледным, как туман. Третий коснулся его плеча.
Машина скорой помощи ждала у моста. Когда она отъехала, Гарри доверительно обратился к доктору:
– Он потеряет ногу, не так ли?
– Нет, не потеряет, – ответил врач.
Дровосек медленно побрел к лесу. Поднимаясь, он держал руки на бедрах. Потом пересказал другим слова доктора. Работая весь день, распиливая дерево, они снова и снова смотрели на углубление в земле, где застрял их товарищ. Опавшие листья были такими темными и влажными, что не отличались от крови. И каждый раз, бросая взгляд на это место, они думали, окажется ли доктор прав.
Женщина тридцати семи лет. В ней есть что-то от школьницы: той, что не очень сообразительна, но физически более развита, чем другие, и эта зрелость делает ее медлительной и фертильной, а не подвижной и сексуальной. В женщине есть еле видимый след этой ауры. Через два года он исчезнет. Она ухаживает за мамой, и доктор обычно посещает их дом скорее ради матери, чем дочери.
Впервые он увидел женщину десять лет назад. Простуда с кашлем, жалобы на слабость. Рентген грудной клетки патологии не выявил. У доктора сложилось впечатление, что она хотела о чем-то поговорить. Она никогда не смотрела на него прямо, но продолжала бросать быстрые встревоженные взгляды, как будто хотела таким образом приблизить его к себе. Он поговорил с ней, но не завоевал доверия.
Несколько месяцев спустя началась бессонница, затем астма. Тесты на аллергию оказались отрицательными. Астма усилилась. Во время визита она улыбалась, несмотря на болезнь. Круглые, как у кролика, глаза. Она боялась всего, что выходило за рамки болезни. Если кто-нибудь подходил близко, глаза женщины подергивались, как кожа вокруг кроличьего носа. Но на ее лице не было ни морщинки. Он был убежден – состояние женщины есть результат сильного эмоционального стресса. Однако они с матерью настаивали на том, что в их жизни нет проблем.
Два года спустя он случайно узнал всю правду. Был ночной вызов на роды. Женщины-соседки предложили выпить чаю. Одна из них работала на крупной механизированной молочной ферме в ближайшем железнодорожном городке. Девушка-астматик тоже когда-то там трудилась. Оказалось, что у нее был роман с управляющим, работавшим в Армии спасения. Очевидно, он обещал на ней жениться. Затем его охватили религиозные угрызения совести, и он бросил ее. Был ли это вообще роман, или он лишь однажды вечером отвел ее за руку с фермы в свой кабинет с кожаным креслом?
Врач еще раз расспросил мать. Была ли ее дочь довольна, когда работала на молочной ферме? Да, совершенно верно. Он спросил женщину, было ли ей там хорошо. Она улыбнулась из своей клетки и кивнула головой. Затем он прямо спросил, приставал ли к ней управляющий. Она застыла как животное, которое вдруг понимает, что побег невозможен. Ее руки замерли. Голова осталась повернутой. Дыхание стало неслышным. Она так и не ответила.
Ее астма прогрессировала, начались структурные изменения в легких. Сейчас она на гормональной терапии. Лицо стало лунообразным. Выражение больших глаз безмятежно. Но брови, веки и туго натянутая на скулах кожа подергиваются при каждом движении и неожиданном звуке, словно предупреждающем ее об угрозе. Она присматривает за матерью, но очень редко покидает дом. Когда видит доктора, улыбается ему так, как, вероятно, улыбалась бы солдату Армии спасения.
Сначала глубокие воды. Затем божий поток и человеческий. Потом отмели, чистые, но постоянно тревожащие, бесконечно раздражающие этой своей мелководностью, как аллергия. У реки есть изгиб, который постоянно напоминает доктору о его неудаче.
Английское осеннее утро часто не похоже ни на одно другое утро в мире. Воздух холодный. Половицы холодные.
Возможно, именно холод придает особый вкус горячей чашке чая. Хруст шагов по гравию из-за слабого мороза звучит немного громче, чем месяц назад. Пахнет тостами. И на брусочке сливочного масла – маленькие крупинки хлеба от предыдущего нетерпеливого ножа. Снаружи солнечный свет, одновременно мягкий и очень резкий. Каждый лист каждого дерева существует как будто отдельно от кроны.
Она лежала на кровати с балдахином: лицо было пепельного цвета, щеки ввалились. Глаза крепко зажмурены от боли. Она хрипела при вдохе, но еще сильнее при выдохе.
Доктор осмотрел ее, постоял, а затем попросил чашу теплой воды и вату. Когда он ввел морфий в ее предплечье, она слегка вздрогнула. Странно, что, испытывая сильную боль в груди, она вздрагивает от маленького укола. Теплой водой и ватой он смыл капельку крови с ее измученной крупной руки цвета камня или хлеба, цвета, как будто приобретенного от мытья или выпечки.
Затем на той же натруженной руке он измерил артериальное давление. Оно было очень низким. Женщина держала глаза закрытыми, как будто свет, такой мягкий и резкий, давил на них. Она молчала.
Доктор приготовил шприц для еще одной инъекции. Пятидесятилетняя дочь стояла у кровати, ожидая указаний.
Он ввел иглу в вену запястья. На этот раз женщина не вздрогнула. После половины дозы он сделал паузу, держа шприц на складке кожи, будто это перышко, нащупал на шее пульс и оценил склеротические изменения в яремной вене. Затем ввел вторую половину дозы.
Старушка открыла глаза.
– Это не ваша вина, – сказала она очень отчетливо, почти резко.
Он послушал ее легкие. Натруженные загорелые руки, лицо с глубокими морщинами, напряженная шея внезапно уступили место мягкой белой груди. И седовласый сын во дворе с коровами, и дочь у кровати с распухшими лодыжками в домашних туфлях, они оба когда-то от нее кормились. Но всё же мягкая белизна ее груди была как у молодой девушки. Это она сохранила.
Внизу, в гостиной, врач объяснил, какие лекарства оставляет. Хрипы старухи было слышно сквозь половицы. Три собаки с открытыми глазами лежали на ковре, положив головы на вытянутые лапы. Они едва пошевелились, когда вошел старик.
Он казался ошеломленным и сонным. Доктор спросил его о самочувствии.
– Не так уж плохо, – сказал он, – если б не винты в ноге.
Ни отец, ни дочь, ни сын не спросили доктора о старухе. Он сказал, что вернется вечером.
Когда врач вернулся, в гостиной было темно. Его это несколько встревожило. Он позвал и, не получив ответа, на ощупь поднялся по лестнице, ведущей прямо в спальню. Увидел свет под дверью.
В комнате стоял запах болезни: под туалетным столиком, на котором располагались свадебные фотографии в кожаных рамках и детская кружка XIX века с выгравированным изображением «Смерти и Похорон Малиновки» [4], была эмалированная миска с мочой и слюной, слегка окрашенной кровью. Дочь объяснила, что каждый раз, когда мать кашляла, она слегка, непроизвольно, мочилась. Старуха стала еще бледнее, и ей на лоб положили влажную тряпку. Комната вокруг тлела, весь ее уют сгорел и пропитался потом, а затем вновь загорелся.
Доктор снова послушал ее легкие. Старуха изможденно лежала.
– Мне жаль, – сказала она, будто это было не извинение, а факт.
Он измерил температуру и артериальное давление.
– Знаю, – ответил он, – но вы скоро уснете, а потом почувствуете себя отдохнувшей.
Ее муж сидел в темноте в соседней комнате. Доктор не заметил его, когда поднимался по лестнице. Дочь проводила обоих мужчин вниз, но по-прежнему не зажгла свет. На мгновение показалось, что лестница и гостиная были частью хозяйственных построек, неосвещенных и неотапливаемых, словно стойло для животных.
Казалось, что дом сузился до кровати с балдахином в освещенной верхней комнате, где умирала старуха, нежная белизна груди которой с годами не исчезла.
Когда дочь внезапно всё же включила свет, доктор и старик на время ослепли. Они словно очутились на сцене. Знакомая мебель была частью декораций, и обоим приходилось играть роли, которые были совершенно чужды их природе. Оба ухватились бы за малейший шанс вернуться к привычной жизни.
Старик сел, положив пальто на колени.
– У нее пневмония, – сказал врач, – и она должна принять еще одно лекарство, помимо тех, что я давал. Как думаете, она сможет проглотить таблетки? Они довольно крупные. Или она предпочла бы лекарство в жидкой форме? Жидкость предназначена для детей, но можем увеличить дозу. Как думаете, что лучше?
Дочь, покорная и находящая единственную слабую надежду в доверии, сказала:
– Мы полагаемся на вас, доктор.
– Нет, – ответил он. – Я спрашиваю вас. Сможет ли она проглотить таблетки?
– Может, жидкость? – сказала дочь, теряя остатки надежды. Врач дал ей несколько таблеток снотворного – как для отца, так и для матери. Они, по крайней мере, будут спать ночью под действием одного и того же препарата.
Пока врач объяснял дочери, как принимать лекарства, старик сидел, глядя перед собой, его руки сжимали и разжимали тяжелую материю пальто.
Когда доктор закончил объяснения, воцарилось молчание. Ни отец, ни дочь не пошевелились, чтобы проводить его или спросить, когда он вернется. Они как будто чего-то ждали. Врач сказал:
– Непосредственная опасность миновала, еще полчаса, и она могла бы умереть, теперь ей придется расплачиваться за перенесенный приступ.
– Забавно, – сказал старик, не поднимая глаз. – Болезнь сердца, а затем пневмония. Забавная смесь. А вчера была вполне здорова. – Он начал плакать, очень тихо, как обычно плачут женщины: слезы просто наворачивались на глаза. Доктор, который уже поднял одну из своих сумок, поставил ее на место и откинулся на спинку стула.
– Не могли бы вы приготовить нам по чашке чая? – попросил он.
Пока дочь готовила чай, мужчины говорили о фруктовом саде и яблоках этого года. Когда дочь вернулась, обсудили ревматизм отца. После чая доктор ушел.
Следующее утро было таким же осенним, как и предыдущее. Каждый лист каждого дерева существовал отдельно от других. Солнечный свет, просачивавшийся сквозь ветви деревьев в саду, играл на полу спальни старой женщины. Она, встав с постели, перенесла второй приступ. Врач прибыл через четверть часа. Губы у нее были фиолетовые, лицо цвета глины. Руки не двигались. Умерла она быстро.
Старик стоял в гостиной, покачиваясь. Доктор намеренно не протянул руку, чтобы поддержать его. Вместо этого повернулся к нему лицом. Старик был выше его на девять дюймов. Глаза врача за стеками очков расширились, он тихо сказал:
– Для нее было бы хуже, если бы она выжила. Было бы хуже.
Он мог бы рассказать о королях и президентах, так и не оправившихся от смертей своих жен. Он мог бы сказать, что смерть – это часть жизни. Он мог бы сказать, что человек неделим и это, по его мнению, единственное, над чем смерть не властна.
Но что бы он ни сказал, старик так и продолжал бы стоять и покачиваться, пока дочь не опустила его в кресло перед незажженным камином.
Только ноги выдают ее. Есть что-то такое в ее походке. Своего рода безответственность по отношению к ногам. Выглядит довольно по-детски. Пропорции ее фигуры – 36–25–36 дюймов.
Она заплакала, войдя в операционную.
– Что случилось, Уточка?
– Чувствую себя немного несчастной.
Она сидела так же, как раньше сидели и плакали другие девушки, решившие, что они беременны. Чтобы облегчить ей задачу, доктор спрятал этот вопрос среди других.
– Что тебя расстроило?
Никакого ответа.
– Болит горло?
– Сейчас нет.
– Как водопровод, работает?
Она кивнула.
– Температура?
Она покачала головой.
– Месячные регулярные?
– Да.
– Когда были в последний раз?
– На прошлой неделе.
Доктор сделал паузу.
– Ты помнишь сыпь, которая раньше была у тебя на животе? Она снова появлялась?
– Нет.
Он наклонился в кресле вперед.
– Тебе просто хочется поплакать?
Она еще ниже склонила голову к груди.
– Это мама с папой уговорили тебя прийти ко мне?
– Нет, я сама.
– Даже когда ты покрасила волосы, лучше не стало?
Она слегка рассмеялась, оценив, что он заметил.
– На какое-то время.
Врач измерил ей температуру, осмотрел горло и велел оставаться в постели два дня. Затем продолжил расспросы.
– Нравится работать в прачечной?
– Это просто работа.
– А как другие девушки?
– Не знаю.
– Ладишь с ними?
– Нас наказывают, если застают за разговорами.
– Думала заняться чем-нибудь еще?
– А чем?
– Кем бы хотела стать?
– Секретаршей.
– У кого бы хотела быть секретаршей?
Она рассмеялась и покачала головой.
Ее лицо было грязным от слез. Но глаза и нижняя часть лица с полными накрашенными губами говорили о той же силе, что наполнила ее бюст и бедра. Она достигла зрелости во всём, кроме образования и возможностей.
– Когда тебе станет немного лучше, я отпущу тебя с работы на несколько дней, если хочешь, и ты сможешь пойти на биржу труда узнать, как можно пройти обучение. Существуют различные варианты.
– Да? – спросила она беззаботно.
– Как ты училась в школе?
– Никудышно.
– Получила начальное образование?
– Не. Бросила.
– Ты же не глупая, не так ли? – он спросил это так, будто ее ответ каким-то образом отразился бы на нем.
– Нет, не глупая.
– Хорошо, – ответил он.
– Работа в прачечной ужасна, я ее ненавижу.
– Нет смысла жалеть себя. Если я дам тебе неделю больничного, ты действительно ей воспользуешься?
Она кивнула, жуя свой влажный носовой платок.
– Можешь прийти в среду, а я позвоню на биржу труда, потом обсудим, что они скажут.
– Мне жаль, – сказала она, снова заплакав.
– Не извиняйся. Твой плач говорит о том, что у тебя есть воображение. Если бы у тебя его не было, ты бы не чувствовала себя плохо. А теперь отправляйся в постель и оставайся там до завтра.
Через окно операционной он смотрел, как она шла по дорожке к дому, в котором он принимал роды у ее матери шестнадцать лет назад. После того как она завернула за угол, он продолжил смотреть на каменные стены по обе стороны переулка. Когда-то это были сухие стены. Теперь камни в них зацементировали.
Ходили слухи, что они в бегах. Что она проститутка из Лондона. Что Совету придется принять меры для выселения их из заброшенного дома, в котором его владелец, фермер, разрешил им временно остановиться (поговаривали, из-за того, что он встречался с этой девушкой в Лондоне), но они поселились там как сквоттеры.
Трое детей играют у задней двери с какой-то проволочной сеткой. Мать на кухне. Это женщина лет двадцати с небольшим, с длинными черными волосами, тонкими руками и серыми глазами, яркими и очень проницательными. Кожа выглядит испачканной, что скорее связано с анемией, а не с грязью.
– Вы не сможете остаться здесь на зиму, – говорит он.
– Джек собирается всё подлатать, когда появится время.
– Небольшой ремонт дому не поможет.
На кухне стол и два стула. Рядом с каменной раковиной коробка из-под апельсинов, в которой лежит несколько чашек, тарелок и пакетов. Половина окна над раковиной разбита и закрыта куском картона. Солнце струится сквозь другую половину, и серая пыль медленно поднимается и опускается сквозь луч света, так медленно, что кажется частью другого, необитаемого мира.
Позже, в гостиной, она садится на кровать и задает вопрос, ради которого и посылала за ним.
– Доктор, могут ли у женщины моего возраста быть проблемы с сердцем?
– Возможно. Болели ли вы ревматизмом в детстве?
– Не думаю. Но у меня одышка. Если я наклоняюсь что-то поднять, я едва могу разогнуться.
– Дайте мне вас послушать. Просто поднимите блузку.
На ней сильно поношенная черная кружевная нижняя юбка. В комнате так же мало мебели, как и на кухне. В одном углу большая кровать с одеялами и еще несколько одеял на полу. Там же стоит комод с часами и транзисторный радиоприемник. Окна увиты густым плющом, а поскольку потолок не оштукатурен и в стропилах зияют дыры, у комнаты нет четкой геометрии, поэтому она больше походит на лесную хижину.
– Мы обследуем вас должным образом, когда вы будете в стационаре, но сейчас могу уверить, что серьезных проблем с сердцем у вас нет.
– О, это такое облегчение.
– Вы не можете продолжать в том же духе. Вы понимаете, не так ли? Давайте вытащим вас отсюда.
– Есть намного более несчастные люди, чем мы, – говорит она.
Доктор смеется, она тоже. Женщина еще достаточно молода, чтобы эмоции полностью меняли ее лицо. На нем появляется удивление.
– Если бы я сделала удачные ставки в футбольном тотализаторе, – произносит она, – купила бы большой дом и организовала приют для детей, хотя говорят, в наши дни из-за таких вещей возникают всевозможные трудности.
– Где вы жили до приезда сюда?
– В Корнуолле. Там, на берегу моря, было чудесно. Смотрите.
Она открывает верхний ящик комода и из-под чулок и детских носков достает фотографию. На ней она запечатлена в туфлях на высоком каблуке, обтягивающей юбке и шифоновом шарфе с мужчиной и маленьким ребенком, прогуливающимися по пляжу.
– Ваш муж?
– Нет, это не Джек, это Клифф со Стивеном.
Доктор удивленно кивает.
– Джек, – продолжила она, – не делает различий между детьми, теми, что его, и теми, что от других мужчин. Мы всё делим поровну, пятьдесят на пятьдесят. Он лучше относится к Стиву, чем его собственный отец. Просто он ко мне не прикасается.
Она смотрит на фото, держа его на расстоянии вытянутой руки.
Врач спрашивает, хотят ли она и муж остаться в этом районе и как они отнесутся к тому, что он попытается поговорить о них в Совете. Она отвечает, не отрывая взгляда от фотографии.
– Вы должны спросить об этом Джека. Мы всё делаем поровну, пятьдесят на пятьдесят.
По-прежнему держа фотографию, она роняет руку на колени и смотрит на доктора, теперь в ее глазах читается гнев.
– Можете сказать, не слишком ли я стара? Джек говорит, что слишком. Я хочу делать это только раз в два-три месяца.
– Это всё из-за усталости и чувства, что вы не справляетесь.
– У меня действительно большой живот. Иногда кажется, что просто нет сил продолжать. Просто хочу остановиться и лежать.
Она встает и кладет фотографию обратно в ящик.
– Вы любите музыку? – спрашивает она и включает радио. Затем, после нескольких тактов, выключает. Стоит, прислонившись к комоду, с совершенно другим выражением лица, как будто включение и выключение радио напомнило ей о чем-то.
– Для меня это просто ничего не значит. Меня это не трогает. Когда он занимается со мной любовью, это ощущается, как мокрая тряпка на лице. Я знаю, что такое настоящая любовь. С отцом Стивена – после рождения нашего сына – это было прекрасно. Мы были вместе, и я отдавалась этому вся. Знаю, что имеют в виду, когда говорят про самую приятную вещь в мире, именно так и было, когда появился Стивен, потому что мой мужчина хотел меня такой, какая я есть. Никогда этого не забуду – до сих пор лежу без сна и думаю: получив Стивена, я получила рай.
– Мы влюбились в это место десять лет назад из-за вида. И должна сказать, что ни разу не разочаровались в нем, даже зимой. Здесь такой покой.
Знаете, прошлой весной, идя по тропинке из деревни, я увидела что-то у ворот. Я повернула за угол у леса и увидела что-то похожее на собаку, но это была не она. Знаете, кто? Барсук. Он просто стоял там между столбами ворот и пялился на меня. Я не знала, что делать. Они опасны? Откуда мне знать. Хью играл в гольф, а я пошла спросить мистера Хорнби, он вернулся со мной, но барсук уже исчез. Это еще не конец истории. Думаю, барсук приходил погостить. Сам себя пригласил. Помните, какой глубокий снег выпал прошлой зимой, не знаю, что бы мы делали без мистера Хорнби, это он расчистил тропинку в лесу, иначе вы просто не смогли бы пройти, мне было по пояс, к тому же стоял сильный холод, просто жуткий, в любом случае я услышала ночью кого-то на крыше, несколько раз будила Хью, но он сказал, что это сползает снег, но я-то знала, что сейчас слишком холодно, понимаете, чтобы снег сползал, а утром пошла посмотреть, и знаете, там были его следы на заснеженной крыше, верите? Полагаю, ему было так холодно там, наверху, что он спустился в темноте немного погреться. Он мог бы прижаться к камину – Хью говорит, что нет, но я уверена, что мог, – и ему было бы хорошо и тепло. Я часто думаю о нем там, наверху, когда сижу у камина. Конечно, это глупо, но вы понимаете, что я имею в виду, говоря, что тут очень мирно, не так ли? Подразумеваю, что в Бирмингеме, где мы жили, когда Хью еще работал, барсуков не водилось… – без остановки болтает она.
Ее звонки обычно касаются его, а не ее самой.
– Я беспокоюсь, доктор, у него болит спина, и думаю, что это может быть смещение межпозвоночного диска. Это случилось на прошлой дождливой неделе, когда он решил вскопать огород впервые за два месяца, и теперь не может привести себя в порядок.
Иногда она говорит более серьезно.
– Он пролежал в постели три дня, и ему трудно дышать. Ночью я просто не могу заснуть, слушая его, и пытаюсь понять, что он говорит, его дыхание звучит как слова, доктор.
Она стоит у двери и ждет.
– Я так рада, что вы пришли. Он разваливается. Лучше позволю вам поговорить с ним самому, потому что мне он не жалуется, не признается, такой забавный, знаете, просто говорит, что все его органы работают. «Какие? – спрашиваю, – что ты имеешь в виду?» Но он просто говорит: «Все органы».
Муж, семидесятитрехлетний мужчина, объясняет, что не может удерживать мочу и у него небольшая боль внизу живота. Врач осматривает грудную клетку и живот. Проводит ректальное исследование, чтобы прощупать предстательную железу и выяснить, нет ли в ней опухоли, которая давит на мочевой пузырь. Проверяет мочу на содержание сахара и белка. С сахаром проблема. Диагностирует легкое воспаление мочевыводящих путей.
Тридцать шесть часов спустя она снова звонит:
– Сейчас он вообще не пьет. Он не может пить. Не выпил ни капли жидкости со вчерашнего завтрака. И у него сонливость. Прямо посреди разговора он отключается – не знаю, что делать. Он не бодрствует, когда я с ним разговариваю, он засыпает, а потом ему опять хочется спать, и он снова засыпает, даже когда я с ним разговариваю.
Доктор улыбается в трубку. Тем не менее, возможно, хотя и маловероятно, сон может быть началом диабетической комы: диабет, проявившийся воспалением мочевыводящих путей. Для уверенности он должен сделать еще один анализ крови на сахар.
У тех ворот, где стоял барсук, он останавливается, смотрит вниз на вид, в который они влюблены, и вспоминает, что она говорила более напряженным, более свистящим голосом, чем обычно: «Всё, что у нас есть, это мы. Поэтому мы должны быть очень внимательными. Мы тщательно присматриваем друг за другом, когда болеем».
На двери здания висит табличка, которая гласит: «Доктор Джон Сассолл, бакалавр медицины и хирургии, обладатель диплома Королевского колледжа акушеров и гинекологов».
Кабинеты для консультаций не похожи на больничные. Они кажутся обжитыми и уютными. Они аккуратнее большинства гостиных и, несмотря на небольшой размер, свободного пространства в них достаточно. Это рабочая зона, где пациента осматривают, лечат и проводят различные манипуляции.
Комнаты напоминают офицерские каюты на корабле. Тот же уют, та же изобретательность в размещении множества вещей в небольшом пространстве, то же странное сочетание домашней мебели и личных вещей с инструментами и бытовой техникой.
Кушетка для осмотра похожа на кровать. На ней две простыни и одеяло с подогревом. Всякий раз, ожидая пациентов, Сассолл включает одеяло за четверть часа до их прихода, чтобы раздетый пациент не замерз. У доктора внимательное отношение к деталям. Он невысокий человек; стул, на котором сидят пациенты, ровно на шесть дюймов ниже его собственного, стоящего у письменного стола. Прежде чем сделать инъекцию, он говорит: «Вы почувствуете прикосновение». Когда его рука опускается, держа шприц, он разжимает мизинец и тыльной стороной ладони сильно ударяет по коже там, куда через долю секунды войдет игла, и это отвлекает больного от самого укола.
Хирургическое отделение необычайно хорошо оборудовано. Здесь имеется всё для стерилизации, инструменты, необходимые для наложения швов на сухожилия, незначительных ампутаций, удаления кист, прижигания шейки матки, наложения и снятия гипса при незначительных переломах. Есть аппарат для анестезии, остеопатический стол, ректороскоп. Он говорит, что расстроен из-за того, что у него нет собственной рентгеновской установки и оборудования для элементарных бактериологических анализов.
Он всегда себе что-то доказывает.
Однажды он вводил мужчине иглу глубоко в грудь: о боли не было и речи, но пациенту стало плохо. Мужчина попытался объяснить: «Вы вводите эту иглу туда, где находится моя жизнь». «Знаю на что это похоже, – сказал Сассолл. – Я не выношу, когда что-то находится рядом с моими глазами, не терплю, когда к ним кто-то прикасается. Думаю, там моя жизнь, прямо в глазах и за ними».
В детстве на Сассолла большое влияние оказали книги Конрада. В противовес скуке и самодовольству жизни среднего класса на берегах Англии Конрад предложил «невообразимое», инструментом которого было море. И в этой предложенной поэзии не было места трусости и изнеженности; напротив, мужчины, которые могли противостоять невообразимому, были жесткими, держащими всё под контролем, неразговорчивыми, а внешне часто заурядными. То, от чего Конрад постоянно предостерегал, является тем, к чему он апеллирует: воображение. Создается впечатление, что море – символ этого противоречия. Море взывает к воображению: но, чтобы встретиться лицом к лицу с невообразимой яростью моря, принять его вызов, необходимо отказаться от воображения, ибо оно ведет к самоизоляции и страху.
То, что разрешает это противоречие и, разрешая его, переводит всю драму на уровень несравненно более высокий и благородный, чем обычная мелочная жизнь в поисках собственного продвижения, – это идеал служения. У идеала двойное значение. Служение олицетворяет все те традиционные ценности, которыми дорожат немногие привилегированные люди, столкнувшиеся с вызовом и справившиеся с ним: дорожат не как абстрактным принципом, а как самим условием эффективного выполнения своего промысла. И в то же время служение означает ответственность, которую эти немногие всегда должны нести за многих, кто от них зависит, – пассажиров, экипаж, торговцев, судовладельцев, брокеров.
Конечно, я упрощаю. И Конрад не был бы тем великим художником, каким является, если бы так излагал свое отношение к морю. Но моего упрощенного взгляда достаточно, чтобы понять, почему Конрад мог понравиться мальчику, бунтовавшему против среднего класса и не интересовавшемуся богемой. Он восхищался физической силой. Ему нравилось быть практичным и уметь работать руками. Его интересовали скорее вещи, чем чувства. Как и многие мальчики его класса и поколения, он был увлечен нравственным идеалом, который мог посрамить оппортунизм старших.
На самом деле к пятнадцати годам он решил стать врачом, а не моряком. Его отец был дантистом, поэтому Сассолл мог общаться с докторами. Уже в четыре года он околачивался возле амбулатории: номинально помогал упаковывать пузырьки с лекарствами, но практически присутствовал на консультациях, проходивших в соседней комнате. Тем не менее врач остался эквивалентом Великого мореплавателя.
Доктор для Сассолла в те времена выглядел так:
«Человек, знающий всё, но выглядящий изможденным. Однажды посреди ночи пришел врач, и я удивился, что он, оказывается, тоже спит – пижамные штаны торчали из-под его брюк. Он отдавал команды и был невозмутим, в то время как вокруг царили возбуждение и суета».
Сравните это с описанием капитана «Нарцисса» у Конрада:
В обоих случаях присутствует ощущение авторитета: причем такого, который пижамные брюки или ночная рубашка никоим образом не умаляют. Или вспомните описание Конрадом тяжелого момента в «Тайфуне». Если убрать слово «буря», то оно подходит к описанию болезни, а голос капитана Мак-Вира превращается в голос врача.
Вот из такого материала Сассолл сложил свой идеал ответственности.
Во время войны он служил флотским хирургом. «Это было счастливое время, тогда я делал серьезные операции на Додеканесе. Имел дело с реальными проблемами и в целом добивался успеха». На Родосе он преподавал крестьянам основы медицины. Считал себя спасателем жизни. Достиг мастерства и укрепил способность принимать решения. Он убедился, что те, кто жил просто, те, кто зависел от него, обладали качествами и тайнами жизни, которых ему не хватало. Имея над ними власть, он одновременно служил им.
После войны он женился [7] и выбрал отдаленную сельскую практику при Национальной службе здравоохранения, став младшим помощником старого врача, которого очень любили в округе, но который ненавидел вид крови и верил, что тайна медицины кроется в вере. Это дало молодому человеку возможность продолжать работать спасателем жизни.
Он всегда был перегружен работой и гордится этим. Бо2льшую часть времени Сассолл проводил на вызовах, часто ему приходилось пробираться через поля или идти пешком, неся свои черные коробки с инструментами и лекарствами по лесным тропинкам. Зимой нужно было прокладывать дорогу в снегу. Вместе с инструментами он тащил паяльную лампу для размораживания труб.
Сассолл мало работал в самой больнице. Он представлял собой что-то вроде передвижного стационара, состоящего из одного человека. Проводил операции по удалению аппендикса и грыжи на кухонных столах. Принимал роды в фургонах. Я не солгу, если скажу, что он искал несчастные случаи.
Он не терпел всё, кроме чрезвычайных ситуаций или серьезных болезней. Когда кто-то жаловался, не имея опасных симптомов, он приводил в пример выносливость греческих крестьян и тех, кто находится в «куда более бедственном положении», а следом рекомендовал заниматься спортом и, по возможности, принимать холодные ванны перед завтраком. Он имел дело только с кризисами, в которых был центральным персонажем или, другими словами, в которых пациент упрощался до степени физической зависимости от врача. Он и сам упростился, потому что выбранный им темп жизни делал невозможным и ненужным рефлексию.
С годами он менялся. Ему исполнилось тридцать: в этом возрасте уже нельзя просто быть собой, как в двадцать; чтобы оставаться честным, необходимо противостоять себе и судить с других позиций. Более того, он видел, что пациенты меняются. Чрезвычайные ситуации всегда представляются как свершившиеся факты. Наконец, поскольку он постоянно жил среди одних и тех же людей и его часто вызывали в один и тот же дом несколько раз для различных экстренных случаев, он начал замечать, как развиваются люди. Девушка, которую он три года назад лечил от кори, вышла замуж и приехала к нему на свои первые роды. Человек, никогда не болевший, вышиб себе мозги.
Однажды его вызвала пара пенсионеров преклонного возраста. Они прожили здесь тридцать лет. Никто не мог сказать о них чего-то особенного. Ездили на Ежегодную прогулку стариков. Ходили в паб в восемь вечера каждую субботу. Муж когда-то работал на железной дороге, а жена горничной в большом доме в соседней деревне. Старик сказал, что у его жены «шла кровь снизу».
Сассолл немного поговорил с ней, затем попросил раздеться, чтобы осмотреть. Пошел на кухню подождать, когда она будет готова. Там муж с тревогой посмотрел на него и взял часы с каминной полки, чтобы завести их. В таком возрасте, если один ложится в больницу, это может стать началом конца для обоих.
Когда он вернулся в гостиную, жена лежала на кушетке. Ее чулки были спущены, а платье задрано. «Она» оказалась мужчиной. Сассолл осмотрел «ее». Проблема заключалась в выраженном геморрое. Ни он, ни муж, ни «она» не упоминали половые органы, которых там не должно было быть. Он проигнорировал их наличие. Или, скорее, вынужденно принял этот факт, поскольку пара поступила так по своим причинам, о которых он никогда не узнает.
Он столкнулся с тем, что пациенты меняются. По мере того как они привыкали к нему, они иногда делали признания, для которых не было медицинских показаний. Он начал по-другому смотреть на значение термина «кризис».
Он начал понимать, что то, как Великие мореплаватели Конрада примирялись со своим воображением – отказывая ему в любом проявлении, но проецируя всё на море, с которым они затем сталкивались, как будто оно было одновременно их личным оправданием и их личным врагом, – не подходит для врача в его положении. Он стал относиться к болезням и медицине как к морю. Он понял, что должен встретиться лицом к лицу со своим воображением и исследовать его. Оно больше не должно вести к «невообразимому», как у Великих мореплавателей, размышляющих о ярости стихии, или – как в его случае – к мыслям только о сражениях в пасти самой смерти. (Клише тут необходимая часть картины.)
Он понял, что над воображением нужно работать на всех уровнях: сначала над собственным – потому что в противном случае искажаются наблюдения, – а затем над воображением пациентов.
Старый доктор умер. Сассоллу пришлось проводить больше времени в стационаре. Тогда он решил нанять дополнительного врача и разделить практику. Другой врач взял на себя хирургию. Затем, по-прежнему перегруженный работой, но имея больше времени на обычного пациента, он начал наблюдения за собой и другими.
Сассолл начал читать, особенно много Фрейда. Проанализировал, насколько это возможно сделать самому, черты своего характера и обнаружил их корни в прошлом. Это болезненный процесс, об этом писал и Фрейд, описывая собственный самоанализ. На протяжении полугода, в результате открывшихся ему воспоминаний, Сассолл страдал от эректильной дисфункции. Невозможно сказать, был ли кризис вызван исследованием основ «невообразимого», или он уже находился в кризисе и поэтому внимательнее всматривался в себя. В любом случае это чем-то напоминало изоляцию и кризис, предшествующие в сибирской и африканской медицине профессиональному становлению шамана и иньянги. Зулусы считают, что иньянга страдает от того, что духи не дают ему покоя, и становится «домом грез».
Когда Сассолл прошел это становление, он всё еще оставался максималистом. Сменил юношескую форму максимализма на более сложную и зрелую: отношение к недугу больного как к чрезвычайной ситуации, связанной с жизнью и смертью, сменилось намеком на то, что к пациенту следует относиться как к целостной личности, что болезнь часто является формой самовыражения, а не капитуляцией перед стихийными бедствиями.
Это опасная почва, потому что среди бесчисленных неопределенностей легко потеряться и забыть или пренебречь всеми точными навыками и информацией, которые привели медицину к тому, что появились время и возможность заниматься подобными интуициями. Мошенник – это либо шарлатан, либо целитель, который отказывается соотносить собственные немногочисленные догадки с общим сводом медицинских знаний.
Сассолл наслаждался подобным риском. Безопасный ход размышлений теперь напоминал ему безмятежную жизнь на берегу. «Здравый смысл уже много лет для меня ругательство, за исключением случаев, когда он применяется к легко оцениваемым проблемам. В работе он самый большой враг и искуситель. Меня так и подмывает принять очевидное, простое и легкое решение. Это подводило меня каждый раз, и одному богу известно, как часто я попадался и продолжаю попадаться в ловушки здравого смысла».
Теперь он довольно подробно прочитывает три медицинских журнала в неделю и время от времени проходит курсы повышения квалификации в какой-нибудь больнице. Он следит за тем, чтобы оставаться хорошо информированным. Но удовлетворение он получает в тех случаях, когда сталкивается с силами, которым предыдущий опыт не подходит и которые связаны с историей личности человека. Она одинока, и он пытается составить ей компанию.
Его признают хорошим врачом. Организация практики, предлагаемые им услуги, диагностические и клинические навыки, вероятно, недооцениваются. Его пациенты, возможно, не понимают, насколько им повезло. Но в каком-то смысле это неизбежно. Только самые осознанные считают удачей удовлетворение своих базовых потребностей. И именно на таком элементарном уровне его можно считать просто хорошим врачом.
Они бы сказали, что он прямолинейный, не боится работы, с ним легко разговаривать, он открыт, добр, он понимающий слушатель, всегда готовый высказаться при необходимости, обстоятельный. Также сказали бы, что он угрюм, совершает необычные поступки, шокирует, его трудно понять, когда он говорит о такой важной теме, как секс.
Его отклик на их нужды гораздо сложнее этих впечатлений. Нужно учитывать особый характер и глубину отношений «врач – пациент».
Первобытный знахарь, который был также жрецом, колдуном и судьей, стал первым в племени человеком, освобожденным от обязанности добывать пищу. Величина этой привилегии и власть говорит о его важности. Осведомленность о болезни – это цена, которую человек заплатил тогда и платит до сих пор. Осведомленность усиливает боль. Но это уже социальный феномен, и поэтому вместе с ним возникает лечение, сама медицина [8].
Мы не можем реконструировать субъективное отношение члена племени к лечению. Но каково наше собственное отношение к лечению в сегодняшней культуре? Откуда берется необходимое доверие врачу?
Мы предоставляем доктору доступ к телу. Помимо врача, мы добровольно предоставляем такой доступ только возлюбленным – а многие боятся делать даже это. Хотя доктор – это сравнительно незнакомый человек.
Степень близости, подразумеваемая этими отношениями, подчеркивается стремлением всей медицинской этики (не только нашей) провести четкое различие между ролями врача и любовника. Обычно предполагается, что врач может видеть обнаженных женщин и прикасаться к ним там, где заблагорассудится, и это может вызвать у него сильное искушение заняться с ними любовью. Это оскорбительное допущение неразвитого воображения. Условия, в которых врач, скорее всего, будет осматривать своих пациентов, всегда являются сексуально обескураживающими.
Акцент в медицинской этике на сексуальную корректность делается не столько для того, чтобы ограничить врача, сколько для того, чтобы дать обещание пациенту: нечто большее, чем заверение, что им или ею не воспользуются. Обещание физической близости без сексуальности. Что означает такая близость? Детские переживания. Мы подчиняемся врачу, цитируя свое детство, и переносим на доктора роль почетного члена семьи.
В тех случаях, когда пациент зациклен на родителе, врач может заменить его. Но в таких отношениях сексуальность создает трудности. Когда мы болеем, то представляем себе врача в идеале как старшего брата или сестру.
Нечто подобное происходит и при смерти. Доктор – знакомец смерти. Когда мы зовем врача, то просим его вылечить нас и облегчить страдания, но, если он этого сделать не может, мы просим его засвидетельствовать смерть. Ценность свидетельства доктора состоит в том, что он видел умирание много раз. (Это, как молитвы и последние обряды, реальная ценность, которая когда-то была у священников.) Он живой посредник между нами и многочисленными мертвецами. Он принадлежит нам и принадлежал им. И нашим утешением, которое дает врач, является ощущение некоего братства.
Было бы большой ошибкой «нормализовать» мои слова, заключив, что поиск пациентом дружелюбного врача естественен. Его надежды и требования, какими бы противоречивыми, скептическими и неявными они ни были, гораздо глубже и тоньше.
Во время болезни разрываются многие связи. Болезнь разделяет и создает искаженную, фрагментированную форму самосознания. Врач через допустимую близость с больным компенсирует разрывы связей и подтверждает социальную значимость пациента.
Когда я говорю о братских отношениях – или, скорее, о неоформленном ожидании пациентом братства, – я не имею в виду, что врач должен вести себя как настоящий брат. От него требуется, чтобы он признал своего пациента с уверенностью идеального брата. Функция братства – это признание.
Это личное и глубоко интимное признание необходимо как на физическом, так и на психологическом уровне. Оно в первую очередь и составляет искусство постановки диагноза. Хорошие диагносты встречаются редко не потому, что врачам не хватает знаний, а потому, что большинство из них не учитывают релевантные факторы: эмоциональные, исторические, экологические, физические. Они занимаются поиском конкретных заболеваний, а не истины о человеке, которая может указывать на различные заболевания. Возможно, вскоре компьютеры будут ставить диагнозы. Но данные, загружаемые в программу, всё равно должны быть результатом интимного, личного признания пациента.
На психологическом уровне признание – это поддержка. Как только мы заболеваем, у нас появляется страх уникальности болезни. Мы спорим с собой, ищем рациональное объяснение, но страх остается. Для этого есть веская причина. Болезнь как неопределенная сила представляет собой потенциальную угрозу самому нашему бытию, а мы обязаны в высшей степени осознавать уникальность этого бытия. Другими словами, болезнь делит с нами нашу уникальность. Опасаясь ее, мы принимаем болезнь и делаем своей собственной. Вот почему пациенты испытывают облегчение, когда врачи дают название их состоянию. Название значит мало; они могут ничего не понимать в терминах; но, поскольку появилось название, они начинают бороться. Добиться признания симптомов, определить их, ограничить и обезличить значит стать сильнее.
Процесс, в котором участвуют врач и пациент, – диалектический. Врачу, чтобы полностью признать болезнь – я говорю «полностью», потому что признание должно быть сформулировано так, чтобы указать на конкретное лечение, – необходимо сначала признать пациента как личность: но для пациента – при условии, что он доверяет врачу, а это доверие в конечном итоге зависит от эффективности лечения, – признание врачом его болезни является помощью, потому что оно отделяет и обезличивает недуг [9].
До сих пор мы обсуждали проблему упрощенно, предполагая, что болезнь – это то, что случается с пациентом. Мы игнорировали роль переживания болезни, эмоциональные и психические расстройства. Оценки врачей общей практики того, сколько клинических случаев на самом деле зависит от подобных факторов, варьируются от пяти до тридцати процентов: возможно, это связано с тем, что порой тяжело отличить причину от следствия, к тому же во всех случаях играет роль стресс.
Большинство несчастий похожи на болезнь в том смысле, что они тоже обостряют чувство уникальности. Всякое разочарование усиливает ощущение собственной инаковости и подпитывается им. Объективно говоря, это нелогично, поскольку в нашем обществе разочарование и несчастье гораздо более распространены, чем удовлетворенность. Но это не объективное сравнение. Речь идет о неспособности найти подтверждение себе во внешнем мире. Отсутствие подтверждения приводит к ощущению тщетности. И это чувство тщетности – суть одиночества; ведь, несмотря на все ужасы истории, существование других людей всегда обещает возможность достижения цели. Любой пример вселяет надежду. Но убежденность в своей уникальности уничтожает все эти примеры.
Несчастный пациент приходит к врачу рассказать про свою болезнь в надежде на то, что хотя бы эта его часть познаваема. Свое истинное «я» он не считает познаваемым. Он никто в этом мире, и мир для него ничто. Очевидно, что задача врача – если только он не просто вопринимает болезнь номинально, в результате чего обеспечивает себе «трудного» пациента, – состоит в том, чтобы признать человека. Если человек почувствует, что его признаю2 т – а такое признание вполне может включать те аспекты его характера, которые он сам еще не осознал, – безнадежная природа его несчастья изменится; у него даже может появиться шанс стать счастливым.
Я прекрасно понимаю, что использую здесь слово «признание» для обозначения целого комплекса сложных техник психотерапии, но по сути эти техники являются лишь средствами для дальнейшего процесса признания. Как врач может дать несчастному человеку почувствовать себя признаваемым?
Лобовой контакт мало что даст. Имя пациента потеряло смысл: оно превратилось в стену, скрывающую все те уникальные процессы, что происходят за ней. Не может быть названо и его несчастье – как в случае с болезнью. Что может означать слово «депрессия» для пацентов, находящихся в депрессии? Это не более чем эхо собственного голоса.
Признание должно быть косвенным. Несчастный человек ожидает, что с ним будут обращаться как с ничтожеством. Состояние ничтожества парадоксальным и горьким образом подтверждает его уникальность. Необходимо разорвать этот круг. Этого можно достичь, если врач представит себя пациенту в качестве равного. Для этого у врача должно быть отличное воображение, он должен в совершенстве знать самого себя. Пациенту необходимо дать шанс, несмотря на его обостренное самосознание, признать во враче часть себя, но так, чтобы доктор остался воплощением Человека. Такой шанс, вероятно, редко появляется после одного разговора, он может возникнуть скорее в результате создания общей атмосферы, чем из-за каких-то особых слов врача. По мере роста доверия пациента процесс признания становится деликатнее. На позднем этапе лечения принятие врачом истории, которую рассказывает ему пациент, точность его оценки во время анализа того, как различные части жизни больного могут сочетаться друг с другом, – именно это дает пациенту понять, что и он сам, и врач, и другие люди сравнимы, потому что всё, что он рассказывает о себе, своих страхах или фантазиях врачу, кажется, по меньшей мере знакомо так же хорошо, как и ему самому. Он перестает быть исключением из общего правила. Его можно признать. А это является необходимым условием для излечения и дальнейшей адаптации.
Теперь вернемся к первоначальному вопросу. Почему Сассолла признают хорошим врачом? Из-за его методов лечения? Казалось бы, чем не ответ. Но я сомневаюсь в его правдивости. Вы можете быть поразительно плохим врачом и совершить массу ошибок, прежде чем они негативно скажутся на вас. В глазах непрофессионала результаты лечения всегда являются заслугой доктора. Нет, его признают хорошим врачом, потому что его труд отвечает глубинным, но не сформулированным ожиданиям больных, желающих братского отношения. Он признаёт их. Иногда Сассолл терпит неудачу – из-за упущенного времени или скрытого неприятия со стороны пациента, через которое не удается прорваться, – но он всегда и изо всех сил стремится признать больного.
«Дверь открывается, – говорит он, – и иногда кажется, что я в долине смерти. Всё приходит в порядок, когда я начинаю работать. Я стараюсь преодолеть застенчивость, потому что для пациента чрезвычайно важен первый контакт. Если он чувствует себя отверженным, не ощущает себя желанным гостем, может потребоваться много времени, чтобы вернуть доверие, а возможно, это не случится никогда. Я стараюсь быть открытым. Любая неуверенность в моем положении – недостаток. Форма небрежности».
Это похоже на прикосновение к пациенту, но не руками, а словами.
Сассолл работает именно так. Он лечит, чтобы исцелиться самому. Обычно эта фраза не более, чем клише. Но достаточно увидеть один конкретный случай из его практики, чтобы понять данный процесс.
Раннее чувство мастерства, которое приобрел Сассолл, было результатом того, как он справлялся с чрезвычайными ситуациями. Все возможные осложнения развивались в области, подконтрольной ему: это были медицинские осложнения. Тогда он оставался центральным персонажем.
Теперь пациент стал центральным персонажем. Он пытается узнать каждого пациента и подать пример – не нравственный, а тот, с которым пациент сможет себя ассоциировать. Можно сказать проще: Сассолл «становится» пациентом, чтобы «улучшить» больного. Он «становится» им, предлагая себя в качестве примера. Он «улучшает» его, излечивая или облегчая страдания. Тем не менее пациент сменяет пациента, но доктор остается тем же человеком – эффект кумулятивный. Его мастерство подпитывается идеалом универсальности.
Идеал универсального человека имеет долгую историю. То был идеал греческой демократии – хотя она и зависела от рабства. Его возродили и стали придерживаться в эпоху Ренессанса. Этот идеал являлся одним из принципов Просвещения XVIII века, и после Французской революции его поддерживали по крайней мере как образ Гёте, Маркс и Гегель. Враг универсального человека – это разделение труда. К середине XIX века разделение труда в капиталистическом обществе не только уничтожило возможность существования человека со множеством ролей: оно лишило его даже одной роли и сделало частью механического процесса. Неудивительно, что Конрад считал, будто «истинное место Бога начинается в любой точке за тысячу миль от ближайшей земли»: там человек может полностью проявить себя. И всё же идеал универсального человека сохраняется. Возможно, он таится в обещании, заложенном в автоматизации и ее даре – долгом отдыхе.
Таким образом, желание Сассолла быть универсальным не может восприниматься как личная форма мании величия. У него сохраняется тяга к впечатлениям, которую поддерживает воображение. Именно невозможность удовлетворить тягу к новому опыту убивает воображение большинства людей в нашем обществе старше тридцати.
Сассолл – счастливое исключение, поэтому он кажется внутренне – не внешне – намного моложе. В нем есть что-то от студента. Например, ему нравится одеваться в «униформу» для разных занятий и носить ее со всей непринужденностью третьекурсника: свитер и вязаную шапочку с помпоном для работы на земле зимой; кепи охотника на оленей и кожаные гамаши на шнуровке для охоты с собакой; зонтик и фетровую шляпу для похорон. Когда ему приходится выступать на публичном собрании и читать заметки, он намеренно смотрит поверх очков, как школьный учитель. Если встретить его на нейтральной территории и если он не заговорит, можно предположить, что он актер.
И он мог бы им быть. В каком-то смысле он сыграл множество ролей. Желание распространить себя на множество «я» может изначально проистекать из склонности к эксгибиционизму. Но у Сассолла как у врача мотив совершенно другой. Он не выступает перед аудиторией. Только он сам может судить о своем «представлении». А мотивом является знание почти в фаустовском смысле.
Страсть к знаниям описана Браунингом в поэме о Парацельсе, история жизни которого стала одним из источников легенды о Фаусте.
Сассолл, в отличие от Парацельса, не является ни теософом, ни магом; он больше верит в науку, чем в искусство медицины.
«Когда люди говорят, что врачи – художники, это почти всегда связано с недостатками общества. В более справедливом обществе врач был бы в большей степени ученым».
Или:
«Основная трагедия человечества заключается в незнании. Отсутствии точного знания, кто мы и почему мы есть. Но это не повод обращаться к религии. Религия не дает ответа на эти вопросы».
Однако это различие в акцентах носит исторический характер. Во времена Парацельса болезнь считалась бичом Божьим, но ее воспринимали как предупреждение, потому что она конечна, тогда как ад вечен. Страдание являлось условием земной жизни: единственным облегчением была жизнь грядущая. В средневековом искусстве существует разительный контраст между тем, как изображались животные и люди. Животные вольны быть собой, иногда ужасающими, иногда прекрасными. Человеческие существа сдержанны и встревоженны. Животные празднуют настоящее. Люди же ждут суда, который определит природу их бессмертия. Временами кажется, что художники завидовали смертности животных: с этой смертностью приходила свобода от закрытой системы, которая сводила жизнь здесь и сейчас к метафоре. Медицина в том виде, в котором она тогда существовала, также была метафорической. Когда начали вскрывать трупы и обнаружилась ложность медицинской концепции Галена, доказательства были отвергнуты как случайные. Такова была сила метафор системы и невозможность, неуместность любой медицинской науки. Медицина являлась ветвью теологии. Неудивительно, что Парацельс, который вышел из системы, а затем бросил ей вызов во имя независимого наблюдения, иногда сам прибегал ко всяким мумбо-юмбо! Отчасти для того, чтобы придать себе уверенности, отчасти для защиты.
Я, конечно, не имею в виду, что Сассолл исторически сопоставимая с Парацельсом фигура. Но подозреваю, что он придерживается той же профессиональной традиции. Есть врачи-ремесленники, политики, лабораторные исследователи, служители милосердия, бизнесмены, гипнотизеры и т. д. Но есть и врачи, которые – как Великие мореплаватели – хотят испытать всё, ими движет любопытство. Но «любопытство» слишком мягкое слово, а выражение «дух исследования» слишком институционализировано. Врачами движет потребность знать. Пациенты – это их материал. И для докторов они священны именно поэтому.
Когда больные описывают Сассоллу свои состояния или опасения, вместо того чтобы кивать головой или бормотать, он снова и снова повторяет: «Я знаю». Он говорит это искренне. И он говорит так, желая узнать больше. Он уже знает, каково быть пациентом, но еще не знает ни полного объяснения этого состояния, ни степени своей силы.
На самом деле ни один ответ на эти открытые вопросы никогда не удовлетворит его. Часть его всегда хочет узнать больше – на каждой операции, при каждом визите, каждый раз, когда звонит телефон. Как любой Фауст, лишенный помощи дьявола, он человек, страдающий от чувства отсутствия кульминации.
Он преувеличивает, рассказывая истории о себе. В них он почти всегда оказывается в абсурдном положении: пытается снимать фильм на палубе, когда на корабль обрушиваются волны; теряется в городе, которого не знает; убегает от пневматической дрели. Он подчеркивает свое разочарование и намеренно изображает комичного человека. Прячась за маску, он приближается к реальности с совершенно не комичной целью завладеть ею и понять ее. Это видно по его глазам: правый глаз знает, чего ожидать, он может смеяться, сочувствовать, быть суровым, издеваться над собой, прицеливаться, но левый никогда не перестает смотреть и искать.
Я говорю «никогда», но есть исключение – когда он занят какой-нибудь медицинской манипуляцией. Возможно, вправляет перелом или ухаживает за пациентом в больнице. В таких случаях оба глаза концентрируются на выполняемой задаче и на лице появляется выражение облегчения. Как только он снимает пальто, закатывает рукава, моет руки, надевает перчатки и маску, это облегчение хорошо заметно. Словно его разум очищается (отсюда и облегчение), чтобы сосредоточиться на текущем моменте. На мгновение это, безусловно, так. Он может сделать свою работу хорошо или плохо: различие между этими вариантами неоспоримо, и работа должна быть выполнена хорошо.
Я видел похожее выражение на лице фермера, который живет всего в нескольких милях от Сассолла. Этот фермер без ума от полетов, и у него есть чешский самолет с шестицилиндровым двигателем и открытой кабиной. Его ферма небольшая и особо не процветает. И он не принадлежит к высшему обществу. Он живет сам по себе и любит скорость. Он держит самолет под дубом на одном из полей. Мы отогнали овец на другой конец поля, я повернул винт, они с Жаном Мором сели в самолет, двигатель прогрелся, фермер подал мне знак отпустить край крыла. Я держал его, потому что у самолета нет тормозов. Поле к тому же было неровным, и взлет мог оказаться сложным. Но перед тем, как они взлетели я увидел то же выражение облегчения, промелькнувшее на небритом лице фермера. Проблемы теперь были связаны с аэродинамикой и функционированием двигателя внутреннего сгорания: инфляция, ипотека, поездки на рынок по понедельникам, отношения, репутация – всё это мгновенно исчезло.
Разница между фермером и Сассоллом состоит в том, что фермер хотел бы провести всю свою жизнь, беззаботно летая и паря, – или, во всяком случае, верил в это – тогда как Сассолл нуждается в своем неудовлетворенном стремлении к определенности и беспокойном чувстве неограниченной ответственности.
До сих пор я пытался описать отношения Сассолла с пациентами. Пытался показать, почему его считают хорошим врачом и то, как статус «хорошего врача» соответствует ему. Я предложил концепцию механизма, с помощью которого он лечит других, чтобы излечить себя. Но всё это зиждется на индивидуальной основе. Теперь мы рассмотрим его отношение к местному сообществу в целом. Чего ожидают от Сассолла его пациенты на публике, когда они не больны? И как это соотносится с их едва сформулированными ожиданиями братских чувств в приватности болезни?
Сассолл живет в одном из самых больших домов. Хорошо одевается. Ездит на служебном «Ленд Ровере». Еще у него есть собственная машина. Его дети ходят в местную школу. Без всякого сомнения, роль, отведенная ему, это роль джентльмена.
Район в целом экономически депрессивный. Здесь всего несколько больших ферм и нет крупномасштабных производств. На земле работает менее половины мужчин. Большинство зарабатывает на жизнь в небольших мастерских, на карьерах, деревообрабатывающей фабрике, фабрике по изготовлению джема, на кирпичном заводе. Они не образуют ни пролетариат, ни традиционную сельскую общину. Они принадлежат лесу, и в окрестных районах их неизменно называют «лесовиками». Они подозрительны, независимы, жестки, малообразованны, малорелигиозны. В них есть что-то от странствующих торговцев или лудильщиков.
Сассолл сделал всё возможное, чтобы изменить отведенную ему роль джентльмена, и отчасти преуспел в этом. Он почти не ведет никакой другой социальной жизни, кроме той, что в деревне с односельчанами. Только когда он общается со своими немногочисленными соседями, принадлежащими к среднему классу, становится очевидным его собственное происхождение. Потому что они полагают, будто он разделяет их убеждения. С «лесовиками» он кажется иностранцем, который стал по их просьбе делопроизводителем, фиксирующим их собственные записи.
Объясню, что я подразумеваю под «делопроизводителем лесовиков».
«Чем я отличаюсь, док, так это тем, что могу сказать: „Пошел ты на хер“ в лицо». Однако говоривший ни разу в жизни Сассолла не посылал.
«Ты самая ленивая стерва, с которой я когда-либо встречался», – говорит Сассолл женщине средних лет, продавщице одежды, закончившей работать. И только он может сказать ей такое.
«Что у вас есть?» – спрашивает он о блюдах в заводской столовой. «Хотите начать сверху, – отвечает девушка за прилавком, указывая на грудь, – или снизу?» – высоко задирая юбки. Ей известно, что с доктором она в безопасности.
Сассолл в значительной степени освободил свой образ в глазах пациентов от условностей социального этикета. Он добился этого, выстроив нетрадиционные отношения. Но даже нетрадиционный врач остается традиционной фигурой. Сассолл позволяет себе ругаться и шокировать пациентов. Ему хочется думать, что и ему могут сказать что угодно. Но если это так, вышесказанное скорее подтверждает, чем отрицает его привилегированное положение. Равным себе вы ничего не можете сказать, поскольку точно знаете границы дозволенного. Свобода общения с Сассоллом подразумевает его авторитетность, «исключительность». На практике всё нетрадиционное, что он говорит или говорят ему, является жестом – не более того, – направленным против идеи, что его авторитет подкреплен авторитетом общества. Это личное признание, которое он требует от пациентов в обмен на совсем другое признание, которое он им предлагает.
В деревне есть средневековый замок с широким и глубоким рвом вокруг. Он использовался как своего рода стихийная свалка. Зарос деревьями, кустарником, сорняками и был полон камней, гнили, навоза, гравия. Пять лет назад Сассоллу пришла в голову идея превратить его в деревенский сад. Потребовались десятки тысяч человеко-часов работы, чтобы решить поставленную задачу. Для этого он создал «общество» и был избран его председателем. Работы шли летними вечерами и по выходным, когда деревенские мужчины были свободны. Фермеры одалживали собственную технику и тракторы; дорожный мастер привез свой бульдозер; кто-то предоставил подъемный кран.
Сам Сассолл усердно работал. Если он не трудился в операционной и не выезжал на вызов, его можно было найти во рву. Сейчас ров представляет собой сад с газоном, фонтаном, розовыми кустарниками и скамейками.
«Почти все работы по планированию, – говорит Сассолл, выполнили Тед, Гарри, Стэн и Джон. Я не имею в виду, что они лучше других справились с работой, лучше работали руками – хотя так и было, – они также предлагали лучшие идеи».
Сассолл постоянно участвовал в техническом обсуждении деталей. Беседы продолжались на протяжении нескольких недель. В результате была установлена социальная – отличная от медицинской – близость.
На первый взгляд это был очевидный результат совместной работы. Но всё не так просто, как кажется. Работа дает возможность поговорить, и часто разговор выходит за рамки работы.
Невнятность английского языка является предметом шуток и часто объясняется пуританством и застенчивостью как национальной чертой. Это мнение, как правило, заслоняет собой более серьезную проблему. Значительная часть английского рабочего и среднего класса лишена дара речи в результате массовой культурной депривации. Они лишены возможности перевести то, что знают, в мысли [10]. У них нет примеров для подражания, которые проясняли бы этот опыт. Их устные пословичные традиции давно утрачены, и, хотя они грамотны в строго техническом смысле, у них нет возможности узнать о существовании письменного культурного наследия.
И это нечто большее, чем вопрос литературы. Любая культура работает как зеркало, позволяя индивиду узнать себя или, по крайней мере, распознать те части себя, которые социально допустимы. У людей, обездоленных в культурном отношении, гораздо меньше таких возможностей. Бо2льшая часть их опыта – особенно эмоционального и интроспективного – остается неназванной. Следовательно, главным средством самовыражения является действие: это одна из причин, почему у англичан так много увлечений из серии «сделай сам». Сад или верстак являются их средством самоанализа.
Самая простая, а иногда и единственно возможная форма общения – это разговоры о каком-нибудь техническом процессе. Обсуждается не опыт, а природа механизма или события: автомобильного двигателя, футбольного матча, дренажной системы или работы какого-нибудь комитета. Подобные темы, исключающие личное, составляют содержание большинства бесед мужчин старше двадцати пяти лет в современной Англии. Молодежь от подобной деперсонализации спасает аппетит к жизни.
Тем не менее в таких разговорах есть теплота, и с их помощью завязываются и поддерживаются дружеские отношения. Сложность тем, по-видимому, сближает говорящих. Как если бы они склонились над предметом, чтобы рассмотреть его мельчайшие детали, а их головы соприкоснулись. Опыт становится совместным. Когда друзья вспоминают умершего или отсутствующего, они вспоминают его слова про то, что передний привод безопаснее: и в их памяти это приобретает интимность.
Местность, где практикует Сассолл, отличается крайней культурной депривацией даже по английским стандартам. И только поработав с деревенскими мужчинами и кое-что поняв в их техниках действия, он смог беседовать с ними. У них появился общий язык, метафора общего опыта.
Сассоллу хотелось бы верить, что они разговаривают на равных: тем более что жители деревни чаще всего знают гораздо больше него. Но это разговор не на равных.
«Лесовики» воспринимают Сассолла как человека, живущего с ними. Лицом к лицу. Каковы бы ни были обстоятельства, нет необходимости в стыде или сложных объяснениях: он поймет даже тогда, когда их сообщество этого не захочет или не сможет сделать. (Большинство незамужних девушек, которые забеременели, обращаются к нему без каких-либо увиливаний.) Его боятся лишь несколько пожилых пациентов, у которых сохраняется традиционный страх перед врачом. (Этот страх, помимо того что является рациональным страхом перед болезнью, еще и иррационален из-за скрытого требования братского чувства от врачей, которые всегда ведут себя как старшие по званию.)
В целом пациенты думают о Сассолле как о принадлежащем их сообществу. Ему доверяют, даже если не общаются с ним на равных.
Он находится в привилегированном положении. И это нечто само собой разумеющееся: никто не возмущается и не подвергает это сомнению. Таков договор между ним и пациентами, ведь он врач. Привилегия – не доход, машина или дом; последние представляют собой лишь удобства, позволяющие выполнять работу. И если он наслаждается чуть бо2льшим комфортом, чем другие, это всё равно не привилегия, а заслуженное право.
А привилегия – это то, что он умеет думать и говорить! Если бы оценка его привилегий была строго логичной, она включала бы факт его образования и медицинской подготовки. Но это было давно, тогда как свидетельства того, как он мыслит – не с медицинской точки зрения, а в целом, – проявляются каждый раз при встрече с ним. Именно поэтому жители деревни разговаривают с Сассоллом, рассказывают ему местные новости, слушают, задаются вопросом, верны ли его необычные взгляды, и поэтому некоторые говорят: «Он замечательный врач, но не такой, какого мы ждали», а некоторые соседи, из среднего класса, называют его чудаком.
Жители деревни считают его привилегированным, потому что думают, будто он мыслит не так, как они. Они зависят от здравого смысла, а он нет.
Считается, что здравый смысл практичен. Но только в краткосрочной перспективе. Здравый смысл утверждает, что глупо кусать руку, которая кормит. Но это глупо до того момента, пока вы не поймете, что вас могли бы кормить и лучше. В долгосрочной перспективе здравый смысл пассивен, поскольку основан на принятии устаревшего представления о возможном. Здравый смысл накапливается слишком медленно. Всё должно быть доказано множество раз, прежде чем сможет считаться неоспоримым, то есть традиционным. Когда нечто становится традиционным, оно приобретает пророческий авторитет. Отсюда сильный элемент суеверия, всегда присутствующий в «практическом» здравом смысле.
Здравый смысл – часть идеологии тех, кто лишен фундаментальных знаний, форма невежества. Это обусловлено разными факторами: остатками религиозных воззрений, эмпирическим знанием, защитным скептицизмом, поверхностным обучением. Здравый смысл не способен к обучению, не покидает свои пределы, ибо, как только недостаток обучения восполняется, всё снова ставится под сомнение, и здравый смысл не работает. Он может существовать только как категория, поскольку отличается от духа исследования, от философии.
Здравый смысл по сути статичен. Он принадлежит идеологии социально пассивных людей, не понимающих, почему ситуация такая, какая есть. Но он отражает лишь часть – и небольшую – их характера. Те же самые люди говорят и делают то, что опровергает их собственный здравый смысл. А когда они оправдываются, говоря: «Это всего лишь здравый смысл», то извиняются за отрицание и предательство своих самых глубоких чувств и инстинктов.
Сассолл принимает чувства и интуицию как подсказки. Его собственное «я» часто является для него самой перспективной отправной точкой. Его цель – найти то, что может быть скрыто в других:
«Мне не трудно выражать мысли или чувства, но, когда я это делаю, мне постоянно приходит в голову, что я потакаю желаниям. Звучит несколько напыщенно, но тем не менее. По крайней мере, это заставляет понять, почему пациенты горячо благодарят меня за то, что я их слушаю: они тоже извиняются за потакание своим желаниям».
Используя собственную смертность как еще одну отправную точку, он ищет отблески надежды или возможности в почти невообразимом будущем:
«Меня воодушевляет факт, что молекулы этого стола, стекол и растений были перестроены, чтобы создать вас или меня, и что плохие вещи, возможно, являются плохо расположенными молекулами и способны однажды перестроиться».
Какими бы причудливыми ни были его предположения, он оценивает их по стандартам фактических знаний, которые имеются у него на сегодняшний день. Но отталкиваясь от этих оценок, снова начинает строить догадки.
«Никогда ничего не знаешь наверняка. Звучит фальшиво и банально, но это чистая правда. Бо2льшую часть времени кажется, что мы действительно что-то знаем, но правила меняются, и тогда мы понимаем, как нам повезло в тех случаях, когда нам казалось, что мы что-то знали, и это действительно оказалось правдой».
Он никогда не перестает размышлять, проверять, сравнивать. Чем сложнее вопрос, тем он интереснее.
Такой образ мышления требует теоретизирования и обобщений. Однако место теориям и обобщениям – в городах, где принимаются важные решения. Для принятия решений нужно путешествовать и набираться опыта. Это не для леса. Ни у кого здесь нет ни сил, ни средств для теоретизирования. Здесь живут практичные люди.
Может показаться удивительным, что географической изоляции и расстояниям придается такое значение, ведь Англия довольно маленькая страна. Однако субъективное ощущение удаленности имеет мало общего с автопробегом.
Это реакция на экономику. Монополия – с ее тенденцией к централизации – превратила даже некогда крупные, жизненно важные города, такие как Болтон, Рочдейл или Уиган, в отдаленные захолустья. А в сельской местности, где средний уровень политического сознания очень низок, принятие любых решений, которые не являются практическими, кажется большинству местных жителей привилегией и прерогативой далеких политиков. Интеллектуал – поэтому они относятся к нему с подозрением – представляется частью государственного аппарата контроля. Сассоллу доверяют, потому что он рядом. Но его образ мышления другой. Все создатели теорий хотя бы одним глазком смотрели в сторону власти. Такой привилегии у «лесовиков» никогда не было.
Есть еще одна причина, по которой они считают, что образ мышления Сассолла привилегированный, но она не рациональна. Это можно назвать колдовством. Он признается в страхе без страха. Находит все импульсы естественными и понятными. Помнит, каково быть ребенком. Не питает уважения к титулам. Может проникать в сны и кошмары других людей. Может выйти из себя, а затем заговорить о причинах своего поступка, а не начать оправдываться. Способность делать такое связана с теми аспектами опыта, которые должны быть либо проигнорированы, либо отвергнуты здравым смыслом. Таким образом, его «лицензия» бросает вызов пленнику, заключенному в каждом из его слушателей.
Вероятно, здесь есть только один человек, чей образ мышления сопоставим с мышлением Сассолла. Но этот человек – писатель и отшельник. Никто вокруг не знает о его мыслях. Есть священнослужители, школьные учителя и инженеры, но все они используют синтаксис здравого смысла. У них рознится только словарный запас, ведь одному нужно ссылаться на Бога, а другому на выпускные экзамены или сопротивление металла. Привилегия Сассолла кажется уникальной по местным масштабам.
Отношение сельских жителей и «лесовиков» к Сассоллу сложное. У него хорошие мозги, говорят они, помня, что он работает для них, и понимая, что выбор ведения практики в их отдаленной местности подразумевает безразличие к успеху. В какой-то степени это становится и их привилегией. Они гордятся им и защищают его: как будто выбор Сассолла говорит, что хорошие мозги тоже могут быть слабостью. Они часто смотрят на него с тревогой. И всё же, как мне кажется, они не так уж гордятся им – они знают, что он хороший врач, но не знают, насколько это редкость – скорее, гордятся образом мышления человека, который таинственным образом выбрал быть с ними. Не подвергаясь влиянию этого образа мышления, они делают его своим, придавая ему локальную функцию.
Сассолл не просто лечит своих пациентов; он становится свидетелем их жизни. Они думают о нем только тогда, когда обстоятельства сводят их вместе. Он ни в коем случае не является судьей. Вот почему я выбрал довольно скромное слово «делопроизводитель».
Он достоин быть им благодаря привилегии. Если его записи о пациенте полные, насколько возможно, – а кто не мечтает о недостижимом идеале быть полностью описанным? – тогда они связаны с миром в целом и описывают скрытое внутри людей.
Можно предположить, что он взял на себя роль приходского священника или викария. Это не так. Он не является представителем всезнающего, всемогущего существа. Он их представитель. Его записи никто и никогда не будет судить. Он ведет их, чтобы время от времени люди могли с ними сверяться. Чаще всего он начинал беседу, если это была не профессиональная консультация, со слов: «Помните, когда?..» Он их память, потому что представляет утраченную возможность понимать и соотносить себя с внешним миром и потому что представляет знания, которые они не в силах обдумать.
Делопроизводитель – почетная должность. Но его редко призывают к исполнению обязанностей. И у этого есть точное, хотя и несформулированное значение.
Я прекрасно понимаю, что в моих метафорах есть некоторая неуклюжесть. Да и какое они имеют значение? С одной стороны, социологическое исследование медицинской практики в сельской местности могло бы быть более полезным, с другой – статистический анализ удовлетворенности пациентов после лечения был бы показательнее. Я ни на секунду не отрицаю пользу подобных исследований, при подготовке своего эссе я опирался на многие из них. Но то, что я пытаюсь изучить здесь – это отношения, которые не проанализировать с помощью вопросов-ответов.
В моих рассказах о Сассолле и пациентах кроется опасность, которая всегда сопровождает работу воображения. В определенные моменты моя субъективность может вести к искажению фактов. Я не могу доказать свои слова. Я могу только утверждать, что после многих лет наблюдения за предметом исследования считаю – мои слова раскрывают значительную часть социальной и бо2льшую часть психологической реальности Сассолла. Камнем преткновения на пути к принятию этого является ложное представление о том, что люди не могут выразить сложное, потому что сами просты. Нам нравится придерживаться такого взгляда, потому что он подтверждает ложное чувство индивидуальности и избавляет от размышлений о необычайно сложном сочетании философских традиций, чувств, полуреализованных идей, атавистических инстинктов, намеков, которые лежат за надеждой или разочарованием простого человека.
В значительной степени Сассолл достиг идеала. Насколько это возможно для человека суши, имеющего дело с болезнями, а не с морем, и живущего в середине XX века, он достиг положения, сравнимого с положением капитана шхуны.
У него есть относительная автономия и личные обязанности. В отличие от большинства врачей общей практики, он имеет доступ к девяноста процентам своих госпитализированных пациентов, потому что все операции, кроме сложных, проводятся в местной больнице. Он занимается всеми чрезвычайными ситуациями – от несчастных случаев в каменоломнях или во время уборки урожая до отчаяния молодой женщины, которая хочет убить незаконнорожденного ребенка, или медленных страданий и окончательного краха викария, потерявшего веру. Ему доверяют беспрекословно.
Его отношение к отдельному пациенту основано на авторитете и братских чувствах. Но это братство не взаимно: это творческая проекция со стороны Сассолла одновременно истинная и искусственная, как произведение искусства. Никто не признает Сассолла братом. И это делает его командиром.
Его позиция «делопроизводителя» означает не только то, что он лучше других знает непрерывную историю местности; она также наделяет его способностью понимать и осознавать за сообщество. В какой-то степени он думает и говорит то, что чувствует и смутно представляет себе община. В какой-то степени он является их растущим (хотя и очень медленно) самосознанием.
Наконец, эта местность, отсталая и депрессивная, минимально подвержена прямому влиянию извне. Ее состояние полностью зависит от того, что происходит или что решают в других местах. Но очень немногие люди и идеи, за исключением уже готовых к употреблению благодаря медиа, проникают сюда, чтобы бросить вызов гегемонии Сассолла.
Какова цена его достижений?
Я не собираюсь обсуждать ежедневные проблемы врача общей практики. Это можно смело оставить самим врачам. Некоторые их обиды справедливы как результат страха и негодования по поводу ощущаемого, но не до конца осознаваемого факта того, что статус и категории медицинской профессии XIX века устарели.
Сассолла это не тревожит, поскольку он занял свое особое положение. И в результате ему приходится чаще, чем другим, сталкиваться со страданиями пациентов и невозможностью им помочь.
Считается, что врачи профессионально относятся к страданиям и что процесс абстрагирования начинается со второго курса обучения, когда студенты впервые препарируют человеческие тела. Это правда. Но вопрос гораздо глубже, чем преодоление физического отвращения к крови и кишкам. Впоследствии другое помогает защитить себя. Врачи используют технический, совершенно бесстрастный язык. Часто им приходится действовать быстро и выполнять сложные работы, требующие исключительной концентрации. Специализация способствует научному взгляду на болезнь. (В XVIII веке о докторе часто думали как о цинике, а циник – это человек, принимающий объективность науки, к которой у него нет претензий.) К тому же количество клинических случаев препятствует желанию идентифицировать себя с каким-то одним пациентом.
Но как бы верно это ни было, страдания, свидетелями которых становятся врачи, воспринимаются тяжелее, чем принято считать. Так происходит и с Сассоллом. Он человек исключительного самообладания. Но, когда он не подозревал о моем присутствии, я видел, как он плакал, идя через поле от дома умиравшего юноши. Возможно, он винил себя за то, что сделал или не успел сделать. Он превратил боль в чувство болезненной ответственности, ибо таков его характер. Но это в равной степени было и следствием его положения и того, как он ведет свою практику. Он не отделяет болезнь от личности пациента. Он не верит в сохранение дистанции, он должен подойти достаточно близко, чтобы узнать пациента. Хотя у него их около двух тысяч, он осознаёт, как все они взаимосвязаны – и не только в плане родства, – поэтому цифры редко приобретают для него объективность статистики. Самое главное – он считает своим долгом лечить хотя бы некоторые формы несчастья. Он редко отправляет пациента в психиатрическую больницу, поскольку считает, что в таком случае он его бросает.
Каков эффект от того, что вы пять или шесть раз в неделю сталкиваетесь лицом к лицу с сильными страданиями людей, пытаетесь понять, надеетесь преодолеть их? Я не говорю сейчас о физической боли, поскольку обычно от нее можно избавиться за считаные минуты. Я говорю о муках умирания, о потере, страхе, одиночестве, об отчаянии, чувстве тщетности.
Один аспект таких столкновений кажется мне важным, но мало обсуждаемым, и поэтому читатель должен простить меня, если я сосредоточусь на нем и проигнорирую другие.
У страдания есть временной масштаб. То, что отделяет страдающего от не страдающего, – это барьер времени, страшащий последнего.
Рыдающий человек пугающе напоминает ребенка. Отчасти из-за социальных условностей, не позволяющих взрослым (особенно мужчинам) плакать, но позволяющих делать это детям. Однако это объясняет далеко не всё. Существует физическое сходство между рыдающей фигурой и ребенком. Осанка взрослого меняется, а его движения становятся очень примитивными. Рот словно превращается в центр тела: будто он одновременно является местом, где находится боль, и единственным, через что можно получить утешение. Теряется контроль над руками, которые только сжимают и хватают. Тело стремится принять позу эмбриона. Для этого есть физиологические и психологические причины, но мы наблюдаем сходство, не зная о них. И почему это сходство настораживает? Полагаю, объяснение выходит за рамки условностей и сострадания. В некотором роде сходство, однажды установленное, жестоко отрицается. Рыдающий мужчина не похож на ребенка. Ребенок плачется кому-то. Мужчина плачется самому себе. Возможно, заплакав, как ребенок, он каким-то образом верит, что вновь обретает способность восстанавливаться, как ребенок. Но это невозможно.
Страдание не обязательно сопровождается плачем. Оно может состоять из ненависти, мести или того полунасмешливого предвкушения жестокости, с которым отчаявшиеся люди иногда ожидают собственной гибели. Но всякое страдание, независимо от причины, и рациональное, и невротическое, возвращает страдающего в детство, усиливая его отчаяние. По крайней мере, после своих наблюдений и размышлений я в это верю.
Это банальность, что с возрастом кажется, будто время течет быстрее. Обычно это утверждение произносится с ностальгической ноткой. Но мы редко учитываем противоположную сторону данного процесса – замедление времени у молодых и юных. Сами молодые не могут сказать об этом, потому что такие суждения посетят их, только когда время поменяет темп, а к тому моменту у них уже не будет прямых доказательств верности своих ощущений. Если бы мы знали, сколько длится ночь или день для ребенка, то могли бы гораздо лучше понять детство. Может, характер переживаний детства обусловлен не только силой воздействия (силой, измеряемой слабостью ребенка), но и тем фактом, что, по ощущению ребенка, переживания продолжаются долго? Возможно, детство равно по продолжительности остальной части жизни. Это подтверждается тем, что ежедневные заботы пожилых людей сводятся к минимуму, и они чаще вспоминают свое детство; субъективно детство составляет, возможно, бо2льшую часть их жизни.
И всё же почему кажется, что время меняет темп? Чем отличаются отношения со временем у ребенка и взрослого? Сартр в «Тошноте» дает ключ к разгадке. Книга частично посвящена аналогичной и параллельной проблеме: как достичь ощущения приключения, которое дает полное осознание природы времени? Вот как Сартр описывает привычную жизнь взрослого:
Сартр противопоставляет эту «жизнь» случайному «ощущению приключения». Это чувство не имеет ничего общего с захватывающими событиями. Оно представляет собой форму повышенного осознания, дающую ощущение порядка – и, следовательно, смысла – самому факту и пределам существования.
Необратимость времени – это то, о чем маленькие дети хорошо осведомлены, хотя само это понятие ничего для них не значит. Они живут с этим. В детстве не бывает неизбежных повторений. «Понедельник, вторник, среда. Апрель, май, июнь. 1924, 1925, 1926» противоположны их опыту. Ничто не обязано повторяться. Это, кстати, является причиной того, почему дети просят заверения, что некоторые вещи повторятся. «А завтра я проснусь и будем завтракать»? Постепенно, лет с шести, они сами отвечают на подобные вопросы, ожидают цикличности событий и зависят от нее; но даже тогда их единица измерения настолько мала – а их нетерпение настолько велико, – что предвидимое кажется далеким. Их внимание по-прежнему сосредоточено на настоящем, где вещи постоянно появляются впервые и постоянно исчезают навсегда.
Одной из наиболее распространенных иллюзий взрослых является вера во второй шанс. Дети, пока взрослые не убедят их в обратном, знают, что его не существует. Их полная самоотдача опыту делает такую идею невозможной. Вера взрослых является двойным буфером против опыта. Каждому человеку не только дается бесчисленное количество вторых шансов, но и уникальность каждого события их жизни размывается, если не уничтожается. И вот, по истечении времени, а вернее, при его отсутствии, мы можем предположить, что мир стал привычным для нас, и из-за прошлых событий он даже является нашим должником. Дети не нуждаются в подобной защите. Им это не нужно, потому что их возможности простираются дальше, чем они могут себе представить. Их время бесконечно. Они постоянно испытывают чувство потери: это, как указывает Сартр, предчувствие приключения. Каждое расставание, каким бы тривиальным оно ни было, завершение игры или события – окончательная потеря, которую повторение не исправит. Иногда им нужно протестовать: тогда они кричат в надежде, что потерю можно отменить, или в искреннем сожалении от того, что всё закончилось. Я говорю «искреннее сожаление», потому что потерянная вещь остается в центре внимания ребенка, в отличие от взрослых, для которых важнее собственное воображаемое переживание грядущей утраты. Их чувство потери ограничено следующим событием или интересом. У детей почти ненасытный аппетит к «следующему». Оно необходимо, чтобы занять место безвозвратно ушедшего.
Есть еще одна причина, по которой дети так быстро оправляются от потерь. В мире ребенка нет случайностей. Несчастных случаев тоже не бывает. Всё связано, всё может быть объяснено [13]. (Структурно мир детей напоминает магию.) Таким образом, для ребенка потеря не бывает бессмысленной, абсурдной и, прежде всего, ненужной. Для ребенка всё, что происходит, необходимо.
Испытывая страдание, мы возвращаемся в детство, потому что там впервые пережили потерю. В детстве мы понесли больше потерь, чем за всю жизнь. Если предположить, что никакой невротический паттерн не заставляет нас реагировать так из-за ужасного случая в детстве, мы возвращаемся назад, поскольку не научились понимать необратимость.
И всё же мы не дети, даже когда страдаем. Прежде всего, мы осознаём то, чего не могут осознать дети, – произвольность нашего положения. То, что Сартр называет беспричинностью:
«Лесовик», находящийся в депрессии или переживающий тяжелую утрату, мыслит не как профессиональный философ. Но он видит лес, газовую плиту в комнате на первом этаже, газеты, сложенные стопкой под комодом, в том же свете, который описывает Сартр. Это почти вопрос света – или, скорее, того, как разум интерпретирует свет. Это свет, который объективирует всё и ничего не подтверждает. Ни один ребенок никогда не увидит такой свет. Он так же отличается от света, в котором ребенок видит лес или кухню, как и от темноты.
Ясно ли я выражаюсь? Тоска возникает из-за чувства невосполнимой потери. (Потеря может быть реальной или воображаемой.) Одна потеря добавляется к другим, понесенным ранее: они представляют собой отсутствие того, к чему можно было бы обратиться за утешением по случаю этой, самой последней и окончательной потери. Большинство из них были в детстве, ибо такова сама его природа. Переживание потери имеет тенденцию возвращать человека в детство. Если оно невротическое, возвращение в детство – часть переживания. Если переживание не является невротическим, тогда чувство беспомощности ведет человека назад. Эта беспомощность – в равной степени присутствующая и в невротических случаях – меняет ощущение времени. Это беспомощность перед лицом реальной или воображаемой необратимости произошедшего. Осознание необратимости замедляет время. Мгновения могут казаться годами, потому что, подобно ребенку, взрослый человек чувствует, что всё изменилось навсегда. Повторение внезапно исчезает из реальности. У маленьких детей эта форма знания и является секретом их тяги к приключениям. Они способны объяснить и оправдать – на своем уровне – всё, что происходит, включая потери. Взрослый, напротив, страдает от того, что случившееся абсурдно или, в лучшем случае, не имеет достаточного смысла. То есть смысл, который остается, не может уравновесить то, что было потеряно. Следовательно, страдающий оказывается в ловушке временно2го масштаба детства, не имея защиты, которая есть у ребенка, и испытывает уникальную агонию взрослого.
Во время обходов Сассолл сталкивается с пациентами, родственниками умирающих, теми, кто болен и хочет умереть, обездвиженными, доведенными до отчаяния клаустрофобическим страхом перед собственным телом, безумными ревнивцами, одиночками, пытающимися покончить с собой, истериками; иногда ему удается дотянуться до них, иногда он понимает, что этого делать не стоит. После ужина он часами принимает пациентов, с которыми работает как психотерапевт. Они переживают кризисы вместе, и это порой перерастает в настоящую муку.
Психолог Дж. М. Карстерс, хотя и пишущий отстраненно как преподаватель, высоко оценивает влияние стресса от таких встреч на человека:
Полагаю, что это представляется Сассоллу в терминах переживания времени. Возникает элементарная проблема: в чем состоит ценность мгновения?
Время становится эквивалентом моря Конрада, а болезнь эквивалентом бури. Время, которое обещает «мир Божий», может бушевать и разрушать с «невообразимой» яростью. И снова я вынужден использовать метафору для определения субъективного опыта – воздействия страдания на воображение врача, с которым он сталкивается ежедневно и которое не устранить выписанным рецептом.
Сассолл берется за все акушерские случаи в своей больнице, присутствует почти при каждых родах. И при большинстве смертей. Он помнит, как много может изменить одно мгновение и насколько необратимым, трагичным бывает дальнейший процесс. В какой-то степени он может вмешаться. Может ускорить его, может замедлить, может «потянуть время». Но не может превратить море в сушу.
Когда пациентам ставят диагноз, они обычно спрашивают: «Сколько мне осталось?», «Сколько времени пройдет, прежде чем?..», «Как долго?». И доктор отвечает, что не может обещать, но… Он может казаться повелителем времени, как мореплаватель иногда кажется повелителем моря. Но оба знают, что это иллюзия.
Врачи осведомлены о смерти, хотя некоторые скрывают метафизику факта, думая только о физиологических стадиях умирания. В человеческом воображении смерть и течение времени неразрывно связаны: каждое мгновение приближает нас к смерти и она измеряется вечностью существования, которое продолжается после нас и без нас.
Это помогает объяснить озабоченность Сассолла временем. Какова ценность мгновения
И как сравнить одно мгновение с переживанием того же мгновения другим человеком? Часто кажется невероятным, что Сассолл, протягивающий руку, чтобы прикоснуться к пациенту, обнаруживает его рядом, сосуществующим.
Объективные координаты времени и пространства, необходимые для фиксации присутствия, относительно стабильны. Но субъективное восприятие времени может быть настолько искажено – прежде всего страданием, – что как страдающему, так и отождествляющему себя с ним становится трудно соотноситься со временем.
Сассолл должен не только установить эту взаимосвязь, но и соотнести субъективное переживание времени пациентом со своим собственным субъективным переживанием. Когда он оставляет пациента и уезжает на своем «Ленд Ровере», он может внезапно краем глаза заметить пустоту мгновения, и она приводит в ужас.
Сассолл, за исключением случаев, когда занимается лечением, – самый нетерпеливый человек из всех, кого я встречал. Он не способен ждать. Не способен отдыхать. У него хороший сон, но в глубине души он рад, когда его будят ночью. Ему трудно воспринимать содержание дня, часа, минуты. Его страсть к знаниям – это страсть к конструктивному опыту, которым он заполняет время так, что оно становится сравнимым со временем страдающего. Конечно, это невыполнимая цель: создавать, облегчать, исцелять, понимать, открывать с той же интенсивностью, с какой страдают люди, испытывающие мучения. Иногда цель освобождает Сассолла, но чаще всего он ее раб.
Несбыточные цели преследуют многих людей, например художников. Состояние стресса, в котором находится Сассолл, – результат его изоляции и ответственности. Он не может, подобно художникам, полностью отдаться своим видениям. Он должен оставаться наблюдательным, точным, терпеливым, внимательным. И в то же время должен в одиночку справиться с потрясением и замешательством. Он никогда не спросит коллег: «В чем ценность мгновения?» Присутствие коллег автоматически создало бы профессиональный контекст, в котором последствия медицинских случаев ограничены. А для Сассолла последствия безграничны. В чем ценность мгновения?
Я говорил, что цена, которую Сассолл платит за свое особое положение, более открытое, чем у других врачей, – столкновение со страданиями и ощущением собственной неполноценности. Хочу сказать и об этом чувстве.
Бывают случаи, когда врач чувствует себя беспомощным: столкнувшись с неизлечимой болезнью, с упрямством и предрассудками, питающими ситуацию, приведшую к болезни, столкнувшись с определенными жилищными условиями и бедностью.
Чаще Сассолл находится в лучшем положении, чем большинство больных. Он не может вылечить неизлечимое. Но из-за близости с пациентами и того, что родственники также пациенты, он может бросить вызов семейному упрямству и предрассудкам. Аналогичным образом, из-за гегемонии, его взгляды, как правило, имеют вес в жилищных комитетах, среди сотрудников национальной службы помощи и т. д. Он может ходатайствовать за пациентов как на личном, так и на бюрократическом уровнях.
Вероятно, он лучше, чем большинство врачей, осведомлен об ошибках диагностики и лечения. Не потому, что совершает больше ошибок, а потому, что считает ошибками то, что многие врачи – возможно, оправданно – называют досадными осложнениями. Однако, несмотря на самокритику, он доволен своим положением, поставляющим ему трудные случаи, выходящие далеко за пределы его области. Он страдает от сомнений и пользуется репутацией профессионального идеалиста.
Однако чувство неполноценности возникает не из-за этого, хотя он и склонен преувеличивать неудачи в конкретных случаях. Чувство неполноценности сильнее, чем профессионализм.
Заслуживают ли пациенты той жизни, которую ведут, или заслуживают лучшей? Они те, кем должны быть, или деградировали? Могут ли они развить потенциальные возможности, которые он видит? Разве нет тех, кто желает жить лучше? И, видя невозможность, желают ли они смерти?
Сассолл верит, что невзгоды закаляют характер. Но можно ли назвать несчастьем их блуждание на ощупь, а иногда и слепоту?
В чем причина скуки? Является ли скука ощущением, что способности медленно угасают? Почему достоинств больше, чем талантов? Кто может отрицать, что культурно отсталое сообщество предлагает меньше возможностей для сублимации, чем культурно развитое?
Какое право мы имеем быть нетерпимыми?
Именно из-за сотен подобных вопросов возникает беспокойство, вызывающее у Сассолла чувство неполноценности.
Он спорит с собой, пытаясь сохранить душевное равновесие. «Лесовики» не подвергаются такому бешеному давлению, как миллионы людей в пригородах. Их семьи менее раздроблены, аппетиты умереннее, уровень жизни ниже, у них есть чувство преемственности. Им не хватает культурных возможностей, но у них есть свой приходской Совет, свое Общество любителей сада, свои команды по игре в дартс и т. д. Всё это развивает общность. В лесу меньше одиночества, чем в городах. Они счастливы настолько, насколько можно ожидать.
Он задает вопросы себе, хирургу, врачу скорой помощи, который пытался превратить «лесовиков» в греческих крестьян. По его словам, у «лесовиков» нет иллюзий, жалуются лишь единицы. В основном они просто живут. Не позволяют себе руководствоваться чувствами. Выносливость для них гораздо важнее счастья.
Отказавшись от своего прежнего «я», Сассолл реалистичнее смотрит на мир, на его грубое безразличие. Такова природа человека, что доброта и благородство редко смягчают удары и боль. Для большинства страдающих нет способа обжаловать приговор. Вьетнамские деревни сжигаются заживо, хотя девять десятых населения мира осуждает это. Те, кто гниют в тюрьме в нечеловеческих условиях, несмотря на протесты юристов всего мира, продолжают гнить. Большинство обид вопиют до тех пор, пока не сгинут жертвы этих обид. Когда бьют человека, мало кто встает между ним и его болью. Есть четкая граница между моралью и применением силы. Когда эта граница перейдена, выживание начинает зависеть от случая. Все те, кто не переступил черту, по определению являются счастливчиками и будут сомневаться в истинности грубого безразличия мира. Все, кто был вынужден пересечь границу, даже если они выживут и вернутся, позна2ют иные функции и свойства самых базовых материй: металла, дерева, земли, камня, а также человеческого духа и тела. Не становитесь слишком утонченными. Привилегия быть утонченным – это различие между удачливыми и неудачливыми людьми.
Тревожные вопросы возвращаются. И чем усерднее доктор работает, тем настойчивее они становятся. Всякий раз предпринимая усилия узнать пациента, он признаёт недостаток своего потенциала. Люди молодого и среднего возраста просят о помощи, и это подобно возгласу пассажира, внезапно осознающего, что транспорт, в котором он путешествует, далек от места назначения. Если он заботится о личности пациента и понимает, что она не является полностью неизменной сущностью, то он обязан обратить внимание на то, что подавляет, притесняет или уменьшает ее. Это неизбежное следствие его подхода.
Он может возразить, что «лесовикам» повезло в сравнении с большинством людей. Но гораздо важнее его знание о том, что «лесовики» почти во всех отношениях несчастны; они нуждаются в лучшем образовании, лучших социальных услугах, лучшей занятости, лучших культурных возможностях и так далее.
Разговоры о «плохих старых временах» довоенного времени могут способствовать некоторой поверхностной вере в прогресс. Но, когда сталкиваешься с молодежью и ее перспективами, трудно сохранять такую веру. Сассолл признаёт, что, по его собственным меркам, им приходится довольствоваться даже не вторым, а пятым местом.
Ситуация ни в коем случае не делает его беспомощным. Через обращения в приходской совет он настаивает на улучшениях. Он объясняет детям, кто такие родители, и наоборот. Его слова о детях имеют определенный вес в местных школах. Он объясняет ученикам смысл сексуальности. Но чем больше думает об их образовании – прежде чем они сдадутся, прежде чем примут жизнь такой, какая есть, – тем больше он спрашивает себя: «Для чего я это делаю?» Он не уверен, что сможет сделать их счастливее. Не этого от него ожидают. В конце концов он идет на компромисс; помогает в решении проблемы, предлагает ответы, пытается побороть страх без ущерба моральным нормам, которых придерживается сам, допускает возможность не испытанного раньше удовольствия и удовлетворения, не экстраполируя его на чужой образ жизни.
Я не преувеличиваю дилемму Сассолла. С этим сталкиваются многие врачи и психотерапевты: следует ли помогать пациенту принять условия, которые настолько несправедливы? Что делает проблему Сассолла острее, так это его изоляция, близость к своим пациентам и горький парадокс, который я еще не описал.
Полагаю, что беспокойство Сассолла вызвано не отдельными случаями – иначе его внимание было бы поглощено «поиском пути» и размышлениями о том, как далеко можно зайти, – а постоянным контрастом между общими ожиданиями его пациентов и его собственными.
Среднестатистический «лесовик» старше двадцати пяти лет, будучи здоров, мало чего ждет от жизни. Его экстравагантное ожидание братского отношения во время болезни понятно потому, что болезнь возвращает в детство, в период, где он еще не отказался от надежд. Он рассчитывает сохранить то, что у него есть – работу, семью, дом. Он рассчитывает наслаждаться удовольствиями: чашкой чая в постели, воскресными газетами, походами в паб по выходным, случайной поездкой в ближайший город или в Лондон, какой-нибудь игрой, шутками. У его жены похожие удовольствия. У обоих фантазии могут быть более изобретательными, особенно у жены, которая стареет быстрее. У них есть свое мнение и истории, которые они могут рассказать. Но они мало ждут от будущего: хотят большего, верят, что имеют на это право, но их воспитали довольствоваться минимумом. Говорят, такова жизнь.
Их минимум не является экономическим – он вообще не должен быть экономическим. Сейчас в этот минимум может входить, к примеру, автомобиль. Это прежде всего интеллектуальный, эмоциональный и духовный минимум. Лишенный понятий «обновление», «внезапная перемена», «страсть», «восторг», «трагедия», «понимание». Это сводит секс к мимолетному порыву, к поддержанию статус-кво, любовь сводит к доброте, а комфорт к фамильярности. Отвергается мышление, скрытые потребности, актуальность существования. Он заменяет выносливость опытом, а облегчение пользой.
Это делает «лесовиков», как замечает Сассолл, жесткими, безропотными, скромными, стоическими. Он искренне и глубоко их уважает. Но ожидания «лесовиков» от жизни диаметрально противоположны.
Подчеркну, что мы говорим об обобщенных ожиданиях, а не о личных. Этот вопрос скорее философский, чем практический. Такова жизнь, говорят «лесовики». Человеку может повезти, но мир устроен так, что это исключение.
В отличие от «лесовиков», Сассолл ждет от жизни максимума. Его цель – Универсальный человек. Он бы согласился с изречением Гёте о том, что
Его тяга к знаниям ненасытна. Он считает, что пределы у знания временные. Выносливость для него не более чем рефлексивное переживание. Возможно, иногда он готов довольствоваться малым – практикой в захолустье, тихой домашней жизнью, игрой в гольф. Иногда он восстает даже против этого: четыре года назад его приняли в качестве врача и оператора в антарктическую экспедицию. Однако внутри своей внешне ограниченной жизни он постоянно размышляет, расширяя и корректируя границы возможного. Отчасти это результат изучения теории медицины, естественных наук и истории, отчасти результат собственных клинических наблюдений (он, например, заметил, что седативное средство резерпин также помогает при обморожениях и полезно при лечении гангрены). Это результат кумулятивного эффекта «размножения» себя в работе с пациентами.
Теперь мы можем сформулировать тот горький парадокс, который провоцирует беспокойство, испытываемое Сассоллом из-за различий между ним и его пациентами, и который порой трансформирует беспокойство в чувство собственной неполноценности.
Он никогда не забывает о различиях. Он должен спросить: заслуживают ли они той жизни, которую ведут, или они достойны лучшего? Он должен ответить – не обращая внимания на их ответ, – что они заслуживают лучшего. В отдельных случаях он должен сделать всё, что в его силах, чтобы помочь им жить более полноценно. Он вынужден признать, что то, что он может сделать, если принимать во внимание общество в целом, абсурдно неадекватно. Он вынужден признать, что действия выходят за рамки полномочий врача и за пределы его возможностей. А затем признать тот факт, что его устраивает эта ситуация: в какой-то степени он ее выбрал. Именно благодаря отсталости общества он может работать так, как считает нужным.
Эта отсталость позволяет ему следить за медицинскими случаями на всех стадиях, наделяет его властью, создает условия для достижения «братских» отношений с пациентами, позволяет на своих условиях создавать профессиональный образ. Можно сказать и более грубо – Сассолл стремится к универсальности, потому что пациенты находятся в неблагоприятных условиях.
Время от времени Сассолл впадает в глубокую депрессию. Она может длиться несколько месяцев. Он не знает причину ее возникновения. Она может быть органического происхождения, может быть частью повторяющегося, скрытого невротического паттерна, сформировавшегося в детстве.
Но если ее происхождение – загадка, то содержание – если можно так выразиться – показательно. Я говорю о материале, который депрессия использует для оправдания и укрепления себя. В силу фатальной историчности нашей культуры мы склонны не замечать или игнорировать историческое содержание неврозов и психических заболеваний. Правда, есть исключительные примеры из прошлого. Можно допустить, что в XIV веке существовала связь между вспышками плясок Святого Витта и страданиями, вызванными Столетней войной и чумой. Но понимаем ли мы, например, насколько внутренние конфликты Ван Гога отражали моральные противоречия конца XIX века? Уязвимость может иметь свои частные причины, но чаще раскрывает то, что ранит и наносит ущерб в гораздо большем масштабе.
Депрессии Сассолла подпитываются двумя проблемами, которые мы только что рассмотрели: страданиями пациентов и его собственным чувством неполноценности. Отражаясь в его депрессии, они искажаются, но даже в таком искажении остается много правды.
Он хороший работник. В особо сложном случае он видит разрозненные факторы и прослеживает логику их связи. Он планирует какие-то общие улучшения в своей практике – приобретение, скажем, кардиографа. Он чувствует себя хозяином своего опыта. Объем того, что ему еще предстоит сделать в Лесу, подтверждает правильность его пребывания там. Он всегда наблюдателен, но в этом состоянии духа он замечает гораздо больше, чем может назвать или объяснить. Всё кажется значительным. И этот стимул настолько ускоряет выбор и осуществление множества рутинных операций и процедур, что у него остается время на размышления о том, что он делает, пока ведет свою практику. Он работает творчески.
Разочарование, которое его ожидает, может быть спровоцировано незначительной неудачей, не имеющей серьезных последствий. Тяжелый кризис не мог бы произвести такого же эффекта, поскольку привлек бы всё его внимание. Он и без того становится немного более озабоченным своей ответственностью, чем обычно. Что-то прошло не совсем так, как ему хотелось бы для пациента. Однако больной не осознаёт этого. Он остается благодарным или продолжает ворчать точно так же, как раньше. Сассолл не может сказать ему, что он чувствует по поводу неудачи. Не из соображений такта или медицинской этики, а потому, что пациент не поймет. Сассолл более чувствителен к интересам своих пациентов, чем они сами. Неудача беспокоит его больше, чем больного. Таким образом, повышенная сознательность Сассолла, вместо того чтобы снабжать его новыми доказательствами и данными – как это происходит, когда он работает хорошо, – внезапно переключает его внимание на собственное отличие. Он на мгновение приближается к порогу легкой паранойи. При нормальном ходе событий это закончилось бы самоироничным комментарием. Но бессознательно ища оправдания своей депрессии, он начинает сокрушаться по поводу противоречия между своей развитой чувствительностью и неблагополучной жизнью пациентов. Вызовы, которые раньше ободряли, теперь кажутся доказательством самонадеянности.
Испытывая чувство вины, он еще более восприимчив к страданиям других. Они раскрывают пустоту его собственной жизни. Чтобы отрицать это, он пытается соперничать с интенсивностью страдания. Работает Сассолл так же усердно, как страдают пациенты. Его отношение к работе становится навязчивым.
В депрессии его реакции замедляются, а концентрация снижается. Ему кажется, что он не удовлетворяет элементарным требованиям практики. Объем того, что еще предстоит сделать – выдуманная этическая основа его одержимости работой, – внезапно кажется частью другого, исчезнувшего мира. Он считает, что вообще не может работать врачом.
При этом он лечит лучше, чем среднестатистический английский врач. Но он может лишь частично преодолеть убежденность в своей неполноценности, признав ее. И лишь перед теми своими пациентами, которые находятся в состоянии, позволяющем принять его, он признаёт свой кризис. Он отдает себя на милость их терпимости. Он полагается на то, что их требования минимальны. Круг замкнулся. И, как часто бывает, замкнутый круг вызывает страдания. Сассолл – человек, делающий то, что хочет. Если быть точным, человек, следующий тому, к чему стремился. Иногда это стремление сопряжено с напряжением и разочарованием, но само по себе оно является источником удовлетворения. Как художник или любой другой, кто верит, будто работа человека оправдывает его жизнь, Сассолл – по жалким стандартам нашего общества – счастливый человек.
Его можно критиковать за то, что он игнорирует политику. Если он так заботится о жизни пациентов – как в общем, так и в медицинском смысле, – почему он не видит необходимости в политических действиях для улучшения и защиты их жизней?
Сассолла можно критиковать за то, что он практикует в одиночку. Разве он не устаревший романтик XIX века с идеалом единоличной ответственности? И в конечном счете, не является ли этот идеал формой патернализма?
Он сам себя критикует: «Иногда задаюсь вопросом, сколько во мне от традиционного сельского врача и сколько от врача будущего. Можно ли быть и тем и другим одновременно?»
Я хотел бы написать заключение к этому эссе, подытожив и дав оценку тому, что отметил ранее. Но я не могу. Завершить это эссе не в моих силах. Лучше закончу еще одной историей о Сассолле, и, возможно, большинство читателей тогда не заметят мое упущение. Именно рассуждениям поэзия дарует свою знаменитую свободу.
Проанализируем, почему эссе не может быть завершено, и предположим, что препятствие кроется не внутри меня.
На самом деле заключения просто нет. Сассолл, обладая интуицией, которая сегодня необходима любому человеку для работы над тем, во что он верит, создал удобную ситуацию. Затратную, но в целом удовлетворительную. Он и сейчас работает, пока я пишу. Прописывает лекарство от инфекции, выслушивает пациента, берет несколько капель крови из пальца, видит больного, сидящего напротив, разговаривает с торговым представителем фармацевтической фирмы, проводит анализ мочи, надеется узнать больше.
Я мог бы легко написать заключение, будь он вымышленным персонажем. В определенном смысле художественная литература кажется до странности простой. Там нужно только решить, достоин персонаж восхищения или нет. Конечно, его еще надо создать таким: и эффект, который достигается, может оказаться противоположным авторскому замыслу. Но исход предсказуем. А здесь нет.
Мое положение прямо противоположно положению автобиографа, который более свободен, чем романист. Он сам себе подданный и летописец. Никто, даже вымышленный персонаж, не может упрекнуть его. То, что он опускает, искажает, изобретает, по логике жанра законно. Возможно, в этом и заключается привлекательность автобиографий: все события, над которыми вы не имели контроля, в конце концов зависят от ваших трактовок. Сейчас же я нахожусь во власти реальности, которую не могу охватить.
Это правда, что биографии, в отличие от автобиографий, иногда пишутся о живых людях и что у них есть своеобразный конец. Но герои таких биографий либо знамениты, либо печально известны. Это наши будущие премьер-министры или иностранные политики. И читатель, и автор знают, зачем она написана. Потому что X – это знаменитый X. И история, естественно, завершается, когда он достигает власти, апофеозом.
Сассолл не такой человек.
«А если бы он был мертв?» – можете спросить вы. Если бы он был мертв, я написал бы другое эссе. Абсурдно говорить, что жизнь человека меняется после его смерти. Самым наглядным подтверждением этого является происходящее после смерти художника.
Картина, которую вы видели на прошлой неделе, когда художник был жив, не та же картина (хотя и тот же самый холст), которую вы видите сейчас, зная, что он умер. Все видят сегодняшнюю картину. Картина прошлой недели умерла вместе с ним. Это кажется метафизикой. И это не совсем так. Это результат нашего дара – или нашей необходимости – способности к абстрактному мышлению. Пока художник жив, мы рассматриваем картину как часть незавершенного процесса. Мы применяем эпитеты: многообещающий, разочаровывающий, неожиданный. Когда художник умирает, картина становится законченным произведением. Это сделал художник. А мы остаемся. Меняются наши мысли и слова. Они больше не адресованы отсутствующему художнику; теперь мы можем думать и говорить только о себе. Предметом обсуждения больше не являются его намерения, заблуждения, надежды, способность менять убеждения, способность к переменам: теперь речь идет об использовании оставленной нам работы. Поскольку он мертв, мы становимся главными действующими лицами.
То же самое происходит и в жизни. Смерть человека делает его определенным. Конечно, его секреты умирают вместе с ним. И, конечно, сто лет спустя кто-нибудь, просматривая бумаги, может обнаружить факт, бросающий иной свет на его жизнь. Смерть меняет факты качественно, но не количественно. Никто не может узнать человека, потому что он мертв. Но то, что мы уже знаем, отвердевает и становится определенным. Мы не надеемся на то, что двусмысленность прояснится. Теперь мы главные герои, и мы принимаем решение.
Поэтому, если бы Сассолл умер, я бы написал эссе с меньшим количеством спекуляций. Отчасти, я написал бы о нем более точные мемуары, чтобы сохранить сходство. Я бы не осознавал – как осознаю сейчас во время работы – его жизнь, не зафиксированную и таинственную. Если бы он был мертв, я бы завершил эссе так же, как смерть завершает жизнь. Без сентиментальности и религиозных намеков я бы хотел, чтобы он покоился с миром, по крайней мере на этих страницах.
Но Сассолл жив и работает, а я в своих размышлениях, параллельных его продолжающейся жизни, вижу максимум, но неизбежно полуслепо, как сова при ярком дневном свете. Слишком слепо для точного вывода.
И еще один фактор, из-за которого эссе нельзя завершить. Трудно писать, не делая огульных обобщений о нашем обществе, а затем обосновывать эти обобщения, рискуя увести читателя слишком далеко от рассматриваемой темы.
Нужно быть проще. Есть национальные и социальные кризисы, являющиеся испытанием для всех. Это момент истины, когда раскрывается если не всё, то очень многое в людях, классах, институциях, лидерах. Мир в целом обычно не ценит и не понимает этих откровений, но есть те, кому их важность и значение абсолютно ясны. Обе стороны любого конфликта согласятся, что открытия в момент истины неоспоримы.
Слово «момент» не следует понимать буквально. Кризис может длиться несколько дней, недель, а иногда и лет. Так было в Дублине в 1916 году:
Так было во Франции в 1940 году после капитуляции, в Будапеште в 1956 году, в Алжире во время освободительной войны, во время высадки Кастро на Кубу в 1959 году.
Если писать о человеке, который пережил кризис и озарен им, гораздо легче увидеть его жизнь в перспективе, признать его историческую роль. Если читатель пережил такое, ему намного легче понять ценность этой роли. Сказать французу, пережившему оккупацию, что X был в Сопротивлении или сотрудничал с Сопротивлением, или что Y был коллаборационистом, значит сказать что-то о смысле жизни X или Y в целом.
Сассолл не переживал подобного кризиса. Он сражался на войне. Но для Британии Вторая мировая война не была кризисом. В условиях настоящего кризиса человек должен сделать выбор и безоговорочно связать себя обязательствами с другими людьми, сделавшими тот же выбор. В определенный момент индивида подстерегает исторический процесс, частью которого он является, и заставляет делать выбор. В Британии во время Второй мировой нам оставалось только одобрить выбор, который был сделан официально и ежедневно оправдывался от нашего имени.
После войны двадцать лет мы переживали период, который был точной и продолжительной противоположностью моменту истины. Выбора не было вообще. Фундаментальные политические решения принимались от нашего имени и не являлись вопросом выбора. Мы отнеслись к ним как к неизбежности или немного протестовали. Оппозиция в парламенте – это выражение несогласия в некоторых деталях: по сути, две политические партии пришли к согласию. Мы избавлены от обязанности делать выбор в вопросах жизни и смерти, таких как расовое равенство, право на национальную и экономическую независимость, прекращение классовой эксплуатации, борьба за свободу, выживание в полицейском государстве, борьба с голодом и т. д. Мы обладаем своим мнением, но оно мало что значит даже для нас самих.
Непривычные к выбору, непривычные наблюдать за выбором других, мы лишаемся шкалы измерения стандартов для суждения и оценки друг друга. Единственный стандарт, который остается, это личная симпатия или ее коммерческий вариант – Личность.
Многие скажут, что нам повезло. Сомневаюсь. До сих пор мы были свободны от необходимости делать выбор ценой откладывания решения проблем – в основном экономических, – которые оказывают жизненно важное влияние на наше будущее. Вероятно, мы будем откладывать их, пока не станет слишком поздно. Тогда мы переживем свой кризис – возможно, еще при жизни Сассолла.
Я знаю его взгляды. Могу представить, какой выбор он сделает в любой ситуации. Но независимо от того, верны ли мои представления, все ли возможные ситуации можно предвидеть, суть в том, что любые стандарты для оценки выбора, который, по моему мнению, он сделает, – выбора, который может подтвердить цель его жизни, – в такой момент обязательно будут субъективными, сформулированными как предчувствия, а не как четкие мерки. Они обязательно должны быть субъективными, потому что в текущей ситуации, полной допущений и отсрочек, само их существование возможно только благодаря личному акту веры и воображения. Некоторые говорят об объективных стандартах, по которым можно судить об историческом выборе в любой точке мира: но такие люди, уставившись пустым взглядом в окно, укрываются за бесчувственной, догматической уверенностью. Напротив, мои прочувствованные интуиции пока никого не могут убедить – и это понятно. Мы ждем окончания длинной увертюры.
Читатель, добравшийся до этой страницы, может возразить:
Здесь есть трудность. Сассолл занимается медицинской практикой уже двадцать пять лет. На сегодняшний день он, должно быть, вылечил более ста тысяч пациентов. Казалось бы, это «хорошее» число. Был бы это «хороший» результат, если бы он вылечил десять тысяч человек? Предположим, он умный, но небрежный врач – что ему грозит за небрежное лечение одного пациента, десяти, сотни? Предположим, он умный и необычайно преданный своему делу врач, что нужно добавить? Каков его бонус?
Такой учет абсурден. Давайте спросим: какова социальная ценность облегчения боли? Какова ценность спасенной жизни? Как лекарство от серьезной болезни может сравниться по ценности с одним из лучших стихотворений малоизвестного поэта? Как постановка правильного, но чрезвычайно сложного диагноза соотносится с написанием великолепного полотна? Очевидно, что сравнительный метод столь же абсурден.
Следует ли оценивать врача по уровню его мастерства? Казалось бы, это имеет смысл в случае с хирургом, поскольку его возможности ограничены. Техника, какой бы тонкой она ни была, всегда имеет пределы. Труднее судить такого, как Сассолл. Однако не хочу усложнять вопрос. Предположим, что уровень работы Сассолла как врача может быть измерен как некая техника. Тогда сам он может быть аттестован как техник. Поскольку с помощью техники он лечит болезни, значит, его оценка как технического специалиста должна определять ценность работы.
Нас это удовлетворит? Оценка его способностей, а не достижений?
Здесь я представляю, как читатели перебивают: «Конечно, нет». Но ограниченность и абсурдность ответов – это результат поставленных вопросов. Не ждите, что будете оценивать дело жизни человека как товары на складе. Шкалы измерений, позволяющий это сделать, нет.
На мои вопросы нельзя дать ответ. Но с их помощью я подвел вас к пониманию того, что наше общество не знает, как измерить вклад врача. Под измерением я имею в виду не вычисление по шкале, а, скорее, определение меры. Я не собираюсь сравнивать врача с художником, пилотом авиакомпании, адвокатом, политической марионеткой, а потом поставить его в этом списке профессий на первое место. Я сравниваю его с другими, чтобы на примере остальных можно было оценить, что делает (или не делает) врач.
Когда мы слышим о команде врачей или биохимиков, открывших новое лекарство, мы признаём их достижение. Новое лекарство способствует «медицинскому прогрессу». Признание дается легко, потому что сообщение об открытии абстрактно. Это можно отнести к «науке» или «прогрессу».
Другое дело, когда мы, используя воображение, оцениваем человека, облегчающего – а иногда и спасающего – жизни тысяч наших современников. Естественно, мы считаем это хорошей работой. Но чтобы оценить в полной мере его заслуги, мы должны ценить эти жизни.
Доктор – популярный герой: часто и легко его представляют в таком виде на телевидении. Если бы обучение не было таким долгим и дорогостоящим, каждая мать была бы рада сыну-врачу. Это самая идеализированная профессия. Абстрактно идеализированная. Молодые люди, решившие стать врачами, находятся под влиянием этого идеала. Но я предположу, что одна из фундаментальных причин, по которой так много врачей становятся циниками, когда их идеализм иссякает, – это неуверенность в ценности жизни. Доктора вовсе не бессердечны и не бесчеловечны, они просто живут в обществе, которое не понимает цену человеческой жизни.
Оно не может себе это позволить. Обществу пришлось бы либо отбросить это знание, а вместе с ним и демократию, став тоталитарным, либо принять во внимание знание и провести революцию внутри себя. В любом случае оно было бы преобразовано.
Внесу ясность. Я не отвечаю на вопрос: «Чего стоит человеческая жизнь?» Окончательного ответа быть не может, если только не принять средневековый религиозный стандарт. Это вопрос социальный. Человек не может ответить на него сам. Ответ кроется в совокупности отношений, существующих в определенной социальной структуре в определенное время. Наконец, ценность человека для него самого выражается в его отношении к себе.
Поскольку социальное развитие диалектично и есть противоречие между отношениями и их возможностями, иногда можно почувствовать, что существующий ответ неадекватен вопросам, возникающим с новыми направлениями деятельности или мышления.
Я никогда не забуду эссе Грамши, которое прочел много лет назад. Он написал его в тюрьме примерно в 1930 году:
Является ли человечество как реальность и как идея отправной точкой или конечным пунктом?
Я не говорю, что знаю, чего стоит человеческая жизнь – на этот вопрос надо ответить не словом, а действием, созданием более человечного общества.
Я знаю, что нынешнее общество растрачивается впустую и лицемерно опустошает бо2льшую часть жизней, которые затем разрушает; и это само по себе неоспоримо для врача как частной, так и государственной практики.
Вывод неубедителен и слишком прост. Сассолл практикует медицину. Возможно, его практика немного соответствует моему описанию. Поскольку мы едва приступили к созданию общества, способного оценить вклад Сассолла в социальную сферу, поскольку мы можем судить о нем в лучшем случае только по эмпирическим стандартам удобства, я могу в заключение привести логику его действий, логику, которая при всём своем стоицизме содержит в себе семя великого утвердительного ви2дения мира: «Всякое напоминание о смерти – а нам напоминают о смерти ежедневно – заставляет думать о собственной кончине и побуждает работать усерднее».
Когда я писал – особенно последние страницы, где говорил о невозможности подвести итог жизни и работы Сассолла, – я не знал, что пятнадцать лет спустя он застрелится.
Наша культура моментного гедонизма предполагает, что преднамеренное самоубийство – это негативный комментарий. «Что же пошло не так?» – спрашивают люди наивно. Однако самоубийство не обязательно представляет собой противовес обрывающейся жизни, оно может быть ее частью. Такой трагической точки зрения придерживались древние греки.
Джон – человек, которого я любил, – покончил с собой. И да, смерть Сассолла изменила историю его жизни. Сделала ее еще более загадочной. Но не темной. Я вижу в ней столько же света, сколько и раньше. И стоя перед ним, я не ищу того, что мог предвидеть и не предвидел – будто нечто существенное отсутствует в том, что было между нами; скорее, наоборот, начиная с его насильственной смерти и исходя из нее, я теперь оглядываюсь назад с возрастающей нежностью на сделанное им и на то, что он предлагал другим, до тех пор, пока ему хватало на это сил.
1999
Из интервью с Джеффом Дайером в журнале
Бёрджер называет Тойнби единственным человеком в округе, чей образ мысли сопоставим с мышлением Сассолла: «Но этот человек – писатель и затворник».
В 1960-х годах Сассолл мог лечить так, как ему хотелось, только переехав в отдаленную долину в Глостершире. До сих пор есть врачи, которые работают, как он, но их вытеснили в еще более отдаленные районы.
«Смерть и Похороны Малиновки» – английский детский стишок XVIII века.
Пер. В. Азова.
Пер. А. Кривцова.
В этом эссе я не пытаюсь обсуждать роль жены Сассолла или его детей. Меня интересует его профессиональная жизнь.
О философском аспекте ранней медицины см. первые два тома «Истории медицины» Генри Сигериста:
Полное исследование этой темы см. в блестящей книге Майкла Балинта «Врач, его пациент и болезнь»:
В своем романе «Свобода Коркера» (
Здесь и далее пер. Ю. Яхниной.
См.: