Alfred Szklarski

TOMEK W GRAN CHACO

Copyright © by MUZA SA, 1991, 2007, 2018

All rights reserved

Томек в стране кенгуру

Томек на Черном континенте

Томек на тропе войны

Томек ищет снежного человека

Томек и таинственное путешествие

Томек среди охотников за человеческими головами

Томек у истоков Амазонки

Томек в Гран-Чако

Томек в стране фараонов

Солнце клонилось к западу, окрашивая серебром белые шапки вечных снегов и ледники на вершинах величественных гор. На склонах все еще царил день, но в глубине ущелья уже сгустились сумерки.

Высокий плечистый мужчина уверенно шагал по обрывистой горной тропе. На первый взгляд его можно было принять за индейца. Густые, непокорные, коротко остриженные волосы, медно-красный оттенок кожи – ни дать ни взять местный житель. И все-таки им оказался белый человек. В отличие от индейцев, обычно ходивших полуголыми, мужчина был одет в сорочку и видавшие виды штаны, на ногах – высокие башмаки. Походка выдавала в нем моряка – ведь капитан Новицкий и был моряком. Мужчина явно спешил, уже представляя себе пышную зелень на дне ущелья, резко контрастировавшую с голыми скалистыми склонами.

Новицкий не любил горы. Он считал, что не ему, с его фигурой Геркулеса, уподобляться ламам, которые легко взбирались на любую отвесную скалу. Однако от изменчивой судьбы приходилось то и дело ждать подвоха. Вот и теперь его занесло в эту перуанскую глушь на восточных склонах Анд – самой протяженной в мире горной цепи, высотой уступавшей лишь Гималаям.

Немного устав, Новицкий остановился у одного из валунов и присел передохнуть. Прищурившись, посмотрел на запад. Сверкающие ледники, словно зеркала, отражали отблески заходящего солнца. Новицкий нахмурился и перевел взгляд на север, где высился огромный вулкан. Вздохнув, капитан недовольно пробормотал:

– А, чтоб тебя кит проглотил! Там слепнешь от этого ледника, а тут для разнообразия торчит перед глазами вулкан! Куда ни глянь, повсюду эти горы, горы, черт бы их побрал! Вот досада! И ведь это ж надо, чтобы такого мирового парня, как Смуга, вечно заносило в дыры хуже некуда. Одни неприятности с ним… То в Африке мулат пырнул его отравленным ножом, то он в Тибете сгинул без следа, то затащил нас к этим охотникам за головами, а теперь делает вид, что повелевает краснокожими дикарями, а сам у них в плену. Такую кашу заварил, а мне с ним ее расхлебывать!

Но как бы ни ворчал Новицкий на Смугу, на самом деле он был готов идти за друга в огонь и в воду. Он безмерно уважал этого незаурядного путешественника, восхищался им и любил как брата. Вот и сейчас, вслух сетуя на неугомонного друга, он ни на мгновение не почувствовал раздражения на то, что именно из-за Смуги они угодили в такую ситуацию. Новицкий и сам обожал приключения и чувствовал себя в них словно рыба в воде. Отважного моряка с берегов Вислы нимало не заботила собственная безопасность, но его очень тревожила судьба дорогих ему людей – Томека Вильмовского и его бесстрашной жены Салли.

Побег Томека и его друзей был обнаружен спустя два дня. Смуга и Новицкий оставались в селении кампа, терпеливо выжидая удобного момента, чтобы скрыться. Но ничего не предвещало, что такой момент скоро настанет. По словам Смуги, загадочное исчезновение пленников и появление Новицкого произошли по воле богов. Кампа, похоже, поверили зверолову, но бдительность тем не менее усилили. Друзья с тревогой наблюдали, как вооруженные группы индейцев отправились к юго-западу, и с нетерпением ожидали их возвращения. И когда кампа вернулись ни с чем, вздохнули с облегчением.

В сравнении с дромадером и двугорбым верблюдом верблюды Нового Света, так называемые ламы (Auchenia), могут назваться карликами. Они принадлежат к горным животным. Голова у них большая, с острой мордой, большие уши и глаза, тонкая шея, высокие ноги с незначительными мозолями и длинная волнистая шерсть. Горба нет. Длинный, узкий язык покрыт твердыми роговыми бородавками; книжки в желудке нет; длина кишечника в 16 раз больше длины туловища.

Ламы разделяются на 4 отдельных вида: гуанако, собственно ламы, пако, или альпака, и викунья. Но многие считают лам и альпака лишь за прирученных потомков гуанако. В диком состоянии теперь встречаются лишь последние и викунья. Живут все ламы только в высоких холодных странах Кордильер. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

Миновало три недели, время поджимало. Как поступит Томек, не дождавшись друзей на боливийской границе? Скорее всего, вернется за ними в затерянное в ущельях Анд тайное поселение индейцев. Допустить это Смуга и Новицкий никак не могли.

Сидя на валуне, Новицкий напряженно размышлял, то и дело вздыхая. Он отлично понимал: если они со Смугой не хотят, чтобы Томек вновь угодил в плен, бежать следует немедленно.

«А вдруг не получится?» – мрачно подумал Новицкий и буркнул:

– Чтоб их бешеная акула сожрала, этих ненормальных дикарей! Сколько мы уже от них натерпелись!

Хоть он и назвал кампа дикарями, но на самом деле относился к ним по-доброму. Когда-то в Аризоне, на границе между Соединенными Штатами и Мексикой, они с Томеком встретили североамериканских индейцев[7], а сейчас он находился среди южноамериканских. Не раз он убеждался, что индейцы ничем не отличаются от обычных жителей Земли. Среди них попадались и благородные, и подлые, и доброжелательные, и злобные. А ненависть коренного населения Америки к белым была вызвана поведением алчных и жестоких завоевателей из Европы.

Новицкий сочувствовал индейцам в их бедах. Ведь и его любимая родина находилась под властью трех ненавистных поработителей[8]. Он сознавал, что вместе с друзьями без приглашения вторгся на принадлежавшие кампа земли, поэтому индейцы вполне могли считать их завоевателями. Тем не менее кампа уважительно относились к Смуге, считая его не только вождем, но и талисманом племени, и ничего дурного не делали самому Новицкому. Им нравились его недюжинная сила и отвага, а также дружелюбие. Со Смуги кампа глаз не спускали, а Новицкому разрешали побродить в одиночестве по окрестностям и даже вернули ему охотничий нож, чтобы не оставлять совсем безоружным. Видимо, индейцы понимали, что без Смуги он никуда не убежит.

И Новицкий вовсю пользовался предоставленной ему свободой. При любом удобном случае отправлялся в горы, изучал тропы, отлично понимая, что в случае побега знание местности будет необходимо. Вот и сейчас он отдыхал после продолжительной прогулки на юго-восток. Дыхание его стало ровным, и он снова посмотрел на запад. Солнце уже почти касалось белоснежных сверкающих вершин.

– Что-то я сегодня припозднился… – вполголоса проговорил он.

И, поднявшись с валуна, стал быстро спускаться в ущелье. До развалин древнего города было недалеко, вот только в этих местах ночь наступала внезапно. Вскоре Новицкий очутился на выступе скалы. Чуть ниже буйно зеленели деревья и кусты, между которыми извивалась плотно утоптанная широкая тропинка. Он присел, собираясь спрыгнуть на нее, но неожиданное зрелище приковало его к месту.

На тропе стояла Агуа, самая младшая жена шамана племени. Женщина замерла как вкопанная, и лишь слегка подрагивали ее вытянутые вперед руки. В глазах индианки застыл ужас.

Новицкий моментально понял, в чем дело. В двух шагах от оцепеневшей женщины маленький мальчик, наклонившись, крепко держал вырывающегося детеныша пумы. А у него за спиной уже готовилась к прыжку серебристо-рыжая мать детеныша. Злобно оскалившись, пума яростно молотила хвостом. Видимо, хищница отправилась на вечернюю охоту, а котенок увязался за матерью и случайно встретился с индианкой и мальчиком. Ребенок и не подозревал, в какой ужасной ситуации оказался. Американские львы, или пумы, редко нападают на человека – только в случае опасности для них или их детенышей. И в этот момент ее драгоценному малышу что-то угрожало, а пумы – очень заботливые мамаши…

«Оба сейчас погибнут – и женщина, и ребенок!» – мелькнуло в голове у Новицкого.

Он не колебался ни мгновения. Подавшись вперед, стал крадучись, шаг за шагом, продвигаться к выступу скалы. Оказавшись посередине между ребенком и разъяренной пумой и не отрывая взгляда от зверя, Новицкий сдвинул ножны на правый бок.

Пума еще не заметила человека, затаившегося на нависшем над тропой выступе скалы. Зверь полностью сосредоточился на своем попискивающем от страха детеныше. Злобный блеск зорких прищуренных глаз, белый оскал смертоносных клыков, тело хищника напряглось… Глухо зарычав, пума пружинисто прыгнула вперед. Но в этот момент прямо на спину ей рухнул Новицкий и всем телом пригвоздил хищницу к земле. Просунув левую руку под голову зверя, он едва уловимым движением притиснул ее к своей груди. Железное объятие! Из разинутой пасти послышался хрип. Тело пумы изогнулось дугой, но Новицкий был готов к схватке. Его ноги будто стальными клещами стиснули разъяренную пуму, не позволяя ей скинуть его со спины. Он понимал, что стоит этой зверюге опрокинуть его на землю и она немедленно перегрызет ему горло.

Между человеком и хищником разыгралась борьба не на жизнь, а на смерть. Сплетенные в клубок, Новицкий и пума, человек и зверь катались по земле, и невозможно было угадать, кто кого одолеет. У Новицкого на руках напряглись жилы, по лицу струился пот. Острые когти пумы полоснули по его левому бедру. Единоборство принимало опасный оборот. Новицкий еще сильнее сдавил шею зверя одной рукой, а другой потянулся к ножу за поясом. И вот стальное острие воткнулось в сопротивляющееся тело, а потом снова и снова… Казалось, еще пара секунд – и ослепленное болью и злобой животное сбросит человека на землю, но в этот момент клинок вонзился в сердце пумы. Тело большой кошки обмякло, движения ослабели, и наконец хищник замер навсегда.

Самым замечательным представителем американских одноцветных кошек должен быть признан кугуар, серебряный лев, или пума (Felis concolor), длиной в 1,2 м при хвосте в 65 см, широко распространенный не только в Южной Америке, а даже в Мексике и Соединенных Штатах до Канады. Густая, короткая и мягкая шерсть пумы окрашена в темно-желтовато-красный цвет; на груди – светлее; голова серая. Любимым местопребыванием его являются в лесистых местностях лесные опушки, в пампасах – густая трава. Днем пума спит на деревьях или в траве, ночью же выходит на добычу. <…> По наружности это просто кот, только кот огромных размеров. Зато храбрость кугуара – чисто львиная: он не отступает ни перед каким врагом, кроме человека; да и последнего он нисколько не боится, хотя никогда не нападает на него и вообще – странный факт – выказывает по отношению к двуногому повелителю земли какую-то приязнь. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

Обессилевший Новицкий еще долго лежал на земле, не отпуская прижатую к груди голову пумы. Убедившись, что зверь не шевелится, он понял – борьба окончена. Отпихнув от себя тушу, капитан сел. Тяжело дыша, огляделся, ища индианку и ее ребенка. Молодая женщина, присев на корточки, прижимала к груди перепуганного насмерть мальчишку. Новицкий, улыбнувшись, заговорил с ними на забавной смеси языков аравак, кечуа и испанского[9]:

– Все! Можешь не бояться! Иди домой!

Новицкий попытался встать, но его пронзила острая боль в левом бедре. Он покосился на ногу. Через разодранную штанину виднелась длинная кровоточащая полоса.

– Чтоб тебе сто издохших китов в зубы! – пробурчал охотник. – Вот так царапнула, зверюга! Надо остановить кровь…

Недолго думая, он стянул с себя рубашку, ножом отрезал рукава. Быстро и умело перевязал импровизированными бинтами ногу, после чего поднялся и, пошатываясь, подошел к тем, кому только что спас жизнь. Взял ребенка на руки. Мальчуган, доверчиво прижавшись к мужчине, обнял его за шею.

– Ну-ну, братишка, не бойся, нечего теперь бояться, – успокоил его Новицкий. – На счастье, я вовремя подоспел. Агуа, собирайся, надо идти, пока не стемнело.

Но женщина так и сидела на земле, изумленно и не без восхищения глядя на Новицкого. Индейцы всегда очень высоко ценили мужество и силу мужчины, но индианку изумила не только безграничная отвага Новицкого. Этот почти безоружный, если не считать ножа, белый пленник рисковал жизнью ради спасения своих недругов.

А Новицкий и предположить не мог, что происходило в душе этой красивой молодой индианки. Всю жизнь он был уверен: долг сильного – выручать и спасать слабых, тем более женщин и детей. Он просто поступил так, как должен был, и ничего больше. Реакция индианки начала его раздражать.

– Ну чего ты на меня уставилась? – рявкнул Новицкий. – Не видала мужика в драных штанах? Ну, может, и правда не видала. Сами-то голышом расхаживаете, тебе и штаны в диковинку… Ладно, хорошего понемножку. Пошли, а то в животе от голода уже бурчит.

После этих слов индианка совсем перестала что-либо понимать. Выходит, белый человек считает свой поступок чем-то обычным. Она поднялась, так толком и не сообразив, что к чему.

– Тебя поранила пума. Сам дойдешь? – спросила женщина.

– Дойду не дойду, а надо идти. И поскорее, – напомнил Новицкий. – Когти у зверя грязные, надо промыть рану, чтобы не загноилась.

– Онари разбирается в снадобьях, он тебе поможет, – заверила его Агуа.

– Помню-помню, твой уважаемый муженек колдует с травами и ядами, как та ведьма с Лысой горы или аптекарь, – шутливо отозвался Новицкий. – Бери своего сынка, а я возьму этого котеночка. Одному ему по зарослям рановато бегать. Раз уж я прикончил его мамку, придется мне быть за отца.

– Дай мне пуму, она моя, моя! – захныкал мальчик.

– Твоя, братишка, твоя! – не стал перечить Новицкий. – Знаю, вы обожаете держать зверье у себя в хибарах. Только гляди, чтобы она не слопала твоих обезьянок и попугаев[10].

С этими словами Новицкий подхватил жалобно мяукавшего детеныша пумы и, прихрамывая, зашагал к селению. Быстро темнело. Агуа прибавила шагу – индейцы побаиваются ночных прогулок в джунглях. Новицкий это знал, но едва поспевал за ней – давала о себе знать рана на бедре. Постепенно тропа становилась все шире, и наконец они вышли в широкую холмистую долину, окаймленную горами. Слева на крутом скалистом выступе смутно белели в темноте руины древнего города, за которыми в небо вздымался вулкан со срезанной вершиной. По правую сторону внизу были видны жилища воинственных и свободолюбивых кампа.

Селение состояло из трех десятков многосемейных и односемейных хижин, на языке кампа они нызывались «пангоче». Это были типичные для местных индейцев постройки. Фундаментом служили массивные, врытые в землю столбы из твердых пород деревьев, благодаря которым хижины были защищены от сырости и потоков воды во время тропических ливней. На определенной высоте сваи соединялись более легкими балками и брусьями, связанными гибкими лианами, а иногда это были просто открытые со всех сторон надземные веранды. Многосемейные дома имели большие круглые соломенные крыши, односемейные – остроконечные из пальмовых листьев. Внутри большие дома разделялись перегородками из бамбука[11].

Многосемейные дома стояли в некотором отдалении друг от друга. В них проживали семьи одного рода, подчинявшиеся старейшине. На окраине селения размещались односемейные хижины. В них обитали те, кто чем-то не устраивал старейшину, либо те, кто по своей воле не пожелал жить в громадном общежитии.

Шаман Онари занимал отдельный просторный дом, поскольку не хотел ни с кем делиться тайными знаниями о магии и свойствах лекарственных растений. Агуа с ребенком на руках первой ступила на веранду дома супруга. Ее тут же стала осыпать сварливыми упреками старшая жена шамана, стряпавшая еду на костре.

Агуа повернулась к Новицкому:

– Обожди здесь, я сейчас вернусь, – и исчезла в глубине дома.

Новицкий грузно опустился на высокий порог веранды. Детеныш пумы, которого капитан все еще держал под мышкой, стал вырываться и задними лапами задел ему бедро. Прижав к ноге ладонь, Новицкий зашипел от боли. Импровизированная повязка пропиталась теплой липкой кровью. И без того острая боль усилилась.

Тем временем из дома донеслись громкие голоса мужчины и нескольких женщин. Новицкий прислушался, но тут заговорили тише, и он уже не смог разобрать слов. Вскоре из дома вышла старшая жена шамана.

– Идем, могущественный Онари займется тобой! – позвала она.

Новицкий с трудом поднялся на веранду. Заметив это, индианка подставила ему крепкое плечо и провела в отделенное перегородкой помещение.

Моряк впервые переступил порог дома шамана. Новицкий знал, что индеец с явным подозрением относится к двум белым пленникам и все время настраивает против них своих сородичей. Онари был племянником предыдущего шамана, которого убил Смуга, когда тот пытался столкнуть в пропасть Салли и Наташу. Большинство кампа поверили Смуге, обвинившему шамана в намерении прервать обряд, однако Онари был не из их числа. Он подозревал, что Смуга коварно убил дядю в собственных целях и обманул доверчивых кампа. Оба пленника ощущали исходившую от этого смекалистого шамана враждебность и предпочитали держаться от него подальше. Именно поэтому Новицкий не без волнения переступил порог его загадочного дома. Едва войдя, он увидел Онари – тот стоял в глубине комнаты, склонившись над подвешенными над тлеющим огнем сосудами. Как и большинство своих сородичей группы амаценге, Онари ходил полуголым. Лишь низ живота прикрывал передник, подвязанный тонким шнурком. Грязное тело и лицо шамана были раскрашены магическим узором. По индейскому поверью, он оберегает от злых духов, порчи, сглаза и укусов ядовитых змей. На голове красовался венец, сплетенный из пальмовых волокон и расцвеченный яркими перьями попугаев, со свисавшим сзади диковинным хвостом из пучка крохотных засушенных колибри. На локтях и щиколотках шаман носил плетеные повязки.

Онари, подняв голову от дымившихся сосудов, взглянул на Новицкого с детенышем пумы в руках. Медленно выпрямившись, он вперил взор в пленника. Хлопнул в ладоши. На звук из-за перегородки тут же вышла Агуа.

– Забери пуму! – велел Онари, даже не удостоив взглядом любимую жену.

Когда они остались вдвоем, Онари приблизился к Новицкому. С минуту оба сверлили друг друга изучающими взглядами, после чего Онари произнес:

– Снимай штаны, виракоча[12], и положи их здесь, – и показал рукой на узкий, сплетенный из тростника и обвязанный лианами топчан. Новицкий молча повиновался. Онари неторопливо подошел к полке, тоже сплетенной из прутьев, со стоявшими на ней выдолбленными из тыквы сосудами. Налил из одного в деревянный кубок густую жидкость, после чего подошел к Новицкому. – Вот. Сперва выпей это, а затем я осмотрю твою рану.

– Шаман, ты усыпить меня вздумал? Это еще что за дрянь? – насторожился Новицкий. – Ничего, перебьюсь и так. Как-нибудь смогу выздороветь.

– И без тебя знаю, что ты способен заглянуть в глаза гибели, – отрезал Онари. – Но у всех нас есть своя тайна. Поэтому не упрямься и выпей!

Новицкий раздумывал, в упор глядя на шамана, чье лицо так и оставалось непроницаемым. Онари, догадавшись, что на уме у пленника, произнес:

– Ненавижу белых, и тебе это известно. Но ты, рискуя жизнью, спас от смерти моих жену и сына. Никакой это не яд, выпей!

– Хорошо, пусть будет по-твоему! – уступил Новицкий, усмехнувшись про себя проницательности шамана. Взяв из его рук кубок, он выпил тягучее зелье.

Шаман снова подошел к очагу и под шепот заклинаний и заунывное пение занялся приготовлением снадобий.

Новицкий лежал неподвижно, блуждая взглядом по жилищу шамана.

По углам суетились пестрые попугаи с подрезанными крыльями. У некоторых в хвостах недоставало перьев, – видимо, кампа выдрал их для украшений. За птицами гонялась мартышка, хватала их за хвосты и повизгивала от удовольствия, когда, кудахча, словно куры, попугаи неуклюже пытались убежать или же пускали в ход изогнутые массивные клювы.

Новицкому надоело наблюдать за их забавами. Боль ушла, а размышлять было лень. Минуту или две он созерцал развешенные на балках кукурузные початки, гроздья бананов, пучки каких-то трав, испускавших одурманивающие запахи, связки прутиков для изготовления стрел.

Веки отяжелели. Потолок стал мерно раскачиваться, словно корабль на волнах, и расплываться. Новицкому вдруг почудилось, что он слышит доносящиеся невесть откуда мерные удары в бубен, бренчание погремушек, тревожное пение. И тут увидел пуму… Животное не отводило от него горящих глаз, а шерстистой лапой пыталось содрать повязку с бедра. Иногда голова хищника преображалась в голову шамана, увенчанную короной из перьев, а потом Новицкий погрузился в окутавший его мрак.

Новицкий сделал глубокий вдох, затем медленно открыл глаза. С удивлением понял, что лежит у себя на топчане, в той самой комнате, которую они вместе со Смугой занимали в одной из каменных построек древнего города. Еще не до конца пробудившись от глубокого и долгого сна, он лениво рассматривал дыру в потолке, через которую проникали палящие солнечные лучи. Новицкий не мог сосредоточиться: в голове то и дело возникали непонятные образы. То какие-то пумы крутились вокруг, а он, по примеру Томека, пытался укротить их с помощью гипноза, то шаман в высоком венце из перьев на голове, коварно хихикая, пытался подсунуть ему яд, а стоявшая за спиной мужа Агуа строила Новицкому глазки. Это видение и доконало капитана – он окончательно проснулся.

«Чтоб тебя кит слопал! Приснится же такая ерунда!»

Какое-то время он продолжал неподвижно лежать, постепенно приходя в себя. Фрагменты событий минувшего дня мало-помалу складывались в связную картину – схватка с пумой, таинственный Онари, осматривавший его рану… Чтобы полностью убедиться, что это ему не приснилось, Новицкий уселся на топчане. Быстро сбросив с себя укрывавшую его мягкую звериную шкуру, он заметил широкую повязку на левой ноге.

– Сто пар бочек прогорклого жира! – вполголоса выругался Новицкий. – Оказывается, точно, никакой не сон!

И тут же у него за спиной раздался хорошо знакомый голос:

– Добрый день, капитан! Точно не сон. И не советую тебе делать резких движений.

Новицкий резко обернулся. На топчане в глубине комнаты сидел Смуга. Поднявшись, положил погасшую трубку в карман и подошел к своему другу.

– Добрый день, Ян! – беззаботно отозвался Новицкий. – Ты только глянь – солнышко уже пригревает, а я еще в постели! Как я здесь очутился? Не могу ничего вспомнить. Этот индеец-шаман усыпил меня в своей хижине, а потом…

– А потом ночью кампа перенесли тебя на носилках. Ты спал как убитый, – продолжал Смуга. – Ну и напугал ты меня!

– Было бы чего пугаться. Понимаю, произошло б со мной что-нибудь страшное… А так ерунда, кошка полоснула когтями. Просто царапина.

– Ничего себе царапина! – ухмыльнулся Смуга. – Я все знаю, Онари рассказал. Пойми, здесь с такими ранами не шутят. Не дай бог еще заразу занесешь.

– Я все и так понимаю. Поэтому и приполз к шаману, хоть мы ему и не доверяем.

– Правильно сделал, что приполз, – согласился Смуга. – Здешние шаманы знают столько разных лечебных трав, кореньев, растений! Нашим европейским врачам им бы позавидовать, но они же их презирают, за шарлатанов держат. Онари говорит, что рана скоро затянется. Теперь я спокоен – он в этом толк знает.

– Так ты и у него побывать успел? – удивился Новицкий.

– Незачем было ходить – он сам здесь был. Тебя притащили под его надзором. И ночью два раза приходил. Поил тебя какими-то отварами, дымом окуривал, бубнил свои шаманские «колыбельные», как ребенку, – усмехаясь, пояснил Смуга.

– Ну, раз уж так все было, вынужден признать, что он вел себя достойно, хоть и терпеть нас не может. Не поймешь их, этих индейцев!

– Вообще-то, если они не воюют – это гордые, прямодушные, вполне приятные люди. Ты их покорил своим благородным поступком и смелостью, а уж они это ценят, можешь не сомневаться.

Новицкий был одновременно и польщен, и смущен словами друга. Смугу он знал не первый день, всегда преклонялся перед его отвагой, выдержкой и ценил его опыт. Тем более ему было приятно услышать от него похвалу.

– Черт возьми, что это значит? Где моя одежда?

– Принесли тебя сюда в чем мать родила, но вот кушму оставили.

Сказав это, Смуга кивнул в сторону лавки, где лежало долгополое одеяние, в каком он и сам предстал перед Новицким.

– Бог ты мой, что это за балахон такой? – недовольно вопросил Новицкий. – Я в нем ни дать ни взять японский борец. Уж лучше голышом разгуливать, как эти кампа.

– Не сомневаюсь, что им это пришлось бы по душе, – хохотнул Смуга. – Только не все кампа ходят голышом даже здесь. Родственные индейцам-кампа ацири и аутанири носят кушмы, которые переняли, между прочим, от жителей соседних Центральных Анд[13]. Самые примитивные из племен – амаценге, те вообще ничего не надевают. Да при такой жаре в джунглях на восточных склонах Анд это и ни к чему. Ты особо не тревожься насчет одежды, тебе все равно еще надо лежать. И не день и не два, чтобы рана зажила как следует.

– И то верно, – не стал спорить Новицкий. – В любой момент нужно быть готовым делать отсюда ноги. И моя нога должна зажить, иначе как мне за тобой угнаться? Время не терпит. Да и мне покоя не дают мысли о Томеке.

– Мне тоже, – кивнул Смуга. – Нужно смываться отсюда в ближайшие дни. Может, вскоре представится случай?

– Ты правда так считаешь? – с надеждой в голосе спросил Новицкий.

Помолчав с минуту, Смуга высказался:

– Ты своим смелым поступком заработал признание кампа. По сути, они люди как люди. Даже Онари, тот самый, кто еще недавно больше остальных сделал нам гадостей. А сейчас? Подумать только – он тебя выхаживает!

– Это может быть важно для нас?

– Может, и так, а может, и нет. Но я не сомневаюсь, что мы здорово выросли в их глазах. Однако у индейцев настроение меняется быстро. Как бы то ни было, скоро наше положение прояснится.

Из-за закрывающей выход циновки послышались приглушенные женские голоса и характерное позвякивание колокольчиков, сделанных из семян какого-то растения. Женщины обычно подвязывают такие колокольчики на шнурке вокруг пояса и надевают для исполнения танцев или в особых случаях.

Друзья тут же умолкли, явно заинтригованные происходящим. В помещение вошли несколько молодых женщин во главе с Агуа. Как и почти на всех обитательницах джунглей, на них были надеты лишь два сшитых вместе коротеньких передничка из плотного коричневого домотканого полотна, прикрывавших лишь живот и ягодицы. Длинные черные прямые волосы спадали на спину, почти доходя до пояса. На шее у каждой из них на сплетенном из стеблей растений разноцветном шнурке висел деревянный гребешок.

Новицкий широко улыбнулся гостям. При виде полных еды блюд он на пару секунд даже позабыл обо всех своих тревогах и болях. С прошлого утра он не проглотил ни кусочка – по милости шамана капитан проспал весь вечер и всю ночь. Аппетитный аромат жареной курятины и рыбы, запеченного сладкого картофеля, риса, фасоли, кукурузы и свежих бананов, да еще и здоровенный кувшин масато[14] привели Новицкого в отличное настроение.

– О-го-го, Янек, ты только посмотри! – воскликнул он по-польски. – Не хуже, чем в варшавском «Бристоле», а официантки одеты как на танцы, даже посмотреть приятно.

– Верно говоришь! – согласился Смуга. – Такие дамы точно наделали бы переполоху в «Бристоле».

Агуа остановилась перед Новицким и, приглядевшись, сказала:

– Вижу, кумпа, тебе уже гораздо лучше. Вчера ты был ужасно голоден, но Онари утверждал, что ты проснешься еще не скоро. Вот поэтому мы и принесли еду только сейчас.

Смуга с Новицким обменялись многозначительными взглядами. Впервые с пленения кампа назвали одного из них «кумпа», то есть кумом, словом, с которым обращались к кровным родственникам или друзьям. Довольный Новицкий ответил ей:

– Благодаря добрым снадобьям твоего муженька рана мне почти не досаждает. Вот скоро встану на ноги и тогда с вами, красавицы, погуляю как полагается. Вижу, вы как на танцы вырядились.

Индианки с улыбкой расставляли на лавке блюда и с любопытством разглядывали белых мужчин. Агуа же, все еще не отходя от Новицкого, продолжала:

– Онари знает, что рана скоро заживет. Своими чарами он снял с тебя порчу, которую напустил злой дух, живший в пуме.

– Сеньор Смуга рассказал мне, что Онари сидел подле меня, – сообщил Новицкий. – Я отблагодарю его, как только поправлюсь.

– Он сам придет осмотреть рану.

– Вот и хорошо, тогда и поблагодарю. Можешь мне сказать, где моя одежда? В этой кушме мне как-то неудобно…

– Не волнуйся об этом, кумпа, – успокоила его индианка. – Старшие жены Онари чинят твои штаны. Солнце не успеет зайти, как их тебе отдадут.

– Ну, раз так, то приступлю к еде со своим другом, ведь я голоден настолько, что и тебя бы съел!

Женщины визгливо расхохотались. Агуа тоже.

– Вот уж напугал, кумпа! – отмахнулась она. – Только уитото и кашибо едят человечину.

Индианки с хохотом выбежали наружу, позвякивая колокольчиками, и друзья остались в одиночестве.

– Ну и что теперь скажешь, кумпа Новицкий? – шутливо осведомился Смуга.

– Похоже, эти хохотуньи сообщили нам недурную новость, – ответил Новицкий, вонзая зубы в ножку курицы. – Но сначала поедим, а то на голодный желудок никакие умные мысли не идут в голову.

Какое-то время они ели молча. Смуга в немом восторге смотрел на Новицкого, который поглощал одно блюдо за другим. Наконец, утолив голод, тот потянулся к большому кувшину:

– Выпьем, Янек! Масато в умеренных количествах способствует пищеварению.

Смуга со вздохом ответил:

– Ох и завидую я тебе, Тадек! Я намного дольше живу среди индейцев, но до сих пор на их масато и чичу смотреть не могу без содрогания.

– Ну ты уж и привереда! Томек тоже не переносил чичу, когда мы были у индейцев-кубео. Подумаешь, женщины племени сначала пережевывают кукурузу для напитка. Что тут такого? Видно, их предки передали им способ приготовления. И потом, они после еды полощут рот.

– А ты не видел, случаем, что за рты у этих старух? Они же постоянно жуют коку!

– Не хватало мне еще на старух заглядываться! – возмутился Новицкий. – К тому же излишнее любопытство ни к чему хорошему не приводит. Например, владел мой дядька на Повислье пекарней, а я мальчишкой обожал всюду нос совать. И вот однажды вечером, а дело было как раз на каникулах, пошел посмотреть, как выпекают хлеб. Духота ночью тогда стояла страшная. Да и печь просто раскалилась. Неудивительно, что с пекарей пот катил градом, хоть они и чуть ли не догола разделись. Так вот, месят они тесто, а пот в тесто и капает. Как мне противно стало! Утром за завтраком меня аж всего перекосило, когда вспомнил об этом. Ну и бате рассказал. А он хвать меня за ухо и говорит: «В следующий раз не суйся в кухню и не порть людям аппетит!» Поэтому давай выпьем с тобой, что ли, за все хорошее и для нас, и для наших друзей!

Выпив, Новицкий продолжил:

– Не стану скрывать: в сравнении даже с самым отвратительным ромом, не говоря уж о ямайском, масато – то еще пойло. Только ведь на безрыбье и рак рыба. А сейчас раскурим с тобой трубки и спокойно поговорим. Похоже, нам попутный ветерок в паруса задувает. Но ты утверждаешь, что у индейцев настроение часто меняется, стало быть, нужно не мешкая воспользоваться положением.

Смуга довольно долго сидел молча, попыхивая трубкой, прежде чем ответил:

– После побега наших друзей я думал, как бы нам самим последовать их примеру. Смотаться-то отсюда наверняка можно, а вот потом будет хлопотно. Пойми, нам нельзя избрать тот же самый кратчайший путь, что Томек. Кампа их хоть и не поймали, но незамеченными наши друзья точно не остались. Уверен, кто-то теперь присматривает за этой дорогой.

– Уж не задумал ли ты бежать через Гран-Пахональ? – недоверчиво осведомился Новицкий. – Где-где, а там кампа нас точно сцапают.

– Согласен с тобой, Гран-Пахональ тоже отпадает.

– Что тогда остается?

– Остается идти прямиком на восток, через джунгли, которые населены враждебными племенами.

– Говоришь, на восток? То есть к бразильской границе? В другую сторону от места встречи с Томеком?

– Точно, в десятку! Нас ждет долгий опасный путь, но зато мы обойдем Гран-Пахональ, где, как и на юго-востоке, кампа и их союзники смотрят во все глаза.

– Ты все верно рассуждаешь, но если мы пойдем в обход, то можем опоздать на встречу с Томеком! А он как себя в таком случае поведет? Руку даю на отсечение, бросится к нам навстречу и непременно угодит в ловушку. Этого допустить нельзя ни в коем случае!

– Единственный способ – добраться до места встречи раньше Томека, – пояснил Смуга. – Нельзя больше тянуть с побегом.

– Ты все хорошо продумал, – согласился Новицкий, но в его голосе чувствовалась озабоченность. – Да вот только беда в том, что у нас нет ни оружия, ни экипировки, ни носильщиков. Кстати, эта девчонка шамана говорила о каких-то там уитото и кашибо. Они что, на самом деле людоеды?

Смуга снова набил табаком трубку, прикурил от тлевшей в углу лампадки и лишь после этого ответил:

– Я многие годы интересуюсь этнографией. И даже здесь не тратил времени даром, при малейшей возможности собирал сведения о племенах в Монтанье. Понимание их обычаев также может быть полезным во время побега, о котором я никогда не переставал думать.

– Меня всегда поражали твои знания о мире, о людях, – ввернул Новицкий. – И ты, и Томек, и его отец – вы самые настоящие ходячие энциклопедии! Ты говори, говори, я слушаю.

– В истоках Агуайтии[15] живут воинственные кашибо, чама зовут их «народом летучей мыши». Они ненавидят всех – и белых, и индейцев других племен. По рекам плавают на небольших плотах. Мужчины ходят обнаженными, а женщины в коротких юбках. Убитому врагу отрубают голову, руки и ноги. Из вырванных зубов делают амулеты, а руки и ноги варят, пока мясо не отвалится от костей. Потом из костей изготавливают дудки и колчаны для стрел. Пока варят этот «бульон» из добычи, некоторые из племени пробует его на вкус, чтобы таким вот образом отвага убитого врага перешла к ним. Отсюда и слухи о людоедстве. Мне рассказывали, что кашибо сжигают останки умерших родственников вместе со всем их скарбом, а прах поедают, чтобы унаследовать характер умерших.

– Ну и жуткие вещи ты рассказываешь, – покачал головой Новицкий. – А об уитото тебе тоже удалось разузнать?

– Вот уитото действительно людоеды и охотники за головами. Они поедают врагов, убитых в бою. Деликатесом считаются сердце, печень и костный мозг. Головы убитых врагов они высушивают до размеров головы новорожденного. В этом племени налицо влияние африканских негров – беглых рабов с плантаций. Уитото тоже общаются друг с другом с помощью тамтамов, играют на бамбуковых флейтах, стучат на бубнах. И волосы у некоторых вьющиеся. А танцы уитото основываются на индейских танцах и африканской самбе.

– Странно, что уитото, раз уж они людоеды, не сжирают беглых негров-рабов, – удивился Новицкий. – Но насчет тамтамов – так и есть, я тоже об этом слышал.

– Видимо, индейцев и негров объединяла общая ненависть к белым, – пояснил Смуга. – Влияние негров куда сильнее заметно у племени кокама, живущих вблизи Икитоса. У многих из них раскосые глаза, как у индейцев, и толстые губы, как у негров.

– Чтоб их всех бешеный кит слопал! – пробурчал Новицкий. – Да уж, весело здесь, в этой Монтанье!

– Верно говоришь, Тадек, – согласился Смуга. – Что ты хочешь, Монтанья – это родина пукуны[16], так здесь называют духовое оружие. Пукунами пользуются хибаро и ягуа, они тоже охотники за головами. Именно ягуа отрубили голову несчастному племяннику Никсона.

– Помню-помню, ты говорил об этом ужасном случае. Потому-то ты и попал в беду. А еще я хочу спросить тебя об индейцах племени чама, которые считают кашибо людоедами.

– Племя чама состоит из трех групп: конибо, шипибо и шетебо. Чама – люди довольно спокойные, кочевые, вечно в поисках пропитания. Совсем как наши европейские цыгане. Передвигаются небольшими группами по рекам и озерам Монтаньи на особенных лодочках. Эти лодочки для них все равно что мустанги для индейцев североамериканских прерий. Чама, вообще-то, народец ленивый, для пропитания довольствуются и одичавшей юккой, бананами и рыбой, а на охоту отправляются только тогда, когда их женщины требуют добыть мяса.

– Верная поговорка: не было бы счастья, так несчастье помогло, – отметил Новицкий. – Вот повезло бы, попади мы в плен к этим чама. Кампа хотя бы нас голодом не морят. Я пока еще чуточку хлебну масато, а ты говори, говори, Янек.

– Чама верят только в магию. Они думают, что у шаманов в груди сидят отравленные колючки и эти колючки могут наслать на людей смертельные недуги. Всем грудным младенцам чама деформируют головы[17]. Если рождаются близнецы, то считается, что это наказание женщине за недобрые дела. Близнецов, как злых духов, живьем закапывают в землю, а женщину изгоняют из племени, обрекая на гибель в полном одиночестве. А если во время родов умирает мать, отец живьем зарывает вместе с ней в землю и новорожденного.

– Дикость! Настоящее варварство! Даже поверить трудно! И это, по-твоему, тихие мирные люди?!

– Дорогой мой капитан, я имел в виду исключительно их отношение к чужакам. Да и на самом деле чама воюют только с кашибо, потому что ужасно их боятся. Может, еще и повидаемся с индейцами-чама, они селятся по берегам Укаяли до самых окрестностей Кумарии[18].

– Значит, к белым они относятся дружественно?

– Нет, они и белых ненавидят за то, что те вынуждают их работать в качестве невольников, просто уже смирились со своей горькой участью. Некоторые даже с удовольствием идут служить своим хозяевам, так называемым опекунам, – ведь у тех столько всяких любопытных вещиц.

– Тем лучше для нас! – резюмировал Новицкий. – Вот только жаль, что ни у меня, ни у тебя с собой нет никаких любопытных вещиц. Хоть бы оружие достать, так уж как-нибудь пробились бы. Ладно, главное – не падать духом, все как-нибудь утрясется.

– Верно, верно говоришь, Тадек! – согласился Смуга. – Терпеть не могу паникеров! Не будет у нас оружия, ведь все припрятанное мы отдали Томеку.

– Разумеется, Томеку пришлось куда труднее, он должен был защищать Наташу и Салли.

– Не сомневался, что ты так скажешь, – с улыбкой произнес Смуга. – Мы же сами с тобой хотели, чтобы у Томека и Салли все было в порядке.

– Ты, Янек, прямо читаешь мои мысли, – обрадовался Новицкий. – Вот поэтому я и рвусь отсюда – не желаю подвергать наших друзей новым бедам.

– Понимаю, – поддержал его Смуга. – Думаю, справимся. Какое-то время придется обходиться без оружия, но потом нам наверняка удастся набрести на лагерь сборщиков каучука и там что-нибудь раздобыть.

– Надежды на это мало, да и что мы можем дать им взамен?

– Кто знает, вероятно, даже больше, чем ты думаешь, – таинственно произнес Смуга.

– Ну, раз так говоришь, я тебе верю. Знаю, ты слов на ветер не бросаешь.

– Положись на меня и ни о чем не тревожься. Главное, выздоравливай скорее. А я схожу сейчас в селение к кампа. Не сомневаюсь, они еще не наговорились о вчерашних событиях. Надо разузнать, что там у них и как. А ты отдыхай.

– Ладно, посплю. Что-то меня и правда в сон клонит после сытной еды, – ответил Новицкий, поудобнее устраиваясь на топчане.

Миновало несколько дней. Новицкий почти выздоровел, рана на ноге быстро затягивалась. Он собирался одеться и пойти в селение, когда в комнату вошел Смуга и прямо с порога объявил:

– У кампа происходит что-то необычное!

– Плохие новости? – встревожился Новицкий.

– На рассвете прибыли какие-то незнакомые индейцы. Сейчас совещаются с местными кураками[19]. Я еще ни разу не видел здесь чужаков.

– Интересно, чего их сюда принесло? – гадал явно озадаченный новостью Новицкий.

– Все так разволновались, – добавил Смуга. – Только бы ничто не помешало нашим планам.

– Нельзя дальше тянуть! Через два-три дня нужно бежать отсюда. Но что-то явно происходит! Погляди, что Агуа принесла сегодня утром.

Новицкий указал на топчан. Там лежали штаны, майка, фланелевая сорочка и кожаная безрукавка. Осмотрев все, Смуга с изумлением заметил:

– Да ведь все новехонькое и пошито словно на тебя!

– Так это и есть моя одежда, – ответил Новицкий.

– Откуда она тут взялась? Ведь среди того, с чем ты сюда явился, одежды не было.

– Чистая правда, – согласился Новицкий. – Твой бывший проводник, на которого мы случайно наткнулись, перед смертью указал нам дорогу в обход Гран-Пахонали, но мы все равно не избежали засады.

– Об остальном я догадываюсь, – вставил Смуга. – В схватке погибло несколько ваших, и часть экипировки пришлось бросить.

– Все верно! Трое погибли, а раненую Натку мы несли на носилках. Поэтому часть грузов мы припрятали в скалах. Мол, на обратном пути заберем. Скорее всего, кампа обнаружили тайник и доставили все сюда.

– Мне об этом ни словечка не сказали, – пробормотал Смуга и тут же спросил: – А кроме одежды, вы оставляли там что-нибудь еще?

– Погоди, дай вспомнить! Из больших вещей – палатку с противомоскитной сеткой, ту, в которой спали девушки, ну, еще гамаки, одежду про запас, фильтр для воды, посуду… Да много чего там было!

– А оружие оставили?

– Троих погибших кубео мы похоронили вместе с их винтовками, но кампа могли разрыть могилы и забрать оружие. А вот патроны мы захватили с собой.

– Вместе с тем оружием, с которым вы пришли сюда, получается неплохой арсенал. Хотя при той суматохе, когда вас брали в плен, я все же умудрился спрятать парочку винтовок и револьвер и потом отдал их Томеку, – сообщил Смуга. – Интересно, что кампа сделали с найденным имуществом?

– Судя по принесенной мне Агуа одежде, все у них находится здесь, в селении. Вот бы добраться до наших вещичек! Тогда сразу бы все пошло как по маслу.

– Нам пригодилось бы не только оружие. Во всяком случае, я не заметил, чтобы кто-нибудь из кампа использовал тот тип винтовок, который был у вас. О таком я бы сразу узнал – все же учу их обращаться с огнестрельным оружием. Их ружья, заряжающиеся с казенной части[20], производят во Франции и в Германии, причем специально для индейцев.

– Наверняка у кампа есть не только наши винтовки, а еще и те, что были у погибших кубео. Ян, давай я все разузнаю у Агуа. Ей хоть что-то должно быть известно.

– Вполне вероятно, она ведь любимица Онари, – согласился Смуга. – Он человек неглупый, пользуется у кампа авторитетом. Удели внимание Агуа, только, ради бога, соблюдай осторожность. Сболтнешь чего лишнего – и наши планы рухнут, а заодно с ними полетят и наши головы, что вполне возможно. Сейчас мы играем с огнем, сидя на пороховой бочке.

– Не бойся, Янек, я буду держать язык за зубами. Интересно, о чем там эти кампа совещаются? Как бы там ни было, а прятать голову в песок нам никак нельзя. Сходим лучше к ним, может, чего пронюхаем.

– Давай одевайся! – скомандовал Смуга.

И часа не прошло, как они уже входили в селение. Чувствовалось, что размеренная жизнь кампа в то утро нарушилась.

Оба белых друга прекрасно понимали: жители тропических лесов вели неустанную борьбу с агрессивной экзотической природой, чтобы обеспечить себя пропитанием. В особенности тяжело было женщинам. Они выращивали кукурузу, юкку, сладкий картофель, фасоль, рис, сахарный тростник, табак. Они же собирали фрукты, готовили еду, лепили посуду из глины, готовили масато, шили одежду, изготовляли амулеты и украшения, собирали топливо, заботились о детях. А когда муж отправлялся на войну, жена шла рядом с ним, несла лук, стрелы и мешок с провиантом.

Жизнь мужчин, хоть они и проводили немало времени за болтовней и ничегонеделанием, тоже была далека от идиллии. Они занимались охотой, рыбной ловлей, изготовляли лодки, весла, луки, стрелы, орудия труда, расчищали лес под посевы. Они охраняли женщин и детей, отправлялись на вылазки, в которых либо убивали противников, либо гибли сами. Так что порой дела заполняли весь их день почти без остатка, от рассвета до захода солнца.

Но в это утро все выглядело в селении иначе. У хижин группами собирались мужчины. Они стояли, сидели на корточках, на обрубках поваленных деревьев, о чем-то толковали. Женщины тоже не отправились на поля. Вроде бы все они занимались хозяйством, но то и дело, как и мужчины, собирались в группки, что-то обсуждали и бросали любопытные взгляды на дом, где проходило совещание. Даже дети и собаки, казалось, и те притихли.

Появление белых пленников не осталось без внимания кампа. Особый интерес вызвал, конечно же, Новицкий – жители впервые увидели его после схватки с пумой. Ему улыбались, с ним здоровались. Девушки, не скрывая симпатии, смотрели на него, дети указывали на него пальцем.

Смуга с Новицким как раз проходили мимо большой группы воинов, а один из индейцев поднялся с пня и пригласил:

– Добрый день, виракоча! Присаживайтесь с нами!

Этого воина звали Чуаси, в селении он пользовался большим уважением. Смуга хорошо знал этого кампа, ведь считал того своим лучшим учеником, усвоившим все тонкости обращения с огнестрельным оружием. Чуаси был рослым мужчиной атлетического сложения. Под смуглой кожей играли натренированные мышцы. Лицо индейца покрывала красная краска, а в густые волосы были вставлены перья попугая. Чуаси отличался граничившей с безрассудством решительностью и жестокостью в военных походах. Но невзирая на это, в обычной жизни он был добродушным, легким в общении человеком, хоть и не забывал о чувстве собственного достоинства. Чуаси знал себе цену. Дружелюбным жестом он указал пленникам на место рядом с ним:

– Садитесь, садитесь! Буду рад выслушать историю о схватке с пумой, все об этом только и говорят. И вчера вечером у костров тоже.

Новицкий занял место между Чуаси и Смугой:

– Да о чем тут рассказывать! Выхода не было, вот мне и пришлось ее убить. Она собиралась напасть на Агуа и ее маленького сына. Только и всего.

– Убить? – переспросил Чуаси. – Говорили, ты ее вроде удушил.

– А как еще? Ведь вы забрали у меня оружие! – посмеиваясь, ответил Новицкий.

Индейцы от души расхохотались над таким простодушным ответом белого пленника. Чуаси сначала смутился, а потом рассмеялся вместе с остальными.

Смуга набивал табаком трубку, краем глаза наблюдая за грозными воинами: сейчас те больше напоминали шалунов-мальчишек, болтающих всякую чушь.

– Онари рассказал, что пума разодрала тебе ногу. А ты говоришь – удушил ее, только и всего, – произнес кто-то из индейцев.

– Все так и было – царапнула меня за ногу, – подтвердил Новицкий.

– Это почетная царапина, можешь ею гордиться, – сказал тот же индеец.

– Вот если бы ты ходил раздетым, как мы, все могли бы восхищаться твоим бесстрашием, – вставил кто-то еще.

– Так хочется своими глазами увидеть мою рану? – удивился Новицкий.

Тут все закивали, и тогда он быстро стащил с себя штаны и развязал повязку.

Кампа по очереди подходили к нему, с самым серьезным видом разглядывали длинную, глубокую, уже начинавшую затягиваться рану, громко обмениваясь мнениями. Чуаси, тоже осмотрев рану, дружески похлопал Новицкого по плечу:

– Пусть ты и белый, кумпа, но все равно человек деловой, добрый, и храбрости тебе не занимать. И не смотришь на индейцев свысока, как другие виракочи.

Новицкий в ответ тоже похлопал Чуаси по плечу:

– Никогда не имел привычки задирать нос, и среди индейцев у меня много друзей. Я даже однажды чуть не женился на дочери вождя.

– Ну, не жалей, что не женился на ней. И у нас девушку можешь взять в жены, да и не одну, а сколько пожелаешь!

Новицкий был явно смущен. Он-то считал так: жена для моряка – что якорь для корабля. Но тут, на его счастье, все вдруг отвлеклись.

Смуга, воспользовавшись всеобщей суматохой, едва слышно шепнул своему другу по-польски:

– Внимание! Совещание закончилось.

И правда, из большой хижины выходили прибывшие и местные вожди. Вожди других племен отличались от полуголых местных курак тем, что были одеты в коричневые либо синие кушмы до пят. Их головы украшали уборы из пальмовых волокон с вставленными в них яркими перьями птиц. Все незнакомцы были коротко подстрижены. Из соседней хижины выбежала толпа женщин, тоже в кушмах. Судя по всему, это были жены гостей, каждая из них несла лук, пучок стрел и мешок с едой.

Возглавлял шествие полунагой Онари, а рядом с ним шел невысокий щуплый человек, одетый в длинную полотняную кушму и потрепанную шапку с козырьком.

Завидев приближавшихся старейшин, кампа, обступившие Смугу с Новицким, тут же стали полукругом. Теперь индеец в столь нетипичном для южноамериканских джунглей головном уборе шел впереди шамана. Все с почтением и едва ли не со страхом уступали ему дорогу. Этот чужак неприметной внешности уверенно ступал между двумя рядами кампа, явно направляясь к белым пленникам.

– Кто это такой? – вполголоса поинтересовался Смуга у стоявшего рядом Чуаси.

– Это… Это Тасулинчи[21], самый главный вождь свободных кампа в Гран-Пахонали, – неохотно пояснил Чуаси.

Тасулинчи тем временем приблизился к пленникам. Остановившись перед ними, без всякого стеснения вперил в них холодный, проницательный взгляд. Кампа почтительно расступились перед ним, даже неустрашимый Чуаси и тот сделал пару шагов назад.

– Здравствуйте, – по-испански произнес Тасулинчи. – Я много слышал о вас и вот решил с вами познакомиться.

Он по очереди подал руку Смуге и Новицкому, потом, согласно обычаю южноамериканских индейцев, похлопал мужчин по плечу.

– Говоришь, слышал о нас, а вот мы о тебе что-то не слыхали, да и не видели ни разу. Поэтому не знаем, кто ты такой, – не смущаясь, сказал Смуга.

– Yo soy hijo del sol![22] – уклончиво ответствовал Тасулинчи и горделиво добавил: – Это ничего, что не слышали, придет время, и услышите!

Прибывшие кампа, и мужчины, и женщины, не скрывая недоверия, сначала внимательно рассматривали белых. Потом опасливо приблизились к ним и стали ощупывать лица руками, желая убедиться, что таков цвет их кожи, а не светлая краска. Ощупывали одежду Новицкого, его ботинки, поглаживали по волосам, возбужденно обсуждая увиденное.

Сдержанный Смуга стоически сносил эти жесты любопытства, явно выходившие за рамки приличия, но вспыльчивый Новицкий нахмурился и пробормотал на родном языке:

– Что эти дурни себе позволяют? Двинуть бы им сейчас в ухо!

– Спокойно, Тадек! – предостерег его Смуга. – Просто они впервые видят белых людей.

Кампа наконец удовлетворили свое любопытство и отошли от пленников. И тут Тасулинчи обратился к Смуге:

– Так это ты научил моих воинов пользоваться оружием белых людей? Благодарю тебя за это!

И тут же, отвернувшись от Смуги, заговорил с Новицким:

– Я слышал, что ты уважаешь индейцев и спас жену и сына Онари. Благодарю и тебя. Мне показали шкуру удушенной тобой крупной пумы. Это была тяжелая схватка. Я видел, какое для тебя делают ожерелье из клыков и когтей этой пумы. Большая честь получить такую награду! Это говорит о твоей силе. А ты мог бы убить человека ударом кулака?

– Если хочешь знать, я один раз ударом кулака забил быка, который чуть не затоптал копытами человека, – гордо сообщил Новицкий.

– Об этом я не слыхал, – удивился Тасулинчи и продолжал расспросы: – Индейцы-пираха с реки Тамбо говорили, что ты очень богат. Ты им рассказывал, что у себя дома, там, за океаном, у тебя одиннадцать жен. Это правда?

– Чистая правда! – беззаботно подтвердил Новицкий. – Выходит, ты бываешь в Уайре у этого головореза и охотника за рабами, у Панчо Варгаса, – это ведь его индейцы спрашивали у меня о моих женах.

– Иногда бываю, когда приезжаю на встречи с нашими союзниками пираха.

– Как же, как же, хорошие из вас союзники, – не скрывая сарказма, заметил Новицкий. – Если уж вы такие с ними друзья-приятели, с чего бы нанятые нами носильщики из племени пираха так не хотели идти с нами на земли кампа?

– Хочешь знать, почему пираха не хотели идти с вами на земли кампа? – нарочито медленно переспросил Тасулинчи. – Ладно, отвечу тебе. Редко, очень редко кто-то сюда добирается, а уж выбраться отсюда… живым… Ты меня понял? Вы ведь в главной ставке свободных кампа.

Постепенно добродушие на физиономии Тасулинчи сменилось выражением беспощадности и холодной жестокости.

Новицкий, зловеще улыбаясь, уже стал надвигаться на индейца, но осторожный Смуга стиснул ему плечо и быстро заговорил:

– Ты, курака, говоришь очень интересные вещи, но предостережения лучше запоминаются, когда знаешь, кто их делает. А ты до сих пор не назвал своего имени.

Индеец, прищурившись, смерил взглядом белых пленников, но тут же его лицо снова разгладилось. С усмешкой он ответил:

– Мое имя – Тасулинчи. И запомните его как следует. Советую вам присмотреться к здешним женщинам. С верной женой мужчина забывает обо всех своих тревогах. А сейчас мне пора. Adios, amigos![23]

Он протянул пленникам руку, похлопал их по плечу, повернулся и ушел, а за ним последовала и его свита.

Большинство кампа потянулись за своими кураками, а белые пленники, на которых уже никто не обращал внимания, спокойно вышли из селения и молча направились к руинам города. Как только они пришли к развалинам, Смуга сел на большой камень и жестом пригласил Новицкого присесть рядом. Помолчав, Смуга заговорил:

– Ну и что ты по этому поводу думаешь, капитан?

– Думаю, этот краснокожий заморыш явился сюда подлить масла в огонь, – ответил Новицкий.

– Похоже, ты не ошибаешься. И знаешь, интересная мысль пришла мне в голову.

– Какая?

– Наберись терпения и выслушай, – заговорил Смуга. – Кампа готовят восстание против белых. Ты ведь понимаешь, с какой целью они взяли меня в плен. Из боязни, что вы броситесь меня искать. Если бы вам удалось напасть на мой след, вас ждала бы смерть. Я хотел этому помешать, вот потому однажды прикинулся, будто впадаю в гипнотический транс, во время которого предсказал ваше появление. Говорил, что, мол, вижу своих друзей, они идут по моему следу. В деталях описал им Томека, и тебя, и Динго, ведь не сомневался: если вы начнете поиски, то без вашего с Томеком и Динго участия это предприятие уж никак не обойдется. И когда вы появились в Гран-Пахонали, кампа были ошарашены. Они свято уверовали, что мне подвластны сверхъестественные силы. И только благодаря этому я вынудил их доставить вас сюда живыми. Все произошедшее потом я объяснил воздействием высших сил. Я уже тебе говорил, что кто-то заметил беглецов и доложил об этом кампа.

– В таком случае им известно, что и наши девчата в целости и сохранности, – добавил Новицкий. – Почему они нам за это не отомстили?

– Хочешь знать, почему мы до сих пор живы? Они страшно суеверные люди, верят в магию, в безграничное могущество колдунов. И меня тоже принимают за колдуна. Попросту боятся меня. Я предсказал ваш приход, сам сбросил обеих жертв в пропасть, но те, несмотря ни на что, выжили и каким-то таинственным образом исчезли вместе с остальными нашими товарищами.

– Ах, чтобы кит их слопал! Мне это не пришло в голову, – изумленно проговорил Новицкий. – И поэтому они тебя так стерегут, не то что меня. Ну, говори дальше, Янек!

– Несмотря на все угрозы Тасулинчи, кампа должны понимать: если уж Томек, разыскивая меня, сумел добраться до их тайной ставки, то ничто ему помешает вновь явиться сюда уже не одному, а с подмогой и освободить нас. Это затруднило бы осуществление их планов, а может, и вообще не позволило бы поднять восстание в Монтанье. Именно поэтому их главный вождь и явился на совет со здешними кураками.

– Черт возьми, а может, все именно так и есть! Как бы нам разузнать, что они там решили? – озабоченно произнес Новицкий.

– А разве трудно догадаться? – улыбнулся Смуга. – Прикинь, как бы ты сам поступил на их месте?

– Я? Погоди, дай подумаю… Бог ты мой – да я поднял бы бунт, и наплевать на все последствия.

– Вот и мне пришло в голову то же самое.

– Если мы не ошибаемся, наша жизнь гроша ломаного не стоит. Скрутят нам шеи, как цыплятам, – заключил Новицкий. – Но для чего в таком случае этот подлый карлик советовал нам подыскать себе жен?

– Дымовая завеса, капитан.

– Значит, хотел втереть нам очки!

– Не надо на него обижаться, – сказал Смуга. – Восстание для кампа – игра по-крупному, ведь речь идет о свободе.

В тот же день ближе к вечеру Смуга и Новицкий отправились на тайную встречу с Агуа. Последние события ясно говорили о том, что критическая, решающая для их судеб минута неуклонно приближается.

Вскоре после встречи с Тасулинчи, вызвавшей столько вопросов, женщины-кампа, как обычно, принесли пленникам еду. Агуа первой вошла к ним и тут же незаметно приложила палец к губам. Это могло означать многое, ибо после того, как Новицкий спас ей жизнь, женщина была не прочь перекинуться с ним парой слов. Женщины-кампа, расставив блюда на лавке, быстро вышли. Но минуту спустя Агуа, возвратившись за якобы забытой корзинкой, шепнула:

– Как только начнет темнеть, буду в развалинах, – и тут же выбежала.

Столь необычное поведение Агуа встревожило друзей, поэтому незадолго до полудня Смуга отправился в селение на разведку. Мрачные опасения подтвердились: кампа, до той поры настроенные довольно дружелюбно, умолкали, едва завидев Смугу, или просто делали вид, будто не замечают его. Не оставалось сомнений: на совещании курак с Тасулинчи были приняты важные решения, которые и вызвали внезапную перемену отношения жителей селения к пленникам. Что это означало? Если кампа решили ускорить начало восстания в Монтанье, значит пленникам грозит опасность. Смуга слишком хорошо знал индейцев, чтобы ее недооценивать. Их спокойствие и благородство проявлялись до тех пор, пока они не встали на тропу войны. А во время войны вспыхивали дремавшие в индейцах неистовые страсти, они становились беспощадными, жестокими, безжалостными.

Смуга, не желая мозолить глаза избегающим его индейцам-кампа, вернулся к Новицкому. Остаток дня оба провели у себя в комнате. Она находилась в сооружении, частично выдолбленном в скале. На первом этаже был всем известный выход на крутую тропу, которая вела в селение. В дневное время пленников не охраняли. Побег без оружия и необходимого снаряжения означал верную гибель в безлюдной горной чащобе джунглей. Лишь по ночам рядом с выходом сидели два-три стражника, но свободы передвижения пленников они не ограничивали, просто наблюдали за ними.

В этом выдолбленном в скале сооружении имелся еще тайный подземный ход к святилищу, расположенному в развалинах города инков, о котором знали лишь старейшины племени кампа, да и то не все. Но Смуга, издавна всегда и везде интересовавшийся древними строениями, не только обнаружил этот секретный коридор, но и сумел проникнуть в тайны, неизвестные даже самим кампа. Так что они с Новицким могли бы беспрепятственно пробраться по подземному ходу в святилище, хотя выйти из него можно было лишь по одной широкой и заметной отовсюду лестнице, спускавшейся на нижнюю террасу в центре развалин старого города.

Смуга решил воспользоваться известным всем кампа выходом. Вместе с Новицким он под прикрытием зарослей подобрался к окружающей нижнюю террасу стене. Каменная стена кое-где сровнялась с землей, и в один из таких проемов друзья и проскользнули. Так они обошли главные ворота, состоявшие из двух гладко обтесанных высоких столбов с установленной поверх них массивной каменной перекладиной, в центре которой был высечен символ Солнца. Отсюда, прямо от лестницы, на верхнюю террасу вела широкая мощеная улица.

В вымершем городе царили пустота и ужас запустения. Стены домов на узких боковых улочках частично обрушились или покосились. Большинство домов, некогда построенных из гладко обтесанных и тщательно подогнанных друг к другу каменных блоков, превратились в груды развалин. Некоторые дома вросли в землю, у некоторых покосились стены. За исключением нескольких строений, покрытых каменными плитами, остальные стояли без крыш, разрушившихся много лет назад.

Лишь на самой верхней террасе почти в первозданном виде сохранилось громадное святилище. Позади него и находилась постройка, в которой кампа держали пленников. Заброшенные, уничтоженные стихийными бедствиями улицы и дома сплошь поросли травой и диким кустарником, а кое-где даже возвышались деревья. В воздухе стоял кисловатый смрад скопившихся экскрементов летучих мышей.

Смуга с Новицким осторожно пробирались через каменные завалы, где обитали лишь змеи, крысы, хищные птицы да летучие мыши. Но Агуа нигде не было видно, а заходившее солнце уже начинало рассеивать по небу пурпурные блики.

– Может, ей не удалось незаметно ускользнуть от Онари, – вполголоса предположил Новицкий, обводя взором развалины. – Если она сейчас не придет, то в темноте и подавно не отважится тащиться на эти мертвые руины.

– Жуть берет от этого вонючего кладбища, – отозвался Смуга.

– Томек говорил, все это произошло из-за землетрясения, и…

Тут Новицкий осекся – где-то совсем рядом зашуршали кусты. Секунду или две спустя перед пленниками предстала запыхавшаяся Агуа.

– Хорошо, что вы здесь, – едва слышно вымолвила индианка, пугливо озираясь. – Вожди начинают большую войну с белыми. Вам надо бежать!

Смуга, пристально посмотрев на Агуа, спросил:

– Для чего ты нам это говоришь? Разве можно доверять тому, кто предает своих?

– Я знала, что ты так подумаешь, но это не предательство! – горячо возразила женщина. – Взгляни на это багровое небо! Не пройдет и четырех дней, и Укаяли тоже покраснеет – от крови белых людей. Если вы сбежите сию минуту, вы все равно не успеете предупредить других белых. Так что я даже своих не предаю – вы все равно нам не помешаете.

– Но ты все-таки нас предупреждаешь! С какой стати? Мы ведь тоже белые.

– Если бы все виракочи были такие, как вы, мы бы с вами не воевали, – ответила Агуа, повернувшись к Новицкому. – Потому и предупреждаю, что не хочу твоей смерти, кумпа.

Молчавший до этого Новицкий, наклонившись к индианке, дотронулся до ее плеча:

– Ты добрая и честная женщина. Значит, вожди надумали нас прикончить?

– Сначала предложат, чтобы вы сражались за нас против белых, – пояснила Агуа.

– А если откажемся? Тогда они нас отправят на тот свет, верно? – уточнил Новицкий.

Агуа кивнула в ответ.

– Ты говоришь, что хочешь нас спасти, – заговорил Смуга. – Но как нам спастись, если мы безоружны?

– Виракоча, я знаю место, где спрятано ваше оружие. Для этого я сюда и пришла.

– И мою одежду ты оттуда принесла, – предположил Новицкий.

– Нет, кумпа, нет! Одежду взял Онари. Никто, кроме него, не решился бы пойти туда, где обитают злые духи.

– Я ваших злых духов не боюсь, – отрезал Смуга. – Если ты и правда хочешь нам помочь, говори, где спрятано оружие.

– Слышала, что ты, виракоча, великий чародей, – прошептала в ответ Агуа, благоговейно поглядывая на Смугу. – Злые духи тебя не испугают!

– Скажи наконец, где спрятано оружие, – поторопил ее Смуга.

Агуа вновь стала беспокойно озираться, потом дрожащим голосом шепнула:

– Там, выше. В том большом доме, в котором наши предки молились Солнцу. Отыщи на стене красноглазую змею. Нажми ей на лоб, и перед тобой откроется путь к злым духам.

– А как ты об этом разузнала? – допытывался Смуга.

– Я подсмотрела, как это делал Онари, когда брал одежду для кумпы.

– Значит, ты все же была в этом тайнике и злые духи ничего плохого тебе не сделали, – заключил Смуга. – Не так уж там и страшно, как ты говоришь.

– Ошибаешься, виракоча, – перепугалась Агуа. – Только Онари осмеливается к ним входить. Я ждала у стены с этой змеей, и стена сама собой задвинулась. Будь очень осторожен!

– А ты точно знаешь, что оружие еще там?

– Точно, виракоча.

– И не боишься, что Онари догадается, кто показал нам дорогу в этот схрон? – недоверчиво спросил Новицкий. – Тебе ведь известно, какая кара ждет предателей. Мы не хотим, чтобы ты погибла!

– Ты не думай обо мне, кумпа! Ничего мне не сделается… Даже если Онари и догадается. А другие подумают, будто это еще одно колдовство белого чародея.

– Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь, – заявил Смуга, сурово глядя на индианку. – Может, это Онари велел тебе сказать нам о войне и показать, где спрятано оружие?

Агуа смотрела Смуге прямо в глаза, честно и открыто. Мгновение помолчав, она сказала:

– Ты недоверчив, виракоча. Но мне нужно возвращаться. Онари с воинами скоро вернется с реки, там они готовили лодку для Тасулинчи. Старшие жены дома. Предупреждаю вас – бегите!

Простодушный Новицкий был тронут до глубины души. Он склонился к индианке, взял ее голову в ладони и нежно поцеловал женщину в лоб с изображением черного змея – оберегом от змеи.

– Хорошая ты женщина, Агуа. Прощай!

– Я тебя люблю, кумпа. Если бы могла, пошла бы с тобой. Беги к реке, кумпа, слышишь? – с нажимом шепнула ему Агуа и тут же исчезла в гуще кустарника.

Подождав, пока не смолкнет шелест ветвей, Смуга сказал:

– Везет тебе на женщин! И как это ты до сих пор в холостяках ходишь?

– Мне сейчас не до амурных дел, – пробурчал Новицкий. – Но эта дикарка не оставила меня равнодушным. Послушай, а нет ли во всем этом коварного замысла Онари?

– Сдается мне, ему все известно, – отозвался Смуга. – Индианки – хорошие, преданные жены. Не верю я, что Агуа может сыграть с мужем такую шутку.

– Думаешь, это ловушка?

– Трудно сказать наверняка. Но раз уж мы решили бежать, придется рискнуть. Бывает, что стоит поставить все на одну карту, если тебе подсовывают козырного туза!

– Святая правда, Янек, хоть дядька мой всегда говорил: «Не играй в карты – без портков останешься».

Солнце уже село, когда они возвратились к себе в комнату. Не зажигая огня, Смуга подвел друга к дыре в стене. Было темно, хоть глаз выколи. Только вдали, в глубине долины, едва заметно поблескивали костры селения.

Новицкий вглядывался в черное, беззвездное небо, прислушивался, нюхал воздух, как гончая, а потом едва слышно произнес:

– Надвигается гроза, причем сильная.

– Точно?

– Плохой я был бы моряк, если б не чувствовал приближение бури! – обиженно ответил Новицкий. – Закат багровый, небо во мгле, духота, влажность, жара… И вокруг ни звука! Явно затишье перед бурей. Погоди, сейчас так задует!

И будто в подтверждение его слов ярко-зеленая молния прорезала на востоке черное, как тушь, небо.

– Убедился? – радостно произнес Новицкий. – Везет нам с тобой. Дождь не оставит следов. Нечего тут долго думать!

– Верно, этой ночью и бежим, – не стал спорить Смуга.

– Только бы наше оружие оказалось в схроне.

– Ерунда – с оружием или без него все равно бежим, – решительно подытожил Смуга. – Мне удалось отложить немного вяленой рыбы, кукурузной муки и соль. Еще у нас есть пукуна, колчан с отравленными стрелами и выдолбленная тыква с лоскутами хлопка. Очень пригодится для бесшумной охоты. Не забыл я и о кусках дерева, которыми местные добывают огонь. Не бойся, с голоду не помрем. Схожу и принесу все перед побегом. А теперь надо дождаться, пока индейцы не вернутся с реки.

Время тянулось медленно. На востоке, а потом и на северо-востоке все чаще полыхали молнии. Их мертвенный свет выхватывал из темноты неровную цепь гор. Вдруг костры разгорелись сильнее, и до друзей донеслись голоса.

– Воины с Онари вернулись, – негромко отметил Смуга.

– Все-таки успели до грозы, – в тон ему ответил Новицкий. – Самое время!

– Подождем, пока они не лягут спать, – предложил Смуга. – А уж когда гроза разыграется по-настоящему, им будет не до нас.

Снова повисло молчание. И вот буря добралась до долины. Вершины деревьев раскачивались из стороны в сторону, ветер гнал опавшие листья и песок. В нависших тучах сверкнул зигзаг молнии. Вой ветра заглушил гром, эхом отдавшийся в горах. Донесся шум приближавшегося урагана. Костры в селении постепенно гасли один за другим.

– Вот теперь можно, – сказал Смуга. – Я схожу за нашим скарбом, это рядом. Как вернусь, сразу проберемся к святилищу. А пока съешь что-нибудь и жди меня. И будь готов сразу же сняться с места, бежать будем прямо из святилища.

– А может, все же пойдем вместе? – обеспокоенно спросил Новицкий. – Вдвоем все-таки. Если что случится, я приду тебе на выручку.

– Ничего не случится. Тайник рядом, кампа о нем не знают. Ты только держи ухо востро.

Смуга, откинув циновку, вышел. На ощупь добравшись до лестницы, спустился на один пролет. Достал из кармана оставленный Томеком коробок со спичками, который берег на черный день. Желтоватое трепещущее пламя выхватило из тьмы кусок скалы, на которой проступили резные изображения звериных голов. Смуга левой рукой притронулся к голове ягуара, задул спичку, сунул ее в карман, чтобы не оставить следов. Обеими руками он повернул голову ягуара, после чего нажал на стену. Часть ее подалась в сторону, образовав щель. Смуга протиснулся в нее, тут же задвинул назад каменную створку, опустил запор. При свете второй спички вынул из углубления в стене светильник и зажег его. Затем спустился по крутой, сходившей вниз каменной лестнице в грот. На стенах грота проступали барельефы с символами Солнца.

Смуга подошел к правой стене, поставил светильник на пол. Сдвинул один из барельефов, толкнул каменный блок и оказался на пороге небольшой пещеры. Снаружи слышались завывания бушевавшего ветра – выход из этой пещеры располагался как раз под нависавшим над ней выступом скалы, а внизу разверзлась бездонная пропасть.

Поблизости от выхода на деревянных балках висела большая, густо сплетенная из лиан сеть в овальной бамбуковой раме. Шаманы инков выдвигали ее, когда хотели спасти красивых девушек, которых обрекали в жертву Солнцу, сбрасывая их в пропасть. Пещера находилась под тем самым выступом скалы, на котором совершался бесчеловечный обряд.

При виде сети в памяти Смуги вновь пробудились трагические события, когда жена Томека и Наташа летели в пропасть. Добрая улыбка пробежала по его губам.

И тут бесшумно затрепетала неясная тень, а в следующую секунду что-то мохнатое коснулось головы Смуги. Светильник угас. Мужчина вздрогнул при мысли о расположенном поблизости древнем кладбище инков, но тут же взял себя в руки, услышав попискивание летучих мышей, и снова зажег светильник. Пукуна и мешок с вещами лежали в углу пещеры. Смуга отнес их в грот и пошел обратно в пещеру, чтобы взять светильник. Когда он вернулся в грот с горящим светильником в руке, им овладело какое-то непонятное чувство. Смуге показалось, что часть стены дрогнула, будто кто-то, скрывавшийся за ней, потянул ее на себя. Именно за этой стеной и проходил подземный коридор, ведущий к руинам города. Тайный ход, разведанный Смугой, позволил ему освободить Томека и его друзей.

«Показалось, – мелькнула мысль. – Никому этот ход не известен».

Подняв светильник над головой, он пригляделся к стене. Барельеф находился в нужном положении. В неверном свете тень Смуги причудливыми очертаниями падала на ровные стены грота.

– Померещилось, вот и все, – прошептал он.

Смуга изо всех сил не позволял страху завладеть им, тому самому страху, который охватывает человека в мрачных подземельях. Он подошел к расположенной слева стене. За ней находились могилы инков и скрывались сокровища, даже ничтожная часть которых любого сделала бы набобом[24].

Но Смуга о богатстве и не помышлял. Ему хватало и того, что он зарабатывал, занимаясь ловлей диких зверей. Это дело давало возможность организовывать экспедиции, познавать мир. Остальное его не интересовало. А в этот момент он вообще не думал о себе. Все его мысли были о друзьях. Он стал невольной причиной того, что они попали в беду и им грозит смертельная опасность. Смуга отдавал себе отчет в том, что побег без необходимого снаряжения вполне может завершиться трагедией. Пусть даже они и повстречают собирателей каучука, от них все равно без денег ничего не получишь. А здесь без всякой пользы лежат такие богатства…

Лишь Томеку он доверил тайну инков. Тогда замечательный мальчишка сказал, что на это золото наложено заклятие предательски погубленных инков. И Смуга с Томеком поклялись молчать о находке овеянных легендами сокровищ, чтобы не навлечь на потомков инков новые беды. А не пришло ли время сейчас ради спасения друзей взять отсюда хотя бы часть богатств?

Борясь с навязчивыми мыслями, Смуга чисто машинально сдвинул барельеф и вошел в подземный некрополь, оставив вход открытым. Вдоль стены тянулся ряд огромных базальтовых саркофагов. Позади них в открытых нишах сидели мумии, завернутые в шкуры тонкорунных лам. Рядом с ними была разложена домашняя утварь. Смуга скользнул взглядом по захоронениям и направился в соседний зал, где, собственно, и хранились сокровища.

Отлитые из золота и серебра изваяния богов и древних всемогущих властителей, трон из чистого золота – все это в пламени светильника переливалось красновато-коричневым цветом, будто кровь. Груды великолепных изумрудов в жертвенниках искрились неземным призрачным огнем. Огромные подносы были заполнены золотыми кольцами, браслетами, серьгами, ожерельями, слитками золота. В этом хранилище он увидел изумительной красоты оружие, драгоценные одеяния и мастерски изваянные фигуры людей и животных…

Смуга в глубоком раздумье взирал на несметные богатства. Океаны крови были пролиты испанскими конкистадорами ради владения ими. Все это богатство не принесло и не могло принести счастья их обладателям, ибо слишком высока оказалась цена, заплаченная за него несчастными инками. И сокровища были надежно укрыты от обезумевших от алчности и жестокости белых пришельцев. Пусть же они, эти сокровища, так и останутся прекрасной легендой. Не будет он ничего брать отсюда, пусть даже ради спасения дорогих ему друзей.

Лицо Смуги просветлело. Еще раз окинув взором драгоценности, он повернулся к выходу. Но, сделав лишь пару шагов, замер на месте. Перед ним блеснул огонь.

На пороге сокровищницы стоял полуобнаженный Онари. На его голове не было венца из перьев. Светильник он держал в левой руке, а револьвер – в правой. Оружие смотрело прямо Смуге в грудь. На поясе Онари Смуга различил ремень с внушительным кольтом в кобуре.

«Вот и все…» – промелькнуло в голове у Смуги. Ему нечем было защищаться. Даже потуши он свой светильник, Онари не промахнется, стреляя в упор. Смуга понял, какую страшную ошибку допустил, не обратив внимания на дрогнувшую стену подземного хода. Ничего ему не привиделось.

А Онари молчал. На бронзово-коричневом, будто высеченном из камня лице не было и следа эмоций. Одни только блестевшие злобой черные глаза неотрывно уставились на противника.

– Вижу, я недооценил тебя, Онари, – проговорил наконец Смуга. – Ну? Чего ждешь? Делай то, зачем пришел, – стреляй! Ты победил!

– Я чувствовал, что перед побегом ты зайдешь сюда, – ответил Онари. – Ты ведь уже собираешься выйти. Почему же ты ничего не прихватишь с собой?

Сделав глубокий вдох, после недолгой паузы Смуга ответил:

– Понимай меня как хочешь, но я не смог. Инки жизнью заплатили за эти сокровища. И мне чудится на них кровь…

Обдумав слова Смуги, Онари спросил:

– Как я понимаю, ты показал сокровища своим друзьям? Тем, что сбежали через подземный ход?

– Здесь со мной был только один светловолосый молодой друг. Вы приговорили к смерти его жену, не помнишь? Так вот, он мне сказал, что на этом золоте заклятие подло убитых индейцев. И тогда мы с ним решили не прикасаться к сокровищам и не выдавать тайну инков. Мой друг умеет молчать, он никогда не нарушит данного им обещания. Неужели ты не понимаешь, что делалось бы в Монтанье, узнай белые об этих несметных богатствах?

– Я понимаю, виракоча.

– А ты, Онари, перед тем как нажать на спусковой крючок, скажи мне, как ты нашел это подземелье?

– Благодаря твоим же друзьям, – насмешливо сказал индеец. – Я заметил их следы у выхода из подземного коридора. По ним я и пришел сюда. Снаружи видно, как открывается скала. Я ее открыл! И знаю, как ты смог спасти белых женщин.

– Ладно, Онари, хватит. Мы все сказали друг другу. Давай заканчивать нашу… встречу. Опусти ствол чуть пониже и стреляй!

Шаман сделал пару шагов вперед.

– Ты сам решил свою судьбу. Я не плачу пулей за благородство, – глухо произнес он.

Спрятав револьвер в кобуру, снял ремень и протянул его Смуге. Тот с явным недоверием глядел на шамана, затем обмотал ремень вокруг пояса.

Онари вошел в сокровищницу, присел на корточки перед горшками с золотом. Смуга только сейчас увидел лежавшие в углу белые мешочки. Значит, шаман регулярно бывал здесь – иначе эти мешочки давно бы обратились в прах. Смуга стал понимать, в чем дело. Кампа готовились к вооруженному восстанию, им было необходимо оружие, а купить его можно только за золото. Вот они и расплачивались золотом инков, тем самым золотом, которое по иронии судьбы обнаружили белые люди.

Шаман, казалось, перестал обращать внимание на Смугу. Он поднял с пола два мешочка. Тот, что побольше, наполнил золотом, а в меньший сунул горсть изумрудов. Потом неторопливо перевязал оба тонкими ремешками. Подошел к Смуге.

– Эти сокровища, виракоча, принадлежали могущественным инкам, – объявил он. – Кампа – их потомки, и они теперь принадлежат нам. Ты, виракоча, хоть бедняк, но не жадный, как другие. К тому же тебе можно доверить тайну, ты ее не выдашь. Жаль, что ты не из наших! Вручаю тебе малую часть этих сокровищ как истинному другу индейцев. Может, населяющие это место духи умерших властителей нашей земли позволят тебе и кумпе уцелеть. Поступайте так, как сказала вам Агуа. Немедленно бегите! Помните, что, если вас настигнут, погибнете оба.

Онари вложил в руки еще не пришедшего в себя Смуги туго набитые мешочки и слегка подтолкнул его к выходу. Смуга, сунув драгоценности в свой мешок со скудными припасами, взял пукуну и вышел из подземелья.

Новицкий в полной готовности с нетерпением дожидался Смугу, иногда поглядывая на едва тлевший огонек светильника и прислушиваясь к отдаленному громыханию грозы. Сполохи молний обращали ночь в день, гром заглушал свист ветра в горах.

С каждой минутой беспокойство Новицкого росло. Почему Смуга так долго не возвращается? Неужели они чего-то не учли в решающую минуту? Но вот циновка, закрывающая вход в коридор, откинулась, и в проеме возник его друг.

Новицкий, облегченно вздохнув, вскочил с топчана. Но, приглядевшись к Смуге, сразу сообразил, что случилось нечто чрезвычайное. На лице всегда уравновешенного и невозмутимого путешественника было написано радостное возбуждение.

– Что произошло, Ян? – взволнованно спросил Новицкий.

– Не сейчас, потом. Обо всем потом, – коротко бросил Смуга, положив на пол мешок и пукуну. И тут же сбросил с себя кушму.

Новицкий тихо присвистнул, заметив ремень с кобурой.

– Значит, все-таки побывал в святилище?

– Нет, но сейчас мы с тобой туда пойдем. Бери револьверы и скатай одеяла.

Больше Новицкий не задавал вопросов. Быстро опоясавшись ремнем с кольтами, он проверил, заряжены ли они, потом проворно свернул кожаные одеяла и туго перетянул их ремнем. Смуга тем временем извлек из сундука рубаху, брюки и ботинки, в которых его взяли в плен, переоделся, после чего перебросил через плечо обе кушмы – свою и Новицкого – и оба одеяла. Взял в одну руку светильник, в другую мешок и пукуну.

– Пойдем! А если на кого-нибудь нарвемся?

Новицкий коротко его заверил, что нож легко выхватить из ножен.

Они бесшумно покинули свое обиталище. Первым шел Смуга. Вскоре по тайному переходу он вывел Новицкого в узкий коридор с низкими сводами. По крутым ступенькам они то спускались, то поднимались, пока им не преградила путь стена.

– Подними запор и толкни стену, – приказал Смуга.

Сделав как велено, Новицкий осторожно отворил потайную дверь. До них донесся свист ветра, шум дождя. Мужчины вошли в огромный зал с глубокими нишами по обеим сторонам. Медленно обошли его, освещая светильником стены с остатками росписей.

– Смотри, Янек, там змеи! – прошептал Новицкий.

Неподалеку на поверхности каменной стены они увидели большой барельеф, покрытый почти стершимися красками. На нем был изображен клубок сплетенных змей, плывущих на плоту по озеру. Этот плот опирался на могучего змея с поднятой головой. В глазах змея кровавым блеском отсвечивали драгоценные камни. На спинах змей был написан красками седобородый стройный старик в богатой одежде. У змей, свернувшихся в клубок, и у тех, что плыли рядом с плотом, сияли в глазах разноцветные драгоценные камни, но только у самого большого змея эти камни были красного цвета.

– Вроде бы тут, – прошептал Смуга. – Давай-ка, Тадек, нажми на голову этого красноглазого.

Под нажимом плеча Новицкого часть стены отодвинулась, за ней беглецы различили уходившие вниз узкие каменные ступени. Новицкий высоко поднял светильник и первым шагнул в открывшийся проем. Осмотрев стену с другой стороны, он понял, что при нажатии на голову змеи засов поднимается.

– Вот оно что! Теперь ясно, как все устроено! Вперед! – скомандовал Новицкий и запер замаскированный выход.

Оба спустились в подземелье и огляделись вокруг.

– А вот и наше с тобой барахлишко! Здорово они его перетряхнули, – разочарованно отметил он.

– Хорошо хоть, что штуцеры оставили, – успокоил его Смуга. – Вон там они, в углу!

Новицкий поставил светильник на пол, со знанием дела осмотрел оружие.

– Да, они в порядке! Вот этот, с оптическим прицелом, – мой, а тот Томека! – радостно воскликнул он. – Э, да что я вижу! Две пачки патронов, в них, наверное, сотни две. Ну уж теперь мы вооружены.

Смуга тем временем перебирал разбросанные вещи. Отложил два гамака, кусок брезента, чтобы соорудить палатку, носки, жестяной котелок с ручкой. Затем опустошил два мешка с плечевыми ремнями.

– Тадек, да хватит тебе там рыться! Лучше помоги мне. Положи в каждый мешок гамак и одеяло. И кушму свою прихвати. И побыстрее!

– Куда ты так торопишься? К смерти в объятия? – равнодушно заметил Новицкий. – Лучше посмотри, что я нашел!

– Ого! Компас? – обрадованно воскликнул Смуга. – Удивляюсь, как это они его не забрали!

– Еще я обнаружил тетрадь, огрызок карандаша и банку. Будет нам вместо стакана, – сообщил Новицкий. – Ну, думаю, больше тут искать нечего. Кампа взяли все, что представляло для них ценность. Ну и черт с ними! Оружие у нас есть, а это главное.

Они упаковали отложенные вещи. После этого Смуга развязал мешочек, подаренный ему Онари, достал из него горсть маленьких золотых слитков и торжественно вручил их другу.

– Кто знает, что может случиться. Пусть это останется у тебя!

Новицкий чуть ли не лишился дара речи.

– Это же золото, братец ты мой! Откуда оно у тебя взялось? – наконец вымолвил он.

– Потом расскажу, а сейчас забирай!

Новицкий оторвал лоскут от валявшихся на полу лохмотьев рубахи, завернул в него золото и засунул в карман. Затем вытащил из кобуры револьвер:

– Ян, бери-ка ты этот кольт себе. Правда, запас патронов в патронташе невелик, но в ближнем бою револьвер – лучшее оружие.

– Патроны к револьверу у меня есть, хоть и немного, – сказал Смуга, заткнув кольт за пояс. – Постой, Тадек, по-моему, Агуа говорила нам бежать к реке! А что за реку она имела в виду?

– Как – что за реку? Ясно, ту, которая течет на юго-восток. Кампа держат там в зарослях на берегу лодки. Оттуда они и провожали сегодня Тасулинчи.

– Дорогу знаешь?

– Знаю, я там уже был.

– И ночью найдешь?

– Найду.

– Ну тогда веди!

Оба закинули на спину мешки и штуцеры дулом вниз. Смуга взял еще и пукуну. Вскоре они оказались в огромном зале святилища. Впотьмах, на ощупь они продвигались к выходу, оставив погашенный светильник в одной из ниш за потайными дверями в подземелье. Вой ветра заглушал шаги, молнии пронизывали ночную темень, раскаты грома доносились уже издали.

Не успели Смуга с Новицким дойти под ливнем до лестницы на нижнюю террасу, как промокли до нитки. Потоки воды струились по скользким каменным ступеням. Борясь с дождем и сильным ветром, они подошли к главным воротам древнего города. Новицкий быстро обнаружил узкую, ухабистую лесную тропу, извивавшуюся вниз по склону. Мужчины вошли в лес. Здесь ветер был уже не таким сильным. Шумела бегущая вниз вода, ноги скользили по грязи. По обе стороны тропинки темнели джунгли. По мере того как они спускались все ниже и ниже, деревья становились выше, их кроны переплетали лианы, заслоняя покрытое грозовыми тучами небо.

Новицкий спешил, но каждый шаг давался ему с трудом. Его ноги вязли в раскисшей земле, он спотыкался о выступающие корни деревьев, по лицу хлестали мокрые ветви. В гуще леса ветер едва ощущался, но треск падавших время от времени деревьев говорил – гроза еще не закончилась. Однако Новицкий упрямо продвигался вперед, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, следует ли за ним Смуга. К счастью, здесь можно было пренебречь осторожностью – дождь тут же смывал их следы, а ветер заглушал шум шагов.

Они долго брели по джунглям, замерзшие и промокшие. Вдруг дождь прекратился столь же внезапно, как и начался. Ветер стих, грома не было слышно. В просветах листвы мерцали звезды и изредка мелькала луна. Лес наполняли ароматы тропических растений.

Новицкий остановился, чтобы отдышаться.

– Давай-ка чуть передохнем, – предложил он Смуге. – Что-то у меня нога разболелась, – видно, намокшая ткань царапину натирает.

– Хорошо, что гроза прошла, – глуховато ответил Смуга. – Да и мне передохнуть не помешает. С тех пор как я попал в плен, так далеко ходить не приходилось. Тем более в такую погодку. Интересно, обогнули мы селение?

– Еще как обогнули! Оно вон там, на юго-западе, – рукой указал Новицкий. – Если не застрянем здесь, к рассвету доберемся до реки. Дай-ка мне твой мешок, Янек, тебе будет легче идти. Вот тебе и тропики – холод пробирает до костей. В особенности по ночам.

– Я уж подумал было, что пойдет град. Это днем здесь жара, а по ночам – да, холодище.

Немного отдохнув, Новицкий и Смуга снова отправились в путь через джунгли. Пропитанная водой земля, скользкая после дождя трава, колючий бамбук, лианы – все это затрудняло передвижение. Но беглецы продолжали спуск по склону, который мало-помалу становился отлогим. Ночную тишину нарушало лишь кваканье огромных лягушек, обитавших в прибрежных болотах. Вскоре до них донеслось журчание реки.

Новицкий остановился:

– Ты слышишь, Ян?

– Слышу, река уже рядом. После такого дождя вода в ней должна подняться.

– Ну, об этом легко догадаться, так и есть. Пошли, а то уже начинает светать.

Лесная тропинка постепенно становилась шире. Беглецы шагали по жидкой грязи – дождевой воде некуда было стекать с ровной поверхности тропы. По берегам речки индейцы вырубили лес, чтобы облегчить подход, но это мало помогло. В долине густой кустарник разросся так буйно, что местами был выше человеческого роста и даже не прогибался под ногами.

На открытом пространстве было уже довольно светло, ночь отступала. Звезды поблекли, далеко на востоке на черно-синем небе вспыхивали яркие багровые блики. Над берегами и рекой повис молочно-белый туман. Откуда-то из глубины чащи донесся крик птицы, тут же пронзительно заверещали попугаи, им вторили хриплые крики ревунов, характерное карканье цапель, пощелкивание аистов и клекот ястребов. Джунгли пробуждались ото сна. Светало…

Новицкий оглядывал прибрежные заросли, где кампа обычно держали лодки. Агуа уговаривала их двигаться к реке, словно зная, что там они найдут лодку. И догадки Новицкого подтвердились. В зарослях у самой воды отыскалась выдолбленная из ствола дерева лодка-плоскодонка. В ней лежали два коротких весла, на лопастях которых был выжжен оригинальный узор – знак хозяина судна. Они нашли длинную, отполированную сотнями ладоней жердь для замера глубины или отталкивания от дна, если лодка сядет на мель. Новицкий придирчиво осмотрел плоскодонку, оценил ее надежность и устойчивость и остался доволен.

– Ну что тут скажешь? Садись да плыви!

На первом месте среди всех цепкохвостых следует поставить ревунов (Mycetes). Это обыкновенно плотные, с высокой пирамидальной головой и выдающейся мордой небольшие обезьяны, покрытые густой шерстью, которая, удлиняясь на подбородке, принимает форму бороды. <…> Любимым их местопребыванием являются пустые, высокие и сырые леса Южной Америки. <…> Жизнь ревунов довольно однообразна. Днем они рассаживаются по высоким деревьям, на ночь же спускаются на более низкие деревья и, спрятавшись в их густой листве, предаются сну. Даже во время процесса питания движения их ленивы: медленно перелезают они с ветки на ветку, неторопливо срывая ветки и почки и еще неторопливее поднося их ко рту, а насытившись, усаживаются, скорчившись на каком-нибудь суку, точно дремлющие дряхлые старики. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

В зарослях Новицкий обнаружил еще две лодки, побольше, но без весел. Вернувшись к первой лодке, он легко столкнул ее на воду, и быстрое после ночного ливня течение тут же ее подхватило.

– Ян! – позвал он.

Смуга с мешком и пукуной в руках подошел к зарывшейся носом в воду лодке.

– Да, капитан, твоя зазноба-индианка нас не подвела, – оценил он. – А есть здесь еще лодки?

– Конечно! Целых две, причем большие, только без весел.

– Индейцы не бросают весел где попало – это их собственность, – объяснил Смуга. – Если в лодке нашлись весла, это неспроста. Похоже, кто-то помогал нам сбежать. Но об этом поговорим потом. А теперь – в путь!

– Янек, в экспедиции, как и в армии, всегда должен быть командир, – сказал Новицкий. – Командир – ты, но уж позволь на воде командовать мне. Река разбушевалась, воды вон сколько прибыло, всякое может случиться. А я на воде всю жизнь, с самого детства. Вырос на нашей любимой Висле, а в ней столько коварных водоворотов, омутов, течения повсюду меняются, мелей до черта. Я еще мальчишкой спасал утопающих.

– Согласен, капитан! Я видел твое мастерство на Амуре[25]. Какие будут распоряжения?

– Отлично! Штуцеры на ремнях за спину! Патроны под рубашку! Обвязать лианами, чтобы не потерять. На всякий случай кольт должен быть всегда под рукой. Если перевернемся, сразу же греби к ближайшему берегу, а мешками и пукуной занимаюсь я. А теперь давай-ка садись на нос, бери весло, загребай слева. И весло держи покрепче – если выронишь, считай, нам конец.

Смуга кивнул, усаживаясь там, где было велено. Он отлично понимал, что для сплава по бурной реке требуются умение, смелость, отвага и сила. Всем этим с избытком обладал великан-моряк с Повислья. Прежде чем усесться в лодку, Новицкий внимательно осмотрелся…

Уже совсем рассвело. Цикады завели свою утреннюю песню. Туман, поднимаясь, таял в ярких лучах восходящего солнца. Бурная, мутная, желтая река несла ветви пальм, стебли тростника, пучки водорослей. В глубине таились электрические скаты, кровожадные пираньи, похожие на угрей рыбки кандиру, заползающие в естественные отверстия людей, крокодилы и сотни других опасных тварей. Вынужденное купание в любой момент могло обернуться трагедией.

Первенство по величине между всеми исполинскими змеями Нового Света, без сомнения, принадлежит удаву анаконде (Eunectes murinus). Гигант этот достигает 8,29 м в длину, а 6–7-метровые встречаются довольно часто. Анаконда живет обыкновенно в воде или около воды, прекрасно плавает, может очень долго оставаться под водой и подолгу лежит на дне, отдыхая. На берег она выходит, чтобы погреться на горячем песке или съесть пойманную добычу. Питается анаконда птицами, небольшими млекопитающими, а также рыбами. Среди домашних животных она нередко производит опустошения, почему местные жители ее сильно ненавидят. <…> Рассказывают, что анаконда нападает иногда и на человека. <…> Толстую, красиво блестящую чешуями кожу анаконды выделывают, изготовляя из нее сапоги, чемоданы, попоны для лошадей и т. п., мясо и жир употребляют в пищу. Кроме людей, у взрослых анаконд почти нет врагов, и рассказы о страшных битвах между водяными змеями и крокодилами – не что иное, как вымыслы. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 3.)

По берегам реки густо росли деревья, грациозные пальмы, бамбук и тростник. Склоны берега оплетали спускавшиеся до самой воды корни. Сверху над водой гигантским зонтом нависали ветки. Можно было плыть в этом естественном растительном тоннеле, оставаясь почти невидимыми. Но и здесь подстерегала опасность. С ветвей на них могла броситься ядовитая змея или анаконда, притаившаяся в укромном месте в ожидании добычи. Могли накинуться лесные муравьи или рой ядовитых ос. Поразмыслив, Новицкий сказал:

– Думаю, Янек, этот заморыш Тасулинчи вместе со своими дикарями далеко не уплыл. Буря точно согнала их на берег. Не рановато ли мы пустились в путь?

…Самый сильный из живущих в Южной Америке ястребов – гарпия (Thrasaetus harpyia). Это сильная птица с необыкновенно высоким и крепким клювом, толстыми ногами, оканчивающимися длинными пальцами с чрезвычайно большими и сильно изогнутыми когтями. Оперение ее обильное и мягкое; на затылке оно удлиняется в широкий хохол, который может подниматься. <…> Она водится в каждом обширном лесу, начиная от Мексики до середины Бразилии и от Атлантического океана до Тихого. <…> …перья гарпии с незапамятных времен составляют крайне ценное украшение у индейцев, которые поэтому держат этих птиц смолоду в неволе, чтобы добывать их перья легче, чем путем охоты за взрослыми птицами. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

– Я тоже об этом думал, – отозвался Смуга. – Смерть наступает нам на пятки.

– Плыть посередине реки быстрее, но тогда и компания Тасулинчи вмиг нас заметит. Рядом с берегом плыть медленнее, но безопаснее: в случае чего сразу же можно причалить. Как ты думаешь, Ян?

– Погоня для нас намного опаснее, – ответил Смуга. – Лодки у кампа большие, да и гребцов полно. Как пить дать догонят. А Тасулинчи наверняка пристал у какой-нибудь песчаной отмели, берега-то вон какие неприступные. А отмель мы издали заметим. Так что пока будем держаться середины, а в случае чего прижмемся к берегу.

Новицкий срезал несколько гибких лиан, оба обвязались ими, чтобы не выронить коробки с патронами из-под рубашек. Уложив мешки и пукуну на дно лодки, он подтолкнул ее и вскочил на корму.

Подхваченная быстрым течением лодка осела в воду, закачалась. Сначала ее развернуло кормой вперед, но опытный моряк несколькими движениями весла изменил положение судна. Они поплыли вниз по течению посередине реки. Смуга и рулевой Новицкий действовали слаженно. Новицкий вовремя замечал и мастерски огибал опасные водовороты и островки, заросшие кустами. Если столкновение с ними было неизбежно, тогда на помощь приходила жердь – Смуга, отложив весло, брался за нее, чтобы оттолкнуть лодку на безопасное расстояние от препятствия.

Как обычно по утрам или вечерам, на реке появились белоснежные цапли, розовые фламинго, пестрые крикливые попугаи и дикие утки. Временами над ними зловеще кружил ястреб. Тогда пернатыми овладевала паника – одни поднимали пронзительный крик, другие что есть мочи спасались в глубине леса. Тропические джунгли были царством сотен видов различных птиц, начиная с громадных гарпий и заканчивая крошечными колибри размером не больше пчелы. Каждая птица обладала неповторимым голосом. Одни очаровательно пели, другие издавали необычные, ни на что не похожие звуки.

Южная Америка получила название «птичьего материка», однако тропический лес никак нельзя назвать райской идиллией[26]. Под роскошным балдахином зелени идет непрерывная борьба за выживание. Деревья, кустарники, молодая поросль тянутся к животворному солнцу и по праву сильного затеняют слабые растения. И в животном мире не прекращается борьба за существование. Хищники устраивают кровавые пиршества, гибель особей одних видов означает продолжение жизни для других.

Монотонный шум утреннего ветра доносил из глубины леса звуки, похожие на тяжкие вздохи, жутковатое урчание, свист и тявканье. Временами слышался душераздирающий вопль гибнущего животного. Такова была утренняя песня первозданных джунглей.

Новицкий со Смугой напряженно вслушивались в таинственные звуки, вглядывались в берега реки, не забывая посматривать назад. А вдоль берегов продолжали тянуться зеленые стены. Казалось, джунгли поднимаются прямо из речной воды. Изредка в прибрежных зарослях, словно вход в тоннель, темнел проход, вытоптанный ходившими на водопой животными.

После бессонной ночи и изнурительного перехода оба друга все сильнее ощущали усталость. Припекало солнце. Но о каком отдыхе, пусть даже недолгом, можно было мечтать, если приходилось передвигаться по взбухшей от тропического ливня реке, на каждом шагу таившей опасности? Они страшно устали и проголодались. Новицкий, который всегда любил вкусно и много поесть, жевал листья коки. Восточная часть джунглей Перу была родиной этого растения – коки, известной даже в Европе. Новицкий во время своих прогулок за пределы селения индейцев-кампа собирал маленькие овальные листочки, сушил их, нарезал и складывал на случай побега. И сейчас, поглядывая на лежавший на дне лодки мешочек, советовал товарищу:

– Янек, ты жуй коку, как я! Честно говоря, у меня уже рот ничего не чувствует и я еле шевелю языком, но, жуя коку, индейцы обманывают желудок и легче переносят трудности долгих переходов в джунглях. Если уж дикари оценили преимущества коки, нам просто грех от нее отказываться, разве не так?

– От дикарей многому можно научиться, особенно правилам выживания в джунглях, – подтвердил Смуга.

– И то верно, каждый по-своему умен, – поддакнул Новицкий. Он выплюнул за борт пахнувший ромашкой волокнистый комочек, в который после долгого пережевывания превратились листья коки, и продолжил: – Индеец в джунглях всегда отыщет чем поживиться, а нам кишки от голода сводит.

Время тянулось медленно, жара усиливалась. Солнце поднималось к зениту. В воде, словно в зеркале, отражались его почти отвесные лучи. Река ослепительно сверкала сплошным потоком света. Джунгли смолкли, птицы исчезли с берегов.

Смуга, прищурившись, взглянул на небо:

– Все живое спряталось от жары в чаще. Пора и нам укрыться.

– Золотые слова! – радостно подтвердил Новицкий. – Если кампа гонятся за нами, то никуда они не денутся – придется пережидать жару. Здесь словно в печке. Доблестные воины Тасулинчи небось спят без задних ног.

– Держи вправо, – скомандовал Смуга.

Лодка вплыла под кроны деревьев, нависавших над берегом реки. Здесь отблески солнца на воде уже не ослепляли, да и течение было слабее. Но друзья и тут не почувствовали облегчения. Под зеленым пологом царила страшная духота, наполненная зловонием гниющих листьев.

Лодка неспешно плыла вдоль правого, лежавшего в тени берега. Новицкий и Смуга напряженно всматривались в нависавшую над ними плотную зелень, лавировали среди торчавших из-под воды сплетенных клубками корней. Какое-то время спустя они заметили бухточку у высокого берега. Подмытое течением дерево нависало над самой водой, касаясь ее кроной. Лишь благодаря мощным корням, крепко вросшим в берег, и лианам, которые, подобно канатам, оплели растущих вблизи лесных великанов, дерево не рухнуло в воду.

– Мечта, а не пристань! – обрадовался Новицкий. – Лодку укроем в густых ветвях, а сами отдохнем на берегу.

– Верно говоришь, надо переждать жару и отдохнуть, – не стал возражать Смуга. – Только смотри, Тадек, ни единой веточки не сломай – индейцы тут же заметят!

Лодка вошла в гущу ветвей. Пока Новицкий привязывал ее, Смуга взобрался на наклонившееся дерево. Сразу же завизжали встревоженные обезьяны, запищали и захлопали крыльями птицы. Смуга сел на ствол:

– Подай мне штуцеры и мешки!

Новицкий поднялся к нему, и оба перебрались на ярко освещенный берег. Почти к самой кромке воды подступала густая чащоба, не позволявшая войти в лес. Пальмы с пышными кронами, колючий бамбук, который можно найти только в Южной Америке, тростник, буйно разросшиеся кусты и высокие травы – все это составляло грозное преддверие джунглей. И лишь в отдалении лес чуть редел[27]. В тени высоких палисандров и американских кедров царила сырая прохлада. Солнечные лучи изредка проникали сюда через плотный свод из лиан и вьюнков, высоко над землей оплетавших кроны деревьев. Одни лианы тянулись к солнцу, другие свисали с зеленого потолка к земле фантастическими ажурными гирляндами, расцвеченными яркими чашечками цветов. Высокие деревья росли поодиночке, иногда парами и небольшими группами. Порой среди них попадался величавый гигант, представлявший собой отдельный мир.

Смуга и Новицкий внимательно осматривали этот мрачный, влажный, угрюмый лес, ревностно оберегающий свои несметные богатства. Здесь встречалось ценнейшее черное дерево, росли каучуковые деревья, а также хлебное, гуттаперчевое, лаковое, коричное, фиговое деревья, железное дерево[28] с прочной древесиной, которая не поддается обычному топору. Были и такие деревья, части которых обладают лечебными свойствами и используются в пищу, а также растения с ядовитыми плодами и млечным соком, способными ослепить и даже убить.

В джунглях царил вечный закон жизни и смерти. Деревья разрастались, тянулись к солнцу и, состарившись, падали. Замшелые упавшие стволы образовывали непреодолимые преграды. Повсюду были заметны следы ураганов – деревья, вырванные с корнем нечеловеческой силой, висели между других деревьев, густо оплетенных лианами, которые не давали им упасть на землю. Сквозь толстые корни и сломанные ветви пробивались папоротники и травы, целебные свойства которых знали и использовали индейские шаманы. В избытке произрастали ядовитые и хищные растения. В воздухе висел густой одуряющий ванильный аромат орхидей, перемешанный с гнилостным смрадом погибших растений.

Смуга и Новицкий осторожно пробирались через чащу, стараясь не оставлять следов. Кроме шаловливых обезьянок и щебечущих птиц, они не видели, да и не слышали других животных. Но это ничего не значило, поскольку звери, ведущие ночной образ жизни, отсыпались в норах, а дневные при малейшем шорохе бесшумно и незаметно исчезали. В чащах скрывались ядовитые змеи, докучливые насекомые и разного рода кровососы.

Смуга заметил отдельно стоящее высокое дерево. С его раскидистой кроны свисали лианы, ограждая исполина от других растений.

– Тут мы и остановимся, – объявил он, указывая на дерево.

– Место для нас подходящее, – согласился Новицкий. Его голос звучал странно, приглушенно, словно он находился в храме. И действительно, толстые стволы напоминали величественные колонны соборов, а дурманящие ароматы – запах ладана. – Ах ты, акула тебя проглоти, ну и деревце ты выбрал!

– Это ты точно подметил, капитан! – подхватил Смуга. – Не кто-нибудь, а сам Гумбольдт считал его гениальным творением тропической природы. Это бертолеция, бразильский орех[29]. Не приходилось пробовать?

– Приходилось, разумеется, только Томек говорил, что это не орехи, а семена.

– И был прав, – согласился Смуга. – Но для нас куда важнее, что их можно есть сырыми. Перед уходом нужно будет их собрать. И еще, капитан: не садись на землю!

– Да помню я, помню! Тут везде человека подкарауливает какая-нибудь дрянь! Давай-ка на пару часиков подвесим гамаки. Деревьев здесь полно, есть из чего выбрать!

Тут Новицкий внезапно замер. Где-то поблизости послышалось несколько ударов, словно стучали молотом по наковальне. Звуки стихли, но вскоре возобновились.

Правая рука Новицкого легла на рукоять кольта. Он взглянул на Смугу, но тот спокойно прислушивался к этим непонятным звукам, разглядывая ветви ближайших деревьев. Новицкий замер на месте как вкопанный.

Гумбольдт, Фридрих Вильгельм Генрих Александр фон (1769–1859) – немецкий натуралист, географ, путешественник. Один из основателей географии как науки. В 1799–1804 гг. проводил научные исследования на территории испанских колоний в Северной и Южной Америке. Результатом этой работы стали обширные геологические, геодезические и картографические данные, крупные зоологические и ботанические коллекции (около 1800 неизвестных ранее видов растений); описание климата, морских течений, памятников, быта и политического состояния посещенных стран. Материалы экспедиции составили грандиозный 30-томный труд «Путешествие в равноденственные области Нового Света в 1799–1804 годах». Работу Гумбольдта и его сотрудников называют вторым научным открытием Америки.

Удары молотом повторились в третий раз. Смуга вытянул руку, будто желая что-то показать товарищу. Новицкий проследил взглядом – неподалеку на ветке сидела белая птица с зеленым подгрудком, черным клювом и бурыми лапами. Ее длина от клюва до хвоста не превышала двадцати пяти сантиметров. Птица подняла голову, и раздалось знакомое постукивание и удары по наковальне. Трепеща крыльями, рядом с ней присела оливково-зеленая самочка с темно-зеленой головой и желтым брюшком.

– А, кит тебя слопай! – ошарашенно пробормотал Новицкий. – А я-то подумал, тут где-то по соседству кузница.

И вновь зазвучали удары металла о металл, им эхом вторили удары по наковальне. Судя по всему, этих странных птиц было здесь более чем достаточно. Странные, необычные звуки зачаровывали, напоминая громкий перезвон колокольчиков…

– Что это за чудны́е птахи? – поинтересовался явно заинтригованный Новицкий.

– Это котинги[30], – объяснил Смуга. – Известно о них мало, потому что они очень пугливые и живут в верхних ярусах леса. Вот уже их и нет!

Котинги стаей вспорхнули с деревьев и пропали в чаще. Смуга с Новицким вернулись к развешиванию гамаков.

– Надо бы перекусить перед отдыхом. В пузе бурчит, – вздохнул Новицкий. – Вроде ты говорил, у тебя вяленая рыба есть…

– Есть. Но лучше пока что поберечь наши скудные запасы, – предупредил Смуга. – В джунглях следует жить по примеру индейцев. Они приспособились к здешним условиям.

– Золотые слова, – согласился Новицкий. – С волками жить – по-волчьи выть.

– Ну тогда не побрезгуй индейским деликатесом. Его здесь сколько угодно.

– Наверняка какая-нибудь гадость, но ты же знаешь, я человек непривередливый, – напомнил Смуге Новицкий. – Это ты морщился, когда мы пили масато, а я сейчас с удовольствием глотнул бы его.

– Ну, раз так, поищем в кладовке, – сказал Смуга, простукивая гниющие стволы поваленных деревьев.

– Уж не трухой ли ты меня накормить хочешь? – недоверчиво спросил Новицкий.

– Можешь быть спокоен, – ответил Смуга. – Дай-ка лучше нож.

Он склонился над толстым замшелым бревном. Отрезал широкую полосу коры, отодрал ее от ствола. Под ней было множество дырочек. Из одной такой дырочки он извлек жирную личинку кремового цвета, очень похожую на шелкопряда. Оторвал ей голову и, мельком взглянув на своего приятеля, выдавил из личинки себе в рот густую беловатую жидкость. Облизнувшись, предложил Новицкому:

– Чего ждешь, капитан, угощайся!

– Ты что же, червяками меня потчевать вздумал? – недовольно спросил Новицкий. – Прямо как в Азии, там меня один китаец угощал засахаренными пиявками. Ну, видимо, здесь, в Америке, можно разнообразия ради попробовать и червяков. Как же они называются?

– Личинки короеда. Обитают в гниющих стволах деревьев, прогрызают в них ходы, – объяснил Смуга. – Нет, правда, они очень даже ничего на вкус, попробуй!

Новицкий неторопливо вытащил из дырочки довольно крупную толстую личинку, зажмурившись, проглотил дарованный природой «деликатес». Его настороженность вмиг как рукой сняло. Он тут же потянулся за следующей личинкой.

– Ну, капитан, и как тебе? – хитровато осведомился Смуга.

– В целом нормально. Напоминает кокосовое молоко или даже топленое масло. Червячок-то сытный – у меня и желудок успокоился.

– Индейцы считают личинок короеда питательным продуктом и в первую очередь дают его вождям и старикам, – пояснил Смуга.

– Сколько стран, столько и обычаев, – назидательно проговорил Новицкий. – Я слышал, дикари в джунглях поедают все, что движется. Термитов, муравьев, саранчу, пресмыкающихся и – не поверишь – даже вшей. Но сам я никогда в жизни не мог представить, что буду уминать червяков за обе щеки.

– Эти бедняги считают, что любой дар богов всегда на пользу, – сказал Смуга. – Самый страшный враг человека – голод.

– Не спорю, не спорю, но все же это слишком – считать червяков деликатесом! Представляю себе, как высказался бы мой папаша дома, на Повислье, если б ему преподнесли на обед такой тропический деликатес, а мои старики, да и я вместе с ними, – не из богатеев. По мне, нет ничего лучше, чем добрая свиная отбивная с кислой капустой, а запивать ее не иначе как ямайским ромом!

– Я тоже могу себе представить, что бы он сказал! – расхохотался Смуга. – Ну ладно, пора прилечь. Ближе к вечеру надо будет сниматься с места. Но я должен тебе рассказать, как перед побегом я ходил за вещами.

– Как раз хотел тебя расспросить, – оживился Новицкий. – Давай рассказывай, как это ты отхватил кольты и золото, а я пока пожую этих твоих червячков.

Смуга помолчал, словно размышляя, а затем заговорил:

– Как тебе известно, кампа согласились, чтобы я прогуливался по этим руинам. Времени у меня было предостаточно, поэтому я сумел пронюхать кое-что такое, что и не всем кампа известно.

– Потайные ходы и переходы? – вставил Новицкий.

– Не только, капитан!

Явно заинтересованный, Новицкий оставил в покое личинок и не удержался от восклицания:

– Ну и ну! И что же ты там пронюхал?

– В замаскированных подземельях я обнаружил гробницы инков и сокровищницу, а в ней – все, что они спрятали от грабителей-испанцев.

Лицо Новицкого застыло. Он не сразу обрел дар речи. Наконец сдавленным голосом спросил:

– Ты рассказал об этом нашему молодняку?

– Одному только Томеку. Я показал ему гробницы и сокровищницу.

– А он что? Что он сказал?

– Сказал, над этими богатствами тяготеет проклятие – кровь зверски убитых инков. Он наотрез отказался брать что-нибудь из них. Мы решили, что об этом открытии вообще никому не скажем.

Растроганный до глубины души, Новицкий зарделся:

– Ах ты, мальчишечка мой родной! Ни на минуту не сомневался – он так и поступит. Уж я-то его знаю!

– Признаюсь, я был того же мнения о нем, – произнес Смуга.

– Так зачем же ты надумал показать Томеку эти сокровища?

– Видишь ли, Томек признался, что ты решил продать подаренную тебе индийской махарани яхту, только бы раздобыть деньги для моего спасения. А я знал, что для тебя значит эта яхта, ну и…

– Братец, как тебе такое в голову могло прийти? – Слова Смуги явно обидели Новицкого. – Да я ради тебя башку на отсечение дам, а ты мелешь тут о какой-то яхте! И если ты поэтому дал мне горсть золота, а вы сами с Томеком его не взяли, так я сейчас же выброшу его куда подальше, и все тут!

Вскочив, он выхватил из кармана узелок и стал его развязывать. Глаза Смуги влажно заблестели, голос предательски дрогнул:

– Да подожди ты! Не горячись! А теперь я тебя вот о чем спрошу: как ты мог подумать, что я нарушил наше с Томеком решение?

– Но ведь ты забрал золото! – выкрикнул Новицкий.

– Ничего я не забирал! – с горячностью возразил Смуга. – В том-то и дело, что не забирал.

– Что-то я не пойму. Тогда откуда оно у тебя?

– Мне подарил его потомок инков.

– Кто? Сто дохлых китов! Кто тебе его подарил?

– Успокойся, капитан, успокойся! – охладил его пыл Смуга. – Ни за что не догадаешься.

– Кто?! – снова выкрикнул Новицкий.

– Супруг твоей обожаемой поклонницы, шаман Онари собственной персоной.

Новицкий тупо уставился на друга. Потребовалось время, чтобы он пришел в себя.

– Шаман? Этого не может быть! Как так?

Смуга подробно рассказал, что произошло, когда он направился к тайнику за одеждой и снаряжением. Слушая его, Новицкий невольно даже пару раз ущипнул себя, дабы удостовериться, не сон ли это. Когда Смуга закончил, Новицкий медленно произнес:

– Получается, Онари даже тебя поразил своим поступком. Я тогда сразу заметил, что ты вернулся каким-то не таким, каким обычно бываешь. Да, этот дикарь нас с тобой не на шутку удивил. Мало кто из белых отважился бы на подобное. Нет, у меня теперь язык не повернется назвать его дикарем. Так, значит, оставленная для нас лодка – тоже его благодеяние?

– Несомненно, – кивнул головой Смуга. – Агуа действовала с ведома мужа. Они оба вернули тебе долг благодарности. Ну и как теперь ты относишься к этому золоту?

Новицкий только отмахнулся в ответ:

– Да мне от него ни жарко ни холодно! Онари тебе его отдал, ты им и распоряжайся. Я рад только тем деньгам, которые честно заработал своим трудом. Мой любимый папаша говаривал: от денег у людей в голове такие штуки происходят, что…

– Я поделился с тобой тайной, которую мы с Томеком ради этих несчастных индейцев решили не доверять никому. Сейчас она известна троим.

– Твои слова влетели мне в одно ухо, а из другого вылетели. Уже ничего и не помню. Ладно, давай все же чуток поспим.

Развесив гамаки между пальмами, беглецы положили под голову дорожные мешки и легли спать, держа штуцеры под рукой.

Простодушный и беззаботный Новицкий уснул, едва закрыв глаза. Но это был не тот глубокий сон, который освежает и бодрит, а состояние полудремы, поверхностного забвения привыкших к постоянной опасности людей. После невероятного рассказа Смуги ему снились Агуа и ее странный и непонятный муж. Индианка уговаривала Новицкого взять ее с собой, а стоявший рядом Онари злобно поглядывал на них. Новицкий как мог пытался отговориться. Ему было жалко миловидную Агуа, и, кажется, он решился поддаться ее уговорам, как вдруг будто из ниоткуда возник Томек и, подмигивая приятелю, подзадоривал его: «Бери ее с собой, Тадек, бери! Женись на ней, а она будет кормить тебя вкусненькими червячками. Ты же не дурак поесть!» А шаман тем временем щелкнул пальцами, и у него на ладони появилась длинная, как бычий цепень, личинка. Он цепко удерживал ее за хвост, лицом личинка как две капли воды походила на Агуа. Она изгибалась, шепча Новицкому: «Ну съешь меня, съешь! Чего ждешь?» Она уже почти коснулась его губ… Агуа вскрикнула и… Тут Новицкий проснулся, открыл глаза.

На деревьях верещали обезьяны, их растревожило необычное зрелище – птица на длинных ногах и с длинной шеей пыталась ухватить клювом змею. Пучок перьев над ее изогнутым клювом воинственно вздыбился. Птица неотрывно следила за движениями извивавшейся змеи, вовремя уворачиваясь от укусов. Улучив момент, она бросилась на змею, когтями прижала ее к земле и нанесла удар клювом как раз в основание шеи. Схватка тут же закончилась. Птица не торопясь поедала добычу, к великой радости обезьян, которые, как и люди, одни из немногих в животном мире чувствуют и отвращение к змеям, и страх перед ними.

Новицкий мельком взглянул на Смугу. Тот тоже наблюдал за единоборством. Когда оно закончилось, Новицкий заметил:

– Серьезная птичка! Располосовала змею не хуже африканского змеееда под названием секретарь.

– Точно, точно! Они немного похожи. Это кариама[31] из тропической Америки, вид почти вымирающий. Ты заметил, что пучок перьев у нее на голове спереди, у основания клюва, а у секретаря – сзади, на голове?

– А как же! Янек, а не пора ли нам сниматься с места?

– Сейчас отправимся. Хочешь еще личинок?

– Нет уж, хорошенького понемножку, – буркнул Новицкий. – После твоего индейского деликатеса такой сон мне приснился… В путь! Вот только нарву немного этих якобы орехов.

Солнце клонилось к закату. Над рекой снова появились белоснежные цапли, розовые фламинго, разноцветные попугаи и грозные черные стервятники. У берега беззаботно ныряли водяные курочки. Монотонную предвечернюю песню завели цикады.

Смуга с Новицким все чаще посматривали на высокие, крутые берега, покрытые непроходимой чащей, подыскивая подходящее для ночлега место. Но оба берега казались неприступными. Изредка показывались узенькие полоски песчаных пляжей, но уж слишком они бросались в глаза, да к тому же на них, словно бревна, лежали крокодилы с широко раскрытыми пастями[32]. Только быстрокрылые птицы осмеливались проскользнуть между громадными тварями – на песчаных отмелях им было легче схватить рыбу или краба.

– Ах, проглоти вас акула! – злился Новицкий. – Вот-вот стемнеет, а места для ночевки как не было, так и нет.

– На поиски времени уже не остается, – согласился с ним Смуга. – Видимо, придется ночевать на реке.

– В темноте разобьем лодку! – забеспокоился Новицкий.

– Плыть мы не станем, что ты! Просто уляжемся в лодке где-нибудь у берега под нависающими кронами.

– Лишь бы крокодилы или анаконды не надумали нами поужинать, – скептически бросил Новицкий. – Наша лодка для них скорлупка. А эти разинутые пасти! Ужас, да и только!

– Все ты верно говоришь, капитан. Из-за крокодилов и анаконд индейцы никогда не ночуют в лодках. Но у нас нет выхода, будем по очереди дежурить. Пока не стемнело, поверни ближе к левому берегу.

– Давай вон туда, там вроде поменьше отмелей с этими тварями.

Откладывать поиски места для ночлега было уже нельзя. Солнце окрасило джунгли розоватыми лучами. В любую минуту могла сгуститься ночь. Новицкий уверенными, сильными движениями весла направил лодку к берегу. Вскоре они плыли под склонившимися над водой ветвями деревьев. Здесь царил полумрак. Раскидистые кроны склонялись почти до самой воды, гребцам приходилось почти ложиться на дно лодки. Влажный, тяжелый воздух был пропитан запахом гнили.

У берега течение было значительно спокойнее. Смуга, отложив весло, подыскивал место для ночлега, но вдруг снова схватил его, и они вместе с Новицким стали энергично грести, продвигаясь вперед.

– Откуда эта вонища, черт бы ее побрал? – недовольно пробурчал Новицкий, брезгливо отворачиваясь от берега.

– Где-то неподалеку гниет издохший крокодил, – в тон ему ответил Смуга.

– Но воняет мускусом! – возразил Новицкий.

– Я тебе и говорю, что гниет крокодил, – повторил Смуга, – у этой твари железы выделяют сильный мускусный запах.

– Черт, а я и запамятовал, верно. Тошнит меня от этого смрада. Эх, сейчас бы глоточек ямайского рома. Хоть бы Томек не забыл прихватить!

Несколько минут спустя они остановились под склоненным над водой раскидистым деревом.

– Приставай к берегу, капитан!

Новицкий привязал лианами нос и корму лодки к ветвям деревьев, убедился, что завязанные им морские узлы в случае надобности можно будет развязать одним движением, и, довольный собой, уселся в лодке. Положил штуцер справа от себя, приготовил кольт, внимательно огляделся. Только лишь убедившись, что в памяти четко запечатлелась топография окрестностей, Новицкий стал жевать выложенную Смугой вяленую рыбу.

Птиц над рекой уже не было. Небо на закате темнело. Все звуки в джунглях смолкли, наступила предвечерняя тишина. И тут же, будто кто-то выключил солнце, как лампочку, наступила субтропическая ночь.

Смуга и Новицкий, изнуренные ночным переходом через джунгли и дневным сплавом по бурной реке, неподвижно сидели в лодке. Даже говорить и то не хотелось. Новицкий, борясь с накатывавшим сном, раздвинул свисавшие ветви раскидистого дерева и устремил взгляд в усеянное звездами бархатно-черное небо. Длинной перламутровой лентой изогнулся Млечный Путь, а на его краю сияло самое известное созвездие Южного полушария – Южный Крест. Из-за темной кромки леса показалась луна. В ее серебристом свете все выглядело не так, как днем, – загадочнее, таинственнее.

В джунглях, где во время полуденного зноя все замирало, начиналась ночная жизнь. Из дебрей доносились шорохи, ворчание, свист, жалостливые стоны, тревожные вскрики и трепетание крыльев. У берега стали подавать голос большие лягушки[33], квакали они не так, как их мелкие собратья, а с характерным присвистом.

Заглядевшийся на небо Новицкий вздрогнул, тут же позабыв о звездах. Сон как рукой сняло. Высоко над ним разразилась продолжительным тоненьким смехом какая-то ночная птица. И тут же, где-то совсем рядом на берегу, раздалось кудахтанье, потом ворчание, и в конце концов все звуки заглушило глуховатое жуткое рычание. Из прибрежной чащобы донеслось шуршание, затем послышался плеск воды, как будто что-то тяжелое шлепнулось в воду.

– Это кайманы сцепились между собой из-за добычи, – шепотом комментировал Смуга. – Наверно, лакомятся той самой падалью.

– Судя по звукам, их там целая группа – и старички, и помоложе[34], – тоже шепотом отозвался Новицкий.

– Посидим тихо, чтобы нас не обнаружили.

Мужчины умолкли, напряженно прислушиваясь. Вообще-то крокодилы специально на людей не охотятся. Они нападают только на тех, кто вторгается на их территорию. Вот если бы звероловы перевернули или разбили лодку, это привело бы к катастрофе. По тонким ветвям на дерево не заберешься, а непролазную прибрежную чащу наполняли непонятные звуки. Так что потеря судна означала бы полный провал всех планов. Даже такие готовые на все смельчаки, как Новицкий со Смугой, и то не сумели бы пешком пройти через джунгли до боливийской границы к условленному месту встречи.

Друзья прекрасно понимали, в каком положении оказались, и поэтому предпочитали бодрствовать, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из леса. Воздух заметно посвежел, дневная жара сменилась холодом ночи. Ничего чрезвычайного не происходило, разве что мириады комаров окружали лодку, безжалостно впиваясь в кожу сидевших в ней беглецов.

Внезапно что-то твердое ткнулось в правый борт лодки, она накренилась. Новицкий со Смугой моментально наклонились к противоположному левому борту, чтобы сбалансировать крен. В корпус лодки стучали костяные щитки крокодилов, которые подталкивали и раскачивали ее. В этом было нечто страшное и неотвратимое – прожорливые монстры передвигались в воде совершенно бесшумно, об их близком присутствии говорили лишь сильные толчки в борт да глуховатое шуршание трущихся о дерево чудовищных бронированных тел. В конце концов крокодилы потеряли интерес к лодке.

Новицкий вытер выступивший, несмотря на холод, пот со лба, глубоко вздохнул. Но, едва глянув на реку, заметил тускло светившиеся глаза крокодилов. Эти хитрые твари, оказывается, никуда не уходили.

– Ты видишь, Янек? – прошептал он.

– Вижу! – тоже шепотом ответил Смуга. – Они так легко от добычи не откажутся. Только бы проплыли под лодкой.

– Если перевернут, тогда все! – пробормотал Новицкий. – Ничего, будем сидеть не шевелясь, может, они нас и оставят. Ты пока поспал бы, Янек, а я покараулю.

– Хорошо, а я тебя скоро сменю.

Новицкий пристально смотрел на поверхность воды. Время от времени тусклые отсветы вспыхивали в глазах хищников, но близко они уже не подплывали. Короткая субтропическая ночь казалась Новицкому бесконечной, но ему не хотелось будить скрючившегося на дне лодки Смугу, ведь тому побег давался тяжелее. Новицкий задумался. Интересно, а что сейчас делает Томек? Капитан не сомневался: его любимец спешит им на помощь. Да, на такого друга вполне можно положиться! Ему вспомнилось, сколько всего им выпало пережить. Но невзирая на занимавшие его мысли, он не отрывал взгляда от прибрежной чащи. В ней мелькали сотни разноцветных огоньков. Это были американские светляки[35]. Жуки напомнили Новицкому времена, когда они с Томеком были заняты поисками пропавшего Смуги. Томек по вечерам составлял карту обследованной местности, а Салли с Наткой ловили для него светляков и сажали их в банку. Пять-шесть пойманных насекомых давали достаточно холодно-мертвенного света для работы с картой по ночам.

Новицкий похвалил тогда Томека за изобретательность, но тот в ответ пояснил, что использовать светляков – вовсе не его идея. Один исследователь Южной Америки рассказал ему, что индейцы собирали этих насекомых и пользовались ими как фонарем, женщины вечерами шили при их свете, а сеточки со светлячками использовали в качестве украшений.

Ужасные вопли, переходившие в леденящий дущу вой, прервали приятные воспоминания Новицкого. Смуга мгновенно проснулся и стал его упрекать:

– Почему ты меня не разбудил? Мне пора тебя сменить.

– Разве тут заснешь, если эти твари под боком? – оправдывался Новицкий. – Правда, эти обезьяньи вопли к лучшему – они означают наступление рассвета.

– Все верно, капитан. М-да, не очень-то спокойная ночка нам с тобой выдалась, – согласился Смуга.

Оба с довольным видом взглянули на восток, где темное небо окрашивалось в багровые тона. Из прибрежных зарослей доносился щебет птиц, а к душераздирающим крикам ревунов присоединился клекот попугаев, сливавшийся с монотонным стрекотом цикад.

– Капитан, отвязывай лодку, и в путь! – распорядился Смуга.

– Да-да, пора отправляться!

Уже минуту спустя они плыли посередине реки, над которой еще висели полупрозрачные клочья тумана. Вскоре на серовато-зеленом фоне неба появились каркающие цапли и крикливые попугаи. После одуряющего смрада прибрежных гнилостных испарений Смуга с Новицким смогли вдохнуть полной грудью. В воздухе веяли незнакомые, но весьма приятные ароматы субтропического утра. Туман быстро редел, солнце все выше поднималось над лесом. Кое-где на песчаных отмелях в теплых лучах солнца грелись крокодилы и гигантские черепахи, серебрились цапли, величественно взлетали фламинго. У берегов резвились водные курочки и дикие утки.

Из черепах, складывающих шею вбок и не способных ее втягивать, упомянем аррау (Podocnenis expansa); животное это, очень многочисленное во всей тропической части Южной Америки, достигает в длину 70 см; живет в реках Амазонки, С.-Франциско и других реках Бразилии, Гвианы, Венесуэлы и Перу; принадлежит к роду щитоногих черепах, так как наружная сторона задних ног у нее покрыта чешуями. <…> В начале марта огромные стада этих черепах плывут к низменным песчаным островкам для кладки яиц. <…> …после захода солнца самки в несметном количестве выходят на берег и начинают вырывать ямки своими длинными задними ногами, вооруженными когтями. Ямки вырываются глубиной около 60 см. В них поспешно кладутся яйца в один или несколько слоев. <…> Число черепах столь велико, что многие не находят места и ждут очереди… (А. Брэм. Жизнь животных, т. 3.)

Новицкий энергично орудовал веслом. Управляя лодкой, он постоянно оглядывался, желая убедиться, нет ли погони. Зверолова мучил голод, и он бросал вожделенные взоры на застывших на песке черепах. У него они ассоциировались с любимой яичницей.

– Янек! – в конце концов не выдержал он. – Может, все же остановимся, поищем черепашьих яиц?

– Ты читаешь мои мысли, капитан, – улыбнулся Смуга. – Только еще рано останавливаться. Если кампа пустились в погоню за нами, то они точно уже наступают нам на пятки. Сражение с ними обещает быть нелегким – у них карабины. Я сам научил индейцев ими пользоваться, а они оказались способными учениками.

– Ничего, кампа дорого заплатят за наши жизни: в конце концов, у нас с тобой как-никак двести патронов.

– Если хоть один кампа погибнет от нашей руки, племя будет нас преследовать, пока не отомстит.

– Ну, никто с этим не спорит, – согласился Новицкий. – А я тебе вот что скажу: не хочется, чтобы дело дошло до столкновения. Ведь кампа нам ничего плохого не сделали, они такие, какими их создала природа, что с них взять.

– Кое-кто из них тебе даже приглянулся, – сыронизировал Смуга, искоса поглядывая на поскучневшего друга.

– Что да, то да! Сто дохлых акул! Мы с тобой между молотом и наковальней… Впереди Тасулинчи, а позади – его приспешники. А может, наши преследователи направились той дорогой, по которой уходил Томек?

– Скорее всего, они пустились за нами в разных направлениях, – подытожил Смуга.

– Да, наверное, стоит и это взять в расчет, – тяжко вздохнул Новицкий. – Как думаешь, Янек, далеко до Укаяли?

– По словам Агуа, из селения кампа можно добраться до Укаяли за три дня. Один день прошел, сегодня второй, так что завтра-послезавтра мы с тобой должны прибыть туда и переправиться на правый берег.

– Ну тогда приналяжем на весла! – скомандовал Новицкий.

Звероловы гребли не переводя дыхания, не обращая внимания на донимавший их голод. Не остановились и тогда, когда солнце поднялось в зенит, только чуть ближе подплыли к берегу, с которого свисали раскидистые кроны деревьев, защищавшие от палящих лучей солнца. Пролившийся после полудня недолгий дождь не помешал друзьям, только Новицкий с растущим беспокойством поглядывал на небо. Вскоре он встревожился не на шутку:

– Вот что, Янек, давай-ка ненадолго остановимся!

Смуга отложил весло. Новицкий сделал то же самое, подхватил висящую лиану и привязал к ней лодку.

– Что случилось, капитан? – повернулся к нему Смуга.

– До сих пор солнце все утро до полудня находилось перед нами, а после полудня было у нас за спиной – то есть мы плыли на восток. А сегодня оно светит по левому борту. Иначе говоря, мы повернули на юг и отклонились от прямого пути на Укаяли.

– Я тоже заметил, что течение изменило направление. Надо свериться с картой.

Смуга вынул из мешка оставленную Томеком карту, разложил на коленях. Минуту-две изучал ее, поглядывая на компас, после чего стал объяснять:

– Если верить карте, местность, где мы сейчас находимся, – белое пятно. Нашей реки на ней просто нет. Не обозначена. Тут можно разобраться лишь благодаря внесенным Томеком дополнениям и его заметкам на полях карты. Скорее всего, мы сейчас идем по одному из неизвестных до сих пор притоков реки Тамбо. Гран-Пахональ находится на северо-востоке. Надо признать, Томек – картограф что надо!

– Этот мальчишка – молодчага, да и только! Когда мы тебя искали, именно он не позволил нашему проводнику обвести нас вокруг пальца, хотя тот нарочно все время нас запутывал, чтобы мы не знали, куда идти, – вспомнил Новицкий. – Томек вечерами напролет сидел, уставившись в эту карту, что-то вписывал, подправлял. Говоришь, мы находимся на одном из притоков Тамбо? А что это значит для нас? И слыхом не слыхивал об этой реке.

– Укаяли образуется при слиянии Урубамбы и Апуримака. Апуримак – название реки в верхнем и среднем течении. В его нижнем течении слева в Апуримак вливается река Мантаро, и после этого на протяжении ста восьмидесяти километров река носит название Эне. От места впадения в Эне реки Перене следующий участок реки, длиной сто шестьдесят километров, называется Тамбо. Тамбо – еще раз обращаю твое внимание, что это название нижнего течения Апуримака вплоть до устья, – сливается с Урубамбой, образуя одну из крупнейших рек Южной Америки – Укаяли. Вот, смотри на карте.

– Да, все понятно, – кивнул Новицкий. – Но ты так и не ответил – хорошо это для нас или плохо?

– Пока трудно сказать. Земли кампа расположены в треугольнике между реками Пачитеа, Укаяли, Тамбо и Перене. По берегам Тамбо живут много свободных кампа.

– Что в лоб, что по лбу, – невесело заключил Новицкий. – М-да, хорошенький маршрут побега подсунула нам Агуа вместе со своим благоверным.

Смуга задумался, затем изрек:

– В общем, любой маршрут для нас одинаково опасен.

– Я понимаю, но с какой стати Онари, который вроде как благоволит к нам, посоветовал бежать по реке, если по ней мы все равно угодим к кампа, от которых и бежим?

– А по-моему, это как раз доказывает, что хитрый шаман умеет логически мыслить. Он поступил весьма разумно, предлагая нам именно этот путь.

– Поясни, Ян, я что-то ничего не могу понять!

– Ну так слушай. Как действует тот, кто спасается от львов? В первую очередь пытается обойти их логово. Так?

– Ясно как божий день, – согласился Новицкий.

– Кампа для нас – львы. Где они станут нас искать?

– Постой-постой, до меня начинает доходить! – воскликнул Новицкий. – Кампа думают, что мы ни черта не знаем о предстоящем восстании. По их мнению, мы должны быть просто безумцами, направляясь по реке Тамбо к их селениям. Поэтому можно предположить, что сначала они бросятся в погоню на запад, то есть подумают, будто мы изберем тот же путь, какой выбрал и Томек. А этот путь индейцам-кампа хорошо известен. А мы, повернув на юг, выигрываем во времени. Агуа ведь предупредила, что, когда мы будем на Тамбо, тамошние кампа уже вступят на тропу войны далеко на Укаяли, а значит, этот маршрут будет для нас безопасным.

– Скорее всего, так Онари и рассчитывал, – согласился Смуга. – Ну и что ты теперь думаешь о шамане?

– Да, головастый парень! Он прав.

– Надо как можно скорее добраться до Тамбо. Там мы и спрячемся, сориентируемся, а сейчас доедим остатки сушеной рыбы – и в дорогу!

Ближе к вечеру река вынесла их в широкую долину. Вдали справа за темной линией леса поднимались горы. У Новицкого не было желания их разглядывать, зато он с вожделением глазел на левый берег – туда на водопой приходили агути в своих искрящихся на солнце шубках. Несколько раз капитан замечал капибар, или, как их еще называют, водосвинок, переплывавших реку. Все это позволяло рассчитывать на успешную охоту и возможность заморить червячка. Вот поэтому он и не сводил взгляда с левого берега. Они как раз огибали песчаный островок с разлегшимися у воды крокодилами. Напротив островка на левом берегу находилась небольшая полянка. Кустарник у берега был заметно ниже остальных зарослей – его явно не так давно кто-то вырубил. Новицкий спокойно окинул поляну взглядом и тут же вздрогнул, будто что-то внезапно вспомнил.

Самый большой и массивный представитель из всего отряда грызунов – водосвинка (Hydrochoerus capybara), напоминающая по сложению и щетинистой шерсти свинью. Это животное, длиной до 1 1/2 аршин [1,07 м. – Здесь и далее примечания редактора идут в квадратных скобках] и высотой до 3/4 аршин [0,53 м], водится по всей Южной Америке, по берегам рек и озер. Малые уши, расщепленная верхняя губа, отсутствие хвоста, короткие плавательные перепонки между пальцами ног (тремя на задних и четырьмя на передних), крепкие копытообразные когти, а также большие резцы по крайней мере 2 см ширины, наконец, грубый, редкий мех неопределенного цвета – неясно-бурого с оттенком рыжего и желтоватого – таковы характерные признаки водосвинки. Движутся они медленно, иногда прыжками, напротив, плавают превосходно. <…> По характеру водосвинка очень смирна и спокойна, а по душевным способностям – крайне тупое существо. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

– Ян, я помню это место! – взволнованно воскликнул он. – Мы с Томеком здесь уже были. Вот на этой самой полянке мы останавливались, когда нас бросили носильщики из племени пираха. Это мы вырубили кусты, чтобы отпугнуть змей, теперь здесь только эта молодая поросль.

– Ты уверен? – спросил Смуга, взволнованный не меньше друга.

– Ты еще спрашиваешь? – насупился Новицкий. – Слово моряка! Как только мы появились в этой долине, меня сразу что-то насторожило, но я не понял, что именно. Сначала бросилось в глаза громадное дерево на берегу, и рядом с ним тропинка на водопой, да еще эти капибары. А потом кусты терновника, и вот сейчас поляна! И вдруг я сообразил, в чем дело. Река! Мы с Томеком были здесь в засушливое время года. Тогда это была никакая не река, а просто ручей, но сейчас, в конце сезона дождей, ручей превратился в быструю реку. Вот что меня смутило!

– Послушай, Тадек, Томек мне рассказывал, что вскоре после ухода индейцев-пираха вы нашли какой-то шалаш, а в нем моего умирающего проводника. Значит, если память тебя не подвела, этот шалаш где-то здесь неподалеку.

– А куда ему деться! По крайней мере, тому, что от него осталось. Поверь мне, Янек, я хорошо запомнил вон то раскидистое дерево, потому что на нем притаилась подстерегавшая Томека анаконда. Парень уцелел только благодаря Динго! И еще этот чертов терновник! Когда Томек туда упал, я еле-еле его вызволил. И как назло, на нас тут же накинулись осы. Разве такое забудешь?

– Причаливай к берегу, капитан! – распорядился Смуга. – Поищем шалаш. Если найдем, определим по карте, где мы находимся, и дальше нам будет проще действовать.

Причалив, они укрыли лодку в зарослях и тщательно уничтожили все следы своего пребывания.

– Забери вещи! – напомнил Смуга. – И попробуй найти дорогу к шалашу.

– Я пойду первым, но и ты, Янек, будь внимателен! Здесь полным-полно ядовитых змей. Сурукуку[36] чуть не укусила Мару. К счастью, она успела заслониться щитом Габоку. Встречаются и жарараки[37].

Друзья шли примерно с час, когда наконец Новицкий остановился:

– Погляди-ка, Янек, на то высокое раскидистое дерево у самой реки. Разве его забудешь?

– И правда, ствол расщеплен как-то не совсем обычно, – кивнул Смуга. – Тут анаконда и напала на Томека, верно?

– Совершенно верно! Теперь поворачиваем в лес.

Новицкий, внимательно посмотрев вокруг, решительно шагнул в джунгли. С немалым трудом они продрались через густые заросли низких пальм. Вскоре чаща поредела, и Новицкий, сияя от радости, остановился.

– Янек, смотри! – прошептал он.

На полянке росло дерево с зонтичной кроной и перистыми листьями. Его кора и плоды были покрыты крупными колючками. В тени дерева скрывался низкий шалаш, сложенный из согнутых и связанных лианами верхушек невысоких гибких пальм.

– Не подвела тебя память, капитан! – еле слышно прошептал Смуга. – Подойдем-ка поближе.

Стены и крыша шалаша кое-где продырявились, но низкий вход был все еще закрыт толстыми ветвями терновника.

– Теперь я понимаю, почему мы так долго дожидались Габоку, когда он остался один с умирающим проводником, – сказал Новицкий. – Это он закрыл вход в шалаш терновником, чтобы туда не забрались хищники.

– Вряд ли это помогло. Все равно от бедняги мало что осталось, – сокрушенно заметил Смуга. – Надо похоронить его останки.

– Похоронить человека – долг христианина, – согласился Новицкий. – Неглупый был индеец, настрадался в жизни сполна. Жаль мне его, хоть он и сознательно заманил нас в ловушку.

– Нет-нет, не так все было! – возразил Смуга. – Этот кампа знал о засаде и не предупредил нас, зато он честно выполнил мою просьбу. Именно он вывел меня на убийцу Джона Никсона. И заплатил за это жизнью, зная, что мне ничего не угрожает. Он служил своему народу. И, кроме того, благодаря ему вы смогли меня найти.

– Хорошо-хорошо, спорить не буду. Раз мы решили его похоронить, на кой черт нам этот шалаш!

И с этими словами Новицкий стал раскидывать полусгнившую крышу.

Вскоре они безмолвно смотрели на скелет человека, лежавший на полуистлевшем ложе из веток. С левой стороны груди между ребер торчала рукоятка ножа.

Новицкий заговорил первым:

– Мы уже тогда догадались, что Габоку прекратил муки несчастного. Поэтому Салли и Натка долго сторонились Габоку, вероятно из страха или отвращения. Даже Томек и тот хмурился, но я ему растолковал, что ни к чему совать нос в дела воинов, воспитанных в иных традициях.

– И наверное, ты был прав, Тадек! – согласился Смуга. – Обвинить Габоку так же трудно, как и признать правильность его поступка. В этих краях часто убивают одиноких и дряхлых стариков, о которых больше некому заботиться. Индейцы плачут, жалеют их, но… убивают.

– Умиравший кампа, по всей вероятности, сам просил Габоку, чтобы тот оказал ему последнюю услугу, – добавил Новицкий. – В этом не было ни злобы, ни ненависти. Хотя Габоку и прикрыл терновником вход в шалаш, все равно остались только одни кости – муравьи похозяйничали.

– Все так и было, – подтвердил Смуга, – в противном случае Габоку не оставил бы при покойнике его ружья и моего карабина, к тому же с патронами.

– Этот кампа был мужественным человеком и воином, поэтому положим в могилу его оружие, за исключением ножа. Пусть послужит ему в индейской Стране Вечной Охоты, – заключил Новицкий.

Смуга с Новицким сидели на бревне у свежей могилы. Они утомились, срезая ветки терновника, чтобы лучше прикрыть ими захоронение. Где-то поблизости раздались хлопанье крыльев, треск, свист. Новицкий насторожился и вопросительно взглянул на друга.

– Туканы пожаловали на кормежку. Наверно, здесь неподалеку растут дикие плодовые деревья, – пояснил Смуга. – Перед закатом солнца туканы становятся крикливыми и активными.

– Янек, скоро ночь, сегодня никуда уже не двинемся, – отозвался Новицкий. – И с реки нас не заметят. Давай заночуем здесь, а ты возьми пукуну, подстрели какую-нибудь птичку. На голодный желудок далеко не уйти. Сам посуди: мы сегодня плыли гораздо медленнее.

– Я тоже это заметил. Хорошо, остаемся. Возьми котелок и сбегай к реке за водой, а я пойду охотиться. Подкрадываться к туканам надо в одиночку, они страшно пугливые.

– Иду, иду, заодно взгляну, как там обстановка на реке, – с готовностью отозвался Новицкий, явно довольный грядущим сытным ужином. Он вынул из мешка котелок, взял штуцер и исчез в зарослях.

Туканы (Rhamphastidae) – птицы с несоразмерно большим, хотя довольно легким клювом, пилообразно зубчатым по краям. Они распространены в тропических странах Америки, где наряду с попугаями принадлежат к числу самых обыкновенных птиц. Тем не менее точные сведения об их жизни собираются с большим трудом. Чем они питаются – в точности не известно; в желудках их находили лишь плоды, зерна и растительные вещества… <…> В общем, они, по-видимому, имеют много общего с воронами: любопытны, подобно им, сообща преследуют хищных птиц и собираются в больших количествах, чтобы дразнить врага. Американские дикари часто употребляют красивые перья туканов для украшения. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

Смуга тоже не тратил времени даром. Штуцер и мешки он спрятал у могилы. Вооружившись пукуной, колчаном с отравленными стрелами и выдолбленной тыквой с хлопком, направился в лесную чащу. Он осторожно пробирался под прикрытием зарослей, поглядывая на верхушки деревьев, поскольку туканы те еще любители диких плодов и в основном обитают в верхнем уровне леса.

Этих птиц можно встретить в первозданных джунглях повсюду – от Центральной Америки до Парагвая. Они живут поодиночке или парами, гнездятся в дуплах деревьев, но в поисках фруктов и ягод сбиваются в стаи.

Смуга, идя на их характерные голоса, вскоре заметил птиц на раскидистом дереве, обильно усыпанном плодами, и притаился в зарослях…

Туканы пока что не подозревали о грозившей им опасности. Рассевшись на кронах деревьев, они время от времени перекликались. Когда эти птицы кричали, вид у них был весьма забавный. Откинув голову, они поднимали громадный клюв вертикально и вертелись на месте, распушив перья, как при токовании[38]. За щелканьем и свистом следовал клекот, похожий на аистиный. Некоторые туканы уже вовсю клевали плоды, скачками передвигаясь вдоль ветки и изредка хлопая крыльями.

Смуга открыл колчан. В лежавшую на его дне подушечку, пропитанную кураре[39], были воткнуты миниатюрные, не больше спички, стрелы из твердой древесины. Смуга осторожно всунул стрелу в отверстие пукуны со стороны мундштука, заткнул ее клочком хлопка и осмотрелся.

На ближайшем дереве, высоко на ветке, кормился крупный тукан. Большим искривленным клювом птица вскрывала плод.

Смуга прижал пукуну к губам, нацелив ее прямо в грудь птицы, глубоко вдохнул и сильно дунул. Отравленная стрела угодила в тукана, и он, судорожно взмахнув крыльями, стал падать, ударяясь о нижние ветки. Только после того, как третий по счету тукан упал на землю, их собратья загомонили и поднялись в воздух.

Зверолов легко отыскал добычу и вернулся к стоянке. Там он набрал толстых веток для костра и стал ощипывать птиц. Когда Новицкий пришел с котелком воды, Смуга как раз закончил их потрошить.

– Вижу, удачная была охота! – обрадованно воскликнул Новицкий. – Теперь отдыхай, Янек, а я буду готовить.

– Как обстановка на реке? – полюбопытствовал Смуга.

– Тишина! Наших преследователей нет и в помине, – ответил Новицкий. – Ну и перья у этих птичек! Теперь понимаю индейцев, которые так их обожают.

– Еще во времена первых конкистадоров индейцы умели изготовлять из кожи и перьев тукана накидки и головные уборы. Я видел их в сокровищнице инков, о которой тебе рассказывал.

– Удивительно, что здесь водится столько туканов, притом что индейцы так давно на них охотятся, – задумался Новицкий.

– В этом и есть главная особенность индейцев – они не уничтожают животных без необходимости.

– Тогда откуда они набирают столько красивых перьев? – удивился Новицкий.

– С помощью слабо отравленных стрел, которые только на время парализуют птицу. Перья вырывают, а птицу отпускают на волю. Через какое-то время перья снова отрастают.

– Да, точно, вспоминаю что-то такое! Когда мы с Томеком были в Аризоне, познакомились с индейцем, который выращивал орлов ради перьев. Там их перья используются воинами как знаки отличия.

– Если уж речь зашла о разумном использовании фауны и флоры, то по сравнению с индейцами белые люди ведут себя как варвары.

– Твоя правда! Между прочим, ночь на дворе. Ян, ты говорил, что у тебя есть деревяшки[40] для разведения огня. Дай-ка мне их! Спички надо экономить.

Новицкий первым делом очистил от травы клочок земли, ножом вырыл мелкое углубление. Взял три толстые ветки, сложил их звездочкой и сунул под них пучок хвороста. После этого стал энергично тереть друг о друга две поданные Смугой деревяшки, высекая искры. Вскоре хворост задымился от попавших в него искр, а потом стал тлеть. Новицкий что было силы подул, и сходившиеся концы трех веток загорелись. Затем воткнул в землю по обе стороны костра две ветки с рогатками на концах, положил на них третью с подвешенным к ней котелком с водой. Быстро разделал туканов, уложил их в котелок, добавил немного соли.

– Ну, капитан, молодчина, – оценил Смуга. – Теперь вижу: ты тертый калач. Не хуже индейца действуешь.

– Ага, я человек любознательный, вот и научился разным таким штукам. Как воробышек по зернышку, – отозвался явно польщенный Новицкий. – Птицу лучше сварить, чем жарить, – не так сильно пахнет. А нам ни к чему себя обнаруживать.

– Я уж хотел влезть с советом, но, зная, что ты парень предусмотрительный, промолчал. И не ошибся. Готовь еду, а я подвешу гамаки.

Новицкий, присев у костра, ворошил поленья.

Смуга, который устал больше, чем Новицкий, лег в гамак. Оба так глубоко погрузились в размышления, что даже не заметили, как село солнце. Свет звезд на небе и серебристая луна рассеивали ночную тьму.

Друзья долго молчали, потом Смуга заговорил:

– Я вот о чем думаю, капитан: что нам делать дальше? Вне зависимости от того, в каком направлении ищут нас кампа, одно можно сказать наверняка: их главные силы направляются к месту сбора с Тасулинчи. Думаю, они встретятся на реке Тамбо, где много селений свободных кампа.

– Вполне допускаю, – согласился Новицкий. – Если там пункт их сбора, то наши кампа идут нам вслед. Интуиция подсказывает мне, что они уже чуть ли не вплотную приблизились к нам. А мы с тобой и не торопимся.

– Именно поэтому я и тревожусь, – признался Смуга.

– Если и дальше так дело пойдет, кампа доберутся до нас.

– В таком случае нам конец! Нельзя этого допустить.

– Я сам ломаю над этим голову. Нас всего двое на веслах, а долгое отсутствие тренировок сказалось на моей выносливости.

– Ладно, давай думать, что делать… Ха, такой уж выдался денек, что за разговорами что-то да вспомнится… Вот, например, давным-давно, когда я еще был мальчишкой, в варшавском «Слове»[41] публиковали прекрасный роман Сенкевича. И я – можешь верить, можешь нет – каждый день бегал за газетой. По вечерам мы с моими стариками усаживались вокруг стола, и я вслух читал продолжение «Потопа».

– Не помню я этого романа, – вставил Смуга. – Тогда меня, наверно, не было в Польше.

– Плохо, Янек, что ты его не читал. Сенкевич – громадный талант! Он описывает нашествие шведов на Польшу. Есть в его книге один герой, легкомысленный задира по фамилии Кмициц, так вот, он прославился своими дерзкими набегами на врага. Шведы и поляки-предатели все время пытались его выследить; что только они ни делали, а все тщетно! Например, устроят засаду, а Кмициц у них из-под носа уходит и снова нападает. Ну не могли они его схватить, потому что не знали, где он находится в тот или иной момент. То наступает противнику на пятки, то заляжет где-нибудь, то снова появится как чертик из табакерки и опять застает их врасплох.

Сенкевич, Генрик (1846–1916) – польский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1905). Автор знаменитой исторической трилогии «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыёвский», известной в Польше как цикл «Трилогия». После издания «Трилогии» стал самым высокооплачиваемым польским писателем. Его произведения переведены на многие языки мира, неоднократно экранизированы.

– Интересный, наверное, роман, если тебе так понравился.

– Скажешь еще – понравился! Да по нему люди с ума сходили!

– Хорошо, обещаю тебе, что прочту. А к чему ты о нем сейчас вспомнил?

– Вижу, ты меня слушаешь вполуха, – огорчился Новицкий. – Дело не столько в романе Сенкевича, сколько в тактике Кмицица.

– Не злись, капитан! Просто я слегка рассеян, столько мыслей в голове, – примирительным тоном ответил Смуга. – Подожди… Говоришь о тактике этого твоего…

– Кмицица! – напомнил Новицкий.

– Точно, Кмицица! Кажется… начинаю понимать. Предлагаешь затаиться здесь, наблюдать за рекой, и когда появятся кампа, пропустить их, а потом спокойно идти следом за ними. Верно я тебя понял?

– Абсолютно верно, – подтвердил Новицкий. – Двое суток марша почти без отдыха и еды свое дело сделали. Здесь тихо, вокруг ни души. Даже кампа, обрати внимание, разыскивая твоего беднягу-проводника, так и не нашли шалаш. Спешка, Янек, нужна при ловле блох, а не когда речь идет о своей башке. И если бы только о ней. Что будет с Томеком и нашими друзьями, если нас сцапают?

Смуга, молча выслушав друга, сказал:

– Опять ты мне сюрприз преподнес, капитан. Твой план необходимо обмозговать, причем самым серьезным образом.

– Ну так и обмозговывай, рассвет не скоро. А теперь вот что – надо поесть. Этот наш бульончик вроде остыл, можно пить его прямо из банки, прихваченной из тайника Онари, а мясо есть руками, совсем как в давние времена. Так даже короли ели.

Смуга, выбравшись из гамака, сел на корточки. Оба ужинали молча. За два дня они впервые ели горячую пищу. Когда котелок опустел, Смуга достал из мешка табак и сказал:

– После такого обеда не грех и трубку выкурить. Авось дым никто не учует.

– Отличная мысль! – обрадованно поддержал Новицкий. – Курить хочется не меньше, чем хотелось поесть. Ты давай набивай трубку, а я запалю огниво от костра.

Новицкий чуть раздвинул три горящих полена, чтобы костер лишь тлел, но не горел.

Оба безмятежно попыхивали трубками.

– М-да, после доброго обеда нет ничего лучше ямайского рома и трубки, – мечтательно вздохнул Новицкий. – Вообще-то, не могу сказать, что сыт, но и не голоден.

– Завтра подстрелю кого-нибудь покрупнее, чем тукан, – заверил его Смуга. – Я подумал над твоей идеей – дождемся кампа здесь. Если наши расчеты верны, завтра, максимум послезавтра они будут здесь. Сто́ящая идея, просто хотелось бы, конечно, опередить кампа и предупредить белых с Укаяли. Но видимо, я переоценил силы. Слишком долго проторчал в том каменном мешке без дела.

– Не грызи ты себя! Помнишь слова Агуа, когда ты ей пытался доказать, что, мол, помогая нам, она своих предает?

– Еще бы! Ты прав, конечно. Онари ни за что не стал бы нам помогать, если бы это хоть как-то помешало грядущему восстанию. Откуда нам знать, – возможно, кампа уже затеяли резню на Укаяли.

– Белые, может, тоже не ангелы, но этот Тасулинчи устроит им истинный ад, – сказал Новицкий. – Больше всего жаль женщин и детей. А что делать! Мы с тобой ничего не изменим. Ладно, ты поспи, а я покурю. Разбужу тебя, когда луна скроется за лесом.

– Хорошо, капитан! Ты настоящий друг. Дай мне пару дней, и я буду в форме.

Новицкий, раскурив трубку, сел на ствол поваленного дерева, рядом прислонил штуцер. Из зарослей доносились шелест, потрескивание, разные непонятные звуки, время от времени кричала какая-то птица. Вслушиваясь в ночные звуки джунглей, капитан неотвязно думал о Томеке и его бесстрашной жене. Он почти не сомневался, что Томек сумел вывести друзей из горной глуши. Новицкий верил в его безошибочное чутье путешественника, которое часто выручало их в трудные минуты. Занозой засела в мозгу мысль о продаже яхты. Сумел ли Вильмовский за такое короткое время отыскать покупателя и переслать деньги, позарез нужные для организации новой экспедиции? Если с яхтой не выйдет, в запасе оставался Никсон, но захочет ли он и дальше давать деньги на столь сомнительное предприятие?

Впервые в жизни Новицкий тревожился насчет денег. Раньше он лишь посмеивался над людьми, главной целью которых было обогащение. Он-то всегда довольствовался тем, что зарабатывал тяжким трудом, а все накопленное высылал своим «старикам» в Варшаву.

В задумчивости Новицкий машинально сунул руку в карман и нащупал там узелок. В нем лежало золото, которое вручил ему Смуга. Теперь и у капитана имелось свое золото, а у Смуги его имелось еще больше. Вот передать бы его каким-то образом Томеку, и не о чем было бы печалиться. А в этой тропической глухомани разве могло золото представлять ценность? Вот бесшумная индейская пукуна – другое дело, она была здесь настоящим сокровищем.

Внезапно неподалеку раздался шелест, будто кто-то пробирался через заросли. Новицкий, схватив штуцер, вскочил, готовый открыть огонь. Из чащи вышли какие-то крупные темно-коричневые животные. Новицкий увидел желтовато-серый мех на их щеках и груди, хоботок, оканчивающийся пятачком, услышал издаваемое ими посвистывание и успокоился. Это были американские тапиры, обитающие в густых лесах. Местные жители называют этих животных «анта». Тапиры ведут ночной образ жизни и сейчас явно направлялись на кормежку или на поиски лужи, чтобы вываляться в грязи.

Новицкий нехотя опустил штуцер. Мясо тапиров очень вкусное, но стрелять было нельзя – иначе капитан рисковал выдать свое местоположение. Животные, почуяв опасность, быстро скрылись в глубине леса.

– Опять ты меня не будишь, капитан! – прозвучал голос Смуги.

– Да вот задумался, не заметил, как время пролетело, – стал оправдываться Новицкий. – Это тапиры тебя разбудили. Я уж размечтался об их печенке, да вовремя остановился. Что-то я замерз, тут по ночам холодно и сыро.

– А ты залезь в гамак и укройся двумя одеялами, вмиг согреешься. Я покараулю. И нечего переживать, как-нибудь со всем справимся.

Новицкий расположился в гамаке, взяв с собой штуцер. Прикрылся кожаными одеялами, закрыл глаза и тут же провалился в сон. Смуга присел поближе к костру, согрел руки, потом вставил в пукуну стрелу – собирался на рассвете поохотиться. Рассвет – самое время для охоты: ночные животные возвращаются в свои логова, а дневные отправляются на кормежку.

С первыми трелями птиц Смуга со штуцером и пукуной вошел в лес. Между деревьями у реки клубился туман. Зверолов, отыскав тропу к водопою, тихо отступил в кусты и притаился с пукуной наготове. Он даже не позволял себе пошевелиться – мимо пронеслось стадо тапиров. Видимо, животные возвращались с речного купания. Тяжелый тапир был великоват даже для двоих оголодавших беглецов. Потом в поле зрения мужчины попало стадо капибар. Одни пощипывали траву, другие обгладывали кору с веток деревьев. Смуга не шевелился. Молодых особей, мясо которых очень вкусное, среди капибар не было, а мясо старых капибар едят только индейцы и негры.

Уже наступало утро, когда Смуга наконец увидел самого распространенного в бассейне Амазонки и Восточном Перу зверька – агути. Размерами и формой тела агути напоминал зайца или небольшого копытного. На фоне светлой зелени выделялся его блестящий, золотисто-оранжевый мех. Агути присел на задние лапы у кустарника и стал осторожно пробираться сквозь ветви. Очевидно, искал птичьи гнезда с отложенными в них яйцами или уже вылупившимися птенцами. Птицы тут же встревоженно загомонили и захлопали крыльями.

Смуга мгновенно оказался на тропе. Агути – животное очень чуткое, но сейчас он был слишком поглощен близостью еды и не учуял опасности, поэтому заметил Смугу, лишь когда тот оказался в нескольких шагах от него. Завидев незнакомое существо, агути замер, вытянувшись вертикально, словно заяц, и на мгновение застыл в этой позе с вздыбленной на спине шерстью. Не успел агути сорваться с места, как отравленная кураре стрела уже вонзилась ему в грудь.

Высоконогое животное представляет из себя и агути, или гути, называемый еще золотым зайцем (Dasyprocta aguti), коренастый грызун с длинной, остромордой головой, маленькими круглыми ушами и трехпалыми длинными ногами (на передних 4 пальца). Жесткий, почти щетинистый мех его имеет глянцевитый, красновато-лимонный цвет, перемешанный с черно-бурым. Живет в северной и средней части Южной Америки по берегам рек, в лесах, выходя на добычу ночью. Жилищем им служат прогнившие, дуплистые стволы упавших деревьев. Это безобидный, боязливый зверек, напоминающий своими прыжками маленькую кабаргу. Из внешних чувств у него развиты обоняние и слух, зато зрение и вкус слабы. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

Вернувшись на стоянку, Смуга увидел, как Новицкий кипятит воду в котелке.

– Как тут валяться в постели, если целый день предстоит следить за рекой, – пояснил Новицкий. – Не миновать нам беды, если мы пропустим кампа.

– Поэтому я и отправился охотиться на рассвете, – ответил Смуга. – Если кампа идут вслед за нами, кто знает, может, они и ночевали где-нибудь поблизости. Пойду первым на разведку, а ты займись приготовлением агути, это у тебя куда лучше получится, чем у меня. Смотри только, чтобы костер не дымил!

– За этим я прослежу, будь спокоен. Когда еда будет готова, я тебя сменю.

Новицкий остался один. Сперва он снял с агути шкурку, часть мяса нарезал полосками и развесил их на лиане. Остальное мясо положил в висевший над огнем котелок с водой. Затем, понаблюдав, куда прилетают птицы, набрал диких слив. Варка на медленном огне заняла много времени. Новицкий искал подходящие для костра ветки, отгонял пальмовым листом насекомых, кружившихся над дымящимся котелком. Он привык к москитам, поэтому не обращал на них внимания. Их укусы, можно сказать, каким-то образом закалили его.

Невыносимо медленно тянулось время… Еда была готова, так что Новицкий опять чуть разворошил костер, съел свою порцию и уже собрался отправиться к реке, чтобы сменить Смугу на посту, как зашелестели заросли и Смуга возник у костра. Новицкий, ни слова не говоря, укоризненно поглядел на приятеля:

– Я уж собрался тебя сменять, Янек. Еда готова, свое я сжевал. Присмотри-ка за мясом, я вывесил его сушиться на солнце.

Смуга приставил штуцер к дереву и сообщил:

– Спешка уже ни к чему, капитан! Вижу, ты удивлен: мол, чего это он ушел с наблюдательного поста? Будь спокоен – незачем следить за рекой.

– Неужели проплыли?! – воскликнул Новицкий.

– Проплыли, час или два спустя после восхода солнца, – кивнул Смуга. – Значит, все верно – ночевали где-то неподалеку.

– Ах ты, сто издохших китов! – выругался Новицкий. – Если бы мы отправились по реке сегодня на рассвете, считай, сейчас были бы уже у них в руках.

– Вне всякого сомнения. Так что предложенная тобой тактика этого, как его… Кмицица сработала. Жизнь нам спасла.

– Черт побери! Это точно были наши кампа? – допытывался Новицкий.

– Они плыли близко от берега. Я узнал Чуаси, Онари, еще парочку старых знакомых курак.

– Так их целая толпа?

– Семь больших лодок.

– Акула их загрызи! Ведь в укрытии было всего две лодки, – продолжал изумляться Новицкий. – Значит, где-то еще припрятали. Как ты думаешь, сколько всего человек?

– Если считать молодых женщин – человек восемьдесят.

– С ума сойти! Получается, это не только погоня за нами! – оценил Новицкий. – Это также и поход. В военных походах младшие жены несут провиант и оружие. Стало быть, они направляются на встречу с Тасулинчи.

– Только этим все и объясняется, – согласился Смуга. – Подождем сутки, пока они не уберутся достаточно далеко.

– Да, все наконец-то выяснилось. Погоня больше не наступает нам на пятки, мы в тылу у наших преследователей.

– Это твоя заслуга, капитан! А теперь – отдыхать и отъедаться. Потом я подстрелю нескольких попугаев. Мясо у них дрянь, но вот бульон – объедение. И очень питательный.

– Золотые слова! – согласился Новицкий. – У нас осталось чуток кукурузной муки, чтобы испечь лепешку. Надо найти у реки какой-нибудь плоский камень для жарки.

Друзья целый день охотились, потом готовили еду и ели. Отъедались впрок. Только после обеда, искупавшись в реке, присели на бревно и задымили трубками.

Духота становилась невыносимой. Чуть затянутый дымкой огненный шар солнца палил невыносимым зноем. На синем небе – ни облачка. Воздух будто сгустился.

Новицкий дышал с трудом. Сна не было ни в одном глазу – капитана не покидала неясная тревога. Может, это подсознание предостерегало его от затаившейся где-то рядом опасности? Он посмотрел на друга. Смуга, склонив голову на грудь, дремал. Новицкий настороженно огляделся. Что-то необычное происходило в природе. Листва деревьев и кустов застыла в неподвижности, будто не в силах колыхнуться в сгустившемся мареве. Смолкли галдевшие птицы, даже мерзкая мошкара и та куда-то подевалась…

Внезапный шум в кустах, треск сломанных сучьев и топот разорвали мертвую тишину. Совсем неподалеку показалось стадо тапиров. Глухо посвистывая, животные проворно бежали на юг. Длинными прыжками мимо проносились капибары.

Появление днем животных, ведущих ночной образ жизни, поразило Новицкого. Да и капибары обычно так быстро не бегают. Что все это значит? Тропический лес замер, пустой и тихий.

– Янек! – вполголоса позвал Новицкий. – Происходит что-то необычное!

Смуга, проснувшись, с беспокойством вглядывался в джунгли.

– Может, все от этой жарищи… – размышлял он. – Однако ты прав. Странная, необычная тишина, совсем как перед грозой. Даже насекомые попрятались…

– Ты видел, как тапиры, капибары и другие звери удирали словно обезумевшие? – спросил Новицкий. – Не зря же говорят: крысы бегут с тонущего корабля.

– Чутье предупреждает зверей об опасности, – согласился Смуга.

Испуганно заверещали скрывавшиеся в зарослях птицы. Земля дрогнула, зашатались деревья, зашумела листва, хотя ни малейшего дуновения ветра по-прежнему не чувствовалось. И тут же мощный и глухой подземный гром сотряс лес. Земля заходила ходуном, будто палуба корабля на волнах. В нескольких десятках метров от ничего не соображавших беглецов с грохотом образовалась огромная трещина, в которую валились выкорчеванные неведомой силой деревья.

Смуга и Новицкий быстро вскочили на ноги, но тут же повалились из-за подземных толчков. По чаще внезапно пронесся вихрь и затих где-то вдали.

– Вроде все, – прошептал Смуга. – Смотри, капитан, земля разверзлась и части леса как не бывало.

Новицкий поднялся и, отряхиваясь, недоуменно пробурчал:

– Тьфу ты! Акула тебя сожри! В самый страшный шторм я и то не падал на палубу.

– Видно, впервые попал в землетрясение.

– Это точно, что впервые, – не стал скрывать Новицкий. – Расположись мы с тобой метров на пятьдесят дальше, сейчас были бы в преисподней. В прямом смысле.

– Да… земля бы нас не отпустила.

– Бесплатные похороны, да и гробовщик бы не понадобился, – с юмором добавил Новицкий. – В Андах нас приветствовало извержение вулкана, теперь провожает землетрясение. Интересно, что еще нас ожидает?

Наступило ясное, солнечное утро. Тропический лес наполняли загадочные, таинственные звуки. Лишь широкая трещина в земле да вывернутые с корнем деревья напоминали о недавнем землетрясении.

Новицкий, погрузившись в размышления, священнодействовал над котелком, где варился бульон из попугаев, и время от времени бросал взгляды на Смугу, который занимался укладкой дорожных мешков. В конце концов капитан все же обратился к другу:

– Знаешь, Янек, мне тут кое-что пришло в голову.

Смуга прервал свое занятие и повернулся к Новицкому:

– Давай выкладывай, капитан, я весь внимание. Из тебя прямо прут идеи, одна за другой.

– Мы ведь поплывем следом за воинами-кампа, так? – заговорил Новицкий. – Их селения располагаются на Тамбо. Они могут заметить нас на реке!

– Могут. И нам нужно быть готовыми.

– Я вот о чем: если бы не твоя борода и отросшие волосы, мы бы надели кушмы и вполне сошли бы за воинов арьергарда.

– Короче говоря, капитан, ты советуешь мне сбрить бороду и постричь волосы на манер здешних индейцев, то есть последовать твоему примеру.

– Нам никак нельзя обращать на себя внимание, а ты выглядишь как библейский патриарх. В стране индейцев, где никто не отращивает волосы, ты просто бросаешься всем в глаза.

– Ты, как всегда, прав, капитан! Короче говоря, мне предстоит избавиться от бороды и волос. Давай зеркальце и все необходимое для бритья и стрижки.

– Вместо зеркала осколок, но и он сойдет, – произнес Новицкий.

– Жаль, что разбили. В этой глухомани зеркало – настоящее сокровище.

– Ничего страшного! Это я отбил для себя кусочек. Видишь ли, Агуа так полюбилось это зеркальце, что мне пришлось с ней поделиться.

– Воображаю, какую радость ты ей доставил, – иронично усмехнулся Смуга.

– Верно, она радовалась как малое дитя. И подарила мне за него бамбуковый нож для бритья и деревянную расческу. Терпеть не могу бриться насухо, но ничего, можно привыкнуть. Я уже приспособился и тебе, Ян, помогу. Давай-ка садись на бревно!

Смуга стоически выдержал это, с позволения сказать, «бритье», иногда стискивая зубы и зажмуриваясь. Немалых трудов стоило Новицкому избавить друга от бороды и усов. Покончив с делом, капитан чуть отступил, чтобы оценить плоды своих усилий.

– Ну что же, Янек, худшее позади. – Новицкий был удовлетворен. – Кожа на подбородке незагорелая, но, если ее подмазать пеплом, вполне сносно! Сейчас еще волосы чуточку укорочу, и все.

Смуга испустил тяжкий вздох и сказал:

– Благодарю, капитан! Только сейчас до меня дошло, отчего несчастный Джон Никсон хотел пристрелить того индейца – ну, цирюльника на Путумайо, помнишь?..

– Ха! Вероятно, он был человеком нервным, поэтому и погиб так трагически…

Солнце еще не вошло в зенит, а друзья уже плыли по реке. Перед тем как отправиться, оба натянули поверх одежды кушмы, и теперь издали мужчин можно было принять за индейцев. Звероловы соблюдали величайшую осторожность: молчали, обходясь лишь жестами, и держались как можно ближе к берегу, где густой и высокий тростник позволял быстро укрыться в случае опасности. Обычно не такая уж широкая река сейчас, в конце сезона дождей, сильно разлилась, затопив часть прибрежного леса.

День клонился к вечеру. Сидевший на носу Смуга вдруг повернулся к Новицкому и жестом велел пристать к берегу. Они тут же вошли в заросли тростника.

Нос лодки уткнулся в пологий берег, закрытый ветками деревьев и лианами. Смуга, привязав лодку к суку, прошептал:

– Надо бы разведать обстановку!

– Обязательно! – тоже шепотом ответил Новицкий. – Река все шире и шире, течение сильнее с каждой парой километров, да и вода шумит все громче…

– То есть мы на подходе к Тамбо?

– И мне так кажется. Надо оглядеться как следует. Кто знает, есть ли поблизости от устья нашей реки селение кампа. Лодку спрячем здесь. Выходи на сушу.

Смуга, подхватив штуцер, выбрался на берег. Новицкий последовал за ним.

– Иди ты первый, Янек, – шепнул он, – а я тебя в случае чего прикрою.

Они прошли с полкилометра или чуть меньше, когда Смуга внезапно замер как вкопанный и жестом подозвал Новицкого. Через лес шла тропа, явно вытоптанная ногами людей. Смуга, наклонившись, стал изучать оставленные на ней следы. Он дал знак Новицкому, чтобы тот подождал, а сам, словно гончий пес, выслеживающий зверя, сначала устремился в одну сторону, потом в другую. Наконец вернулся к Новицкому и сообщил:

– Тропинка явно идет на север, то есть в Гран-Пахональ. Скорее всего, дальше от нее отходит еще одна – на северо-восток, к берегам Укаяли. Вон там, видишь, следы босых ног мужчин и женщин, совсем свежие. Вчера, а может, даже и сегодня утром здесь прошло много индейцев.

– И куда эта орава двинулась? – спросил Новицкий.

– На север, потому что в обратном направлении нет ни одного следа.

– Значит, шли от берега реки, по которой мы плыли. Неужели это наши кампа решили дальше идти пешком? Видимо, знают короткий путь до Укаяли, раз не поплыли туда по Тамбо, – резонно заметил Новицкий.

– Надо проверить, – ответил Смуга. – Если это кампа, то они оставили лодки на берегу. Пошли поглядим!

Все именно так и было – в прибрежных зарослях друзья обнаружили пять лодок. Это означало лишь одно: кампа разделились на две группы. Та, что больше, двинулась пешком, а та, что поменьше, на двух лодках направилась к Тамбо.

Вернувшись к своей лодке, Смуга достал карту, долго ее изучал, делал записи. Новицкий молча наблюдал за ним, потом все же спросил:

– Что ты там высматриваешь, Янек?

– Я почти уверен, что наша тропа ведет из Гран-Пахонали на Тамбо[42], – пояснил Смуга. – Я слышал, кампа из Гран-Пахонали вынуждены добираться до самой Тамбо в поисках подходящих прутьев для изготовления стрел. Они делают стрелы из исаны – жестких стеблей тростника, называемого чикоса[43]. Этот вид тростника растет по берегам полноводных рек. А на небольших ручьях в Гран-Пахонали чикоса не растет. Говорили мне и о том, что у кампа есть своя тропа, по ней можно попасть из Гран-Пахонали на Тамбо и Укаяли. Ты только взгляни на карту, капитан! Укаяли образуется при слиянии Урубамбы и Тамбо. Укаяли и Тамбо на карте немного похожи на натянутый лук, а тетива этого лука – вот эта открытая нами тропа индейцев. Скорее всего, по ее ответвлению на восток куда быстрее добираться до Укаяли, чем водным путем по Тамбо. Вот поэтому кампа и двинулись на своих двоих.

– Карта, судя по всему, подтверждает твои догадки, – поддакнул Новицкий.

– Томек обозначил реку Унини, левый приток Укаяли, севернее места слияния Тамбо с Урубамбой. Взгляни еще раз на карту! Та тропа может вести и к Унини. Если бы кампа договорились встретиться в месте впадения Унини в Укаяли, это не позволило бы Панчо Варгасу сбежать в низовье Укаяли. Ведь его поместье в Уайре находится на Урубамбе.

– Хитроумный маневр, ничего не скажешь! – похвалил Новицкий. – Варгас организовал экспедицию в Гран-Пахональ за невольниками и тем самым страшно разозлил всех кампа. У них с ним давние счеты. Но тогда какого дьявола две лодки проследовали к Тамбо?

– Может, задумали помешать Варгасу уйти по Тамбо и Перене к предгорьям Анд?

– Да чтоб их бешеные акулы сожрали! – забеспокоился Новицкий. – Мы же так вполне можем наткнуться на наших кампа.

– Мы должны соблюдать осторожность, быть внимательными, чтобы не угодить в западню. А теперь в путь! Нужно попасть на Тамбо еще до наступления ночи.

Быстрое течение несло лодку вниз по реке. Смуга отложил весло, доверив Новицкому управление лодкой. Близился вечер. Оба берега лежали в тени, только на середине реки еще виднелись отблески заходящего солнца. Скорость течения все увеличивалась. Новицкий старался вести лодку там, где было темнее.

На горизонте тем временем клубились тучи. Хотя сезон дождей, продолжавшийся с января по март, заканчивался, во второй половине дня все еще частенько шли дожди. Сейчас надвигавшиеся черные тучи были беглецам на руку – звероловы рассчитывали, что во время ливня они смогут незаметно проскочить на Тамбо. Смуга пристально осматривал местность. Джунгли покрывали оба крутых берега реки, которые все дальше и дальше отступали друг от друга. Изменчивое течение реки раскачивало лодку. Лес, тянувшийся до сих пор лишь по обоим берегам реки, вдруг оказался вдалеке прямо по курсу следования лодки, как бы преграждая дальнейший путь.

– Капитан, держись ближе к левому берегу! Это уже Тамбо, – предостерег Смуга, хватаясь за весло.

– Крепче схватись за весло и… ни слова, – предупредил его в свою очередь Новицкий. – Справа за нами костры… Люди!

В эту минуту налетел порыв ветра, небо затянули густые свинцовые тучи. Зарядил дождь, быстро перешедший в тропический ливень. Смуга, достав из мешка котелок, стал вычерпывать заливавшую дно лодки воду, иногда брался за весло, помогая Новицкому придерживаться нужного курса. Капитан то и дело оглядывался, но из-за дождя берега не было видно, так что опасности оттуда ждать не приходилось. Сильное течение Тамбо быстро несло лодку вперед. Они проплыли мимо острова, и только навыки моряка позволили Новицкому в последний момент избежать столкновения с торчавшим из воды утесом. Тут же лодка врезалась в плывшее по течению бревно. Дальнейшее передвижение по воде в темноте грозило бедствием. Лодка неминуемо разбилась бы обо что-нибудь. Не следовало забывать и о том, что река кишела пираньями, колючими ядовитыми скатами, рыбками канеро, прожорливыми крокодилами и другими экзотическими, но смертельно опасными для человека тварями. Поэтому Новицкий без долгих раздумий направил лодку к первому же встретившемуся им островку – с высокими берегами, но из-за разлива Тамбо ее воды доходили как раз до кромки покрывавшего остров леса.

– Тормози веслом, Янек, – велел Новицкий, когда нос лодки прошелестел по зарослям прибрежного тростника.

Вскоре лодка, привязанная лианой к бамбуку, легко покачивалась под свисавшими к воде ветвями деревьев. Новицкий и Смуга, вконец изнуренные борьбой со стихией, молча приходили в себя. Наконец Смуга заговорил:

– Остров не кажется слишком большим, вряд ли тут кто-то есть. Дождь перестал, поэтому пойду осмотрюсь. А ты пока вычерпай воду из лодки, а то как бы не пришлось нам в ней ночевать. Я скоро вернусь.

– Штуцер не забудь. Если услышу выстрел, тут же брошусь на подмогу, – заверил его Новицкий, отмахиваясь от тучи злобных после дождя комаров.

Смуга исчез в джунглях.

«Как разведчик Янек ничуть не хуже индейцев, – подумал Новицкий. – Куста не заденет, на ветку не наступит, подкрадывается, как кот. Я даже и не заметил, когда он с глаз скрылся и куда пошел».

Настала ночь. На усеянном звездами небе все выше и выше поднималась луна. Новицкий долго вычерпывал воду из лодки, вслушиваясь в доносившиеся из джунглей звуки, в шум бурлившей реки, ожидая возвращения друга. Наконец из зарослей донесся хруст веток.

«Ягуар крался бы тихо, – мелькнула у Новицкого мысль. – Смуга возвращается. Раз так топает, значит островок безлюден».

Это и вправду оказался Смуга. Сев напротив Новицкого, он сообщил:

– Обошел весь остров. Никого. Но неизвестно, что позади нас и что впереди, поэтому никаких костров сегодня. А жаль, неплохо было бы обсушиться.

– Твоя правда, по ночам здесь холодно, – согласился Новицкий. – Давай-ка снимем эти промокшие кушмы и повесим на сук – пусть хоть вода стечет. У нас есть кое-какой сухой паек, поедим и дождемся рассвета.

– Верно, при свете как-то легче разобраться, что к чему.

Едва только небо заалело на востоке, как Смуга с Новицким уже обходили остров – перед отплытием необходимо было хотя бы в общих чертах ознакомиться с рельефом местности, а также просушить одежду. Смуга повел друга на юг острова, там в ходе своей ночной вылазки он обнаружил небольшую песчаную отмель, не залитую водой.

Новицкий, быстро раздевшись, разложил на песке кушмы и стал вглядываться в воду реки.

– Одежда высохнет быстро, как только пригреет солнце, – заверил он. – С берега нас не видать. Вот уж не думал, что Тамбо такая широкая река. А течение! Как раз для мельничного колеса.

– Взгляни-ка вон на те горы на западе, – указал Смуга. – Тамбо течет оттуда по глубокой горной долине, и ничего удивительного, что течение такое быстрое[44]. Ты только посмотри, какие высокие берега!

– Причем даже сейчас, в сезон дождей, вода все же не добралась до леса, – согласился Новицкий. – Оно и видно – эти участки не похожи на заливные.

– Тем хуже для нас! – вставил Смуга. – И кампа, надо думать, выбирают для жизни места, защищенные от половодья.

– Скорее всего, мы наткнемся на них там, где в Тамбо впадают ручьи, на открытой и хорошо просматриваемой местности. Лесные дебри не годятся для селений, а здесь, куда ни глянь, кругом джунгли. И костры, которые мы вчера видели, тоже разводили неподалеку от впадения нашей реки в Тамбо. И вообще, как бы там ни было, мы должны торопиться. Земля горит у нас под ногами! Ян, а далеко отсюда до Укаяли?

– Я еще вчера на эту тему раздумывал, – ответил Смуга. – Судя по карте, километров семьдесят-восемьдесят, но не больше ста.

– Такое быстрое течение доставит нас туда за два-три дня.

– Да, если беспрепятственно плыть целый день. А если нам придется бросить лодку? Все зависит от того, какие масштабы приобретет восстание кампа.

– Это понятно, – ответил Новицкий. – Только бы побыстрее добраться до Укаяли.

– Да, медлить никак нельзя, хотя до встречи с Томеком у нас еще есть время. Что ж, рискнем и поплывем дальше. Чуть передохнем только на правом берегу Укаяли, а еще лучше – на правом берегу Урубамбы.

– Урубамбы? – изумился Новицкий. – Так ведь там находится Уайра Панчо Варгаса! Да к тому времени Уайру сожгут дотла, а Варгас будет поджариваться на адском огне!

– Не уверен, – возразил Смуга. – Варгас командует целой бандой преданных ему индейцев-пираха, и до них, возможно, дошли слухи о подготовке восстания.

– Может, и так, – не стал спорить Новицкий. – Тасулинчи сам говорил, что виделся в Уайре с дружественно настроенными к кампа индейцами-пираха. Одни прислуживают Варгасу, другие вступают в сговор с кампа, но каждый индеец-пираха – это прежде всего член своего племени, и то, что известно одним, будет известно и другим.

– Варгас – тот еще жук, и, если дружки его предупредят, он не будет дожидаться начала восстания, – добавил Смуга. – Он вполне мог вовремя смыться куда-нибудь на юг, в тольдо[45] к лояльным ему пираха. Если мы не найдем Варгаса в Уайре, есть и гомали[46] в окрестностях верхней Укаяли, Урубамбы, Мадре-де-Дьос[47] и Бени. Мы можем набрести на какую-нибудь коррерию[48] или на серингеро[49], те точно будут знать, как обстоят дела.

– Значит, нам нужно заехать в Уайру и узнать там, как продвигается восстание, – начал было Новицкий, но тут же умолк.

Из зарослей неподалеку высунул морду молодой кабан, переполошив выдр на отмели. Гревшиеся на солнце огромные черепахи медленно побрели к воде.

– Давай-ка поищем черепашьих яиц, – предложил Новицкий.

– Бесполезно, капитан! В этих местах пресноводные черепахи выходят из реки и откладывают яйца только в сухое время года, когда вода спадает и песок хорошо прогревается.

– Досадно! Сырые яйца очень питательны, а я уже извелся от голода.

– У нас еще есть сухой паек, – напомнил Смуга.

– Ладно, потом, когда можно будет развести костер, наловим рыбы и испечем ее. А теперь пора в путь.

Течение быстро несло лодку. Смуга сидел на месте рулевого. Очень непросто было управлять лодкой на незнакомой и непредсказуемой реке, вид которой менялся, как картинки в калейдоскопе. Берега то отдалялись друг от друга, то вновь сближались.

Прибрежные джунгли темной полосой тянулись в отдалении вдоль реки или подступали к воде во всем своем диком, впечатляющем великолепии. Бурное течение ни на секунду не позволяло забыть о скрывавшихся в глубинах реки кровожадных хищниках. На мелководье вздымался частокол из стволов затопленных деревьев, из воды торчали сучья и корни, временами они сбивались в небольшие островки. Тут и там река оскаливалась острыми подводными скалами. Новицкий и Смуга понимали: если их лодка разобьется, им ни за что не добраться до берега живыми, поэтому непрерывно следили за рекой, лишь иногда бросая взгляды на берега – и оттуда могла исходить опасность.

– Янек, внимание! – воскликнул Новицкий. – Справа просека в лесу… и дым… Индейцы!

– Вижу! – прокричал в ответ Смуга. – Давай к правому берегу!

В этом месте джунгли вплотную подступали к реке, и лодка вплыла в заросли тростника. Смуга с Новицким вышли на берег.

– На этот раз идем на разведку вдвоем, – вполголоса распорядился Смуга. – Мало ли что… Ни к чему нам разлучаться.

– Верно, – согласился Новицкий. – Мешки оставим в лодке?

– А как еще? Лишний груз в дороге. Берем только оружие.

Друзья осторожно пробирались через густой лес, стеной поднимавшийся от самого берега. Время от времени путники замирали в зарослях, за деревьями и в овражках, прислушиваясь и присматриваясь. Стоял погожий день, но в джунглях царил полумрак. Смуга шел первым, общаясь с Новицким лишь жестами. Миновало около часа, когда наконец они вышли на край большой полукруглой поляны. Посередине нее протекал ручей, впадающий в Тамбо. По левую сторону от ручья на толстых сваях стояли несколько хижин, сооруженных из дерева, бамбука и лиан. Хижины были без стен. Внутри на бамбуковых прутьях висели гроздья бананов, связки кукурузных початков и юкки, пучки стрел, луки и боевые маканы – мечи из твердого дерева. Рядом с хижинами дети играли с прирученными попугаями, курами и обезьянами. Кое-где кучками собрались старики, женщины и дети. Смуга с Новицким не увидели ни одного молодого индейца. Обитатели селения были одеты в коричневые или серые в черную полоску кушмы. У женщин на шее красовались нитки бус из ароматических семян. Детишки бегали нагишом. К их рукам были привязаны колокольчики из твердых скорлупок, чтобы отыскать детей, если они заблудятся в джунглях. На некоторых ребятах висели украшения из хвостиков пушных зверей. Лица мужчин, женщин и детей были раскрашены узорами из красной краски, на щеках и лбах имелись татуировки в виде синих змей. Жесткие и черные как смоль волосы были подстрижены до плеч, челка доходила до середины лба, на голове – повязка с заткнутыми за нее разноцветными перьями попугаев. В центре селения, перед самой большой хижиной, раскинулась широкая, утоптанная ногами площадка. Вероятно, она была предназначена для проведения обрядов и собраний.

Смуга и Новицкий, не скрывая любопытства, глазели на жителей селения. Женщины хлопотали у своих хижин – плели циновки и головные повязки, шили кушмы, лепили глиняные горшки, готовили чичу и еду. Молодые матери занимались младенцами, некоторые сидели у хижин, всецело поглощенные поисками вшей в волосах своих любимых чад. Надо сказать, что индейцы даже к этим паразитам относились с уважением, свято веря: те высасывают из людей дурную кровь. Достаток жителей этого селения был налицо – они явно не страдали от болезней и не голодали.

Справа от ручья стояли убогие шалаши из бамбуковых прутьев и тростника – жилища бедняков. В эти примитивные шалаши приходилось вползать на коленях. Их обитатели носили изодранные грязные кушмы, у них отсутствовали даже самые примитивные предметы домашнего обихода.

– Это кампа, – прошептал Новицкий в ухо друга.

– Верно, – подтвердил Смуга. – Молодых мужчин сейчас тут нет, – наверное, все на встрече с Тасулинчи. И у берега небольшие лодки…

– Слушай, Ян, видишь, напротив этой деревни, вон там, на реке, большой остров? Под его прикрытием поплывем дальше.

Смуга кивнул в знак согласия, и оба незаметно скрылись в лесу.

Сталкивая лодку на воду, Новицкий заметил:

– Эти индейцы явно никогда не встречались с белыми людьми. Сразу ясно, что живут в точности как их далекие предки. Но среди них есть и богатые, и бедные. Странно все это – ведь в этой глуши достаток зависит лишь от трудолюбия и активности самого человека.

– Так уж повелось с появления людей на Земле, – задумчиво произнес Смуга. – Трудолюбивые и честные живут в достатке, а негодяи и лентяи, которых везде хватает, думают не о работе, а только о том, как бы побыстрее и побольше нажиться на тех, кто заработал свое добро тяжким и честным трудом.

– Мне казалось, так только у нас, у белых…

Вскоре селение кампа осталось позади. Лишь перед самым заходом солнца звероловы остановились у широкого озера с поросшими лесом берегами. Убедившись, что вокруг нет признаков пребывания человека, Новицкий обратился к другу:

– Хорошо здесь, Янек, спокойно. Можно забраться подальше в лес, развести костер и приготовить поужинать. Попробую что-нибудь поймать, у берега не слишком глубоко. Что скажешь?

– Скажу, что изголодались мы с тобой дальше некуда и что непременно надо что-то съесть, но лезть в реку здесь опасно, а если уж надо позарез, то только с барбаско[50].

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, как говаривал один мой знакомый. Была не была! Я видел, как индейцы отгоняют пираний. К тому же можно залезть в воду в штанах и обуви. Да что тут долго рассуждать – кишки марш играют. Ты найди подходящее местечко, а я поищу барбаско. Этого добра здесь сколько угодно.

Не прошло и получаса, как Новицкий вернулся, неся в руках охапку вырванных с корнем кустов. Смуга был уже у лодки.

– Нашел подходящее местечко? – сразу же поинтересовался Новицкий.

– Метрах в трехстах отсюда на берегу есть песчаный участок. Там и попробуем.

– Так пошли! Надо бы покончить со всем до ночи.

Вскоре они были на пляже. Новицкий отыскал где-то два камня. На более плоский из них положил кусты барбаско, а другим камнем колотил по ним до появления ядовитого сока. Потом выбросил кусты в воду и, не обращая внимания на предостережения Смуги, разделся и вошел в воду. Она доходила Новицкому до пояса. Сжав руки в кулаки, он стал ударять ими по воде – когда-то он видел, что так индейцы отгоняли пираний. Несколько минут спустя всплыли несколько одурманенных соком барбаско рыб. Новицкий выбросил их на берег. Всего он выловил пять здоровых рыбин. Страшно довольный собой, Новицкий выбрался на берег.

– Ну вот, теперь и бояться некого! – воскликнул он.

– Ох, капитан, думается мне, не умереть тебе своей смертью, – покачал головой Смуга.

Новицкий в ответ только беззаботно расхохотался:

– Ты не первый мне это говоришь, Янек! Пару лет назад еще один человек предсказывал то же самое. Так и быть, на сон грядущий поведаю тебе эту странную историю. А вообще, если серьезно, не так страшен черт, как его малюют. Наверно, здесь просто нет пираний, не верю я в это индейское средство отпугивать их – молотить кулаками по воде. И сейчас мы в этом убедимся.

Новицкий, одевшись, стал разделывать улов. Ловко выпотрошив рыбу, отсек головы, выбросил их вместе с внутренностями в воду.

Поначалу все было спокойно. Новицкий даже иронично взглянул на приятеля, но уже в следующую секунду лицо его изумленно вытянулось. Там, куда капитан выкинул остатки рыбы, вода забурлила и покраснела. В водовороте были хорошо различимы спины и даже головы пираний, отчаянно сражавшихся между собой за добычу. Вскоре поверхность воды снова разгладилась.

– Ну как? Что теперь скажешь, капитан? – многозначительно спросил Смуга. – Твое счастье, что у тебя на теле не оказалось ни ран, ни царапин.

– Видно, не пора мне пока на небеса, к Аврааму на пиво, – ответил Новицкий. – Ладно, что было, то было, не будем об этом говорить.

Друзья поужинали печеной рыбой. Новицкий тщательно загасил костер, и оба улеглись в гамаках, покуривая.

– Ты вроде обещал рассказать мне странную историю, – напомнил Смуга. – Кто-то там тебе что-то предсказал.

– По правде говоря, и не знаю, кто это был, – начал Новицкий. – Случилось это года за два до того, как мы с тобой и отцом Томека начали наши экспедиции. Шел я как-то раз на маленьком, стародавнем, дребезжащем трамповом[51] суденышке из Ливерпуля в Южную Африку. Везли оружие и боеприпасы англичанам. Происходило это, почитай, как раз во время войны с бурами[52]. Старая калоша была прямо бочкой пороха, да вдобавок перегруженной. Так что, когда в Бискайском заливе мы попали в жуткий шторм, у всего экипажа во главе с капитаном душа ушла в пятки. Трамп так мотало по волнам, что он в любую минуту мог взлететь на воздух. А в довершение всего я как раз подвернул ногу и лежал на койке. Привязался веревкой, чтобы не свалиться.

Волны хлестали через борт, переборки трещали, короче говоря, в голову лезли разные мысли. И подвернутая нога так мне, зараза, мешала, спать не давала, иногда забудешься на минутку, и все.

Рано утром открываю глаза. Шторм еще не утих. В каюте полумрак. И тут замечаю: у меня в ногах стоит странная темная фигура, вроде как монах в капюшоне. Глядел я, глядел, но ни глаз его, ни лица рассмотреть так и не смог. Но чувствую, что призрак уставился на меня. «Что за черт?» – думаю, щиплю себя за задницу: нет, вроде не сплю и ясно вижу призрака перед собой. И тут он ко мне обращается со словами: «Не пугайся, ты и так не умрешь своей смертью». Голоса я не слышал, но его слова как-то понял. Я начал отвязывать веревку. Призрак стал медленно расплываться, а когда я сел, совсем исчез. Пару дней я чувствовал себя не в своей тарелке, но потом подумал, что судьбу не обманешь – чему быть, того не миновать.

– А ты веришь в привидения? – спросил Смуга.

– Как тут не поверить! – сонным голосом отозвался Новицкий. – Пираньи – и те меня не тронули. Видно, мое время еще не пришло.

Минуту спустя до Смуги донесся тихий храп.

«Отличный малый, – подумал Смуга. – Спору нет, с предрассудками, но страх ему неведом. Железные нервы… Поддаться галлюцинации он не мог. Ну, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

Какое-то время Смуга бодрствовал, но потом и его сморил сон.

* * *

Когда Новицкий проснулся, уже светало. Необъяснимое чувство тревоги заставило его выбраться из гамака. Смуга еще спал. Новицкий, прихватив штуцер, отправился к реке. Первым делом он убедился, что лодка, спрятанная в зарослях, на месте. Он вытащил ее на берег, проверил, в порядке ли весла и шест для отталкивания. И тут, будто чутье сработало, капитан глянул вперед по течению реки. Вдалеке на левом берегу полыхнул над джунглями розовато-желтый отсвет пламени и вскоре сменился красно-черными клубами дыма.

Сначала Новицкому показалось, что горит лес, но он тут же отбросил эту мысль. Пожар не распространялся по лесу, языки пламени и столбы дыма поднимались только в одном месте.

– Это дело рук кампа, они жгут чье-то селение, – пробурчал он. – Значит, началась война!

Новицкий поспешил к Смуге:

– Ян, вставай! Кампа подняли восстание. На левом берегу зарево над джунглями!

Друзья побежали к реке. Красные отсветы начали бледнеть, еще пару раз вырвались красно-черные клубы дыма, и пожар утих.

– Мне кажется, я слышу крики, Ян, – сказал Новиицкий. – По воде голоса далеко разносятся…

– А я слышу звуки выстрелов. Мы еще не добрались до Укаяли, а кампа уже подняли восстание. Что и предсказала твоя индейская симпатия перед нашим побегом.

Смуга и Новицкий плыли вниз по реке, держась берега. Они хотели найти место, где на рассвете заметили зловещее зарево. Пожар явно был делом рук кампа, которые предпочитали нападать на рассвете.

– Не слишком далеко мы забрались, капитан? – заволновался Смуга.

– Пожалуй, да. Дальше лучше идти пешком, – согласился Новицкий. – Надо только найти подходящее место.

Вскоре лодка вошла в заросли тростника. Друзья выбрались на берег, втащили лодку в прибрежные заросли, взяли оружие и направились в джунгли. Оба старались держаться берега – судя по всему, сожженное селение находилось вблизи реки. День стоял безветренный и жаркий, и потому мошки сийто[53] летали тучами, залезали в волосы, немилосердно кусали голову.

Уколы их хоботков оставляли на коже болезненные ранки, которые страшно зудели, но, если не расчесывать, через некоторое время жжение прекращалось, а место укуса быстро заживало. За долгое пребывание в джунглях Новицкий и Смуга успели привыкнуть к назойливым атакам тысяч самых разных насекомых, стойко перенося их и даже не касаясь зудящей кожи. Сийто бесчинствовали только днем, вечером их сменяли комары. Опаснее мошек были лесные осы, чьи гнезда обычно встречались на ветвях или в дуплах деревьев. Кусачие насекомые всем роем набрасывались на всех, кто оказывался вблизи их дома. Казавшаяся безобидной лиана, повисшая на ветке дерева, могла оказаться ядовитой змеей, высматривающей добычу… Поэтому Смуга и Новицкий шли медленно, постоянно осматриваясь вокруг. Пройдя с километр, Новицкий остановился и стал втягивать носом воздух, принюхиваясь. Смуга вопросительно посмотрел на друга.

– Пахнет гарью… – прошептал Новицкий. – Пожарище, судя по всему, уже рядом.

Он проверил, легко ли выхватить из кобуры кольт, и со штуцером наперевес двинулся вперед.

Смуга, как бывалый следопыт, вскоре обнаружил свежие следы ног. Дав знак Новицкому, чтобы тот укрылся за деревом, он стал их исследовать. Следы вывели его к берегу Тамбо. Можно было предположить, что там индейцы высадились из двух больших лодок и разделились на группы – одна пошла берегом вниз по течению реки, другая углубилась в лес, потом вернулась к реке и уплыла. Смуга без труда восстановил ход событий: индейцы окружили селение, напали на него и, сделав свое дело, отправились дальше.

– Две лодки – стало быть, это наши кампа, – заключил Новицкий, выслушав Смугу. – Раз они уплыли, здесь мы можем их не опасаться.

– Необходимо в этом убедиться, – настаивал Смуга. – Следы кампа выведут нас к пожарищу.

Видно было, что нападавшие воспользовались фактором внезапности и даже не соблюдали мер предосторожности. Идя по их следам, Смуга с Новицким вскоре оказались на опушке леса, где затаились в кустах.

На поляне перед ними открылось ужасающее зрелище. От свайных хижин, сооруженных из бамбука, лиан и листьев, остались лишь черные уголья и пепел. Тут и там из земли торчали обгорелые остатки свай. Повсюду лежали тела убитых индейцев, в воздухе пахло гарью.

– Янек, там кто-то есть! – негромко произнес Новицкий.

– Вижу. Кажется, это мальчик, метис…

Неподалеку от сгоревшей хижины на корточках сидел ребенок, неотрывно глядя на лежавший перед ним труп мужчины. Мальчик был одет в поношенные штаны и распахнутую на груди рубашку. Рядом к обгорелой свае был приставлен карабин.

– Наверно, никто не уцелел, кроме него, – предположил Смуга. – Надо забрать мальчонку, здесь он точно пропадет.

– Стоит ему нас увидеть, и он убежит, – предупредил Новицкий. – Ты, Янек, проберись лесом и подкрадись со спины, а я пойду к нему, когда тебя увижу…

Смуга, кивнув, отошел в лес. Новицкий прислонил штуцер к стволу дерева, чтобы оружие не мешало, если мальчика придется догонять. Пока ждал Смугу, подкрался немного поближе. Новицкий увидел Смугу, выходящего на поляну с противоположной стороны, и тоже бесшумно направился к метису. Мальчик так и продолжал сидеть на корточках, словно изваяние, вперив невидящий взор в изуродованный труп. Новицкий был всего в нескольких метрах от мальчика, когда под его ногой хрустнула сухая ветка. Метис тут же вскочил, едва завидев Новицкого, мгновенно выхватил из-за пояса нож.

– Убери нож, мальчик! – по-испански заговорил с ним Новицкий. – Я не враг.

Метис покосился на прислоненный к свае карабин, но подскочивший в эту минуту Смуга отрезал мальчишке путь к оружию. Метис побледнел и крепче сжал рукоятку ножа.

– Мы тебе ничего не сделаем, – убеждал его Смуга.

Метис замер, только глаза беспокойно оглядывали пришельцев. Было заметно, что он не понимает, с кем имеет дело, – внешне вроде бы индейцы, но один светловолосый, и оба в высоких башмаках, в каких ходят белые.

– Мы не краснокожие, – продолжал Новицкий, стараясь упредить опасения метиса, – нечего нас бояться. Как тебя звать?

Метис по-прежнему молчал, но тревоги во взгляде уже не было.

– Ты что, не понимаешь по-испански? – спросил Смуга. – Мы тебе поможем. Как тебя звать?

– Отец звал меня Пабло, а мать – Айти, – прозвучал негромкий ответ.

– И ты жил с родителями в этом тольдо? – продолжал расспрашивать Смуга.

Метис кивнул.

– Кто на вас напал?

– Indios bravos[54], кампа.

– Где твой отец? – допытывался Смуга.

И тут в глазах мальчика блеснули слезы.

– Вот мой отец! – сдавленно произнес он в ответ, указывая на изувеченный труп.

Новицкий пристально вгляделся в мертвое тело.

– Акула тебя сожри! – пробормотал он. – Как же они его изуродовали! Даже лица не узнать. Но это был точно белый человек.

– А что стало с твоей матерью? – спросил Смуга.

– Ее увезли с собой кампа, они забрали всех женщин.

– Черт побери, уж лучше бы убили, – вырвалось у Смуги.

– Может, они ей ничего и не сделают, она – кампа, отец похитил ее в Гран-Пахонали, – пояснил мальчик.

– А что отец делал в такой глуши? – не отступался Смуга.

– Раньше он жил в Уайре, работал на Панчо Варгаса, водил коррерии в Гран-Пахональ. Там он похитил мою мать и оставил ее у себя. А Педро Вьехо охотился за рабами на Мадре-де-Дьос. Отец привез нас сюда недавно, он должен был вести большую коррерию в Гран-Пахональ: серингеро потребовались невольники для сбора каучука.

– Не рой другому яму, сам в нее попадешь, – подытожил Новицкий. – Ты тоже ходил с отцом за рабами?

– Ходил, сеньор, – кивнул метис.

– Ну так твое счастье, братишка, что земляки твоей матери не поступили с тобой так, как с твоим отцом. Как тебе удалось уцелеть?

– Мать послала меня еще до рассвета на охоту за кабаном. Нам нужно было мясо. Как раз вчера я выследил этого кабана. Я был в джунглях, когда началась стрельба. Прибежал сразу к тольдо, но не стал выходить из зарослей. Отец лежал мертвый на земле, и кампа надругались над его телом, изрубили его маканами, тыкали пиками из чикосы. Тогда же они добили остальных людей моего отца, кто еще оставался в живых. Погибли все до одного…

– А сколько их было? – спросил Новицкий.

– Девять, сеньор.

– Белые или краснокожие?

– Только отец был белый, а остальные – семеро пираха и двое амауака[55]. К началу охоты за рабами должны были еще прибыть пираха и белые.

– А сколько было женщин, не считая твоей матери?

– Только три: две чама и одна кампа, ее тоже захватили, как и мою мать, и всех увели.

– Послушай-ка, Пабло, нападение кампа на ваше тольдо произошло не случайно. Кампа встали на тропу войны против всех белых в Монтанье, – объяснил Смуга. – Нам известно об этом от кампа, которые держали нас в плену в каменном городе, в горах. Мы оттуда бежали, нам тоже грозила смерть.

Пабло вздрогнул, впился взглядом в лицо Смуги и воскликнул:

– Вот теперь я тебя узнаю, сеньор! Это ведь ты в прошлом году отправился из Уайры в Гран-Пахональ в погоню за Кабралом и Хосе. Сейчас тебя трудно узнать, ты теперь совсем как кампа. Так ты жив? Все думали, что ты погиб.

– Как видишь, уцелел, Пабло, – ответил Смуга. – Только, к сожалению, все, кто был со мной, погибли. И Кабрал с Хосе тоже…

– А меня ты никогда не видел в Уайре? – спросил Новицкий.

Пабло пригляделся к нему:

– Нет, сеньор, не видел! Только слышал, что недавно в Уайре были какие-то белые с женщинами и чужими индейцами. Искали сеньора, который гнался за Кабралом и Хосе. А потом тоже отправились на поиски в Гран-Пахональ. Значит, и ты тоже, сеньор, был с ними?

– Да, это мои друзья, – подтвердил Новицкий.

– Я не мог тебя видеть, сеньор, мы с отцом и Варгасом были тогда на юге, в тольдах дружественных пираха. Узнали обо всем, когда вернулись в Уайру, – пояснил Пабло. – Ты тоже остался один, наверно, и твои друзья погибли…

– Большинство из них живы и находятся в безопасности, – не стал уточнять Новицкий, опасаясь довериться метису, работавшему на Варгаса.

– Что ты собираешься делать? – спросил Смуга. – Если попадешься в руки к кампа, тебя прикончат. Варгасу сейчас тоже, верно, несладко.

– В этих местах мне везде грозит опасность, – ответил Пабло. – Но к Панчо Варгасу, пусть он и жив, я возвращаться не хочу. Не хочу больше участвовать в коррериях! Я знаю, что чувствовала мать. Может, сеньоры возьмут меня с собой?

– Все не так просто, Пабло, – попытался объяснить Смуга. – Мы должны встретиться с друзьями на боливийской границе, а потом направимся в Манаус на Амазонку.

– Сеньор, ты только меня возьми, я буду на тебя работать! – выпалил Пабло. – Я умею говорить на языке кампа и пираха.

– Может, что и получится. Ты хорошо говоришь по-испански. Кто тебя научил?

– Отец. Он когда-то жил и работал в Лиме и собирался жениться на богатой. А один враг подослал к нему бандитов. Отец одного из них убил. Пришлось ему скрываться здесь, чтобы не оказаться в тюрьме. Он не всегда был такой злой.

Пабло с тоской, едва удерживаясь от слез, взглянул на изуродованный труп. Растроганный Новицкий, слушая его, не забывал посматривать вверх. В небе появились зловещие силуэты птиц-падальщиков. Громадные птицы, используя воздушные потоки, расправив неподвижные крылья, кружились над пожарищем и постепенно опускались все ниже и ниже. Это были королевские грифы. Новицкий ткнул локтем Смугу и сказал по-польски:

– Смотри, Ян, падальщики уже почуяли…

– Да, для них это пир на весь мир, – отозвался Смуга, глядя на могучих птиц.

– Могилу рыть нечем, но место подходящее отыщем, – решил Новицкий и продолжил по-испански: – Пабло, надо найти подходящую яму и похоронить людей.

– Si, señor![56] – поспешно согласился метис. – Тут недалеко делянка, там женщины выращивали кукурузу и бананы[57]. Там есть лопаты и мотыги, сейчас принесу.

Королевский гриф (Sacrorharphus papa) имеет поистине великолепное оперение. Передняя часть спины и верхние кроющие перья крыльев – ярко-красновато-белые; брюшко и нижние кроющие перья крыльев – чисто белые; перья крыльев и хвоста – совершенно черные. Главное местопребывание королевского кондора составляют девственные леса или долины, покрытые деревьями. Он никогда не встречается в степях и горах, лишенных деревьев. Если ему удалось найти падаль, то он шумно бросается с высоты вниз, но не сейчас принимается за еду, а в течение четверти часа осторожно осматривается и только тогда дает волю своему необыкновенному аппетиту. Он иногда до того наедается, что буквально не в состоянии двигаться, а зоб его распространяет невыносимый гнилой запах. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

– Захвати и кукурузных початков, если найдешь, надо подкрепиться перед дорогой, – попросил мальчика Новицкий.

– Подожди, Пабло! – спохватился Смуга. – А ты не слышал, о чем говорили кампа?

– Понял только, что они спешили к Апупаро[58], – ответил метис.

– И далеко отсюда плыть до Укаяли?

– Пока вода высокая, день пути, – пояснил Пабло.

– Ладно, иди, только помни – стрелять ни в коем случае нельзя! Я потом сам поохочусь с пукуной.

Пабло побежал в лес, оставив карабин.

– Ловкий мальчишка! – одобрительно произнес Новицкий. – Возьмем его в Манаус?

– Надо ему помочь, – ответил Смуга. – Никсон точно возьмет его на работу. Впрочем, поглядим. Если Пабло и правда думает начать новую жизнь, то нам он будет полезен. Он знает не только местность, но и язык индейцев, а с пираха нам определенно придется встретиться по пути в Боливию.

– Правильно! Ночуем здесь?

– А ничего и не остается: кампа еще не успели далеко уйти. Обождем. А здесь, в сожженной деревне… Кому мы здесь нужны? С утра отправимся в путь и, может, еще до ночи доберемся до Укаяли.

К полудню Новицкий с Пабло вырыли могилу и уложили в нее тела всех погибших. Смуга тем временем с помощью пукуны добыл капибару. Пообедали жареным мясом и вареными початками кукурузы. Ночью Смуга с Новицким по очереди бодрствовали, а рано утром вместе с Пабло пришли к лодке, столкнули ее на воду и поплыли вниз по реке. С метисом плыть стало легче. Пабло не раз уже плавал на лодке между тольдо и Уайрой и знал, где проживают кампа. Мальчик предупреждал об опасных местах, садился на весла, сменяя своих опекунов, поэтому они даже не останавливались на отдых. Пару раз они все же приставали к берегу, прятались в зарослях, и Пабло со Смугой отправлялись на разведку. Выяснилось, что все кочевья кампа, подчиняющиеся Варгасу, опустели.

Беглецам пришлось соблюдать двойную осторожность. Высокие, поросшие джунглями холмы по обоим берегам образовывали глубокую долину, а Тамбо все больше напоминала горную реку. Далеко на западе к безоблачному небу поднималась могучая цепь гор. Наконец берега стали пологими, вода почти подступала к густому девственному лесу. Пабло с явной тревогой озирался по сторонам и вдруг воскликнул:

– Сеньоры, Апупаро уже близко! Скоро на правом берегу появится деревня пираха, верных Варгасу. Они меня хорошо знают. Давайте здесь остановимся, и я сбегаю на разведку. Им, наверное, уже известно, что происходит в Уайре.

Смуга с Новицким понимающе переглянулись. Смуга распорядился:

– Все! Причаливаем к берегу. Ждем твоего возвращения в лодке. Если пираха в селении, не говори им сразу о нас.

– Хорошо, сеньор! Только посмотрю как и что…

Метис растворился в джунглях.

– Он оставил ружье, – заметил Новицкий. – Думаю, этому сорванцу можно доверять…

– Пока что он не вызывает подозрений, – согласился Смуга. – И все же встреча с Варгасом может обернуться для него настоящим испытанием.

Они замолкли, внимательно вслушиваясь. Пабло появился из зарослей гораздо раньше, чем ожидали звероловы, подбежал к лодке и выпалил:

– Их нет! Никого! Все ушли, даже попугаев и обезьян забрали с собой.

– Либо бежали, либо примкнули к взбунтовавшимся кампа, – сделал вывод Смуга. – Не заметил следов боя?

– Не было боя, сеньор! Их, наверно, предупредили заранее. Они даже созревшие бананы собрали. Следы стерлись, а значит, их нет уже три-четыре дня. Сбежали на юг.

– Далеко отсюда до устья Тамбо? – спросил Смуга.

– Да совсем рядом, сеньор! Пешком три часа, а на лодке еще быстрее.

– Мы зажаты со всех сторон, – заметил Новицкий. – Кампа точно уже на Укаяли. Лезем акуле прямо в пасть. Янек, какова ширина Тамбо при впадении в Урубамбу?

– Недалеко от устья не более четырехсот метров, но после слияния двух рек поток становится очень широким и коварным… – сообщил Смуга; он был в тех краях, когда собирался отправиться в Гран-Пахональ.

– Значит, прежде чем мы доберемся до Укаяли, кампа увидят нас с берегов Тамбо, – обеспокоенно произнес Новицкий.

– Я тоже так думаю, сеньор, – вмешался Пабло. – Надо бы оставить здесь лодку и пешком пробраться к Урубамбе.

– Я не против, Пабло! – отозвался Смуга. – Но как мы переберемся на правый берег Урубамбы?

– Панчо Варгас держит для себя наготове лодки по обоим берегам реки. Я знаю места, где они спрятаны, – ответил Пабло. – И тропу знаю, по которой пираха шли отсюда к Урубамбе. Я вас проведу!

– Что скажешь, капитан?

– По-моему, Пабло дело говорит, – одобрил Новицкий. – Если мы продолжим плыть по Тамбо, непременно напоремся на восставших кампа. А уж если они нападут на наш след…

– Решено! – подвел итог Смуга. – Лодки укрываем на берегу, а весла прихватим с собой, может пригодятся.

В тот же день перед заходом солнца они уже стояли на берегу Урубамбы. Пабло отыскал большую, выдолбленную из ствола красного дерева лодку. Но переправляться в темноте через пенистые воды, изобиловавшие острыми скалами, водоворотами и омутами, было слишком опасно.

Лучи восходившего солнца рассеяли нависший над рекой туман. Смуга, Новицкий и Пабло успели под его покровом переправиться на правый берег Урубамбы. У высокого крутого берега негде было спрятать большую тяжелую лодку, и они просто столкнули ее на воду, чтобы она либо разбилась, либо застряла среди подводных скал. Тяжело дыша, трое путников взобрались на поросший джунглями берег и, затаившись в чаще, смотрели, как стремительное течение уносит лодку.

– Ей и до Укаяли не доплыть, – уверенно сказал Пабло. – Случалось, и пароходы, что прибывали в эти места за каучуком, разбивались.

– А сюда заходят пароходы? – заинтересовался Смуга.

– Время от времени заходят, сеньор, – ответил Пабло. – Здесь много каучуконосных деревьев. Урожай хороший, поэтому они доплывают до Уайры, а иногда и дальше забираются, до верхней Урубамбы.

– Вот бы сейчас приплыл кораблик! – размечтался Новицкий.

– Такого счастья нам не выпадет. Из-за восстания кампа эти места обезлюдеют. И надолго, – возразил Смуга. – Раз уж индейцы-пираха, преданные Варгасу, дали деру, мы и в Уайре никого не застанем.

– Верно, сеньор, – поддержал его Пабло. – Верные ему пираха наверняка его предупредили.

– Хоть узнать бы, что делается, – мрачно буркнул Новицкий.

– Чуть передохнем и пойдем дальше, к Уайре, – решил Смуга.

Вскоре они уже бесшумно пробирались по прибрежным джунглям – Смуга намеревался подойти к поместью Варгаса с восточной стороны, из глубины окружавшего его леса. Приходилось исходить из того, что восставшие индейцы уже заняли Уайру. Хорошо знакомый с этой местностью Пабло шел первым. Сделав с десяток шагов, он останавливался и прислушивался. Наконец он задержался на краю леса.

– Здесь начинается плантация кофе[59] Панчо Варгаса, – вполголоса объяснил мальчик. – Это Уайра.

Чуть дальше в тени высоких деревьев росли кусты кофе.

– Я уже видел эту плантацию, мы были здесь с Томеком, – прошептал Новицкий. – Неплохо Варгас все тут организовал! Рабы задарма выращивают для него кофе и бананы. Не хватает только деревьев какао[60]. Оставим здесь снаряжение, дальше пойдем только с оружием…

– Верно, капитан! – негромко поддержал его Смуга. – Я иду первым, а вы с Пабло прикрывайте меня.

В ту же минуту его фигура замелькала между кофейными кустами. Новицкий, держа на изготовку штуцер в правой руке, левой дал знак метису, чтобы тот не двигался с места. И лишь когда Смуга отошел от них на почтительное расстояние, оба двинулись вслед за ним.

Осматриваясь и прислушиваясь, Смуга вошел в деревню. На первый взгляд она могла показаться банановым раем. Большие, колыхавшиеся на ветру светло-зеленые листья походили на перистые листья пальм. В банановом саду скрывались улочки из примитивных хижин. Некоторые из них были разрушены, словно кто-то решил сорвать на них злость. Скорее всего, постарались бунтовщики-кампа. Деревенька выглядела опустевшей, но без следов боевых столкновений. Напротив, можно было подумать, что обитатели Уайры покинули ее вместе со всем скарбом задолго до прибытия врагов.

Смуга задержался у дома Варгаса, который отличался от хижин рабов лишь своими размерами, но и он лежал в развалинах. Следопыт уже хотел было идти дальше, но тут же чей-то голос у него за спиной выкрикнул по-испански:

– Не поворачивайся! Карабин на землю, руки вверх!

Бросив штуцер, Смуга поднял руки. Что-то твердое, очевидно дуло револьвера, уткнулось ему в спину.

Новицкий с Пабло следили за другом. В этот момент они находились шагах в двадцати от него. Скрываясь в зарослях бананов, они сразу заметили бородатого громилу, который с револьвером в руке вышел из разрушенной хижины и осторожно подкрался к Смуге сзади. Пабло посмотрел на Новицкого, но тот взглядом велел ему сохранять спокойствие. Но стоило верзиле ткнуть дулом револьвера в спину Смуге, как Новицкий одним прыжком оказался посреди дорожки и угрожающе крикнул:

– Ты у меня на мушке! И ты проиграл, парень! Брось оружие и повернись!

Верзила на мгновение растерялся. Смугу в кушме можно было принять за кампа, но он не знал, кто находится сзади. Громила медленно повернулся и увидел отверстие дула штуцера, направленного ему в голову. И все же вздохнул с облегчением. Светлые глаза и волосы могли принадлежать только белому человеку. Бородач решительно швырнул револьвер под ноги Новицкому и дрожащим от волнения голосом спросил:

– Кто вы, сеньор? Я сначала подумал, что я поймал лазутчика, паршивого кампа.

– Таких ошибок впредь не допускай, а не то ненароком схлопочешь порцию свинца, – не без юмора ответил Новицкий. – Можешь взять свою игрушку.

Не успел незнакомец нагнуться и поднять оружие, как из кустов выбежал Пабло и закричал:

– Сеньор, сеньор, это Антонио, человек Педро Вьехо, он работает на Варгаса!

– Пабло, ты? Живой! А мы-то думали, вы попались в лапы к этим кампа, которые расправляются с белыми, – обрадованно проговорил Антонио. – Где твой отец? Убежал с Варгасом?

– Отца и всех его людей убили индиос бравос в тольдо на Тамбо. Женщин увели, только я и уцелел.

– Кар-рамба! – выругался Антонио. – Мстительные красные псы! Два дня тому назад банда индиос бравос собралась на Унини и направилась вниз по Укаяли. Чикосу сожгли, белых порубили в капусту, свыше полусотни человек погибло. Как раз тогда в Уайру плыл за каучуком пароход «Либертад». Капитан Дельгадо, ты его знаешь, попытался спасти жителей Чикосы, только не успел подойти к берегу, как в него полетели стрелы; ну, он развернулся – и ходу вниз по Укаяли. Это нам один метис рассказывал, которому посчастливилось сбежать из этого ада. Здесь тоже кампа похозяйничали, но никого не застали. Панчо Варгаса вовремя предупредили, и он успел исчезнуть. А еще успел прислать к нам верного ему пираха с таким вот известием. Только благодаря ему мы и не попали в лапы индейцам-кампа.

– То есть, как я понял, ты здесь не один? – спросил его Смуга.

– Я из коррерии Педро Вьехо, мы ловим рабов на границе с Боливией. Кроме меня и Педро, нас еще четверо белых и двадцать пираха. С нами больше двухсот краснокожих рабов. Не знаем, как с ними теперь быть. Сборщики каучука разбежались, Варгаса тоже нет. Мы скрылись в джунглях на восток от Урубамбы и боимся высунуть оттуда нос – индиос бравос убивают всех белых без разбору. А вы откуда взялись, сеньоры?

– Мы сбежали из плена тех самых кампа, которые взбунтовались против белых, – объяснил Смуга. – В тольдо на Тамбо случайно встретили Пабло, вот взяли с собой.

– Антонио, ты что, не узнаёшь? – воскликнул Пабло. – Это же сеньор Смуга, помнишь, он год назад отправился из Уайры в Гран-Пахональ в погоню за Кабралом и Хосе?

– Да ну? Так ведь это фантастика – вырваться из рук этих живодеров-кампа! – Антонио был поражен. – Мы не сомневались, что ты пропал навеки. Сеньор, пойдемте со мной к Вьехо. Вместе и решим, как быть дальше. Здесь повсюду скрывается смерть!

Коррерия Педро Вьехо располагалась в брошенном сборщиками каучука лагере: те разбежались в страхе перед восстанием кампа. Лагерь находился в лесу, до него было полдня ходу от Урубамбы. На выкорчеванном участке под открытым небом расположились полуголые, исхудавшие индейцы-пираха, пойманные у бразильско-боливийской границы. Мужчины и женщины с детьми лежали, сидели, спали прямо на земле. Шрамы и свежие раны свидетельствовали о том, что им крепко досталось от капанга – вооруженных охранников, стороживших их с собаками, специально натасканными на людей. Этими капанга были индейцы-пираха, слуги Варгаса. Они жестоко издевались над своими соплеменниками, ибо те, окажись они на воле, в долгу бы не остались и безжалостно отомстили.

Капанга – и белые, и пираха – жили между собой в крепкой дружбе. Все, за исключением охраны пленников, собрались вокруг предводителя, Педро Вьехо, беседовавшего с нежданными пришельцами.

– Панчо Варгас сумел через своего человека предостеречь меня, мол, восстание вспыхнет со дня на день, а сам загодя смылся из Уайры, – завершил рассказ Вьехо. – Предупредил, а толку-то? Все равно нас подвел. Что мне теперь делать с этими идиотами? Сборщики каучука драпали отсюда со всех ног, а индиос бравос режут всех белых, кто им попадается на пути.

– Отпусти ты их по домам, сеньор, а сам пробирайся к Варгасу, – предложил Новицкий.

– Освободить? Их? – воскликнул Вьехо. – Плохо ты знаешь индейцев! Да они будут нас преследовать, пока всех не перережут. И вдобавок посадят нам на хвост взбесившихся кампа. К ним уже присоединились и часть пираха с Тамбо, эти мстительные зверюги!

– Чему удивляться! – философски изрек Новицкий, исподлобья глядя на охотника за рабами. – Я бы тоже не простил, если бы кто-то обошелся со мной как с ними.

– Только мертвый индеец – хороший индеец! – с ненавистью выпалил Вьехо. – И хватит болтать! Я уже решил – живыми им отсюда не выйти. Перестрелять их нельзя: бунтовщики неподалеку, могут услышать. А вот нож под седьмое ребро или утопить в Урубамбе, как котят, – другое дело.

– Это уж точно, что другое дело. Потому что ничего другого тебе не остается, сеньор, – не без издевки проговорил Смуга. – Но и потеряешь ты немало. Сколько бы ты выручил за этих рабов?

Новицкий нахмурился, но тут же понял замысел друга. Он бросил ироничный взгляд на торговца, вмиг поняв, к чему клонит Смуга.

Поразмыслив, Вьехо ответил:

– Ты прав, сеньор! Огромная потеря – две, а может, и все три тысячи долларов коту под хвост.

– А если б тебе прямо сейчас попался покупатель, сколько бы ты при нынешних обстоятельствах запросил? – не отставал Смуга.

– Нечего смеяться, мне не до шуток! – рявкнул Вьехо.

– Никаких шуток, – холодно возразил Смуга. – Могу взять тех рабов за половину этой суммы, но при условии, что ты уступишь мне десять карабинов с двадцатью патронами на каждый, десять револьверов с патронами, десять ножей и поделишься с нами провиантом. Вот такие будут мои условия.

Вьехо презрительно расхохотался, но все же спросил:

– А чем ты будешь платить, сеньор?

– Это наше дело, – перебил его Новицкий. – У тебя глаза на лоб полезут, как увидишь чем.

– Так что переговори со своими, и мы тоже обсудим и осмотрим товар, – добавил Смуга, отходя с Новицким в лес.

Охотники за рабами сбились в кучу и оживленно заспорили.

– Ян, как только эти разбойники увидят золото, зарежут нас как пить дать, – произнес Новицкий, когда они отдалились от лагеря.

– Не сомневаюсь, – мрачно кивнул Смуга. – Надо упредить их, одной только силой ничего не добиться. Сам посуди – три десятка вооруженных до зубов человек против нас двоих.

– Что будем делать? – спросил Новицкий.

– Поделим с тобой роли. Я буду торговаться и платить, а ты займись Вьехо. В нужный момент шепни ему, мол, если он попытается нас надуть, то первым отправится на тот свет. Думаю, подействует – своих бандитов он держит в ежовых рукавицах.

– Это вариант, – одобрил Новицкий. – Наконец-то начнем действовать! Ну а если кто-нибудь из них ему не подчинится, отправим их к Богу в рай.

– Только не теряй головы! – предостерег его Смуга.

– Можешь на меня рассчитывать, – заверил приятеля Новицкий.

– Сейчас я отложу то, что мы им заплатим, – сказал Смуга. – Никак нельзя показывать все, что у нас есть.

– Это уж точно!

Смуга поднял сумку с земли, вынул мешочки с золотом и изумрудами, затем всыпал в пустой мешочек из-под кукурузной муки пару горстей золота и горсть драгоценных камней.

– Это им! – решил он. – Золотом инков выкупим жизнь этих несчастных рабов-индейцев.

Мешочки с оставшимся золотом и драгоценными камнями он снова уложил в дорожную сумку, а мешочек для выкупа пленников засунул в широкую кушму.

– А теперь идем смотреть рабов, – велел Смуга.

– Гляди-ка, Янек! Вон наш Пабло вертится около этих бандитов, – указал Новицкий, когда они выходили из чащи.

– Ничего, скоро выяснится, что за фрукт этот парнишка, – ответил Смуга.

Дозорные капанга с нескрываемым подозрением поглядывали на Смугу и Новицкого, остановившихся около группы связанных невольников. Пользуясь минутным беспорядком, к одному из рабов пробралась девочка, чтобы отогнать насекомых с раны у него на лбу. Это заметил капанга и тут же спустил на нее собаку. Громадная псина подскочила к девочке и толкнула ту на землю. В мгновение ока Новицкий оказался рядом с испуганным ребенком, отпихнул пса, а когда тот в злобе бросился на моряка, заехал животному прикладом штуцера по голове. Пес тут же рухнул на землю. Он был мертв. Капанга, спустивший собаку на ребенка, подбежал к Новицкому.

– Ты убил мою собаку! Ты заплатишь мне за это! – заорал индеец.

Новицкий без слов врезал ему слева в подбородок. Пираха повалился на землю. На помощь лежавшему без сознания товарищу кинулись трое капанга, но Смуга преградил им дорогу:

– Стоять! Иначе и вы будете лежать рядом! Прочь отсюда!

Капанга остановились в нерешительности – Смуга держал штуцер на изготовку. Новицкий тем временем достал нож и перерезал связывающие раба веревки.

– Можете его охранять, но не советую издеваться над раненым и беззащитным человеком. Мы покупаем этих людей, – обратился он к растерявшимся капанга.

В эту минуту до них донесся голос Вьехо:

– Сеньоры, идите к нам!

Смуга и Новицкий прошли мимо капанга.

– Капитан, ты не забыл свое обещание?

– Не забыл, не беспокойся! – заверил Смугу Новицкий. – И буду посматривать, что делается у тебя за спиной.

– Садитесь, сеньоры! – пригласил Вьехо, указывая на лежавшие у шалаша бревна.

Смуга сел напротив Вьехо, а Новицкий тут же стал стягивать с себя кушму.

– Ну, хватит маскарада, жарко в этом тряпье, – заявил он с усмешкой, бросил кушму на землю и сдвинул пояс так, чтобы быстро схватиться за кольт в кобуре, и тут же без долгих церемоний уселся на бревно рядом с Вьехо со штуцером на коленях.

Вьехо нахмурился, бросил быстрый взгляд на Новицкого.

– Что решили, сеньор Вьехо? – отрывисто задал вопрос Смуга.

– Сначала мы должны узнать ваши планы на этих краснокожих, – ответил Вьехо. – Мы хотим быть уверены, что они не потащатся за нами.

– Мы отправляемся в Боливию и заберем их с собой, – объяснил Смуга. – Вас ведь не интересует их дальнейшая судьба?

– Согласен, это не наше дело.

– Так сколько же вы хотите за них? – спросил Смуга.

– Тысячу пятьсот долларов. Выгоды, конечно, никакой, но мы не хотим больше хлопот.

– Напрасно ты говоришь, что выгоды тебе никакой. Ты ведь продаешь ненужный тебе товар. Я могу дать, ну, скажем, тысячу долларов.

– Сеньор, ты пользуешься нашим положением. Черт с ним, согласен.

– А как насчет остальных наших условий? – осведомился Смуга.

– С оружием мы не можем расстаться. В окрестностях шляются банды дикарей-кампа, а мы с ними плохо ладим, – отговаривался Вьехо.

– А мы и не собираемся оставлять вас безоружными, – сдержанно пояснил Смуга. – Вас двадцать шесть человек, у всех по карабину, дайте нам десяток, а себе оставьте шестнадцать. Мы тоже боимся кампа.

– Так вы хотите вооружить рабов? – вскинулся Вьехо.

– Они нам нужны, мы постараемся расположить их к себе, – объяснил Смуга. – Дорога в Боливию долгая и опасная. Нам необходимы несколько вооруженных индейцев. Вы ведь тоже пользуетесь пираха. Дашь десять карабинов и револьверов с боеприпасами, так будет справедливо. И еще пять ножей и пять мачете.

– Нелегкие твои условия, сеньор Смуга! – колебался Вьехо.

– Зато ты получишь деньги за ненужный тебе сейчас товар. И к тому же связывающий тебя по рукам и ногам, – добавил Смуга.

Поразмыслив, Вьехо недоверчиво спросил:

– А у тебя и правда есть деньги, сеньор?

– У меня есть кое-что получше, и ты в этом скоро убедишься. Но еще ты должен поделиться с нами провиантом.

Вьехо с трудом обуздывал нетерпение, его разбирало любопытство и алчность.

– Ну ладно, уговорил, – наконец пробурчал он. – Панчо Варгас оставил нам в тайнике в Уайре кукурузной и банановой муки и черной фасоли. Поделимся с вами. За оружие, боеприпасы и провиант добавьте пятьсот долларов, значит всего тысяча пятьсот. Ну так чем платить будешь?

А Новицкий, пока суд да дело, не спускал глаз с окружающих Смугу работорговцев. Все были взвинчены до крайности, все время перешептывались. Пабло среди них не оказалось, он стоял в нескольких шагах позади них, опершись о ствол дерева с карабином в руке. Новицкий усмехнулся про себя – не приходилось сомневаться, на чьей стороне он выступит. Смуга не торопясь сунул руку в карман кушмы и, пошарив, раскрыл ладонь. Среди небольших пластин золотых самородков сверкали роскошные изумруды. Охотники за рабами онемели.

– Вот этим мы вам и заплатим, – пояснил Смуга, снова спрятав драгоценности в карман кушмы.

– Так отсчитывай сколько полагается! – уже едва владея собой, воскликнул Вьехо.

– Спокойствие, – вполголоса умерил его пыл Смуга. – Передаем из рук в руки.

Смуга не мог видеть, что происходит у него за спиной, но тут подал голос Новицкий:

– Прикажи своим людям сложить оружие, боеприпасы и еду у дерева, где стоит Пабло. Он проверит, все ли вы отдали, тогда и получите денежки.

Белые капанга запротестовали. Новицкий воспользовался всеобщей неразберихой, придвинулся к Вьехо, ткнул того локтем в бок.

– Ты глянь только на мою правую руку, – шепнул он как бы невзначай. – В случае чего ты первый!

Вьехо побледнел. В бок ему упиралось дуло револьвера, да и выражение лица Новицкого не располагало к хитроумным маневрам. Вьехо, тяжко вздохнув, хрипло распорядился:

– Ну-ка, замолчали все, черт вас побери! Антонио! Десяти пираха отдашь карабины и пять мачете, еще десяти – револьверы и пяток ножей. Подсчитай боеприпасы, как договорились, и раздели провиант. Сложи все там, где Пабло стоит!

Вьехо, несомненно, не церемонился со своими сатрапами, и недовольное ворчание тотчас же смолкло. Антонио бросился выполнять приказ. И часа не прошло, как Пабло доложил, что все в порядке. Смуга достал из кармана кушмы мешочек и высыпал в шляпу Вьехо золото и изумруды.

– Тут явно больше, чем мы договаривались, но не будем мелочиться, – сказал он.

Вьехо ножом поскреб золото, проверил на свет изумруды, наконец, довольный, спросил:

– Сеньор, а где это вы открыли бонансу?[61] Если ты не против, можем тебя туда сопроводить.

– Незачем и некуда – мы просто нашли это у убитого индейцами золотоискателя, – с напускным равнодушием ответствовал Смуга. – В какую сторону направляетесь?

– За Панчо Варгасом на юго-запад, – ответил Вьехо, смерив Смугу подозрительным взглядом. – А вы, сеньоры, каковы ваши планы?

– Я уже сказал, мы идем в Боливию. Договорились с друзьями, что встретимся с ними там.

– Стало быть, наши дороги расходятся, – заключил Вьехо. – Мы все сделали, как было договорено. И поклянитесь, что никто из краснокожих рабов не последует за нами. Они могут натравить на нас индиос бравос.

– Никто за вами и шагу не сделает, обещаем! – заверил его Смуга.

– Мы немедленно отправляемся в путь! – объявил Вьехо и приказал своим помощникам собираться в дорогу.

Вскоре цепь охотников за рабами исчезла в лесной чаще. Вьехо повернулся к Новицкому и Смуге:

– Я оставил вам парочку котлов для варки. Еды у вас немного, но индейцы любят обезьянье мясо, а уж обезьян здесь хватает. Adios, amigos, que les vaya bien![62]

Томаш Вильмовский задумчиво смотрел в небо, усеянное поблескивавшими звездами, на котором выделялся Южный Крест. Вид этого известного всем созвездия Южного полушария неизменно возвращал Томека в детские годы, когда он, затаив дыхание, зачитывался книгами о необычайных приключениях путешественников в далеких экзотических странах. Мог ли он тогда мечтать, что настанет время и он сам вдоль и поперек исходит девственные земли, где еще не ступала нога белого человека? И его, казалось, самые невероятные желания исполнились! Он охотился на диких зверей, изучал нравы и обычаи народов, с его мнением считались даже известные географы и этнографы.

В детстве Томеку казалось, будто далекие путешествия в неизведанные края – это не что иное, как непрерывная цепь захватывающих приключений. Ему не приходило в голову, что знаменитые первооткрыватели подвергали свою жизнь опасности ради приумножения знаний о мире и его обитателях. Сейчас же юноша успел познать горький вкус приключений… Не в силах отделаться от дурных предчувствий, он ждал отца, с которым им предстояло отправиться на поиски друзей. Так что, хоть это чудесное созвездие и напоминало ему об исполнении мальчишеских грез, душу Томека охватывала тревога.

Он сидел на скамейке в патио[63] гостиницы. Посреди прямоугольного внутреннего дворика тихо журчал фонтан. Было уже поздно, но заботы не давали молодому человеку уснуть, ведь двое его старших друзей, товарищей по экспедициям, попали в беду.

Юноша птицей бы полетел им на помощь, а вынужден сидеть и ждать отца, который должен привезти деньги для снаряжения экспедиции. Поглощенный размышлениями, Томек даже не заметил вышедшую из дверей гостиницы жену. Салли присела на скамейку рядом, прижалась к Томеку и тихо заговорила:

– Духи испанских конкистадоров не дают тебе заснуть, Томек?

Томек, стряхнув с себя задумчивость, с улыбкой взглянул на жену. Ей очень шла черная мантилья, наброшенная на голову по принятой тогда в Лиме[64] моде.

– Не удивился бы, будь это так, – после паузы ответил он. – Город королей, где мы сейчас находимся, почти четыре века назад построил Писарро.

– О нем я и думала, вспоминая духов испанских конкистадоров. Сегодня утром мы с Наткой были в соборе[65] на Пласа-де-Армас, строить который начинали при Писарро. Там у подножия алтаря мы видели его гробницу, она расположена между могилами архиепископов Лимы. Собор украшают великолепные картины, но больше всего нас восхитил великолепный Мурильо. Но я пошутила, вспоминая этих испанских духов. Я понимаю, что тебя тревожит. Не расстраивайся! Отец вот-вот появится.

Писарро, Франсиско (1471?–1541) – испанский конкистадор, завоеватель империи инков. Участвовал в трех военных экспедициях в Южную Америку. Во время третьей, в 1532 г., пленил вождя инков Атауальпу. В качестве выкупа получил за Атауальпу примерно 6 тонн золота, что до настоящего времени считается самым большим военным трофеем в мировой истории. Однако, несмотря на полученные ценности, приказал казнить вождя инков. В 1535 г. основал город Лиму (ныне – столица Перу). Убит заговорщиками в собственном доме.

– Только бы не опоздал! – тяжко вздохнул Томек. – Вчера пришли плохие вести – в Монтанье разгорелось восстание.

– Кто об этом сообщил? – встревожилась Салли.

– Вчера вечером я был у главы департамента[66], он мне и рассказал. Просил пока не разглашать, он ждет подтверждения. Но боюсь, все так и есть. Смуга предупреждал, что кампа готовят восстание.

– Томми, это действительно плохая весть! А почему ты только сейчас мне сказал об этом?

– Не хотел тебя беспокоить. Господи, если восстание уже началось, что будет теперь со Смугой и Тадеком? Волосы дыбом встают, стоит о них подумать.

– Мы все за них переживаем, – печально подтвердила Салли. – Обстановка все серьезнее, но отменить экспедицию мы ведь все равно не можем.

– О чем речь?! Конечно не можем! – взволнованно произнес Томек. – Какие бы трудности ни стояли у нас на пути, в договоренные сроки мы обязаны быть на месте – на границе Боливии с Бразилией. Вот только, если кампа уже выступили, придется изменить маршрут.

– Томми, дорогой! Ты всегда найдешь выход из любого положения.

Лицо Томека прояснилось – вера в него Салли, ее похвалы неизменно доставляли ему удовольствие. Он привлек жену к себе и прошептал:

– Только бы отец побыстрее приехал!

– Он точно вот-вот будет в Лиме. Да и Тадек со Смугой… – заговорила Салли и тут же осеклась.

Ночную тишину прорезал глухой подземный гул, земля под ногами внезапно дрогнула. Зазвенели разбитые стекла. Проснувшиеся птицы беспокойно защебетали, вокруг залаяли и завыли собаки. Вырванные из сна и поднятые с постелей жители Лимы выбегали на улицу полуодетыми или в ночных рубашках. Кругом раздавались крики, кто-то кого-то звал. Паника усугублялась тревожным колокольным звоном.

На патио высыпали постояльцы гостиницы.

– Салли! Томек! – крикнула Наташа.

– Мы тут! – отозвалась Салли.

Наташа и Збышек подбежали к ним.

– Мы проснулись оттого, что кровать зашаталась. Услышали шум на улице, звон колоколов – и скорей к вам, а у вас в номере никого! Вот и начали вас искать, – тараторил Збышек, застегивая рубашку.

– Томми не спалось, поэтому мы и решили посидеть на свежем воздухе после жаркого дня, – объяснила Салли.

– А, вот почему вы полностью одеты, – сообразила Наташа.

– Да ерунда – землетрясение слабое, хотя звон колоколов нагнал панику, – добавил Збышек.

– Страх и паника понятны и объяснимы, – сказал Томек. – Лима расположена в Тихоокеанском сейсмическом поясе[67], именно здесь происходит большинство землетрясений, нередко очень сильных. В Лиме по нескольку раз в год ощущаются подземные толчки. Причем как раз слабые толчки предшествуют катастрофическим землетрясениям. Именно так произошло в 1746 году, когда Лима лежала в развалинах, а соседний порт Кальяо затопило цунами. Тысячи людей погибли.

– Не хотелось бы мне жить здесь постоянно, – высказалась Наташа. – Южная Америка – беспокойный материк. В Манаусе я тоже чувствовала себя будто на раскаленных угольях. Белые совсем озверели, кругом страшные джунгли, реки, кишащие жуткими тварями. У людей кто сильнее, тот и прав. Ненавижу насилие!

– А может, ты все же преувеличиваешь? – вмешался Збышек. – Забыла, кто в Якутии застрелил царского агента Павлова?[68]

– Не забыла! Убила негодяя ради того, чтобы спасти благородного человека, единственной виной которого было то, что он желал свободы своей отчизне. И я сражалась за освобождение своей родины от царской тирании!

– Тише, тише! Снова этот гул, – перебила ее Салли.

Подземный гул, но слабее, чем в первый раз, прокатился с востока на запад, земля снова дрогнула, но толчков не последовало.

– Собаки перестали выть, – отметил Томек.

– Видимо, опасность миновала, а раз так, пойдемте домой. Натка чайку заварит, поговорим, – предложил Збышек. – Спать нет смысла, скоро рассвет.

– И правда, спать совершенно расхотелось, – поддержал его Томек.

Наташа, допив чай, отставила пустой стакан, поднялась и подошла к распахнутому решетчатому окну. Звезды уже поблекли.

– Так спокойно и тихо вокруг, как будто ничего и не было, – удивилась она. – Поражаюсь жителям Лимы, как они, невзирая на постоянную угрозу бедствий, продолжают жить нормальной жизнью.

– Ничего удивительного, – не согласился Збышек. – Ко всему можно привыкнуть. Взять хотя бы нас, поляков. Уже сто лет захватчики заставляют нас забыть, что мы поляки, лишают имущества, запрещают польский язык, повсюду шныряют царские шпики, патриотов вешают, бросают в тюрьмы или ссылают в Сибирь, но мы, несмотря ни на что, помним о своей национальной принадлежности. Повсюду возникают подпольные кружки, а наступит час – мы возьмемся за оружие и сполна отплатим угнетателям.

– Молодчина, Збышек! – искренне поддержал его Томек.

– Ох, господи, опять вы за свое! – недовольно заметила Наташа. – Я только рот раскрыла, сказав, что, мол, в Лиме люди приспособились к природным катаклизмам, а вы уже сразу перевели разговор на поляков. Да восхищаюсь я вами, восхищаюсь, и ничуть не меньше, чем жителями Лимы.

Томек рассмеялся:

– Ты в точку попала! Жители Лимы нравом напоминают поляков – такие же гостеприимные, легкомысленные и большие гордецы: возносят до небес заслуги своего народа, его бесстрашие и с легкостью расстаются с тем, что успели нажить. И недостатки у них те же – порой безалаберные, много говорят и мало работают.

– История тоже была к ним немилосердна, – уточнил Збышек. – Во время войны за селитру[69] с чилийцами захватчики временно оккупировали Лиму. Чилийцы опустошили город, вывезли отсюда в Сантьяго ценности – коллекции, экспонаты музеев, даже писсуары и те утащили с собой, а что не смогли вывезти, уничтожили.

– Хватит о политике! – не выдержала Салли. – Уже светает. Чем будем сегодня заниматься?

– Я иду во францисканский монастырь, – объявил Томек.

– Ты же был там только что, каких-то пару дней назад, – удивилась Салли.

– Верно, был, но хочу еще раз с ними побеседовать. Францисканцы посылают миссионеров в восточные области Перу, на Укаяли, Пачитеа и Амазонку. Некоторые из них совершили открытия в области естественных наук, наладили отношения с местным населением. От них можно многое узнать о тамошних племенах, поднакопить опыта. А потом забегу к нашим друзьям-индейцам. Габоку каждый день допытывается, когда же в поход. И Динго уже весь измучился от безделья, возьму его с собой.

– Томек, взял бы ты и меня с собой, – попросил Збышек.

– Разумеется, я и сам хотел тебе предложить. А чем займутся наши жены?

– Жены сначала самую малость поспят, – объявила Салли. – Потом пройдутся по Калье-де-Меркадерес. Денег на безделушки у нас нет, но поглазеть на витрины французских магазинов ничего не стоит. Там масса чудесных вещей! Где-нибудь пообедаем и будем вас ждать у Габоку и Мары. Потом все вместе погуляем с Динго. Ну как? Согласны?

– Согласны, – ответил Томек.

Вскоре братья вышли из отеля. Стояла сухая пора года[70], и на почти безоблачном синем небе сияло яркое солнце.

Несмотря на ранний час, на узких мощеных улочках царило оживление. Вьючные животные взбивали копытами пыль. К рынку ехали верхом на ослах молочницы, фляги с молоком свисали по обе стороны седел. Пекари везли на мулах кожаные торбы с хлебом, а тамальерос развозили на ослах тамале – свежие пирожки из кукурузной муки. Хватало и бродячих кондитеров с громадными корзинами на голове, наполненными сладостями и мороженым. Грохот колес больших двуколок, запряженных мулами, ничуть не заглушал крики бродячих торговцев, нахваливавших товары.

Уже открылись дешевые харчевни, хозяевами которых были самбо[71] или чоло[72]. Там подавали чупе – местный картофельный суп с сыром и перцем, чичаррон – свиные шкварки, секо-де-чиво – жареную козлятину с рисом.

– Пора завтракать, может, забежим? – предложил Томек, привлеченный запахами пищи.

– Лучше пойдем к моему знакомому макаке[73] на Пласа-дель-Меркадо, вот великолепный повар! Обожаю китайскую кухню.

Томек развеселился:

– Я вижу, ты быстро здесь адаптировался, если уже знаешь всех местных по прозвищам. Только вряд ли твой китаец обрадовался бы, узнав, что ты кличешь его обезьяной.

– Это случайно вырвалось, – признался Збышек. – Этот китаец мне нравится – порядочный, вежливый и трудолюбивый.

– Ну так пошли к нему.

Друзья не спеша шли по старой части города[74], возведенной еще испанскими завоевателями. Узкие пыльные мощеные улочки пересекались под прямым углом. На протянутых между домами проводах по обеим сторонам улицы висели фонари, освещавшие город вечером. В Лиме уже имелась канализация, водопровод, в больших квартирах жители пользовались газом и ванной. Но до недавнего времени помои выливали прямо на улицы, где их пожирали гальинасо – большие черные американские грифы.

Застройка старой части города была, по существу, однородна. Преобладали одноэтажные каменные дома, по плоским крышам которых можно было переходить с одного здания на соседнее. Посередине стены, выходящей на улицу, находились плотно закрытые двустворчатые двери, по обеим сторонам от них – по одному или два зарешеченных окна. По своей архитектуре дома напоминали небольшие крепости – революции и нападения бандитов вынуждали жителей Лимы заботиться о своей безопасности.

Томек и Збышек обменялись впечатлениями о характере архитектуры старой Лимы. В какой-то момент Збышек погрустнел и замолчал. Томек обеспокоенно посмотрел на него и спросил:

– Что случилось, Збышек? Почему так резко изменилось настроение?

Збышек тяжело вздохнул и заговорил:

– Это судьба странника, брат! Здания в Лиме показались нам похожими на крепости, и вдруг я вспомнил слова «Клятвы» Марии Конопницкой[75]: «Крепостью будет нам каждый порог…»[76] И я сразу же затосковал по родителям, Ирке и Витеку. Они так переживали, когда я был в тюрьме, а потом и в сибирской ссылке… Они там, в нашей любимой Варшаве, все еще под властью захватчиков!

Томек нахмурился и через некоторое время сказал:

– Я понимаю тебя, Збышек! Отец, Тадек Новицкий и я такие же скитальцы, как и ты. Нас всех мучит ностальгия. Как могло случиться, что я не читал «Клятву»? Мне казалось, я знаком с творчеством Конопницкой.

– Неудивительно, Томек. Она написала это стихотворение после того, как ты уехал из Польши. Вечером я прочту вам «Клятву». Уверен, вам понравится это стихотворение.

Углубившиеся в беседу Томек и Збышек шли улочками, прилегавшими к центру старой Лимы. Здесь среди одноэтажных домов попадались здания повыше, которые благодаря особой конструкции не разрушались во время нередких землетрясений. Первый этаж был сложен из кирпича, а стены второго – из оштукатуренного, побеленного бамбука. Плоскую бамбуковую крышу сверху прикрывал толстый слой глины. В сезон дождей такие крыши надежно защищали жильцов от так называемого перуанского тумана, то есть мелкого дождя, но, когда дождик переходил в ливень, вода проникала в квартиры. У более высоких домов второй этаж был защищен нависавшей над тротуаром галереей.

Томек и Збышек тем временем вышли на Пласа-де-Армас, в центр Лимы. Ее окружали здания в стиле колониального барокко, поражающего изобилием декоративных элементов.

Восточную часть площади занимал монументальный собор с большим порталом, двумя своеобразной формы башнями по фасаду и великолепный дворец архиепископа. С севера площадь украшал Паласьо-де-Обьерно, Дворец президента, где, кроме резиденции главы государства, размещались министерства, а также полиция и казармы. Перед резиденцией главы государства несли караул молодые темнокожие солдаты Почетной гвардии, облаченные в парадные мундиры с красными пышными эполетами и аксельбантами на левой стороне груди. Томек и Збышек обратили особое внимание на сверкавшие на солнце серебристо-голубые шлемы с высокими плюмажами. Они выглядели как шлемы польских кирасир[77] времен Варшавского герцогства.

Две другие стороны площади занимали преимущественно двухэтажные дома с выступающими над улицей галереями, украшенными резьбой в мавританском стиле, которые в Лиме называются порталами. Под ними располагались лавочки ремесленников, меняльные и другие конторы, в частности портал пуговичников – ботоньерос и нотариусов – эскрибанос. Внутри домов были жилые помещения с патио, окруженными застекленными галереями и открытыми верандами.

Центр Пласа-де-Армас украшал фонтан семнадцатого века и вечнозеленые деревья. От каждого угла площади отходило по две улицы. В северо-западном углу между двумя улицами на высоком постаменте возвышался громадный памятник завоевателю Перу и основателю Лимы. Восседавший на скакуне каменный Франсиско Писарро, в латах и шлеме, взирал на великолепный собор, в фундамент которого он без малого четыре столетия назад заложил первый камень.

Вскоре Томек и Збышек оказались в китайском квартале, на Пласа-дель-Меркадо. Збышек остановился перед харчевней с вывеской «Фонда Чина»[78]:

– Ну вот мы и пришли. Давно пора позавтракать.

– Хотелось бы знать, чем попотчует нас твой протеже, – пробурчал Томек. – В свое время один китаец угостил нас засахаренными пиявками.

– И как? Вкусно? – поинтересовался Збышек.

– Не знаю, я тихонько подсовывал их Тадеку Новицкому, а он не моргнув глазом способен проглотить любую дрянь.

Они вошли в харчевню. Было еще рано, поэтому свободные столики пока что оставались. Из кухни доносились соблазнительные ароматы. За чистым прилавком хлопотал щуплый человек с бледно-желтым лицом, с редкой порослью на щеках. Его голову оплетала длинная черная коса. Китаец был одет в темный, свободного покроя халат и длинные черные штаны. Завидев входящих, он низко поклонился, сложив руки на груди, и приветствовал гостей по испанскому обычаю:

– Как поживаете, господа?

– Спасибо, все хорошо. А у вас, господин Чан Тунь? – осведомился Збышек.

– Очень хорошо! А как поживает жена господина? – спросил китаец.

– Спасибо, прекрасно.

Покончив с приветствиями, Чан Тунь снова отвесил поклон:

– Я к вашим услугам! – и провел гостей к столу в нише у окна.

– Это мой брат, зверолов, я вам говорил, – обратился к нему Збышек. – Я ему рассказал о вашей великолепной кухне, господин Чан Тунь. Что вы можете нам предложить?

Китаец низко поклонился Томеку:

– Жареную утку с яблоками, цыплят в маринаде, яйца, консервированные в оливковом масле, рис со свининой в соусе, чопсю, чичаррон, чансинь[79], рисовое вино, китайский чай, кофе.

– На завтрак лучше всего чопсю, – решил Збышек. – И тебе, Томек, советую.

– Хорошо, пусть будет чопсю, – согласился Томек. – В скором времени мы отправляемся в далекую экспедицию и там уже не сможем насладиться деликатесами господина Чан Туня.

– Охотничья экспедиция? Господа собрались на ловлю диких зверей? – поинтересовался Чан Тунь.

– Не совсем, – покачал головой Томек. – Нам предстоит встретиться с друзьями на бразильско-боливийской границе, а затем все вместе направимся в Манаус на Амазонке.

– В Манаус, как интересно! Не ближний свет. А после этого какие планы у досточтимых господ?

– Я работаю в Манаусе, в компании «Никсон-Рио-Путумайо», – пояснил Збышек. – Каучук, господин Чан Тунь! Там я и останусь, а брат с друзьями вернется в Европу, а потом, скорее всего, они снова отправятся в какую-нибудь охотничью экспедицию.

– Очень, очень интересно! – повторил Чан Тунь. – Один мой родственник как раз собрался ехать в Манаус. У досточтимых господ уже есть повар? Мой родственник прекрасно готовит, он помогает мне по кухне.

– Господин Чан Тунь, это весьма опасная экспедиция, – предостерег китайца Томек. – Двое наших друзей в плену у свободных кампа. Им нужна помощь… Я достаточно ясно вам объяснил?

– Я все-все понял, досточтимые господа, – закивал китаец. – Сейчас подам чопсю.

И Чань Тунь исчез в кухне.

– Перепугался, мака… ох, прошу прощения, китаец, – тихо заметил Збышек, когда они остались одни. – Хотел сэкономить брату оплату за проезд в Манаус. Они весьма бережливые и практичные.

– Будь он поваром экспедиции, не только сохранил бы деньги, но еще бы и заработал, – сказал Томек. – А повар бы нам пригодился! Но я должен был сказать правду.

Спустя порядочно времени Чан Тунь вернулся из кухни. В руках он нес большой поднос, а за ним, тоже с уставленным тарелками подносом, следовал второй китаец в серых штанах и черной блузе со стоячим воротничком. В отличие от Чан Туня, он был коротко пострижен и причесан на европейский манер. Покрой блузы, застегнутой впереди на металлические пуговицы с рельефными красными драконами, напоминал военный мундир.

Чан Тунь поставил тяжелый поднос на стол. Збышек и Томек с любопытством разглядывали кушанья. В салатнице было китайское блюдо чопсю – кубики тушеного мяса с мелко нарезанными овощами, рисом и приправами. Кроме того, Чан Тунь принес жареную утку с яблоками, заливную рыбу, яйца в оливковом масле, соленый миндаль, два графинчика с чансинь и рисовым вином и рисовые пирожные. Второй китаец тем временем расставлял тарелки, раскладывал приборы, неприметно окидывая гостей проницательным взглядом.

– Господин Чан Тунь, мы же заказывали только чопсю, – запротестовал пораженный Томек.

– Досточтимые господа, окажите мне честь, будьте сегодня моими гостями, – ответил, низко кланяясь, Чан Тунь.

– Приглашение от такого уважаемого хозяина – для нас большая честь, которую мы оценим, – поблагодарил Томек. – Но раз уж вы нас приглашаете, то будьте хозяином за нашим столом.

– Эту роль возьмет на себя мой родственник, Во Мэнь, я гостям о нем уже говорил, а я пока что займусь настоящим китайским чаем.

– Присаживайтесь, господин Во Мэнь! – пригласил Томек; он встал и подал китайцу руку.

То же самое проделал и Збышек. Во Мэнь лично обслуживал гостей, усердно потчуя их чансинем. Томек произнес тост за благополучие хозяина, а когда услужливый Во Мэнь налил в большие бокалы вино, Томек обратился к Збышеку:

– Ты уже пробовал рисовое вино?

– Нет, – ответил Збышек, – но слышал, что это приятный, легкий, сладковатый напиток.

– Ну-ну, так только кажется, Збышек! – развеселился Томек. – На вкус рисовое вино как сладкая водичка и вроде не пьянит, но, не дай бог, чуть переберешь – тогда от стола уже не встанешь, хотя голова будет светлой – а ноги не идут!

Во Мэнь деликатно усмехнулся, а Збышек рассмеялся и воскликнул:

– Благодарю, Томек, за предупреждение! Мы ведь сегодня идем в монастырь францисканцев.

– Ваш досточтимый брат говорил, что вы собираетесь в Манаус, – обратился к Во Мэню Томек, сразу поняв, с какой стати Чан Тунь устроил им такое пиршество.

– Совершенно верно, досточтимые господа! Я уже несколько месяцев ожидаю подходящую оказию, – ответил тот.

– Несколько месяцев? – удивился Збышек. – Да ведь поездка в Манаус не настолько уж трудна!

– Да, если человек располагает надежным паспортом, дело лишь в деньгах, но не всегда все так просто, – пояснил Во Мэнь.

Томек окинул молодого китайца внимательным взглядом. Не походил тот ни на кули[80], ни на повара, ни на торговца. Китаец держался с достоинством, учтиво, но без униженности, а это говорило о том, что когда-то он занимал высокую должность.

– Мне кажется, вы были военным. Возможно, именно поэтому вы оказались в стесненной ситуации? – поинтересовался Томек.

Во Мэнь будто не расслышал вопроса.

– Досточтимый Чан Тунь говорил, что досточтимые господа родом из страны, которая утратила независимость.

– Совершенно верно, мы – поляки, – подтвердил Томек. – Нашу родину оккупировали захватчики. Мой брат, как польский патриот, был сослан в Сибирь. Я помог ему бежать оттуда.

– Досточтимый Чан Тунь заверил меня, что я могу вам доверять, – понизив голос, продолжал Во Мэнь. – Я офицер, участник Боксерского восстания[81]. Когда чужеземные армии подавили восстание, я был вынужден скрываться. В конце концов мне удалось пробраться на судно, загружавшееся в Тяньцзине углем. В Южную Америку я плыл кочегаром, а в Кальяо моряки помогли мне попасть на сушу. Мой родственник, досточтимый Чан Тунь, принял участие в моей судьбе, помог связаться с дядей в Манаусе. Дядя хочет, чтобы я у него работал, но я здесь на нелегальном положении, у меня нет паспорта.

– Я живу в Манаусе. А как зовут вашего дядю? – спросил Збышек.

– Досточтимого дядю зовут Тин Линь, – ответил Во Мэнь.

– А это не Тин Линь «Криольо – оптовая торговля»?

– Именно так, досточтимый господин! Это и есть мой дядя.

– «Криольо»? Что это за фирма? – задал вопрос Томек.

– Криольо – это название самых благородных сортов какао в Южной Америке, – пояснил Збышек. – Господин Тин Линь – известный в Манаусе оптовик. Господин Никсон с ним дружит. Томек, помоги господину Во Мэню!

– Без документов это не так просто, но мы попробуем, – ответил Томек. – Может, вписать господина Во Мэня в список участников экспедиции? С главой департамента я в прекрасных отношениях… Господин Во Мэнь, а господин Чан Тунь говорил вам о цели нашей экспедиции?

– Говорил, досточтимый господин! Я и подумал, что могу вам пригодиться не только в качестве повара. Я военный, принимал участие в битве за Тяньцзинь[82].

– Значит, вы готовы рискнуть? – удостоверился Томек.

– Я просто пропадаю в Лиме. И дело не в деньгах. Мой дядя, досточтимый Тин Линь, ждет меня.

– Раз так, готовьтесь в дорогу, – подвел итог Томек. – Попробую уладить все формальности. В ближайшее время я вас извещу.

После обеда обе семьи – Вильмовские и Карские – отправились на прогулку в юго-западную часть города, где располагался сад под названием Хардин-де-ла-Эспосисьон, а попросту Эспосисьон, потому что там, а именно во дворце, в 1874 году размещалась состоявшаяся в Перу Всемирная выставка. Правда, позднее, во время войны за селитру, победители-чилийцы вывезли из Лимы все, что могли, однако великолепный парк сохранил естественную красоту, оставаясь излюбленным местом прогулок жителей Лимы. Вильмовские и Карские были просто очарованы живописным местом. Здесь тянулись к небу вечнозеленые, напоминавшие раскрытые зонтики араукарии, стройные кипарисы, эвкалипты с кожистой листвой и крупными цветами.

Эвкалипты напомнили Томеку о его первой экспедиции в Австралию, где он ловил сумчатых медведей – коал. Их единственной пищей были листья эвкалипта. Именно в Австралии при довольно необычных обстоятельствах Томек и познакомился со своей нынешней женой. Так случилось, что во время охоты на громадных серых кенгуру членов экспедиции попросили помочь в поисках пропавшей в буше двенадцатилетней Салли Аллен. По счастливой случайности девочку отыскал Томек, а она на память о знакомстве подарила ему свою собаку Динго. Молодые Вильмовские с юмором рассказывали родственникам об их первой встрече, а Динго, как будто понимая, что речь о нем, весело помахивал хвостом, поглядывая на клетки с дикими животными в новом зоопарке, совсем недавно открытом на месте старого, разгромленного чилийцами.

За оживленной беседой время текло незаметно. Близился вечер. На видимых отовсюду в Лиме скалистых вершинах Анд в лучах клонившегося к закату солнца сверкали глыбы вечных снегов.

– Пора возвращаться в гостиницу, – обратился к остальным Томек. – Я и не заметил, что уже так поздно.

– Ну и что? – недоумевала Салли. – Может, это наша последняя прогулка по Лиме…

– А хорошо бы! – прибавил Збышек. – Сидим как на угольях, дожидаясь дяди. Я уже сыт по горло этими корридами и петушиными боями.

– И при этом не вылезаешь оттуда! Притворщик! – укорила его Наташа.

– Ради компании Томеку, – объяснил Збышек.

– Что ты там сочиняешь, Збышек, – со смехом вмешалась Салли. – Томми терпеть не может, когда мучают животных.

– Ничего я не сочиняю! – защищался Збышек. – Я и не говорю, что Томек ходит со мной на петушиные бои.

– Ты сказал, что ради компании, – напомнила Наташа.

– Так и есть, – подтвердил Збышек. – Томек часто ходит смотреть на Дос-де-Майо[83], самый красивый из памятников в Лиме…

– Ты имеешь в виду Ангела Победы? – заинтересовалась Салли. – Там ведь на барельефе пьедестала изображен поляк, Эрнест Малиновский.

– Об этом памятнике я и говорю, – сказал Збышек. – Вы ведь знаете, мой брат в восторге от всего, что увековечивает память выдающихся поляков. Когда Томек любуется памятником, я забегаю на ближайшую площадку поглазеть на петушиные бои.

Вильмовские и Карские вышли из сада. К вечеру на улицах было шумно и многолюдно. Жители Лимы возвращались домой с работы, уличные торговцы сворачивали палатки, полно людей было и в харчевнях. В пестрой разноязыкой толпе выделялись красавицы Лимы в развевающихся черных мантильях. Посреди улицы грохотали двуколки, тянулись вьючные лошади и мулы, мелькали наездники на резвых конях.

Недалеко от гостиницы Динго вдруг забеспокоился. Пес принюхивался, прял ушами, глухо рычал и наконец ткнул мокрым носом в ладонь идущего рядом Томека.

– Салли, погляди-ка на собаку! – воскликнул Томек. – Наверно, никак не поймет, почему мы не отвели его к Габоку.

– Тихо, Динго, успокойся! – велела Салли. – Поздно уже, переночуешь у нас.

Но беспокойство Динго лишь росло. Он хрипло залаял, поглядывая то на Салли, то на Томека.

– Томми, пес странно себя ведет, – заметила Салли. – Что-то вынюхивает, как будто напал на знакомый след. Ох, Томми, неужели…

Томек тут же понял, о чем думает жена, и даже побледнел от волнения. А Динго уже откровенно рвался к гостинице. Перед открытой настежь дверью он залаял и замахал хвостом.

– Бьюсь об заклад на сто бутылок ямайского рома, что приехал отец! – воскликнула просиявшая Салли, бессознательно повторяя капитана Новицкого.

Сердце быстрее забилось у Томека в груди. Не говоря ни слова, он вбежал в холл гостиницы. Управляющий поспешно поднялся и объявил:

– У вас гости, сеньор Вильмовский! Наконец-то прибыл ваш отец и с ним еще один сеньор. К счастью, у меня нашелся номер и для него.

– Вот это новость! – радостно воскликнул Томек. – Давно он здесь?

– Они оба приехали сразу после обеда. Сейчас они у себя в номерах.

– Значит, наш песик Динго не забыл отца! – торжествовала Салли. Она спустила собаку с поводка и велела: – Динго, ищи хозяина, ищи!

Пес помчался вверх по лестнице, Вильмовские и Карские за ним. В коридоре второго этажа Динго не колеблясь остановился перед дверью рядом с номером Вильмовских, виляя хвостом. Салли негромко постучала. Через минуту на пороге появился высокий плечистый мужчина с потемневшим от тропического солнца лицом. Быстрым взором он окинул стоявшую перед ним четверку молодых людей и, убедившись, что все живы и здоровы, пригласил:

– Заходите, заходите, дети! Боже, как я по вам соскучился!

И тут же заключил в объятия Салли; та доверчиво прижалась к нему:

– Я так счастлива, папочка, что ты с нами… Нам так тебя не хватало.

– Я выехал из Гамбурга неделю спустя после получения письма от Тадека Новицкого, – начал Вильмовский-старший, – и сразу понял: вы в сложном положении. Мне хотелось как можно быстрее увидеться с вами, но в дороге возникли кое-какие сложности. Хвала Богу, господин Никсон очень помог разделаться с ними, и вот мы наконец вместе. Со мной приехал и господин Уилсон, один из сотрудников господина Никсона.

После этого Анджей Вильмовский с неменьшей сердечностью приветствовал Наташу, обнял Збышека, а последним прижал к груди сына.

– А ты вроде изменился, Томек! – помолчав, отметил он. – Знаю, знаю, какой опасной оказалась твоя экспедиция. Я страшно переживал за всех вас. Господа Никсон и Уилсон так почтительно отзывались о тебе и Тадеке Новицком! Я тобой горжусь.

Взволнованный Томек долго в молчании обнимал отца. Лишь чуть придя в себя, заговорил:

– Тяжело было, отец… Мы нашли Смугу, но не смогли его освободить. Это он нас спас, а сам с Тадеком сейчас в плену у кампа.

– Дядя, Томек был просто великолепен! – восхищался Збышек. – Если бы не он, пропали бы мы в Андах!

– Помолчи, Збышек! – одернул его Томек. – Все проявили себя с самой лучшей стороны. Ты, Натка, Салли, наши союзники-индейцы, да что тут говорить – все, включая Динго. Папа, дорогой, ну как ты добирался?

– До Манауса – без всяких трудностей. Сложности начались только в Икитосе. Но об этом потом, а сейчас я хочу позвать господина Уилсона, он тоже решил принять участие в экспедиции. Он пока что отдыхает у себя в номере, сейчас схожу за ним.

Вильмовский, выйдя из номера, вскоре вернулся с невысоким, но хорошо сложенным человеком. Уилсон сначала подошел к Томеку.

– Рад встрече с вами! – воскликнул он. – Не было дня, чтобы я не вспоминал о вас. Меня мучили угрызения совести – ведь это я позволил Смуге в одиночку преследовать убийц и к тому же не отправился вместе с вами в спасательную экспедицию. Совесть у меня нечиста, и я намерен реабилитировать себя. Полностью отдаю себя в ваше распоряжение, располагайте мною как хотите.

Уилсон стиснул ладонь Томека в крепком рукопожатии, а левой рукой, по южноамериканскому обычаю, похлопал его по спине. Не менее дружелюбно приветствовал он и Збышека, и женщин, а когда все расселись, обратился к Вильмовскому:

– Вероятно, вы еще не успели рассказать сыну, какова сейчас обстановка?

– Вообще-то, Томек расспрашивал меня о нашей поездке, но я полагал, что рассказ следует продолжить в вашем присутствии, – пояснил Вильмовский-старший. – Прибыв в Манаус, я имел долгую беседу с господином Никсоном. Показал ему письмо от Тадека. Никсон выразил мнение, что, если вам понадобились деньги, следовало бы обратиться к нему. Хотел бы еще добавить, что, как только я получил письмо от друга, тут же выслал телеграмму Никсону с сообщением о своей поездке в Манаус. Поэтому Никсон связался с банком в Икитосе, а затем поехал туда вместе со мной и Уилсоном. Так мы в Икитосе и узнали тревожные вести…

– Очевидно, вы слышали о восстании кампа на верхней Укаяли, – перебил его Томек.

Вильмовский пристально посмотрел на сына:

– Значит, и тебе уже известно о восстании кампа?

– Здешние власти получили не подтвержденные пока данные о серьезных беспорядках в Монтанье, но официально об этом ни слова, – пояснил Томек. – Смуга подозревал, что кампа готовят восстание против белых, предупреждал нас об этом… Отец, а как вы с Уилсоном добрались до Лимы?

– Сначала собирались поплыть на судне по Укаяли до Масисеи, оттуда по Пачитеа до Серро-де-Паско[84], а уже оттуда по железной дороге доехать через Орою до Лимы.

– Там как раз сходятся дороги из Лимы в Икитос и на верхнюю Укаяли, – добавил Уилсон. – В Икитосе уже знали о восстании индейцев, дорога на Укаяли оказалась перерезана, и мы поплыли по Мараньону до города Лагунас. Там нам удалось сесть на небольшое судно, оно направлялось в Тинго-Марию по Уальяге[85].

– Добираться так посоветовал господин Никсон, а он сам был вынужден вернуться в Манаус, – добавил Вильмовский. – Поездка заняла страшно много времени – старенькое судно еле тащилось против течения, но все же мы доплыли до Тинго-Марии, откуда на мулах по горным дорогам через Уануко добрались до Серро-де-Паско и по железной дороге до Лимы[86].

– Черт бы побрал эту железную дорогу, ох и намучился же я от высокогорной болезни![87] – пожаловался Уилсон.

– Напрасно вы не послушались совета ехавших с нами горняков, они угощали нас кокой, – возразил ему Вильмовский. – Я вот жевал коку и вообще ничего не почувствовал.

– Наверное, поэтому жевание коки так распространено среди перуанских индейцев, – заметил Томек. – У нас хуже всех на высокогорье чувствовала себя Натка.

– Да, намучились они со мной, – призналась Наташа. – Может, на этот раз будет полегче.

– Ну, мы еще решим, как поступить с нашими дорогими девушками, – произнес Вильмовский. – А сейчас нам необходимо обсудить создавшееся положение и определить маршрут экспедиции.

– Нет, мы не будем откладывать вопрос о нашей судьбе на потом, – возразила Салли. – Что касается меня, я отправлюсь с Томеком. И Мара, жена Габоку, тоже ни за какие сокровища мира не оставит мужа. Натка, а ты что скажешь?

– Само собой, я поеду с вами! Дядя прекрасно знает, что я вовсе не нюня, у меня верный глаз, я отлично стреляю. В горах буду жевать коку, как-нибудь обойдется.

– Ну, дядя, ты теперь видишь, как обстоят дела с нашими женами, – вступил в разговор Збышек. – Мы с Томеком еще не вышли из эпохи матриархата. Похоже, дело уже решено.

Вильмовский-старший рассмеялся. Наташа, как и Збышек, называла его дядей, и он охотно с этим соглашался, поскольку любил эту отважную молодую революционерку.

– Окончательное решение должен принять Томек, – помолчав, произнес Анджей. – Как руководитель экспедиции он отвечает за безопасность всех нас.

– Что ты такое говоришь, дорогой отец! – возразил Томек. – Неужели я при тебе возьму на себя руководство экспедицией? Руководитель – ты!

Вильмовский одарил юношу теплым взглядом:

– Не будь таким скромным, сынок! Смелостью ты отличаешься давно, еще с первой охоты в Австралии. А ведь тебе было тогда лишь четырнадцать! Теперь же ты рассудительный молодой человек, опытный путешественник. Мы все можем тебе довериться. Ты уже проводил спасательную экспедицию и знаешь, как надо поступать, лучше нас всех.

– Я не очень-то уверен, что заслуживаю такой похвалы, отец. – Лицо Томека вспыхнуло. – И все-таки я очень прошу тебя взять руководство на себя. Мне боязно брать на себя ответственность за столь большое дело. Все ведь так серьезно, речь идет о жизни двух наших лучших друзей! Здесь требуется немалый разум, выдержка и опыт, а ты всем этим обладаешь в высшей мере. Ты ведь уже охотился со Смугой в Южной Америке. Я вот что предлагаю, отец: ты руководишь экспедицией, а я, если позволишь, буду отвечать за нашу общую безопасность так, как этим обычно занимался Смуга.

– Молодые люди редко обладают таким достоинством, как скромность, – заметил Уилсон. – Господин Вильмовский, вы можете гордиться сыном.

– А я и горжусь, – подтвердил Вильмовский. – Хорошо, Томек, я принимаю твое предложение, но ты будешь помогать мне советом.

– Благодарю, отец! Маршрут мы обговорим после ужина, вы с Уилсоном, наверное, умираете от голода. Я только хотел спросить – удалось ли тебе продать яхту Тадека?

– Я не стал этого делать. Не мог принять такую великодушную жертву с его стороны. Ведь судно – его самая большая гордость и радость!

– Так каким же образом ты раздобыл средства на экспедицию? – недоумевал Томек.

– Я отдал яхту в аренду на двенадцать месяцев одному другу Гагенбека, который собирается в круиз по Средиземному морю, – пояснил Вильмовский. – К тому же Никсон выложил приличную сумму. Мне не хотелось брать у него деньги, но он относится к Смуге как к своему партнеру и считает, что тот выступает от его имени.

– Так оно на самом деле и есть, – подтвердил Уилсон. – Ведь это Смуга поставил на ноги компанию «Никсон-Рио-Путумайо», без него Никсону бы не справиться с завистливыми конкурентами.

– Верно, верно! Никсон в важных делах всегда полагается на Смугу, да и в Манаусе все с ним считаются, – вступил в разговор Збышек.

– Как же я рада, что добрый Тадек не расстался со своей любимой яхтой! – воскликнула Салли. – Замечательный он человек, друзьям отдаст последнюю рубашку.

– И капитан, и Смуга – незаурядные люди, – произнесла Наташа. – Поделятся с каждым последним куском хлеба. Каждый из них – образец настоящего мужчины.

– Ты права, Натка, – поддержал ее Томек. – Господин Смуга – мой идеал, я во всем стараюсь ему подражать. А капитан – мой лучший друг. Я тоже страшно рад, что удалось обойтись без продажи яхты.

– Послушайте, дорогие мои, основное уже нам известно, может, пойдем ужинать? – предложила Наташа.

– Девушки, как всегда, правы, – улыбнулся Томек. – После ужина обсудим, какой маршрут нам выбрать.

* * *

Совещание состоялось в номере молодых Вильмовских. Мужчины склонились над разложенными на столе картами. Вильмовский-старший с особым вниманием изучал карту, набросанную Томеком во время поисков пропавшего Смуги, сравнивая ее с официальной картой Перу.

– Твой набросок Гран-Пахонали гораздо точнее официального, на том еще много белых пятен. А на твоей карте немало новых данных, – одобрительно произнес Анджей Вильмовский. – Весь маршрут экспедиции хорошо обозначен. С помощью этой карты мы могли бы попытаться найти города свободных кампа.

– Я старался нанести все ориентиры на местности, как ты меня учил, отец, – отозвался Томек. – И если бы этот затерявшийся на просторах Анд город был целью нашей экспедиции, я уверен, мы бы его нашли. Но мы-то со Смугой договорились о встрече в окрестностях Кобихи на бразильско-боливийской границе. Самый короткий маршрут вел бы от Орои к реке Перене, которая впадает в Тамбо, а оттуда дальше на восток, где, в свою очередь, сливается с Урубамбой и образует Укаяли. Немного выше слияния этих двух рек, на правом берегу Урубамбы, находится Уайра Панчо Варгаса, известного охотника за рабами. От его фермы по рекам мы добрались бы до Кобихи. К сожалению, восстание кампа делает этот маршрут невозможным.

– Совершенно верно, таким путем до Кобихи нам теперь не добраться, – согласился Уилсон. – Верхняя Укаяли в огне боев. Варгаса ненавидит большинство индейских племен, а от Уайры наверняка осталось одно пепелище.

– Какова численность экспедиции? – поинтересовался Вильмовский.

– Трое воинов из племени кубео, то есть Габоку с двумя товарищами, китаец Во Мэнь – он взялся быть поваром, – ты, отец, Уилсон, Збышек и я – всего восемь мужчин и три женщины – Натка, Салли и жена Габоку Мара, – перечислил Томек.

– Что это за китаец? – заинтересовался Вильмовский.

– Это, дядя, офицер, участвовавший в Боксерском восстании, – объяснил Збышек. – В Перу он нелегально и хочет перебраться к родственнику в Манаус, оптовому торговцу какао Тин Линю, мы с господином Никсоном давно с ним дружим.

– Тин Линь – весьма порядочный человек, – кивнул Уилсон.

– Военный в экспедиции всегда пригодится, – размышлял Вильмовский-старший. – Но если он здесь нелегально, могут быть неприятности…

– Я это как-нибудь улажу. Например, включу его в список участников экспедиции, – сказал Томек. – Ведь и у наших кубео нет документов. Я уже здесь кое-кого знаю.

– Какой маршрут ты выбрал, Томек? – спросил Вильмовский.

– Легче и быстрее всего добраться до Кобихи через Боливию, – ответил Томек. – Из порта Кальяо мы отплываем на Мольендо, оттуда по железной дороге доедем до Ла-Пасы, потом по реке Бени можно добраться до северной границы.

– Да, похоже, что таким путем мы быстрее всего попадем в Кобиху, – откликнулся Вильмовский, глядя на карту.

– Я тоже так думаю, – вступил в разговор Уилсон. – Но я бы советовал плыть не на Мольендо, а немного дальше на юг, в порт Арика, там есть зона беспошлинной торговли. Мы купили бы там снаряжение для экспедиции по более низким ценам.

– Порт Арика? Но Мольендо находится в Перу, а Арика – в Чили, – заметил Вильмовский-старший.

– Раньше это был перуанский порт, и до сих пор о нем идет спор между Перу и Чили, – сказал Уилсон. – Не думаю, что чилийские власти будут чинить препятствия. Боливийцы, когда они по вине чилийцев потеряли доступ к морю, выговорили себе право пользоваться Арикой и зоной беспошлинной торговли. Арика связана железной дорогой с Ла-Пасой, а это почти пятьсот километров. От Кальяо до Арики плыть три дня, по железной дороге до Ла-Пасы еще неполных два, так что через неделю мы уже окажемся в Боливии.

– В таком случае мы успеем добраться до Кобихи еще до срока, о котором мы договаривались со Смугой, – обрадовался Томек.

– Если не наткнемся на какое-нибудь непредвиденное препятствие, – заметил Збышек.

– С такой возможностью всегда необходимо считаться, – вздохнул Анджей. – Поэтому нельзя больше задерживаться. Раз уж вы настаиваете, что руководить экспедицией буду я, то, с вашего разрешения, приступаю к распределению обязанностей.

– Весьма разумно, мы сразу же сможем начать действовать, – одобрил Уилсон.

– Так вот: господин Уилсон, лучше всех нас понимающий в средствах сообщения, организует все эти переезды – Лима, Кальяо, Арика, Ла-Паса. Приехав туда, мы разберемся в ситуации и решим, как нам добираться дальше, – сразу приступил к делу Вильмовский-старший. – Вы согласны?

– Абсолютно согласен, я же сразу сказал, что отдаю себя в ваше распоряжение.

– Збышек, ты уже имеешь опыт по снабжению экспедиции, займешься этим и сейчас, – продолжал Вильмовский. – Твоя обязанность – обеспечение продовольствием и снаряжением.

– Согласен, дядя! Я уже составил список всего необходимого. Но здесь я куплю только то, что нам понадобится в дороге, а остальное, по совету господина Уилсона, приобретем в Арике.

– Наташа будет нашим медиком, – решил Вильмовский-старший. – Лекарствами и перевязочным материалом лучше запастись здесь. Да ты сама знаешь, что нужно будет взять.

– Конечно знаю! И список у меня тоже уже есть.

– Салли, ты возьмешь руководство над нашим поваром, – обратился Вильмовский к невестке. – Питание участников экспедиции не менее важно, чем обеспечение безопасности, а с китайским поваром всякое бывает!

– И правда, отец, не можем же мы ставить опыты на желудках наших друзей-индейцев!

– Томек, ты отвечаешь за вооруженную охрану, сам знаешь, что нужно сделать, – сказал отец. – Бери под свою команду индейцев, а в случае чего будешь иметь в своем распоряжении всех участников экспедиции. Подумай, как обеспечить нас оружием. Ты можешь положиться на своих индейцев?

– Кубео – отличные следопыты, храбрые, выдержанные. Поскольку они живут у реки, они прекрасные гребцы, – ответил Томек. – Но самое главное то, что они наши верные друзья. Трое погибли в схватках с индейцами-кампа, когда те устроили нам засаду. Остались трое – Габоку, Гурува и Педиква. Гурува и Педиква – это, вообще-то, названия их родов, но так к ним обращается Габоку. Жена Габоку Мара на стоянках помогает Салли и Наташе, но в пути всегда идет рядом с мужем и несет его оружие. Храбрая женщина.

– Мы можем быть уверены в наших кубео, – вступил в разговор Уилсон. – Они принимают участие в экспедиции только из-за господина Смуги, которого ценят и считают своим другом.

– Это для нас крайне важно, – сказал Вильмовский. – Верные друзья в беде не оставят.

– Только бы Тадеку и Смуге удалось попасть в Кобиху, а там все преодолеем. Восемь хорошо вооруженных, готовых ко всему мужчин – это уже немалая сила, – рассудил Томек. – Единственный, о ком мы мало знаем, – это наш повар, Во Мэнь.

– Думаю, он нас не подведет, – вставил Збышек. – Видимо, в Боксерском восстании он играл немалую роль, раз ему пришлось бежать из Китая.

– Это говорит в его пользу, – поддержал Томек. – Он произвел на нас хорошее впечатление, похож на человека смелого и умеющего обращаться с оружием.

– Я думаю, наши мужчины справятся с любыми неожиданностями, – с гордостью произнесла Салли. – Мы не раз попадали в такие переплеты!

– Стоит только вспомнить, как мы вызволяли Збышека из сибирской ссылки, – добавила Наташа. – Поздно уже, а с утра надо будет заниматься делами.

– Мы сварили кофе, заварили чай, есть бутылка ямайского рома, что выберут господа? – спросила Салли.

– Выпьем кофе и по рюмке рома за удачу, – предложил Вильмовский-старший.

Уилсон вскоре ушел к себе, а Вильмовские и Карские засиделись до рассвета.

Подготовка к отъезду растянулась на пять дней. У Вильмовского-старшего было официальное рекомендательное письмо от Гагенбека, известного звероторговца, поэтому перуанские власти и чилийское правительство никак не препятствовали. Благодаря этому обстоятельству на шестой день участники экспедиции сели на поезд, чтобы доехать до расположенного в двадцати километрах порта.

Кальяо основали почти одновременно с Лимой, однако стихийные бедствия и постоянные военные действия привели к тому, что от построенного конкистадорами города остался лишь один старый квартал с узкими кривыми улочками, ведущими к храму Ла-Матрис. Заново отстроенный Кальяо был основным современным морским портом Перу. В бухте Кальяо, прикрытой от южных ветров островом Сан-Лоренсо, стояли на рейде несколько десятков судов, среди них пароход «Либерти», который и должен был везти экспедицию в Арику. Судно отплывало ближе к вечеру, и участники экспедиции прямо с железнодорожной станции отправились в порт. Там их обступили лодочники, подвозившие пассажиров к судам. Уилсон долго с ними торговался, они заламывали дикие цены, но в конце концов все уладилось. «Либерти» принадлежал английской Тихоокеанской компании, которая обслуживала прибрежные перевозки от Панамы до Магелланова пролива. Это был небольшой колесный пароход[88]. Каюты первого класса располагались на палубе, а каюты второго класса и общие кают-компании – в трюме. Взойдя на пароход, Уилсон сразу же распределил участников экспедиции по каютам, после чего они поднялись на палубу.

Солнце еще не зашло, когда «Либерти» поднял якорь, по большой дуге обогнул остров Сан-Лоренсо и поплыл вдоль берега.

Перуанское побережье Коста[89] представляло собой песчаную пустыню, где в засыпанных белым песком впадинах лежали груды черных и серых валунов. Дальше от побережья скалистые предгорья постепенно переходили в могучие горные цепи Анд, которые тянулись вдоль западного побережья Южно-Американского континента на протяжении двух тысяч километров. В отдалении, над цепями скалистых, затянутых легкой дымкой гор, высились могучие снежные вершины. Лишь кое-где на побережье попадались островки карликовых кустов, кактусов да вдоль текущих с гор ручьев зеленели небольшие клочки возделанных полей и акации.

За исключением Во Мэня, все участники экспедиции собрались на палубе. Индейцы-кубео были явно возбуждены. Они, правда, видели, как ходят по Амазонке пароходы, однако на большом морском судне находились в первый раз. В их глазах пароход казался самым великолепным творением белых людей. Все их интересовало и возбуждало любопытство, они забрасывали вопросами Збышека и Уилсона, сопровождавших их по кораблю.

Вильмовский, его сын, невестка и Наташа стояли на корме у борта судна. Анджей Вильмовский внимательно поглядывал на бродящих по палубе кубео. Бросалось в глаза, что Габоку и двое его спутников, одетые в брюки и свободные рубашки, в этой одежде чувствовали себя несколько скованно.

– Путешествие на пароходе вывело наших кубео из равновесия, – произнес Томек, видя, что отец наблюдает за индейцами. – Обычно они крайне сдержанны и никогда не проявляют перед чужими своих чувств. Их выдают только немного раскосые, узкие, темные глаза, наполовину прикрытые тяжелыми веками. По их взгляду ясно, что кубео все всегда подмечают. Сейчас они страшно взволнованы в непривычной для них обстановке, но как только окажутся в своей среде, к ним тут же вернется равновесие духа, и наши друзья снова станут великолепными воинами.

– Я вижу, Томек, ты заразился от Салли страстью к этнографии, – заметил отец.

– Согласен. Когда я впервые увидел кубео, меня сразу заинтересовало строение их лиц. У Габоку, например, нос прямой, а вот у Гурувы и Педиквы носы крючковатые и плоские, как у китайцев. И у всех троих немного выдается вперед вывернутая наружу нижняя губа.

– Никогда бы не подумала, что на пустынном побережье и скалистых островах может гнездиться столько птиц! – воскликнула Наташа, следя глазами за летящими за судном птицами.

– И я подумала о том же, – отозвалась Салли. – Сколько здесь чаек! Смотри, как величественно парят пеликаны!

Самыми крупными представителями водоплавающих птиц являются пеликаны (Pelicanidae). Характерным отличием их служит прежде всего огромный клюв-сачок, который состоит как бы из мешка и прикрывающей его крышки. Последняя очень длинная, совершенно плоская, сдавленная и на конце округленная. <…> Птицы эти водятся в жарком поясе и прилежащих частях обоих умеренных поясов; они встречаются во всех частях света и имеют довольно обширную область распространения. <…> Плавают пеликаны легко, быстро и продолжительно; летают чрезвычайно красиво. Развитием внешних чувств и умственных способностей пеликаны, по-видимому, превосходят своих родичей. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

Десяток с лишним крупных птиц, вытянувшись клином, пролетали мимо парохода. Медленно, как бы нехотя, они взмахивали большими крыльями, повернув голову к спине, так же как делают это цапли в полете.

– Перуанцы и чилийцы многим обязаны птицам, – заметил Вильмовский. – Птицы бесплатно поставляют им гуано, а оно почти полвека составляло для Перу главный источник дохода.

– Никогда не слышала о чем-то подобном! – поразилась Салли.

– Как это возможно? – спросила Наташа.

– Миллионные колонии кормящихся рыбой птиц – разные виды чаек, большие бакланы, пеликаны, олуши, крачки и альбатросы гнездятся на скалистых островах вдоль побережья Перу и Чили. И много веков на островах, в некоторых местах на материке скапливались пласты птичьих экскрементов. Поскольку на перуанском побережье никогда не бывает дождей, гуано содержит в себе большой процент аммиачных солей и потому служит прекрасным удобрением, – разъяснил Вильмовский-старший.

Бакланы живут во всех частях света, предпочитая умеренные и жаркие страны… <…> Неповоротливые на земле, они с удивительной ловкостью лазают по деревьям, летают быстрее, нежели этого можно было бы ожидать, и превосходно ныряют; они так долго умеют держаться под водой, что приводят наблюдателя в изумление. Об остальных их качествах много хорошего говорить не приходится: они понятливы, рассудительны, но притом драчливы, задорны, злопамятны и коварны. Бакланы продолжают есть до последней возможности и, будучи совершенно сыты, с жадностью кидаются на добычу. Они отдыхают, по-видимому, только для того, чтобы, собравшись с силами, снова приняться за еду. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

– Интересно, а кто же открыл эту особенность гуано? – спросила Наташа.

– Древние перуанцы знали о ней еще до завоевания их испанцами, – продолжал Вильмовский. – Инки чрезвычайно умело использовали гуано. Каждой провинции выделялась часть какого-нибудь острова. В слоях гуано на островах и сейчас еще находят индейские орудия труда.

– Значит, не испанцы начали использовать это удобрение? – удивилась Наташа.

– Да гуано их вовсе не интересовало! – ответил Анджей. – Представляешь, сколько это стоило – перевозить гуано через океан, да еще вокруг мыса Горн, что весьма небезопасно. Лишь в начале девятнадцатого века на гуано обратил внимание Гумбольдт, он переслал во Францию образцы. Только лет через тридцать началась массовая его добыча.

– Перуанцы получили приятный сюрприз, когда перуанское гуано было оценено выше, чем чилийское, – вставил Томек.

– Стоит ли завидовать такому «сюрпризу»? – Салли пренебрежительно махнула рукой. – Представляю, что за жизнь на этом пустынном побережье!

– Какая кошмарная бесцветность! – поддержала ее Наташа. – Не хотела бы я здесь жить. Мне больше нравится восточное побережье и внутренняя часть материка, где много великолепной, пышной растительности.

– Не странно ли, что в восточной части Южной Америки просто буйствует зелень, а западная покрыта песчаными пустынями? – обратилась Салли к Томеку. – Может, в этом виноваты Анды?

– Главную роль в климатических различиях обеих частей материка играют омывающие берега морские течения, – приступил к разъяснениям Томек. – Вдоль восточного побережья проходит теплое Бразильское течение. Из-за того что Бразильское плоскогорье не такое уж высокое и благодаря обширным низменностям, позволяющим влажным ветрам с Атлантики и теплому Бразильскому течению достигать восточных склонов Анд – которые, как ты правильно догадалась, являются климатическим барьером, – восточная и центральная части Южной Америки изобилуют дождями, способствующими росту всевозможных растений. А вдоль западного побережья с юга на север идет холодное Перуанское течение. Кроме того, с юга постоянно дуют холодные ветры, не несущие дождей. Вот по этой причине западное побережье между пятым и тридцатым градусами южной широты – сухое, пустынное, влага здесь бывает только зимой и весной, и то лишь в виде сильной росы и туманов.

– Право, Томми, ты меня устыдил, я должна бы помнить это из школьных уроков, – сокрушалась Салли.

– Томек просто ходячая энциклопедия, может все всегда объяснить. Я завидую его запасам знаний о мире и людях, – отозвалась Наташа.

Вильмовский-старший незаметно посмеивался, слушая этот разговор. Он-то хорошо знал слабость сына, любящего порисоваться географическими и этнографическими познаниями. Беседу прервало появление на палубе Во Мэня. Он поклонился со сложенными вместе перед грудью ладонями, затем объявил:

– Досточтимые господа, прошу в кают-компанию, ужин подан!

Томек с удивлением воззрился на китайца, в первый раз услышав, как тот говорит по-английски.

– Приятный сюрприз, господин Во Мэнь! – произнес он. – Не подозревал, что вы знаете английский.

Во Мэнь улыбнулся:

– Мой досточтимый отец, торговец, советовал мне изучать языки, чтобы я мог вести переговоры с заморскими купцами.

– Какие языки вы еще знаете, кроме испанского и английского? – поинтересовался Вильмовский.

– Будучи в Лиме, я научился языку кечуа и аймара. Могу переводить, если потребуется, – ответил Во Мэнь.

– А чем вы занимались, господин Во Мэнь? Я не видел вас на палубе, – спросил Томек.

– Корабельный кок неважно себя чувствует. В Лиме ввязался в драку и получил удар ножом. Капитан предложил мне его заменить. Когда трудишься, время бежит быстрее.

– Збышек оказался прав, когда предположил, что в Китае Во Мэнь был не простым человеком, – отозвался Томек, когда китаец ушел. – Легкость, с которой он осваивает языки, говорит об его уме.

– Умен и бережлив, – добавила Наташа. – Его проезд оплачен, но тем не менее он взялся за работу повара.

– Человек, если он не стыдится никакого труда, заслуживает глубочайшего уважения, – подтвердил Вильмовский. – Трудолюбивый народ китайцы.

– Непросто отгадать, что он там еще держит за пазухой, – размышлял тем временем Томек. – Может, нас и дальше ждут сюрпризы?

– Одно я знаю твердо – мы сейчас убедимся, какой он повар, – пошутила Салли. – Ужинать!

* * *

На следующий день перед полуднем судно бросило якорь в Писко, порту, расположенном между Кальяо и Мольендо. Нескольких пассажиров отвезли на берег. Выгрузив за два часа кое-какие ящики с товарами, корабль двинулся в дальнейший путь. Плоское, как столешница, песчаное побережье лишь с изредка видневшимися дюнами и валунами не притягивало глаз путешественников. Унылый пустынный пейзаж немного разнообразили только тучи морских птиц, да время от времени из океана появлялись скалистые островки.

Вильмовские и Карские расположились на палубе, чтобы после жаркого дня насладиться свежим дуновением ветра. На западе маячили очертания какого-то острова. Збышек достал бинокль и долгое время рассматривал остров.

– Что тебя так заинтересовало, Збышек? – обратилась к нему Салли.

– Увидел этот остров и вспомнил Робинзона Крузо, я когда-то в Варшаве зачитывался этой книгой.

– Да, меня тоже страшно увлекали его приключения, – согласилась Салли.

– Да кто же не знаком с этой чудесной книгой! – воскликнула Наташа. – Я сама много раз ее читала, даже когда была в сибирской ссылке. И что за поучительная история! Одинокая жертва кораблекрушения на необитаемом острове, его единственное орудие труда и одновременно оружие – матросский нож. И несмотря на все это, благодаря мужеству, сильной воле, находчивости и трудолюбию он заводит целое хозяйство и даже спасает Пятницу от людоедов-карибов с соседних островов.

– А я слышал, что корабль Робинзона затонул в Тихом океане, а вовсе не в Карибском море, – возразил Збышек. – Томек, помнишь, как мы об этом спорили?

– Как не помнить, мы даже подрались, и твоя мама нас наказала, – весело подтвердил Томек. – Я только много позже узнал, как на самом деле обстояли дела с Робинзоном.

– А от кого ты это узнал? – недоверчиво спросил Збышек.

– Томми, ты мне никогда ни слова об этом не говорил, – обиделась Салли.

– Если тебе известна настоящая история Робинзона, так расскажи ее и нам, – предложила Наташа.

– Лучше попросим отца, он даже побывал на острове, где когда-то жил прототип выдуманного Робинзона.

– Дядя, это правда? – оживился Збышек.

– Ты какой остров имеешь в виду? Тот, из романа о Робинзоне Крузо, или остров, на котором в одиночестве жил моряк-шотландец Александр Селькирк?[90]

– Верно, теперь и я припоминаю, что настоящей, невыдуманной жертвой кораблекрушения был Селькирк. Именно его необычайные приключения и вдохновили Даниэля Дефо на написание «Робинзона Крузо», – вставила Наташа.

– Ты права лишь отчасти, – сказал Вильмовский-старший. – Рассказ Селькирка о его пребывании на необитаемом острове, описанный в дневниках, действительно вдохновил Дефо на создание приключенческого романа о Робинзоне Крузо. Но существуют некоторые различия между тем, что на самом деле испытал Селькирк, и приключениями Робинзона в романе.

– Но это же страшно любопытно! Папа, расскажи нам! – попросила Салли.

– Прежде всего Селькирк был не жертвой кораблекрушения, а боцманом галеры «Сенк Пор», входившей в состав пиратской экспедиции знаменитого путешественника и корсара Уильяма Дампира[91].

Осенью тысяча семьсот четвертого года этот корабль бросил якорь в бухте у острова Мас-а-Тьерра[92] из архипелага Хуан-Фернандес. Сейчас эта бухта носит название Камберленд. По легенде, на острове они обнаружили двух моряков, случайно отставших от торгового судна. Те рассказали, как во время многомесячного пребывания на безлюдном острове они питались лесными плодами, молоком и мясом диких коз.

Селькирк из-за чего-то поссорился со своим начальником и тут же решил уйти со службы и остаться на необитаемом острове. Он покинул корабль, прихватив с собой пару книг, кое-какую посуду, немного табаку, нож, топор, ружье и фунт пороху. Скромные запасы скоро иссякли, особенно быстро кончился порох, и Селькирку пришлось охотиться таким же способом, какой описал потом Дефо. Моряк достиг большой сноровки, догоняя и убивая ножом диких коз. За четыре года пребывания на острове он дважды видел проплывающие мимо испанские корабли, но не взывал о помощи, поскольку Англия и Испания находились в состоянии войны и он боялся, что его может ожидать плен или смерть. Только через четыре года к острову подошел английский корабль «Дюк» и забрал Селькирка из его добровольного изгнания.

– Вот как это было! – пораженно произнесла Наташа.

– Именно так, – подтвердил Томек. – Не выдуманные Карибы, а остров Мас-а-Тьерра в Тихом океане, на расстоянии трехсот шестидесяти пяти миль на запад от Вальпараисо в Чили. Не жертва кораблекрушения, а добровольно оставшийся на необитаемом острове человек. И Пятницы не было, и людоедов-карибов. Селькирк обладал кое-какими необходимыми орудиями труда и ружьем, а у героя романа был только нож. Наконец, у Селькирка не было собаки.

– Дядя, а что потом сталось с Селькирком? – поинтересовался Збышек.

– Когда его привели на корабль, он полностью зарос, был закутан в кое-как выделанные козьи шкуры и говорил с большим трудом. Но на том его авантюрные приключения еще не закончились. Благодаря протекции Дампира, который хорошо его помнил, Селькирк стал штурвальным на корабле «Дюк», потом командовал корсарским судном «Инкриз», нападал на испанские владения. Умер в возрасте сорока семи лет на корабле «Уэймут», а похоронили его в море, как сам того хотел.

– Дядя, Томек говорит, что ты был на Мас-а-Тьерра. Как выглядит этот остров? – допытывалась Наташа.

– Несколько лет назад мы со Смугой ловили зверей в Южной Америке. В Сантьяго нам выдался случай побывать у потомков нашего знаменитого Игнация Домейко. С искренним волнением я осматривал его кабинет. Книжные шкафы вдоль стен, геологические коллекции, письменный стол, где Домейко работал по утрам и вечерам, фотографии детей на письменном столе, а на стене – большой овальный портрет красивой брюнетки, миссис Сотомайер, жены Домейко, с которой он прожил двадцать лет. Кресло-качалка у камина, большое зеркало над камином в массивной раме. В ненастные дни супруги сидели у камина. Посещение их дома стало для меня настоящим праздником. Именно в этом кабинете, который вызывает воспоминания и смутные желания, Смуга и предложил мне съездить на Мас-а-Тьерра.

Домейко, Игнаций (1802–1889) – географ, геолог, минералог. Национальный герой Чили польско-белорусского происхождения. Магистр философии. Перевел на польский язык Коран. Участвовал в Польском восстании (1830), но после разгрома эмигрировал. Поступил в парижскую Горную школу (1834); составил географическую, геологическую и экономическую карту Речи Посполитой, написал к ней подробные комментарии. После получения диплома горного инженера (1837) принял приглашение чилийской горной школы Ла-Серена, где преподавал вплоть до 1846 г. Собрал минералогическую и зоологическую коллекции; основал физическую лабораторию; открыл при школе Ла-Серена научную библиотеку. Издал книгу о жизни, быте и традициях индейцев-араукана (1845), переведенную на несколько языков. В 1867 г. избран ректором Чилийского университета; переизбирался на эту должность четыре раза в течение 16 лет. День его похорон был объявлен в Чили днем национального траура.

Архипелаг Хуан-Фернандес состоит из трех островов: Мас-Афуэра, Мас-а-Тьерра и Санта-Клара. Мас-а-Тьерра – самый большой из них, имеет форму полумесяца с обращенными к югу рожками. Восточная часть острова – это возвышенность с крутым, обрывистым, изрезанным оврагами берегом. Мы видели каменную памятную табличку, ее оставили английские моряки в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году. Вообще, история островов Хуан-Фернандес овеяна романтикой приключений, в те давние времена они были убежищем пиратов и корсаров, грабивших испанские владения.

Вильмовский-старший набил трубку и раскурил ее.

– Наконец-то я узнала, что было на самом деле с Робинзоном Крузо, приключения которого так давно меня волнуют, – произнесла Наташа. – Спасибо, дядя, за замечательный рассказ!

– Мы все тебе благодарны, папочка, – вставила Салли. – Я заслушалась и не заметила, что уже совсем поздно.

– Да, детки, пора бай-бай, – подытожил Вильмовский. – На рассвете прибываем в Мольендо, а послезавтра высаживаемся в Арике.

Небо порозовело на востоке, над серыми очертаниями скалистых Анд. Мрачными предвестниками рассвета зазвучали крики морских птиц. Пароход огибал маленькую крепость, возвышавшуюся на одиноком рифе перед входом в бухту, в которой стояло на якоре несколько судов.

Томек и Збышек вышли на палубу и остановились у борта.

– Какой унылый пейзаж! – воскликнул Збышек, разглядывая берег.

– Мы же находимся в преддверии пустыни Атакама[94], которая отделяет Перу от Чили, – пояснил Томек.

Пустынная песчаная приморская равнина клином врезалась в скалистые горные цепи. На северном, пологом береге бухты белый песок простирался почти до самых гор, а на юге одиноко вздымалась высокая скала, изборожденная трещинами и глубокими ущельями. Посреди голых песков и изогнутых полумесяцем дюн только узкая долина реки Асапа, стекающей в океан с гор, была зеленым оазисом в монотонном, пустынном пейзаже. Между возделанными полями росли акации, пальмы, банановые деревья[95].

Загремела якорная цепь, и судно остановилось. Томек и Збышек с любопытством разглядывали прибрежный город. В нем явно проживало не больше двадцати тысяч горожан. Это была Арика[96], самый северный чилийский порт.

На палубу вышел Уилсон, подошел к друзьям:

– Ну вот мы и в Арике! Через два часа сойдем на берег. Пойдем в последний раз позавтракаем на этом пароходе. Сегодня нам предстоит нелегкий день. Официальные хлопоты, покупки, укладка, организация поездки в Боливию – море работы!

– Я вот думаю, правильно ли мы поступили, решив приобрести основной багаж в Арике, – озабоченно произнес Збышек. – Господи, да вы только посмотрите на эту хваленую Арику! Захудалый портовый городишко!

– Только не паникуйте раньше времени, – успокоил его Уилсон. – Арика – важный узел международных и внутренних сообщений, как сухопутных, так и морских. Поэтому здесь есть все необходимое. Да и вообще Чили, самая протяженная и самая узкая страна Южной Америки, – это республика, которая по праву гордится своим культурным и техническим прогрессом. Чили первым на континенте отменило рабство, ввело паровое судоходство, железные дороги и телеграф Морзе[97]. Чилийцы прекрасно понимают, что к чему. Уверен, Арика нас не подведет.

– Насчет прогресса я согласен с вами, – вступил в разговор Томек. – Но все же замечу: таким быстрым и успешным развитием Чили обязано иностранным ученым, которых привлекают сюда политическая и религиозная свобода, радушный прием. Чилийское правительство хорошо понимает, что необходимо для развития страны, поэтому всячески старается поддерживать и внедрять в жизнь новаторские идеи американских, английских, французских и польских ученых.

– У кого есть голова на плечах, тот блюдет свой интерес, – заявил Уилсон. – Даже если нам не удастся все закупить здесь, остальное приобретем в Ла-Пасе. Все-таки пойдем завтракать, все, наверное, уже собрались.

Действительно, участникам экспедиции пришлось в тот день основательно потрудиться. Едва сойдя на берег, они вызвали пристальное внимание таможенников. К счастью, у Вильмовского-старшего был немалый опыт преодоления подобных трудностей, благодаря чему путешественники получили разрешение провести закупки в зоне беспошлинной торговли, при условии, что все будет сразу же надлежащим образом упаковано и погружено в поезд, следующий до Боливии. Продовольственные запасы: фасоль, рис, кукурузная мука, вяленое мясо, сухари, кофе, чай, сахар и соль – были уложены в жестяные коробки. Участники экспедиции приобрели короткие штаны, фланелевые рубашки, кожаные ботинки и краги, шляпы с полями. Збышек накупил еще всякой всячины для оплаты услуг местных жителей и обмена на продовольствие.

Сборы заняли три дня, все трудились не покладая рук. Четвертый день посвятили отдыху и закупке оружия и боеприпасов. В тот же день Уилсон зарезервировал вагон первого класса в поезде, отходящем в Ла-Пасу назавтра в шесть утра.

Первый класс в боливийском поезде выглядел довольно скромно. Вдоль стен старомодного вагона, не поделенного на американский манер на купе, тянулись два ряда обтянутых клеенкой сидений. Часть вагона занял багаж. Проведенные в хлопотах дни утомили всех, тем не менее дремали лишь Уилсон да Во Мэнь. Индейцы-кубео, впервые ехавшие таким поездом, притулились у окна и тихо обменивались впечатлениями. Вильмовские и Карские разговаривали, сидя напротив друг друга.

Час тянулся за часом. Поезд, пыхтя, все тащился вниз по склону. Вагоны раскачивались, их подбрасывало на стыках рельсов. Пейзаж за окном постепенно менялся. Голые пески пустыни и дюны уступали место равнине, усеянной большими камнями и поросшей карликовыми кустами. Ближе к горным цепям виднелись одиноко стоящие деревья и редкие кактусы. Вдали показались высокие холмы, скалистые обрывы и ущелья.

Старший и младший Вильмовские не обращали внимания на пейзажи за окном. Они не торопясь покуривали трубки и обсуждали сложившееся положение.

– Кампа понять нетрудно, тем более нам, полякам, – говорил Вильмовский. – Кто бы из нас не схватился за оружие, если бы представилась возможность обрести независимость?

– Да, я прекрасно все понимаю, – ответил Томек. – Меня только страшно огорчает, что восстание вспыхнуло в такое неподходящее для нас время. Что там с Тадеком и Смугой? Живы ли они еще?

Вильмовский молча курил, потом заговорил:

– Положение тяжелое, даже угрожающее, но Смуга – он ведь необыкновенный человек. Что только с ним не приключалось! Помнишь ловлю зверей в Африке?[98]

– Смуга знает язык тамтамов… – тихо произнес Томек.

– Вот именно! Вряд ли он тогда упоминал, при каких обстоятельствах он этот язык выучил. И во время экспедиции в Азию его преследовали разные чрезвычайные события.

– Я помню, как мы беспокоились, – вздохнул Томек.

– В то время, когда я еще не мог забрать тебя из Варшавы, я был со Смугой в Южной Америке, – рассказывал Вильмовский. – Ничего-то его здесь не удивляло, не поражало, а ведь это континент отнюдь не спокойный, плохо исследованный. Почти все индейские племена настроены воинственно, а некоторые даже агрессивно, тоба[99] из Гран-Чако[100], например, до сих пор воюют с белыми. Так сложилось, что мы появились здесь через каких-то десять с лишним лет со времени их самого кровавого восстания. И знаешь, что я заметил? Мне показалось, Смуга был знаком с Таиколикой, их предводителем.

– Да, тут есть над чем поразмыслить.

– Наш Смуга – весьма загадочный человек. Он не привык говорить о себе, и о его прошлом нам известно мало. Смуга выше всех нас на голову. Есть у меня какое-то странное предчувствие, что и на этот раз он выберется из ловушки и вытащит из нее Тадека.

– По правде говоря, и я на это надеюсь, – сказал Томек. – Ведь мы тогда собирались освобождать Смугу, а получилось так, что он спас Салли и Натку, да еще и нам помог бежать.

– Поэтому не вешай носа, сынок!

– Я всегда говорила: Тадек и Смуга не дадут себя в обиду, – вставила Салли. – Господи, мне уже до смерти надоело жевать коку, а в голове все еще какой-то сумбур. Поспала бы с удовольствием, но не могу уснуть. Динго тоже какой-то осоловелый.

Только услышав слова Салли, отец и сын осознали, что их спутники давно уже не принимают участия в разговоре. Томек глянул на жену и Карских, а потом посмотрел в окно вагона.

Вокруг простиралась полупустынная, холмистая, рыжая степь. Красноватый оттенок ей придавали островки высокой, щетинистой травы, перемежающиеся там и сям плотным зеленым дерном. Монотонность пейзажа нарушали лишь одиноко растущие кактусы да торчащие местами скалы, похожие на небольшие крепости. На горизонте на фоне голубого неба вырисовывались очертания далеких гор и кажущиеся белыми облачками снежные вершины. Безграничные просторы производили мрачное, удручающее, но вместе с тем дикое и грозное впечатление.

– Ну мы с тобой и заговорились, папочка! – воскликнул Томек в изумлении. – Это ведь Боливийская пуна. Ничего удивительного, что у меня разболелась голова и стало трудно дышать. Мы же находимся на высоте четырех тысяч метров! Но я так увлекся разговором, что не обратил внимания на недомогание. Натка, как ты себя чувствуешь?

– Слегка подташнивает, и кружится голова, – ответила Наташа. – Ты не беспокойся, Збышек дал мне коку. Язык у меня одеревенел, так что я просто слушала ваш разговор о Смуге.

– Мы все последовали дядиному совету, – сказал Збышек. – Кубео и господин Уилсон с энтузиазмом жуют коку, у меня распухли губы, онемел язык и сердце колотится, но в целом самочувствие неплохое.

– А вот я сам забыл о собственном совете, – развеселился Вильмовский. – Томек, давай и мы возьмемся за коку. Если это уже Альтиплано, значит мы приближаемся к чилийско-боливийской границе.

– С чего ты это взял, дядя? – поинтересовался Збышек.

– Западная Кордильера, обрамляющая Альтиплано с запада, является одновременно границей между Чили и Боливией, – пояснил Вильмовский.

– Я ничегошеньки не понимаю, – прервала его Наташа. – Только что Томек сказал, что мы на Боливийской пуне, а теперь дядя говорит про какое-то Альтиплано. Где мы на самом деле находимся?

– А ты знаешь, что такое пуна? – настойчиво спросил Вильмовский.

– Я не уверена, но, должно быть, это какая-то горная местность.

– Пуной называется зона возвышенностей, которая занимает часть Перу, Боливии, Чили и Аргентины. Между основными цепями Боливийских Анд, то есть Западными, Центральными и Восточными Кордильерами, расположена часть боливийских возвышенностей Центральных Анд; вообще, их называют пуной, а в Боливии – Альтиплано или Боливийской пуной. Кстати, Анды в юго-западной части Боливии достигают наибольшей ширины, от семисот до восьмисот километров.

– Спасибо, дядя. Теперь мне ясно, что Альтиплано и Боливийская пуна – это одно и то же.

Вскоре наступил вечер. Участники экспедиции еще не легли спать, когда поезд остановился на первой пограничной станции в Боливии. Томек опустил окно и огляделся. В темноте было трудно что-либо рассмотреть. С полупустого перрона долетали лишь отдельные слова на языке кечуа.

– Пограничный контроль, – сообщил Томек. – Видимо, простоим долго.

– Томек, подними окно, – попросила Салли. – Воздух просто ледяной.

– Днем было тепло, а теперь такой холод, – подтвердила Наташа. – Придется надевать шерстяные свитеры.

По примеру Наташи все начали доставать из рюкзаков теплые вещи. Вскоре в вагон вошел таможенник в сопровождении офицера и двух вооруженных солдат.

– Добрый вечер! – приветливо поздоровался по-испански офицер, молниеносным взглядом окидывая путников, которые могут себе позволить занять целый вагон. Сразу же заметил пояса с револьверами на Томеке и Збышеке, карабины на лавке, лежащие рядом с закутанными в кушмы индейцами-кубео. Обменялся с таможенником быстрым взглядом. Заметив это, Вильмовский-старший усмехнулся и не менее учтиво приветствовал вошедших:

– Вечер добрый! Мы рады видеть первых представителей боливийской власти. Мы являемся участниками английской научно-исследовательской экспедиции. Пожалуйста, вот документы на английском и испанском языках.

Офицер взял документы, отошел с таможенником в сторону, они негромко заговорили. Совещание длилось недолго, офицер снова подошел к Вильмовскому:

– Благодарю вас! Документы в порядке. Куда вы направляетесь?

– Из Ла-Пасы мы направляемся к бразильской границе, – уклончиво ответил Вильмовский.

– А ваша цель, случайно, не Мату-Гросу?[101]

Не успел Вильмовский открыть рот, как вмешался Томек:

– Поражаюсь вашей догадливости! Именно в Мату-Гросу мы и направляемся. Это дикий, еще мало изученный край.

– Замечательно! – откликнулся офицер.

– Здесь так холодно после захода солнца, – пожаловался Вильмовский-старший. – Мы только что оделись потеплее и выпили немного рома для разогрева. Я думаю, вам тоже надоел этот холод. Збышек, займись гостями. Этот молодой человек – интендант нашей экспедиции.

Пока Збышек угощал солдат и таможенника, офицер придвинулся к Вильмовскому.

– Вы ведь руководите экспедицией? – спросил он вполголоса.

– Руковожу, – подтвердил Вильмовский.

– Тогда послушайте доброго совета. Сразу же по прибытии в Ла-Пасу вам необходимо заявить о прибытии экспедиции соответствующим властям. Иностранные вооруженные мужчины… У вас могут быть большие неприятности, особенно сейчас.

– Неприятности? – изумился Вильмовский. – Я не понимаю…

– Все поймешь, сеньор! – прервал его офицер. – Ваше здоровье. – Он выпил полстакана рому, закурил папиросу, простился: – Всего наилучшего!

Солдаты с таможенниками вышли на перрон, поезд вскоре тронулся. Салли и Наташа начали раскладывать постели. Лишь после того, как кубео и Во Мэнь улеглись по лавкам, Вильмовский позвал к себе Томека, Збышека и Уилсона.

– Совещание, отец? – спросил Томек. – Я заметил, что этот офицер о чем-то с тобой говорил.

– Как раз это и я хотел с вами обсудить. Он посоветовал мне обратиться к соответствующим властям сразу же по прибытии в Ла-Пасу. Вот его слова: «Иностранные вооруженные мужчины… могут быть большие неприятности, особенно сейчас».

– Какие такие неприятности и почему сейчас? – недоумевал Томек.

– И я его об этом же спросил, – добавил Вильмовский. – А он ответил: «Все поймешь, сеньор!»

– Что бы это могло значить? – размышлял Уилсон.

– Может, он имел в виду Мату-Гросу? – вмешался Збышек. – Томек, ты зачем сказал, что мы направляемся в Мату-Гросу?

– Я считаю, что мы не должны говорить налево-направо о настоящей цели нашей экспедиции. Каждая вооруженная экспедиция вызывает недоверие и подозрения, а особенно в такой стране, как Боливия, с ее индейским населением[102].

– Ты меня опередил, Томек. Я бы сказал то же самое, – одобрил его Вильмовский. – В Ла-Пасе все прояснится. А сейчас попробуем заснуть.

Наутро пейзаж не изменился, изредка только мелькали бедные индейские деревушки. Хижины, покрытые травой, напоминали церковные купола. Они были сделаны из камня и глины – единственных доступных строительных материалов в этом безлесном краю. Деревушки окружали убогие делянки с посадками картофеля, овса и лука. Большинство жителей пуны занимались скотоводством. На склонах холмов паслись стада лам и овец. Ламы давали молоко, сыр, жир, мясо и шерсть, служили вьючными животными. Вот и сейчас на бескрайной равнине появились караваны навьюченных лам, их сопровождали цветисто одетые, поигрывающие на сику[103] погонщики. То здесь то там на светлом фоне неба вырисовывались, словно символы этой бесплодной страны, силуэты парящих в потоках воздуха кондоров.

Томек, будто зачарованный однообразием пейзажа, в глубокой задумчивости не отрываясь смотрел в окно вагона.

– Томми, ты все еще не нагляделся на эти пустынные места? – обратилась к нему Салли. – Такое впечатление, что мыслями ты далеко отсюда.

Томек вздрогнул, как будто его вырвали из сна, повернулся к жене:

– Ты не ошибаешься, Салли! Мыслями я находился сейчас в Азии…

– В Азии! – удивилась Салли. – Почему именно сейчас?

– Случайное совпадение. Пуна очень напоминает мне, особенно континентальным климатом и растительностью, Тибетское нагорье, мы там со Смугой едва не погибли.

– Это в тот раз, когда тебя похитили тибетские ламы? Ты мне рассказывал. Но я никогда не была в Тибете. Что, там тоже такие огромные горы и пустыни?

– Еще какие! Средняя высота Тибетского нагорья достигает четырехсот тысяч пятисот метров, но во многих горных цепях она вымахивает и до шести тысяч. Западный Тибет – это скалистые осыпи, каменистые равнины, а в низменностях – песчаные либо каменистые пустыни. И так же как в Боливийской пуне, в многочисленных впадинах Тибетского нагорья образовались озера.

– Весьма точное сравнение! – одобрил отец. – Боливия делится на две области: западную, охватывающую весьма бедные флорой и фауной Анды, и восточную – это обширные, поросшие травой равнины, они называются льянос. Восточная часть Тибетского нагорья тоже обладает более богатой растительностью.

– Трудно поверить, что на такой большой высоте могут находиться озера, – вмешалась Наташа.

– Тем не менее! – возразил ей Збышек. – Помню еще из школьных уроков, что Титикака[104] – это самое большое озеро Южно-Американского материка и одновременно самое высокогорное судоходное озеро в мире.

– Чувствуется, что ты как следует учил географию, – заметил Томек.

– Особенно после твоего отъезда из Варшавы меня просто обуяла жажда познания мира.

– Титикака – святыня индейцев Анд, – вступил в разговор Вильмовский-старший. – С ним связана масса легенд и сказаний. Говорят, что с расположенного на озере острова Солнца поплыл Манко Капак, тот, что создал великую империю инков. Он основал город Куско[105], который стал столицей государства. Тот первый инк – его почитали как сына Солнца – будто бы научил людей возделывать земли, разным ремеслам и горному делу.

– Я давно уже мечтаю увидеть Куско! – воскликнула Салли. – Томми, обещай мне, что, когда у нас будет время, мы поедем в Перу. Так хочется своими глазами увидеть то, о чем читала в учебниках.

– Отличная мысль! – согласился Вильмовский. – В этой древней стране таится масса сюрпризов. В горах и джунглях продолжают открывать развалины древних городов, храмов, остатки вымощенных камнем дорог. Старая империя инков – это не только Перу, но и Эквадор, Боливия, Чили, северо-запад Аргентины. Археологов здесь ждет еще много неожиданностей[106]. Так что, если вы, Салли, когда-нибудь отправитесь на поиски древних памятников, и меня захватите с собой.

– Ловлю тебя на слове, папочка! Может, мы и сделаем какое-нибудь потрясающее открытие.

* * *

Ранним утром поезд остановился у какого-то небольшого поселка. Участники экспедиции приникли к окнам вагона. Всем сильно докучала высокогорная болезнь – головокружение, шум в ушах. В открытые окна в вагон врывался холодный свежий воздух.

Небольшой домик, крытый гофрированной жестью навес – вот и вся станция. Неподалеку – несколько крытых соломой хижин, возделанные участки, небольшие стада лам. А вокруг, насколько хватает глаз, тускло-рыжая степь с разбросанными по ней холмиками. Но на горизонте громоздились высочайшие, покрытые вечными снегами горные вершины. Их появление свидетельствовало о том, что поезд уже приближается к конечной станции.

Несмотря на ранний час, на перроне уже толпилось немало смуглых пассажиров с большими узлами, в которых они везли на базар свою продукцию. Индианки и метиски были одеты в широкие полосатые юбки, разноцветные рубашки, широкие, стянутые внизу шерстяные штаны, короткие курточки и яркие пончо, а на головах под шляпами, для защиты от холода, – чульо – шерстяные шапочки с белыми пуговками.

На станции царило немалое оживление. Пассажиры выходили на перрон, чтобы перекусить в расставленных вокруг палатках, в них продавались пирожки сальтенас[107], нанизанные на палочки куски жареного мяса, вареные корни маниоки, фрукты, чича, листья коки и папиросы.

Томек с Динго и все мужчины экспедиции тоже вышли на перрон, чтобы после долгого сидения расправить ноги, подышать свежим воздухом. Кубео, Уилсон и Збышек попробовали жареного мяса, запили его чичей. Динго тоже досталось несколько кусков мяса. Вильмовский и Во Мэнь ограничились пирожками, купили их и для женщин.

Простояв минут двадцать, поезд снова тронулся в путь.

– Что-то не очень гостеприимно встречает нас эта самая высокогорная столица мира[108], – заметил Томек, высовываясь из окна вагона. – Смотри, отец!

Заинтересовавшись, Вильмовский стал рядом с сыном.

Нагруженные узлами пассажиры выходили из вагонов, медленно тянулись к небольшому грязноватому зданию вокзала. Многие останавливались рядом с железнодорожниками и носильщиками, оживленно и громко спорящих. Перрон патрулировали вооруженные мужчины, одетые в штатское.

– Здесь происходит что-то необычное, – произнес Вильмовский. – Прежде чем высадимся, надо бы разведать обстановку.

– Офицер на границе советовал сейчас же явиться к соответствующим властям, – напомнил Томек. – Здесь, видно, происходят какие-то серьезные беспорядки, и он о них уже знал.

– Не выходите из вагона, пока я не поговорю с военными, охраняющими вокзал, – посоветовал Вильмовский.

Уилсон, Томек и Збышек, стоя у окна, смотрели, как Вильмовский приближается к военным.

– Не видно ни одного белого лица, – забеспокоился Збышек. – О чем они там болтают, ничего не могу понять.

– Господин Во Мэнь, вы, может, поймете, о чем они спорят, – обратился Уилсон к китайцу, тоже высунувшемуся из окна.

– Что-то о революции… – пояснил Во Мэнь.

– Черт побери, ее нам только не хватало! – воскликнул Збышек.

– Боливия славится политическими волнениями, – сказал Уилсон. – Не реже одного раза в год здесь происходят вооруженные перевороты, восстания и революции…[109]

^– Несчастная страна! Нищета отнимает разум! – воскликнул Томек. – Ведь Боливия, Эквадор, Парагвай и Гаити – самые бедные государства в Латинской Америке…

– Верно-верно! – поддакнул Уилсон.

– Ну и маршрутик вы, господа, выбрали, – вмешалась Салли. – Не хотели пробираться по территории, охваченной бунтом кампа, так нате вам – революция в Боливии!

– Салли, как ты можешь так говорить! – вознегодовала Наташа.

– Это просто черный юмор, – парировала Салли. – Кто же мог подумать, что мы попадем из огня да в полымя.

– Тише вы! – укорил их Збышек. – Дядя возвращается с солдатами.

Через минуту в вагон вошел Вильмовский-старший в сопровождении офицера и троих вооруженных карабинами солдат. Увидя в вагоне оружие, военные окинули участников экспедиции недоверчивыми взглядами.

– Плохие новости, дорогие мои! – произнес по-английски Вильмовский. – В северных департаментах Боливии восстание. Кажется, мятежники собираются идти на Ла-Пас. В городе чрезвычайное положение и комендантский час. Не дай бог, гражданская война! И помните, куда мы едем, – многозначительно добавил он.

– Я ничего не понял, сеньор! – разозлился офицер. – Говори по-испански, а еще лучше на языке аймара или кечуа. Ты сказал, что хочешь встретиться с властями. Пожалуйста, солдаты отведут тебя на площадь Мурильо во дворец Кемадо. Там заседают министры, может, тебе удастся с кем-нибудь поговорить. Но ты должен идти без оружия!

– Хорошо, но как быть моим спутникам? Нам нужно сойти с поезда и выгрузить багаж. Есть ли поблизости какая-нибудь гостиница?

– Всем оставаться в вагоне до твоего возвращения, сеньор! – категорическим тоном объявил офицер.

– А если поезд тем временем отойдет?

Офицер пожал плечами:

– Об этом не беспокойся, сеньор. Ни один поезд отсюда не уйдет и ни один не придет. В стране прекращено всякое сообщение. Я прикажу перевести вагон на запасные пути, а солдаты будут следить, чтобы никто не вышел на перрон.

– Но, сеньор, мне нужно выгулять собаку, – возразил Томек.

– Собаку? Ну ладно! Сделаешь это, когда вагон переведут на запасные пути. Скажу солдатам. Пошли, сеньор!

– Томек, если я до вечера не вернусь, экспедицией займешься ты, – сказал по-польски Вильмовский. – Делай, что считаешь нужным. Будьте осторожны.

Томек еще не успел ответить, как к офицеру подошел Во Мэнь и стал что-то ему говорить на языке кечуа. Офицер с довольным видом закивал и обратился к Вильмовскому:

– Что же ты не сказал, сеньор, что у тебя есть человек, знающий аймара и кечуа? Возьми его с собой, будет переводчиком.

– Спасибо, Во Мэнь, – произнес Томек. – Нам будет спокойнее за тебя, отец!

Вильмовский и китаец вышли на перрон. Офицер тем временем поставил перед вагоном стражу, а сам повел Вильмовского и Во Мэня к зданию вокзала.

– Томми, я боюсь за папочку! – воскликнула Салли. – На улицах, наверное, опасно.

– Не волнуйся, Салли! Отец – старый революционер. В Варшаве он здорово досаждал российским оккупантам. Они даже назначили награду за его поимку. Он и здесь справится, тем более у него английский паспорт.

– Во Мэнь – замечательный парень, – с одобрением в голосе отозвался Збышек. – Сразу видно, к революциям ему не привыкать.

Потянулось полное тревоги ожидание Вильмовского. Под присмотром солдат вагон перевели на запасные пути, а затем железнодорожники покинули станцию. На выходах из вагона встала охрана. Разошлись растерянные, напуганные пассажиры, исчезли нищие и вынюхивающие заработок назойливые носильщики. Небольшая группа вооруженных людей, одетых в штатское, с повязками на руках, патрулировала перроны, военные заняли здание вокзала.

Томек старался не поддаваться слабости, вызванной высокогорной болезнью, призывал друзей отдохнуть, что было совершенно необходимо в период привыкания к высокогорью. В отсутствие повара девушки и Збышек занялись приготовлением еды, а Томек с Уилсоном внимательно наблюдали за всем, что происходило на станции. Поглядывая в окно, изучали карту Боливии.

– Если подтвердится сообщение, что северные департаменты охвачены восстанием, дорога на Кобиху нам отрезана, – отметил Томек. – Мы же намеревались плыть по реке Бени на север к бразильской границе…

– Теперь этот путь отпадает. Боливийские индейцы ненавидят белых, а во время восстания они тем более опасны, – размышлял Уилсон. – Все реки текут здесь с юга на север. Если бы мы отправились сейчас на восток, к Мату-Гросу, пришлось бы ехать верхом. Сколько времени это бы заняло? Поезда не ходят. Мы заперты в Ла-Пасе. Нам не позволяют выходить из вагона! Безнадежная ситуация. Делать нечего, надо ждать, как будут развиваться события.

– Мы не можем ждать! – возразил Томек. – Вы представляете, что тут будет, когда разгорится гражданская война? А что станется со Смугой и Новицким, если мы застрянем в Ла-Пасе?

Уилсон озабоченно склонился над картой. Помолчав, отозвался:

– А что, если нам отступить на юг и с востока обойти захваченные революцией департаменты?

Томек посмотрел на карту. На юго-востоке бросалось в глаза название Чако-Бореаль. То была северная часть знаменитого Гран-Чако[110], территория, которую часто именуют Диким Западом Латинской Америки.

Томек погрузился в размышления. Боливия отчетливо делилась на два больших района. Западную часть занимали Анды, их восточные склоны поросли девственными лесами, восточная же часть отличалась безлесными равнинами – льянос, в разных местах их называли еще по имени текущих по ним рек: низменность Бени, льянос Маморе, на юге – льянос Мойос. Многочисленные реки служили единственным средством передвижения с юга на север по обширной саванне. В сезон дождей реки выходят из берегов и широко разливаются, образуя болота. До прихода испанцев льянос были довольно густо заселенной сельскохозяйственной областью, но испанцы уничтожили эту индейскую культуру. Тем не менее назвать эту местность неизведанным краем язык не поворачивался. Но сейчас пересечь ее не представлялось возможным.

В южном направлении льянос переходили в степные просторы Гран-Чако, к тому времени почти не исследованные. Это был загадочный край свободных индейских племен. Все же кое-что из бурной истории Гран-Чако Томек не знал. Первыми европейцами, пытавшимися проникнуть в Южное Чако, были испанцы. В начале шестнадцатого века они поплыли по Паране, надеясь войти в реку Рио-Бермехо, однако воинственные индейские племена вынудили их повернуть назад. С того времени Южное Чако стало ареной испанских карательных экспедиций и яростного сопротивления индейцев. Так, в 1876 году карательная экспедиция направилась к уничтоженному индейцами поселению Сан-Бернардо. С помощью современного оружия испанцы одержали победу над индейцами, во главе которых стояли вожди Сикетроике и Ноигдике, однако и им пришлось вернуться восвояси, поскольку они не смогли пройти дальше через непроходимые леса. Лишь создание оборонительного пояса из небольших крепостей положило конец бурной истории Южного Чако.

Центральное и Северное Чако оставались белыми пятнами на карте. Легенды рассказывают о воинственных гуарани, которые пришли с далекой реки Парагвай, преодолев непроходимые просторы Гран-Чако, угрожая могущественному государству инков. Индейцы-тоба до сих пор продолжают выступать против белых людей. А сколько еще враждебных племен можно там встретить?

– Над чем это вы так задумались? – спросил Уилсон.

– Как раз над тем, что вы недавно сказали, – пояснил Томек. – Пройдя Гран-Чако, мы могли бы достичь реки Парагвай, а затем поплыть на судне на север вдоль восточной боливийской границы.

– Это я и имел в виду, – поддержал его Уилсон. – Но что же поделать, если поезда не ходят?

– Да, прямо гордиев узел какой-то, – тяжело вздохнул Томек.

– Ну, не будем терять надежды, может, господин Вильмовский окажется вторым Александром Македонским? – пошутил Уилсон.

– Ничего другого нам и не остается, только ждать отца, – подвел итог разговора Томек и принялся за бутерброды.

Минул полдень. Участники экспедиции все с большим беспокойством, даже со страхом ждали Вильмовского и Во Мэня. Тем временем количество солдат на вокзале все увеличивалось. Пехотинцы ставили карабины в козлы, садились на перрон.

– Ничего хорошего это сборище войска на станции нам не принесет, – высказался Збышек, выглянув в окно.

– Если б на улицах происходили столкновения, мы бы слышали стрельбу, – заметила Наташа.

– Только бы отец вернулся! Как тяжело так ждать! – воскликнула Салли. – Я уж не знаю, от чего к горлу подступает тошнота – от высокогорной болезни или от нервов.

– Бери пример с наших кубео, – посоветовал ей Томек. – Посмотри, как они сохраняют стоическое спокойствие.

– Господин Вильмовский, наконец-то! – вдруг воскликнул Уилсон.

– Слава богу! – облегченно вздохнул Збышек.

– Верно! Идут оба, и отец, и Во Мэнь, – подтвердил Томек. – С каким-то офицером высокого ранга – это, должно быть, генерал? Он отдает приказы своей свите.

Через несколько минут в вагон вошли Вильмовский и Во Мэнь. Выглядели они утомленно, но Вильмовский был спокоен. Он окинул оживившихся друзей взглядом и объявил:

– Едем на юг! Вагон прицепят к воинскому эшелону, тот повезет верных правительству солдат в Сукре[111], для укрепления гарнизона. Это будет единственный и последний поезд, отходящий из Ла-Пас. Границы Боливии закрыты, запрещена деятельность зарубежных корреспондентов. Боливия отрезана от мира.

– Значит, Александр Македонский все-таки с нами! – обрадованно воскликнул Уилсон.

Вильмовский непонимающе посмотрел на него:

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вы – наш Александр Македонский! Вы разрубили гордиев узел – так характеризовал Томек наше сложное положение.

Вильмовский рассмеялся:

– Между нами есть кое-какая разница. Александр сделал это мечом, а я обошелся тем, что достал в нужное время бумажник. Все подробно расскажу, но сначала дайте нам хоть немного поесть, мы оба совершенно измученные и голодные.

Вильмовский и Во Мэнь сели друг против друга на лавках и принялись молча есть. Как только они утолили голод, Вильмовский раскурил трубку и начал:

– Я понимаю, что вы с нетерпением ждете моего рассказа. Было крайне трудно связаться с кем-нибудь из властей. Министры в панике. С севера страны приходят противоречивые вести. Вроде бы бунтовщики двигаются на Ла-Пас, чтобы свергнуть президента и правительство. В городе много арестованных. Не работают магазины, рестораны и гостиницы. В домах все позапирались на четыре засова. На улицах проходят демонстрации, время от времени случаются столкновения вооруженных отрядов с войсками. Атмосфера такая, что, похоже, вот-вот начнется гражданская война.

– Да, все выглядит ужасно, – изрек Уилсон. – Какова причина восстания?

– Ну, в стране, где большинство населения живет на грани нищеты, не много надо, чтобы вспыхнуло недовольство, – ответил Вильмовский. – На этот раз беспорядки начались вблизи боливийско-бразильской границы и расползлись по северным департаментам. Но в чем причина и что там происходит, пока никому не известно. Можно предполагать. Приграничные леса изобилуют каучуконосами. Это означает, что там расположены лагеря сборщиков каучука, в них крайне жестоко относятся к индейцам, принуждая их к тяжкому труду. Рыщут там и охотники за рабами. А в северных районах Боливии есть еще одна проблема. На скрытых в джунглях участках индейцы и метисы выращивают кусты коки. Ведь Боливия и Перу – крупнейшие производители листьев коки и полуфабрикатов наркотиков. Боливия спасает свою падающую экономику экспортом кокаина, но эта торговля смертоносным товаром дает немалые прибыли людям из правительственных и военных кругов. Нынешний президент объявил, что грядут какие-то перемены в экономике страны. Возможно, этим он восстановил против себя производителей и торговцев кокой, а они создали сильные и влиятельные нелегальные организации. В такой осложнившейся ситуации кипение могло начаться от разных, не зависящих друг от друга причин.

– Салли была права, когда говорила, что мы попали из огня да в полымя, – заметил Томек. – И каким же образом удалось тебе, отец, в этой неразберихе добыть разрешение на использование военного эшелона?

– В полиции только бессильно разводили руками. В эту минуту руководство осуществляют несколько генералов, поддерживающих президента. Мне удалось пробраться к самому главному из них, помогли английские документы. Сразу чувствовалось, что присутствие в Ла-Пасе иностранной научной экспедиции в такое неспокойное время властям не по душе. Поэтому, когда генерал объявил, что железная дорога полностью не действует и из Ла-Паса в Сукре пойдет один-единственный поезд с солдатами, я немедля стал настаивать, чтобы мне разрешили воспользоваться этой последней оказией. Они согласились с моим доводом, что через Гран-Чако мы можем достичь реки Парагвай и поплыть дальше к Мату-Гросу.

В этот момент на станции началось какое-то движение. Зазвучали слова команды, солдаты разбирали установленные в козлы карабины, надевали рюкзаки. Раздался пронзительный свист локомотива, и на станцию медленно въехал поезд, состоящий из нескольких вагонов.

Офицеры строили солдат в ряды, запускали их по очереди в вагоны. Железнодорожники под надзором вооруженной охраны формировали поезд. К пассажирским вагонам прицепили товарные вагоны для снаряжения и лошадей, две платформы с пушками. Наконец локомотив притащил вагон экспедиции, его прицепили к воинскому эшелону. К Вильмовскому подошел генерал с адъютантом и известил его о скором отходе поезда. Очевидно, военному просто хотелось самому посмотреть на участников европейской экспедиции в Мату-Гросу. Присутствие двух молодых красивых белых девушек лишило его последних опасений, и он провел полчаса в приятной беседе. Не обошлось и без приготовленного Во Мэнем угощения. Наконец генерал глянул на часы и объявил, что поезд отправляется через четверть часа. Он тут же простился, пожелал доброй ночи и вышел вместе с адъютантом. Раздался свисток локомотива, поезд тронулся.

Только теперь Вильмовский вздохнул с облегчением:

– Нам предстоит около шестисот километров дороги. В Сукре мы должны прибыть на рассвете. Я просто не чую под собой ног, наконец-то можно отдохнуть.

– А что, дядя, Сукре расположен на той же высоте, что Ла-Пас? – спросила Наташа. – Головокружение у меня не проходит.

– В Сукре мы все почувствуем себя лучше, город лежит на тысячу триста метров ниже Ла-Паса, – ответил Вильмовский. – И, кроме того, через день-два мы двинемся на юго-восток и распростимся с Андами. Я тоже сыт горами по горло. Прогулка от вокзала в сопровождении солдат оказалась прямо каким-то скалолазаньем. Ни трамваев, ни извозчиков. Старые узкие мощеные улочки то круто идут вверх, то буквально падают вниз. Не заметил ни одной горизонтально расположенной улицы. Город втиснут между высоченными горами. Могучая Ильимани, покрытая ледяной шапкой, видна с каждой улицы и ни на минуту не позволяет забыть, на какой высоте лежит Ла-Пас. Пока меня довели до дворца Кемадо, мне пришлось не раз останавливаться, чтобы набрать воздуха. Солдаты понимающе кивали головами и говорили, что чужеземцы с низменностей всегда поначалу страдают сороче, то есть высокогорной болезнью.

– А что происходило на улицах, отец? – допытывался Томек.

– Прежде всего бросаются в глаза военные патрули. Белые вообще не попадаются, только индейцы и метисы. Торговые площади, ларьки, ремесленные мастерские пустуют. Только кое-где в переулках торговки из Кочабамбы[112] – они носят такие высокие белые шляпы, подвязанные лентой, в отличие от женщин с вершин, предпочитающих котелки, – вот эти торговки продавали кое-какие продукты.

– Я-то думал, что при случае нам удастся посмотреть Ла-Пас, но революция спутала все карты, – произнес огорченный Томек.

– Томми, дай отцу наконец отдохнуть после трудного дня, – с укоризной вмешалась Салли. – Всем нужно немного перевести дух, и тебе в том числе! Кто знает, что нас ждет завтра?

– Ты права, Салли! – согласился Томек. – Может, мне удастся заснуть. Спокойной ночи!

Все улеглись на лавках, кое-кто сразу уснул, о чем свидетельствовало легкое похрапывание. Томек сел у окна, пытался задремать, но сон не приходил. У ног юноши вытянулся Динго, время от времени поводя ушами. Томек в задумчивости посматривал на своего любимца, верного товарища в опасных экспедициях. Каковы будут результаты нынешней? Ему вспомнились слова отца о том, что за Смугой часто след в след шли разные чрезвычайные события. Вот и сейчас Смуга с Новицким должны были ждать помощи на северной границе Боливии. И именно там вспыхнула революция!

Разгоряченное воображение долго тревожило его, пока наконец монотонный стук колес и легкое покачивание вагона не сделали свое дело. Томек заснул…

Три лодки плыли по быстрому течению реки. На первой, самой большой, посредине была расположена маленькая легкая надстройка, крытая полотняным пологом – он укрывал от солнца нос лодки. За ней следовали две другие лодки, вытесанные из древесных стволов.

На носу большой лодки рядом с проводником сидели оба Вильмовских, Габоку и не отходящая от мужа Мара. Были там Салли с Наташей, укрывшиеся в тени полога, и еще трое гребцов-индейцев. В меньших лодках, которые везли снаряжение экспедиции, находились Уилсон, Збышек, Во Мэнь и кубео, они наблюдали за гребцами.

Группа плыла по реке уже второй день. В официальной столице Боливии власти еще удерживали под контролем революционное волнение. Стычек между демонстрантами и полицией не происходило. Генерал, привезший подкрепление местному гарнизону, помог Вильмовскому договориться с властями о том, чтобы нанятые военными гребцы перевезли экспедицию на речную пристань, оттуда на лодках высылалось снаряжение для гарнизона в Вилья-Монтес на Пилькомайо. Именно там находился штаб, руководивший действиями военных в Гран-Чако. Немало пришлось побиться Вильмовскому и Уилсону, но все же после продолжительного торга с гребцами они наняли лодки и двинулись на юго-восток.

Пилькомайо текла с восточных склонов Анд вглубь материка по неширокой межгорной долине. Прибрежные заросли и лес были залиты паводковыми водами, в оврагах образовались озерца и болота.

От Вилья-Монтеса экспедицию отделяло еще около трехсот километров. На восток, юг и север простирался неизвестный, загадочный Гран-Чако. В этом краю непокоренные воинственные индейские племена жили так, как жили их предки. Кочевники-индейцы свободно передвигались по вечнозеленым степям и лесам, не замечая установленных белыми условных границ. Пока их образ жизни не вызывал конфликтов, поскольку ни Аргентина, ни Парагвай, ни Боливия не выказывали тогда большого интереса к отдаленным, диким просторам Гран-Чако. Лишь значительно позднее, когда в Чако-Бореаль нашли нефть, вспыхнула война между Боливией и Парагваем, и Боливия ее постыдно проиграла.

Проложить дальнейший маршрут оказалось весьма нелегким делом. Пилькомайо текла на юго-восток, то есть в направлении, противоположном первоначально намеченному пути экспедиции. Однако высокая вода и стремительное течение позволяли за несколько дней преодолеть почти тысячу километров до впадения Пилькомайо в реку Парагвай[113], судоходную для больших кораблей вплоть до Асунсьона. Оттуда небольшие суда могли плыть на север до истоков реки Парагвай в Мату-Гросу. Таким образом, обе реки позволяли быстро пройти большие расстояния.

Вильмовский-старший с сыном держали совет, склонясь над разложенной на коленях картой и разговаривая на польском.

– Несмотря на то что мы сделаем большой крюк, мы выиграем время и избежим многих опасностей, – настаивал Томек. – Может, наш проводник взялся бы доставить нас до реки Парагвай? Он производит впечатление смелого и опытного в своем деле человека. Даже Габоку его хвалил, а он, как и все кубео, отличный гребец.

Вильмовский согласно кивнул и заговорил по-испански:

– Сеньор Антонио, мы вот говорим с сыном, что ты прекрасно управляешься с норовистой Пилькомайо. Не взялся бы ты за хорошую плату доставить нас до реки Парагвай?

Метис смерил Вильмовского изумленным взглядом и рассмеялся:

– Ты, наверно, шутишь, сеньор!

– Ничуть не шучу, Антонио.

Метис еще больше удивился и не сразу ответил:

– Нет, сеньор, я не поплыву с тобой к реке Парагвай. И никто туда не поплывет. А тебе самому никак этого не сделать, хоть ты и купишь, скажем, мою лодку.

– Так это значит, что Пилькомайо не судоходная река? – спросил Вильмовский.

Метис лишь пожал плечами:

– Говорят, что от устья вверх по течению пройдет даже большее суденышко, чем мое, да только не очень далеко. А потом Пилькомайо во многих местах разливается вширь, образуя непроходимые болотистые озера. Но это не единственное препятствие! Когда вода прибывает, река заливает прибрежные леса. И тогда бывает так, что, хоть сколько плыви, все не можешь найти подходящего места для ночлега. Может, в некоторых местах Пилькомайо и судоходна, но индейцы из Гран-Чако не плавают по рекам.

– Спасибо, Антонио, ты сказал очень важные для нас вещи. Что ж, если невозможно доплыть по Пилькомайо до реки Парагвай, придется нам идти напрямик через Чако-Бореаль до Корумбы[114]. Это, наверно, еще более короткая дорога до Мату-Гросу?

– Она значительно короче, но только очень трудна и опасна, – высказался Антонио. – Лучше было бы отправиться из Санта-Круса и двигаться через льянос до Пуэрто-Суареса и Корумбы. Этим путем ходят торговые караваны в Бразилию. Но раз уж вы здесь, не стоит возвращаться на север в Санта-Крус, придется сделать слишком большой крюк. Да и кто знает, что там сейчас происходит?

– Разумеется, нет никакого смысла возвращаться на север, – поддержал его Томек. – Судя по карте, отсюда до Корумбы – километров пятьсот-шестьсот. А из Санта-Круса до Корумбы – примерно столько же.

– Верно говоришь, сеньор! – ответил метис. – Самая короткая дорога отсюда идет через Гран-Чако. Только вам нечего рассчитывать на носильщиков, надо достать лошадей и мулов. Правда, по Чако слоняется немало воинственных племен, но несколько хорошо вооруженных человек с ними справятся. Вот воды будет не хватать – это страшнее.

– Есть же в Чако реки и озера, – удивился Томек.

– Есть, сеньор, есть! Но людям и лошадям для питья нужна пресная вода. А в Чако вода в большинстве рек и озер соленая или солоноватая. Только после сильных дождей вода становится не такой соленой и ее можно пить. Скоро начнет припекать солнце, вода испарится, а соль останется. Есть немного рек, вот как Пилькомайо, в ней вода пресная круглый год.

– Мы понимаем, что путешествие через Чако не может быть легкой и безопасной прогулкой, – сказал Вильмовский. – С нами три женщины, тяжелое снаряжение. Мы были бы вам крайне признательны, сеньор Антонио, если бы вы помогли раздобыть лошадей и мулов.

– В аргентинской пампе гуляют табуны диких лошадей, – ответил метис. – Некоторые племена в Чако уже издавна ловят их или крадут из табунов, которых пасут гаучо[115]. На аргентинский берег переправляются и боливийские индейцы. Никто в здешних местах не обращает внимания на границы. Поэтому в боливийском Чако попадаются аргентинские лошади. Знаю я одного такого вождя, есть у него и лошади, и мулы.

– Где нам его найти?

– Он разбил свой лагерь в дне пути от Вилья-Монтеса.

– Ты можешь отвести нас прямо к нему? – допытывался Вильмовский.

– Отведу, сеньор! Я хочу вам помочь и это сделаю, но дальше справляйтесь сами. Я возвращаюсь домой.

– Хорошо, Антонио, за эту услугу мы заплатим тебе и твоим гребцам отдельно, – пообещал Вильмовский.

– А к какому племени относятся индейцы, у которых мы будем покупать лошадей? – заинтересовался Томек.

– Это гуарани, или, как их здесь зовут, чиригуано[116], – ответил Антонио. – Их вождь, Длинная Рука, время от времени отправляется в поход за аргентинскими лошадьми.

– Ловит диких или крадет? – спросил Томек.

– Наверно, и то и другое, он смелый и ловкий человек. Был случай, когда он в одиночку увел несколько десятков лошадей и спасся от погони.

– Чиригуано считались крайне воинственным племенем, – сказал Томек. – Пока мы были в Лиме, я покопался в архивах. Упоминались там и чиригуано, то, как они еще во времена господства инков дошли из далекого Парагвая до Боливийских Анд, тогда те горы звались еще Горным Перу. Где-то на Пилькомайо чиригуано встретили спокойных, миролюбивых индейцев-чане[117], несколько десятков тысяч их жесточайшим образом убили, а оставшихся в живых взяли в рабство.

– Похоже на правду, сеньор, – поддакнул Антонио. – Среди чиригуано встречаются индейцы-чане.

* * *

По прошествии пяти дней экспедиция оказалась в деревне чиригуано, если можно назвать деревней несколько шалашей. Неподалеку от убогих хижин находились делянки кукурузы, маниоки, дынь и табака.

В деревеньку, видно, не часто заглядывали чужие люди, потому что чиригуано все скопом высыпали на берег реки. Прибытие известного им Антонио и его гребцов-индейцев успокоило их, оно означало, что вооруженные белые люди и чужие индейцы не имеют враждебных намерений.

Чиригуано особо не обременяли себя одеждой. Мужчины в основном носили повязки на бедрах или широкие мягкие кожаные пояса с бахромой, женщины же – лишь доходящие до колен юбочки из кожи страуса. Детвора бегала нагишом.

Антонио повел отца и сына Вильмовских к шалашу вождя. Длинная Рука поднялся с разложенной на земле шкуры пумы, поздоровался с гостями за руку. То был низенький крепкий человек со светло-оливковой кожей. Черные волосы, как у всех чиригуано, сзади ровно обрезаны. Голова обвязана лыковым обручем, за который заткнуты разноцветные перья попугая. Нагое, покрытое татуировками тело украшено только широким кожаным поясом со свисающей вниз бахромой.

Вождь сосредоточенно слушал речи Антонио, посматривая одновременно на двух белых женщин и на выгружаемый из лодки багаж. Потом пренебрежительно махнул рукой и вступил в долгий спор с Антонио. Прошло немало времени, пока метис не повернулся к Вильмовским:

– Он говорит, что есть у него и лошади, и мулы, только он не хочет и слышать о деньгах. В Чако не разбираются в их ценности. Индейцы расстаются с чем-нибудь исключительно тогда, когда им могут дать взамен то, что им нужно.

– Мы готовы к этому, – ответил Вильмовский. – Спроси, сеньор Антонио, что его интересует.

Метис поговорил с Длинной Рукой, снова повернулся к Вильмовскому:

– Он спрашивает, сколько тебе надо лошадей и мулов.

– Десять лошадей и пять мулов, только, само собой разумеется, сильных и здоровых.

Приступили к торгу. Видать, добывать лошадей Длинной Руке было нетрудно, он быстро отступил от своих первоначальных непомерных желаний. Вильмовский вместе с Уилсоном и Збышеком вытаскивали из сундуков различные ткани, коралловые бусы, зеркальца, трубки, охотничьи ножи, ножницы, ружья, порох и пули, медный провод. При виде этих богатств чиригуано не скрывали удовольствия. Когда в конце концов обмен был завершен, Вильмовский произнес:

– Ну хорошо! Мы готовы отдать вам все это, а сейчас хотели бы посмотреть лошадей и мулов.

На этот раз Длинная Рука ответил сам на ломаном испанском:

– Скоро увидишь! Вот пригоним их с пастбища и начнем объезжать.

– Так скакуны еще не объезжены? – поразился Вильмовский, бросив изумленный взгляд на Антонио.

– Зачем нам было их объезжать, пока они нам не нужны? – искренне удивился Длинная Рука.

– Но мы же потеряем массу времени! – огорчился Томек.

– Объездка продлится самое большее три-четыре дня, – успокоил Антонио.

– Да после четырех дней объездки вряд ли кто из нас сумеет долго удержаться в седле, – вскипел Томек. – Я объезжал мустангов в Аризоне, разбираюсь в этом. Одичалые, норовистые лошади не так быстро позволят себя оседлать, а ведь с нами женщины.

– Женщины ходят пешком, верхом ездят только мужчины, – поучающим тоном объяснил Длинная Рука.

– Чиригуано умеют быстро объезжать коней, – уверил Антонио.

– Что делать, у нас попросту нет другого выхода, – подвел Вильмовский итог обсуждения.

Длинная Рука пригласил гостей к себе на отдых и угощение, но Вильмовский ловко уклонился от ночлега в примитивных, подозрительного вида шалашах и тем временем велел Збышеку поставить недалеко от деревни палатки. В одной палатке сложили багаж экспедиции. Кубео и Во Мэнь взяли на себя охрану временного лагеря. Подобная осторожность была вполне оправданна, поскольку индейцы имеют очень слабое понятие о личной собственности.

Наконец-то после многодневного путешествия на лодке участники экспедиции смогли немного перевести дух перед походом вглубь Гран-Чако. Один лишь Томек и не помышлял об отдыхе. Сопровождаемый Динго, он бродил вслед за Антонио по деревне, подмечая, как живут чиригуано. По этой причине, когда к вечеру Во Мэнь позвал всех ужинать, Томеку было что сказать.

– Не странно ли, что чиригуано, живущие собирательством и рыболовством, не делают лодок и вообще их не имеют? – делился он своими наблюдениями. – Антонио говорит, если им надо переправиться через реку, они строят примитивные плоты или делают кожаные лодки. Такими лодками пользуются и североамериканские индейцы[118].

– Томек, а почему ты говоришь, что свое пропитание чиригуано добывают собирательством и рыболовством? – не согласился Збышек. – Ведь словом «чако» индейцы называют коллективную охоту, значит они должны прежде всего питаться дичью!

– Название это относительное, его дали местности индейцы Анд, а у них промысловые животные вообще не водятся, – вступил в разговор Вильмовский. – Разумеется, по сравнению со скалистыми, пустынными Андами в Чако водится кое-какая живность, и все же охота играет некоторую роль только в восточной и южной части края, да и там не занимает такого важного места, как рыболовство и собирательство. Земледелием индейцы здесь тоже всерьез не занимаются, поэтому и не ведут оседлый образ жизни.

– Вот это неприятный сюрприз! – огорчился Збышек. – А я-то надеялся, что в Чако мы легко раздобудем свежего мяса.

– Не беспокойся, Збышек! Длинная Рука и Антонио уверяли меня, что в Чако водятся олени, тапиры, пекари, крокодилы, обезьяны и птицы, – утешил его Томек.

– Ну и кто из вас отважится полакомиться крокодилом или обезьяной? – возмутилась Наташа.

– Крокодилье мясо не так уж плохо! – весело ответил ей Томек. – Я его пробовал в Африке.

– Я предпочту умереть от голода, чем съесть обезьяну, – не сдавалась Наташа.

– Сразу видно, ты еще не знаешь, на что способен действительно голодный человек, – сказал Томек.

– Томек прав, – вмешался Вильмовский. – Индейцы часто живут впроголодь и потому едят все, что попадается.

– В лагерях сборщиков каучука я видел, как индейцы ели древесных личинок, муравьев и термитов, – вставил Уилсон.

– С такими лакомствами мог бы согласиться разве что Тадек Новицкий, он-то из любопытства готов хоть в пекло заглянуть, – пошутил Томек.

– Я его хорошо понимаю, меня тоже всегда тянет попробовать в разных странах местной пищи, – сказала Салли. – Но сейчас у меня одна мечта – вытянуться в гамаке. Надо успеть спрятаться под москитной сеткой, пока комары не принялись за свое.

Все были измучены и нуждались в отдыхе. Томек назначил мужчин на ночную стражу, и вскоре в лагере наступила тишина. Ночь прошла спокойно, но на рассвете участников экспедиции разбудил гвалт в деревеньке чиригуано. Стоявший в дозоре последним Збышек известил Томека, что Антонио отправляется в обратный путь, поэтому участники экспедиции вышли на берег проститься с метисом и его гребцами.

Перед тем как сесть в лодку, Антонио еще раз пожал руку Вильмовскому и вполголоса сказал ему:

– Длинная Рука уже послал за лошадьми. Через несколько дней вы сможете тронуться в путь. Чиригуано устраивают прощальный пир, женщины уже готовят чичу. Будьте начеку! Пьяные чиригуано буйные и драчливые.

– Спасибо, Антонио, будем об этом помнить, – поблагодарил за совет Вильмовский.

Лодки поплыли вверх по Пилькомайо, а участники экспедиции приступили к завтраку. Не успели они его доесть, как в степи раздались крики и топот. В облаке пыли показался десяток с лишним лошадей и мулов, во всю прыть несущихся по направлению к деревне. Оба Вильмовских, Уилсон и Збышек поскорее закончили завтрак и побежали на берег Пилькомайо, откуда доносились призывные возгласы. Динго, измученный неподвижным сидением в лодке, охотно понесся вслед за Томеком.

Чиригуано, громко крича и энергично жестикулируя, облепили берег реки, делавшей в этом месте большую излучину. В воде барахтались разгоряченные лошади и мулы, у каждого на спине сидели без седла по двое парней. Растянувшись в цепочку, индейцы не выпускали коней и мулов на берег, а в воде животным не удавалось сбросить с себя молодых, гибких всадников.

– А, так вот он какой, чиригуанский способ объездки лошадей! – весело воскликнул Томек.

– Молодцы, здорово у них получается! – заметил Вильмовский.

– Значит, стоит загнать лошадей в реку, и мальчишки, ничем не рискуя, могут подплыть к ним и взобраться на спину, – добавил Збышек. – Я и сам с удовольствием объездил бы себе лошадку.

– Я тоже, – признался Томек. – Но уж если здесь это дело доверяют юнцам, нам не следует мешаться. Я объезжал диких мустангов в Аризоне, но там это занятие для опытных мужчин, иначе нетрудно сломать себе шею.

– В чужой монастырь со своим уставом не суйся, – поучительно произнес Уилсон. – Индейские племена в обеих Америках по-своему осваивали приемы обращения с лошадьми, и нет ничего удивительного, что эти новые «конные» культуры стали отличаться друг от друга, хотя и сходства тоже имелись[119].

– Верно, господин Уилсон! – поддержал его Вильмовский. – При различных условиях могли сложиться разные обычаи и способы жизни.

– А мне кажется, все-таки одни заимствовали у других новые образцы, – вставил Збышек.

– Могло так быть, но не обязательно, – возразил Вильмовский. – Схожие явления культуры могут родиться независимо друг от друга в разных местах, в совершенно разных природных условиях, в разных цивилизациях. Например, индейцы Северной Америки изобрели собственные виды седел, подушечное и каркасное, а такое вот подушечное седло с подпругами существовало уже пять тысяч лет в разных культурах Старого Света. Из этого можно сделать вывод, что схожие открытия порой возникают сами по себе.

В этот момент Динго тихо заворчал. Томек огляделся, ища, что могло обеспокоить его любимца, и ткнул локтем в бок стоящего рядом отца:

– Папа, ты только погляди на Габоку!

Вильмовский вскинул изумленный взгляд. На берегу реки стоял Габоку, из-за прикрытых век наблюдая объездку коней и мулов. Вместо европейского одеяния на нем красовалась лишь набедренная повязка из кожи броненосца и ожерелье из зубов ягуара, такие ожерелья могут носить лишь охотники за ягуарами. По обычаю кубео его лицо и обнаженное тело были раскрашены красной краской. Лишь только пояс со свисающим с него револьвером объединял его с миром белых людей.

– Да это сейчас совершенно другой человек! – вполголоса произнес пораженный Вильмовский. – Даже чиригуано смотрят на него с восхищением.

– Ожерелье из зубов ягуара и повязка из кожи броненосца символизируют достоинство и отвагу, – пояснил Томек. – Видимо, чиригуано узнали в нем охотника за ягуарами. Кубео боятся этих кошачьих, потому что верят: ягуар – это злой колдун либо собака колдуна. Именно по этой причине охотники на ягуаров пользуются у большинства индейцев уважением. А чиригуано уж точно не менее суеверны, чем кубео.

Вильмовские еще немного понаблюдали за объездкой верховых лошадей. Длинная Рука заверил путешественников, что коней и мулов будут заводить в воду по нескольку раз на день и вскоре они смирятся со своей судьбой.

Вернувшись в лагерь, Томек и Збышек застали своих жен в отличном настроении.

– Жалко, мальчики, что вас не было, когда молодые женщины чиригуано пришли нас навестить, – приветствовала их Наташа.

– Ну и как же вы с ними объяснялись? – смеясь, спросил Збышек. – На пальцах?

– А вот и ошибаешься! – возразила Наташа. – Господин Во Мэнь переводил нам.

– Верно, забыл о нем! А почему мы с Томеком должны жалеть, что нас не было?

– Натка, не говори им! – вмешалась Салли. – Они будут надо мной смеяться!

– Салли, любимая, неужто бы я посмел? – уверил ее Томек.

– Скажи, скажи! Любопытство меня просто сжирает, – не отставал Збышек.

– Ну ладно, скажу, – решила Салли. – Женщины чиригуано выразили сочувствие нам с Наткой.

– Почему это? – поразился Томек.

– По их мнению, наши мужья заставляют нас прикрывать верхнюю часть тела, потому что у нас некрасивая грудь. Они же гордятся своей грудью и не закрывают ее, – объяснила Салли.

– Ну так вы легко могли вывести их из заблуждения. – Збышек с трудом подавил смех.

– Именно так я и поступила, – призналась Салли. – Завела их в палатку и сняла рубашку.

– А они что? – спросил развеселившийся Томек.

– Ну а что они?.. Сказали, все у меня в порядке. Но они все равно не понимают, зачем скрывать то, что украшает прекрасную девушку.

– Браво, Салли! – воскликнул Томек. – На твоем месте я поступил бы точно так же.

– Ничего удивительного, что сожаления индианок так вас развеселили, – сказал Збышек. – Это вы должны бы им сочувствовать. Здешние женщины – собственность мужчин, никто с ними не считается.

– Ты прав, мы это прекрасно знаем, – согласилась Наташа. – Мы погуляли по деревеньке, посмотрели, чем занимаются женщины. Ведут домашнее хозяйство, приносят воду, собирают хворост, возделывают делянки и воспитывают детей, а мужчины в это время строят из себя властелинов.

– Ужасные лентяи! Даже объездку лошадей спихнули на мальчишек, – прибавила Салли. – У мужчин этого племени я вижу только одно положительное качество – они, кажется, редко бьют своих жен.

Так, за отдыхом и беседами, участники экспедиции провели три дня. Чиригуано по нескольку раз в сутки заводили лошадей и мулов в реку. На четвертое утро Длинная Рука объявил, что уже можно седлать и взнуздывать животных. Все отправились на берег смотреть, как впервые будут седлать коней и мулов. Томеку нужно было также выбрать лошадей для девушек.

Измученные не одним днем купания в реке, скакуны почти не сопротивлялись. Лишь один жеребец изабелловой[120] масти не подпускал к себе людей, хотя два индейца и держали его арканами, заброшенными ему на шею. Втягивая раздутыми ноздрями воздух, конь прядал ушами. При попытке приблизиться к нему он рыл землю копытами, вскидывался на задние ноги, колотя в воздухе передними. Индейцы уже теряли терпение от упорного сопротивления жеребца.

В конце концов Длинная Рука в гневе отдал какое-то приказание. Двое индейцев побежали в деревню и вскоре вернулись с бола.

– Они хотят повалить коня на землю, – обратился Вильмовский к сыну, – и переломать ему ноги. Давай лучше откажемся от этого великолепного жеребца.

Томек насупился. Бола теперь использовали как оружие для охоты, но когда-то это считалось страшным боевым оружием. На длинном шнурке с двумя-тремя разветвлениями на конце крепились обтянутые кожей каменные либо железные ядра. Им пользовались подобно лассо, от которого оно отличалось тем, что вместо петли тяжелые ядра, подвешенные на ремне, обвивались вокруг ноги, придерживая ее, и от этого животное валилось на землю. Но достаточно было чуть-чуть ошибиться, и ядра ломали кости. Такое легко могло случиться и с жеребцом, который то замирал на одном месте, то лягался, метался вправо и влево. Не помогало и затягивание арканов у него на шее.

Двое чиригуано уже начали готовиться к применению бола.

– Во Мэнь, скажи им, чтобы прекратили! – воскликнул Томек.

Китаец немедленно обратился к индейцам. А чиригуано в недоумении глядели то на Томека, то на Длинную Руку, который с интересом впился взглядом в белого человека.

– Томек, что ты затеял? – забеспокоился Вильмовский.

– Мне жаль коня, – ответил Томек. – Пусть Во Мэнь переводит.

Томек поднял с земли уздечку, неспешным, но уверенным шагом приблизился к сдавленному арканами, мечущемуся жеребцу. Учуяв рядом чужой запах, конь хрипло заржал и встал на дыбы. Томек отступил на шаг, но как только жеребец опустил передние ноги на землю, молниеносно подбежал к нему и ладонью крепко прикрыл раздутые ноздри.

– Отпустите арканы! – приказал он.

Чиригуано затаили дыхание, когда Томек подошел к разбушевавшемуся коню. Правой рукой он ослабил петлю на шее, снял арканы через голову коня, перебросил их на руку, прикрывающую ноздри. Жеребец встряхнулся, затем почти присел на задние ноги.

– Тсс… тсс… – шепнул Томек, потом наклонился к ноздрям коня и несколько раз в них дунул. Затем начал ласково поглаживать шею коня правой ладонью.

Жеребец перебирал ногами, то отступая, то легонько подаваясь вперед. Томек вперил напряженный взгляд в налитые кровью глаза коня. Жеребец понемногу успокаивался, раздалось его тихое ржание. Трудно было даже заметить, в какой момент Томек взнуздал жеребца и снова накрыл ладонью ему ноздри. Всех вернул к действительности голос Томека:

– Седлайте коня!

В то время как двое чиригуано клали седло на спину коня и застегивали подпруги, Томек еще раз дунул жеребцу в ноздри и одним прыжком очутился в седле. Жеребец вздрогнул всем телом, заржал и с места пустился галопом в степь.

– Черт побери, да это просто колдовство! – воскликнул Уилсон. – Если бы я не видел это своими глазами, ни за что бы не поверил.

Вильмовский отер платком пот со лба, с облегчением вздохнул:

– У парня просто необыкновенные способности укрощать животных. Если б вы видели, что он сделал с гепардом, принадлежащим магарадже Альвару в Индии!

– А я совсем не боялась за Томми – знала, он справится! – горделиво объявила Салли.

Вокруг поднялся страшный шум. Чиригуано, очнувшись от изумления, перекрикивали один другого. Целой толпой они ждали возвращения Томека. Но прошел час с лишним, прежде чем раздался топот копыт и Томек галопом ворвался в круг чиригуано. Он резко осадил жеребца прямо перед Длинной Рукой и спрыгнул на землю, похлопал коня по шее, а тот поднял морду и заржал, потряхивая гривой.

Длинная Рука с суеверным страхом вглядывался в Томека и не сразу отозвался:

– Ты настоящий чародей! Конь – твой… и никакой платы.

Шел двадцатый день похода через Чако-Бореаль. Над расцвеченным яркими цветами зеленым ковром степи поднимался душистый запах трав. Во главе каравана на жеребце ехал Томек. Около него шел Габоку, а за ним несла его карабин Мара. За конем следовал Динго, почти невидимый в высокой траве. Немного позади ехали верхом Салли, Наташа и Уилсон, а за ними на муле Во Мэнь, он вел на длинном аркане вьючных лошадей и мулов. В арьергарде шли Гурува и Педиква и ехал Збышек. Не привыкшие к верховой езде кубео предпочитали идти своим ходом, что не задерживало похода, поскольку навьюченные животные двигались небыстро.

Уже три недели Вильмовские вели караван на северо-восток, пользуясь лишь показаниями компаса. Встречающиеся время от времени кочевники-индейцы знали только свои охотничьи территории и даже не верили, что за их пределами существуют какие-то другие края. Кроме того, они поначалу весьма враждебно воспринимали вооруженных белых людей. Лишь убедившись, что им ничего не угрожает, становились радушными и гостеприимными. Однако в те времена встречи в диком Чако с незнакомцами вполне могли закончиться плохо. Потому Вильмовские предпочитали избегать туземцев, хотя и не всегда это оказывалось возможным.

Как-то находясь в холмистой степи, они наткнулись на группу кочующих индейцев. Впереди шли несколько почти обнаженных мужчин, вооруженных копьями, луками и стрелами. В головные повязки были воткнуты перья цапель и попугаев. За ними цепочкой шли полуобнаженные женщины. В отличие от мужчин, несущих только оружие, женщины тащили на себе разные тюки и младенцев. Толпу женщин и детей окружали вооруженные мужчины. Поначалу индейцы неприятно поразились встречей с караваном Вильмовских и отнеслись к ним настороженно. Однако, видя дружелюбное поведение белых людей, они преодолели недоверчивость. Эти индейцы оказались из племени матако. Хотя лошади были уже широко распространены в этом краю, матако, так же как самуко и другие племена, кочевали пешком. Матако шли к известному им источнику воды. Вильмовские вручили индейцам мелкие подарки, и дальше оба каравана двинулись вместе. Индейцы заверили, что ручей находится совсем близко, однако добрались до него только перед закатом.

Общий ночлег помог подружиться. Время не имело для кочевников никакого значения. Они беспечно передвигались с места на место в поисках растений, диких плодов и дичи, ведя примитивный образ жизни. На стоянках сооружали утлые шалаши из веток и пальмовых листьев, высекали огонь трением двух камней друг о друга. Лишь немногие знали несколько слов по-испански, так что участникам экспедиции пришлось объясняться с индейцами «на пальцах». На следующий день матако никак не могли понять, почему белым людям, с которыми они приятно провели время, так уж необходимо идти дальше, ведь здесь всем хватало еды и воды.

День за днем караван Вильмовских брел по степям, где травы наполовину скрывали лошадей, углублялся в многоярусные светлые леса, останавливался на привал в пальмовых рощах. Временами приходилось огибать прибрежные болота и предательские трясины, где человек мог провалиться по пояс или вовсе утонуть. Не давали пройти громадные древовидные кактусы, вставали на пути увитые лианами, заросшие густым подлеском тропические леса. В тех лесах росли деревья кебрачо с невероятно твердой, ценнейшей древесиной, богатой дубильными веществами; рожковые деревья – индейцы называют их альгарробо – со сладкими стручками. Но самым характерным для Чако деревом было пало-боррачо[121]. Его могучий ствол, достигающий в диаметре нескольких метров, напоминал громадную пивную бочку, сужающуюся у кроны, толстые ветки были обсыпаны красивыми розовыми цветами. Оригинальность пало-боррачо заключалась не только в его необычном виде. Когда опадали цветы, на их месте формировались плоды, а те, созрев, открывались и обнажали семена, окруженные тонкими белыми волокнистыми султанчиками. За их волокно тогда платили во много раз больше, чем за хлопок. Только добраться до этих плодов было нелегко, поскольку громадный ствол усеян одеревеневшими длинными колючками.

Караван двигался по светлому лесу, в нем росли кактусы, мимозы, крупные пало-боррачо. Салли и Наташа были в восторге от прекрасных цветов пузатого дерева, оно наперекор природе цвело в сухую пору года. Вильмовский объяснял это явление тем, что пало-боррачо накапливает в своем мощном стволе большое количество воды.

Томек, как обычно, возглавлял караван. Юноша то и дело поглядывал на явно беспокойного Динго.

– Габоку, посмотри на собаку!

Но обращение было излишним, искушенный следопыт шел с поднятой головой, втягивая воздух, как будто принюхиваясь. Габоку остановился:

– Умный Динго чует дым. Люди поблизости!

Томек остановил коня, дал всем знак к нему приблизиться.

– Отец, Габоку говорит, что неподалеку какие-то люди жгут костер. Динго тоже беспокоится.

– В этих местах жечь костры могут только индейцы, – ответил Вильмовский. – Мы приближаемся к границам Парагвая, значит это могут быть тоба – их кочевья находятся в южной части Парагвайского Чако и в Аргентине. Нам необходимо соблюдать большую осторожность.

– Габоку, зови Гуруву и Педикву, мы пойдем первыми, – решил Томек. – Отец, вы с господином Уилсоном присматривайте за Салли и Наткой, a Во Мэнь и Збышек будут охранять вьючных животных. Салли, возьми Динго на поводок. Держимся все вместе. Никто не берется за оружие без моего приказа!

Экспедиция двинулась вперед. Теперь уже все чувствовали чад от костров. Из-за пузатых деревьев появились отлично сложенные темнокожие воины с готовым к бою оружием в руках. Одни держали луки с наложенными на тетиву стрелами, другие – копья, кое у кого в руках были ружья. Воинственный вид индейцев убедил Томека, что они из племени тоба. Воины встали плотной стеной за своим вожаком, бросая на белых людей дерзкие взгляды.

Томек молниеносно оценил обстановку. Неподалеку виднелись шалаши, рядом с ними валялись выдолбленные тыквы. Тоба, видно, пили мате – популярный в Южной Америке чай из листьев парагвайского падуба[122]. Дети и женщины поспешно укрылись в зарослях.

Жестом руки Томек остановил караван. Не спеша слез с коня, подошел ближе к неподвижно стоящим воинам.

– Здравствуйте, друзья! – обратился он к ним по-испански.

Тоба молчали, еще теснее придвинувшись к вождю.

– Мы друзья! Здравствуйте! – Томек, как будто не замечая их враждебности, достал из кармана трубку, набил ее табаком и раскурил.

Тоба даже отпрянули, когда трубка блеснула огоньком, а Томек, не обращая внимания на оцепеневших индейцев, спокойно попыхивал трубкой. У тоба немного спало напряжение. Курящий трубку человек не мог задумывать нападение. В эту минуту вперед выступил Во Мэнь. Он повторил приветствие на языке кечуа, известном и некоторым индейцам Чако. Вильмовский тоже достал из вьюка трубку и кисет с табаком. Отложив в сторону карабин, подошел к вождю тоба и жестами пригласил его закурить трубку.

Индеец, не зная, как поступить, колебался, посматривая на воинов, но, видя, что те не выражают протеста, кивнул и дал понять: ему нужны спички. Вильмовский достал из кармана коробок, подал его вождю вместе с трубкой и табаком. Тоба вложил в трубку немного табаку, достал спичку и, когда она вспыхнула огнем, удовлетворенно улыбнулся. Индеец затянулся несколько раз. Воины с одобрением смотрели на своего вождя. Атмосфера враждебности растаяла, как утренний туман.

Подобревший вождь пригласил белых пришельцев отведать мате. Однако, хотя настроение индейцев и изменилось, Томек оставался настороже. Женщины и дети тоба не возвращались в лагерь, только вождь призвал своих жен, чтобы они подали мате. Тоба, очевидно, уже встречались с белыми людьми, раз у них оказались ружья, а у вождя за поясом был заткнут револьвер. Огнестрельное оружие могло быть военными трофеями, ведь о тоба поговаривали, что они, бывает, вступают на тропу войны с белыми. Так что приглашение в лагерь могло быть и хитростью, за которой последует нападение с целью захвата чужого имущества. Ведь для этих воинственных примитивных кочевников, добывающих огонь трением камней, даже спички представлялись выгодным приобретением. Учитывая обстоятельства, Томек поручил кубео и Збышеку охранять коней и мулов.

Вождь повел Вильмовского в лагерь, за ними следовали Салли и Наташа с Уилсоном.

– Сеньор Том, здесь кроется предательство, – вполголоса остерег Во Мэнь.

– Да, пахнет ловушкой, – согласился Томек.

– Сеньор, я стану тенью следовать за вождем, в случае предательства приставлю ему револьвер к затылку. Сделаю его заложником…

– Ты решишься на это?

– Рука у меня не дрогнет, не беспокойтесь, сеньор!

– Спасибо тебе! Только не спеши, жди распоряжений.

Вскоре все расселись на расстеленных на земле шкурах. Жены вождя подали чай в тыквах. Во Мэнь, как переводчик, сел между вождем и Вильмовским. Оказалось, кое-кто из тоба немного знает испанский. Допытывались, что белые люди ищут в Чако, предлагали в обмен на порох и пули крокодилью и змеиную кожу, перья страусов. Вильмовский объяснил, что им еще предстоит длинная дорога и он не может нагружать вьючных животных ненужными для экспедиции вещами. Он согласился подарить вождю карабин и немного патронов. Уилсон пошел за подарками и принес не только обещанное, но и пороха, штуку ситца, нож, несколько кусков медной проволоки и пару коралловых бус. Вильмовский вручил вождю дары, затем встал, пожал ему руку, похлопывая другой рукой по его плечу, и объявил, что настало время отправляться в дорогу, солнце уже высоко.

Вождь вместе со своим младшим сыном, совсем еще мальчиком, не выпускавшим из рук лука, проводил Вильмовских и их спутников к лошадям. Тоба толпой шли за ними.

Салли, Наташа, Уилсон и Збышек сели на коней. Вильмовский как раз повернулся к своему коню и вложил ногу в стремя, когда раздался свист выпущенной из лука стрелы. Жеребец Томека метнулся вбок, остановился как вкопанный, с жалобным ржанием тяжело повалился на землю. В его левый бок глубоко вонзилась длинная стрела. Участники экспедиции в одно мгновение схватились за оружие. Потрясенный до глубины души, Томек, однако, не потерял хладнокровия.

– Не стрелять! Спокойно! – крикнул он твердым голосом.

Младший сын вождя еще не успел опустить лука. Томек, видя, что Во Мэнь уже стоит за спиной вождя, подошел к своему несчастному коню. Жеребец жалобно постанывал, из пасти и ноздрей текла кровавая пена, в агонии он бил копытами землю. Томек закусил губу, достал из кобуры кольт, приложил дуло к уху жеребца и нажал на курок. По жеребцу прошла предсмертная дрожь, налитые кровью глаза покрылись пеленой, он застыл.

Не выпуская из руки кольта, Томек подошел к подростку, все еще державшему в руках лук.

– Для чего ты это сделал? – Томек с трудом подавлял гнев и возмущение.

Мальчишка с изумлением уставился на него, как будто не понимая, чего этот белый хочет от него, затем пожал плечами:

– Ты ведь убиваешь наших зверей, когда тебе надо есть. Это справедливо. – Говоря, он указал рукой на подстреленного Збышеком олененка, притороченного к седлу. – А я убил вашего зверя, мне нужна его шкура.

Томек, удивленный своеобразной логикой ответа, бросил взгляд на стоящих полукругом тоба. У большинства в руках не было оружия. За спиной вождя, как тень, прятался Во Мэнь, но то была, наверно, излишняя предосторожность.

Томек не колеблясь всунул кольт в кобуру, достал из-за пояса охотничий нож. Похлопал парня по спине и вручил ему нож:

– Да, это справедливо! Мир!

Тоба один за другим подходили к Томеку, похлопывали его по спине. Обстановка разрядилась. Индейцы помогли снять вьюки с одного из коней и перегрузить их на мулов, ведь Томеку нужен был конь вместо убитого жеребца. Во Мэнь последним оседлал своего мула. После прощальных похлопываний караван двинулся дальше в степь.

– У вашего сына железные нервы, – обратился Уилсон к едущему рядом Вильмовскому. – Великолепно владеет собой, хотя и видно было, как ему жаль жеребца.

– Томек отдает себе отчет в том, что отвечает за нашу безопасность. Если бы он только тронул парнишку пальцем, на нас бы бросились все тоба.

– Согласитесь, риск все-таки был очень велик, – настаивал Уилсон. – Мы бы не смогли отбить нападение.

– Вы так думаете? – удивился Вильмовский. – Значит, вы не очень-то наблюдательны. Томек соблюдал все меры предосторожности.

– Что вы имеете в виду? – недоверчиво спросил Уилсон.

– Во Мэнь ни на минуту не отходил от вождя, его рука постоянно лежала на рукоятке револьвера. В случае какого-то обмана вождь становился нашим заложником. Я догадался, когда Во Мэнь незаметно вытащил револьвер из кобуры и всунул его за пояс штанов. И Во Мэнь последним сел на мула.

– Никогда бы не ожидал такого от нашего китайца! Они что, договорились с Томеком?

– Спросите Во Мэня или моего сына, – развеселился Вильмовский. – Я вижу, вы еще недостаточно знаете Томека. Он же ученик Яна Смуги!

Когда участники экспедиции узнали о том, как обстояло дело, все стали хвалить Томека за предусмотрительность и выдержку, a Во Мэня за смелость. Только Томек не радовался счастливому повороту событий. Он не мог забыть жалобного ржания жеребца, чьи муки ему пришлось прекратить выстрелом из кольта.

Но вскоре меняющиеся, как в калейдоскопе, пейзажи отвлекли внимание юноши. Оба Вильмовских, обожая географию, с любопытством наблюдали великолепную флору Чако. И фауна, хотя и не такая богатая, как можно было бы ожидать, судя по названию края, тоже изобиловала разнообразными видами животных. В Чако обитали пумы, называемые здесь львами, ягуары, лисы, тапиры, броненосцы, пекари, выдры, нутрии, агути, скунсы и серны, нанду-страусы размерами поменьше африканских, черепахи, прожорливые крокодилы, разные виды обезьян, попугаи, полутораметровые игуаны, ядовитые змеи и неисчислимые рои различных насекомых, а воды изобиловали рыбой.

Томек тщательно записывал свои самые интересные наблюдения. На вечерней стоянке они с отцом подсчитывали проделанный за день путь. Судя по этим подсчетам, экспедиция одолела около четырехсот километров. Значит, от реки Парагвай их отделяло сто пятьдесят – двести километров. Но полностью полагаться на эти расчеты было опасно, ведь то и дело путешесвенникам встречались непроходимые тропические леса и трясины, их приходилось обходить и тем самым удлинять путь. Предупреждения проводника Антонио оправдались. Все больше ощущался недостаток питьевой воды, солнце припекало сильнее. Сезонные ручьи пересохли, а вода в реках была соленой. Жажда все сильнее мучила всю компанию. Лошадей и мулов недостаток воды делал норовистыми. И когда на горизонте замаячила кромка леса, во всех сердцах вспыхнула надежда.

Томек то и дело хватался за бинокль, рассматривая приближающийся лес. Подъехавшему к нему отцу он сказал:

– Я уже различаю пальмы! Это парковый лес, значит там должна быть речка. Наконец-то мы добрались до воды!

– Только бы она была пригодна для питья! – отозвался Вильмовский. – Того и гляди лошади и мулы начнут падать. Если нам сейчас не попадется питьевая вода, придется навьючить всех животных, а самим идти пешком.

– Я уже думал об этом. Может, все-таки посчастливится. Смотри, отец! Динго уже убежал далеко от нас. И Габоку водит носом, как жеребец, и тоже ускоряет шаг.

В эту минуту Габоку остановился и закричал на ломаном английском:

– Том, близко вода!

Он не мог ошибиться. Конь Томека, до этого еле тащившийся с опущенной к земле головой, вдруг вскинул ее и громко заржал. Все лошади и мулы ускорили шаг, как будто обрели новые силы. Вильмовскому пришлось вернуться назад, чтобы помочь вести вьючных животных – те рвались вперед и могли сбросить поклажу.

Не прошло и часа, как караван буквально ввалился в светлый редкий лес. Издалека слышался радостный лай Динго. Он первый добежал до спасительного леса. Вскоре уже все оказались у реки. Длительное отсутствие дождей было заметно и здесь. Оба берега и часть русла реки покрывал высохший ил, только посередине тек узкий ручей. Невозможно было удержать лошадей и мулов. Лишь когда прямо с всадниками и поклажей они перебрались по растрескавшемуся илу к неглубокому потоку, всадникам удалось спешиться. С немалым трудом животных вывели снова на берег, отвели на край леса, чтобы снять тюки, расседлать верховых лошадей.

– Неплохо бы остаться здесь на день-два, – предложил Уилсон. – Отсюда видна степь, а лес защищает от солнца. Вода под рукой, лошади и мулы наконец-то напьются вволю, наберутся сил. И нам стоит отдохнуть.

– Согласен с вами, – откликнулся Вильмовский. – Действительно, прекрасное место для стоянки. Дикие звери любят спасаться от жары во влажных парковых лесах, так что мы сможем запастись свежим мясом. Наши-то запасы заметно оскудели. На рассвете устроим охоту.

– Воспользуемся случаем! Кто знает, когда мы снова окажемся у воды? – прибавил Томек. – Не будем разбивать палатки для женщин, по такой жаре хватит и шалаша.

В тот день Збышек и Томек еще дважды водили стреноженных лошадей и мулов на водопой. Животные катались в речном иле, избавляясь от слепней, которые кусали немилосердно. Кубео смастерили несколько шалашей из бамбука и пальмовых листьев. Во Мэнь вместе с женщинами приготовил ужин.

Перед наступлением ночи коней и мулов, стреножив, пустили в степь, корма там хватало. Томек распределил ночные караулы, потом сел с отцом к костру и разложил карту. Досаждавшие днем москиты куда-то пропали, зато появились тучи комаров. Громадные бабочки, влекомые блеском огня, подлетали к костру и падали в пламя. Измученные долгой дорогой, Вильмовские вскоре отправились спать, Габоку же, дежуривший первым, уселся у костра. Рядом растянулся Динго.

Несколько раз за ночь Томек проверял, хорошо ли караульщики стерегут коней и мулов в степи, ведь поблизости могли бродить пумы и ягуары. Вместе с дозорным и Динго он обходил верховых лошадей, их утрата была бы невосполнима. Наконец раздались пронзительные вопли ревунов, предвещающие рассвет. Томек разбудил отца и Збышека, чтобы отправиться на охоту. Их добычей стали две серны.

В лагере Во Мэнь разрезал часть мякоти на длинные полоски, подвесил их к шнурку, натянутому между вбитыми в землю кольями, чтобы мясо вялилось на солнце. Затем он приступил к приготовлению обильного завтрака. Салли, Наташа и Мара пошли собирать дикие плоды, а Вильмовский, Збышек и Уилсон погнали коней и мулов на водопой. Томек остался в лагере, присел под деревом на опушке леса, наблюдая за своим четвероногим любимцем.

Динго охранял подвешенное на шнурке мясо. Притаившись неподалеку, готовый к прыжку, он не спускал глаз с крупной птицы, кружившей высоко в воздухе. Хищная каракара[123] внимательно следила за своим четвероногим противником, но вид свежего мяса не позволял ей отказаться от добычи. Птица опускалась все ниже, наконец откинула голову далеко на спину, и послышался довольно неприятный звук, как будто кто-то ударил двумя деревяшками друг о друга.

Динго зарычал, но прожорливая каракара, поднырнув, мощным, слегка искривленным клювом уже оторвала кусок мяса. Динго вскочил, но лишь клацнул зубами в воздухе, каракара же ловко увернулась от его клыков и улетела вглубь леса.

Во Мэнь, встревоженный лаем Динго, прибежал на помощь с поварешкой в руках, но было уже поздно. Он погладил Динго, приговаривая:

– Хороший песик, хороший! Следи, а то эта лакомка утащит все мясо.

Динго помахал хвостом и снова залег неподалеку от развешенного мяса.

Два дня, отведенные для отдыха, протекли без особых происшествий. На второй день после обеда участники экспедиции чистили оружие, укладывали тюки, чтобы на рассвете отправиться в путь. День был жаркий, все укрылись в тени деревьев, даже лошади и мулы паслись в лесу.

Солнце клонилось к западу. Приготовления к дороге подошли к концу. Салли и Наташа лежали в подвешенных между деревьями гамаках. Мужчины курили трубки. Мара присела на корточки рядом с мужем, он время от времени позволял ей приложиться к его трубке. Гурува и Педиква пасли лошадей и мулов, следили, чтобы те не зашли далеко в лес. Неутомимый Во Мэнь принес в котелке компот, сваренный из каких-то кисловатых плодов, он прекрасно утолял жажду.

– Приличный ливень был бы кстати, – заметил Уилсон. – За все время нашей экспедиции не выпало ни одного дождя. Так все речки высохнут.

– В Чако дожди идут редко, но зато ливень может продолжаться несколько дней, – сказал Вильмовский.

– С каким удовольствием я бы вымылась в дождевой воде! – воскликнула Салли. – Вода в этом дохлом ручье как суп.

Томек пошел на опушку, посмотрел на небо. С востока быстро подтягивались серые тучи. Он вернулся на стоянку:

– Скоро уже, наверно, польет. Давайте лучше накроем шалаши листвой, а то тюки намокнут и станут тяжелыми.

Не успел Габоку позвать Гуруву и Педикву, чтобы те взобрались на пальму за листьями, как подул резкий ветер, который усиливался с каждой минутой. Нечего было и думать о том, чтобы взобраться на стройные пальмовые стволы. Деревья заколыхались от ударов вихря, тихий до той поры лес зашумел свистом и воем урагана. Слышалось, как ломаются сучья, высокие пальмы выгибались, словно натянутые тетивой луки, перистые листья почти касались земли.

– Бежим в степь! – позвал Вильмовский, стараясь перекричать бурю. – В степь, в степь, оставаться здесь – смертельно!

Свист ветра заглушал его крик, но зловещий треск и грохот ломаемых деревьев как будто дал всем крылья. Збышек схватил Салли и Наташу за руки и бросился бежать с ними в степь. Прямо перед Вильмовским с треском рухнул переломленный пополам толстый ствол дерева. Вильмовский еле успел отскочить и избежать гибели. Габоку и Томек схватили оружие и тоже припустили в степь, присели там в какой-то ямке. Оглушенные раскатами грома, ослепленные молниями, они не в силах были искать товарищей.

Лес, словно его топтали какие-то гиганты, гнулся до земли, гремел дьявольским хохотом. Молнии раздирали черноту разбушевавшегося неба, непрерывно грохотали раскаты грома. Неподалеку вспыхнуло дерево, расколотое молнией. В эту же минуту на землю хлынули потоки дождя. Неистовый ветер вдруг утих, а вскоре прекратился и дождь. На небе засверкали звезды, из-за леса выкатился красный диск луны.

В степи послышались голоса. Все участники экспедиции собрались вокруг Вильмовского, тот с беспокойством проверил, все ли на месте.

– Не хватает Педиквы и Во Мэня, – сообщил он. – Кто последним их видел?

– Может, им не удалось выбраться из леса? – предположил Уилсон. – Надо идти их искать! Может, им необходима помощь.

– Я с вами! Ждите нас здесь, – сказал Томек.

– Том, в лес сейчас нельзя, – предостерег его Габоку. – Красная луна стоит низко, великаны подстерегают!

– А, к черту эти предрассудки! – разозлился Томек. – Идемте, господин Уилсон!

Но едва они отошли на несколько шагов, как натолкнулись на Во Мэня. Томек порывисто стиснул его в объятиях.

– Живой, слава тебе господи! – радостно воскликнул он. – Ничего с тобой не случилось?

– Жив и здоров! – ответил китаец, несколько смущенный таким радостным порывом.

– Что с тобой случилось? – допытывался Томек. – Мы беспокоились о тебе и Педикве.

– Педиква подальше в степи, сторожит лошадей и мулов, мы вывели их из леса, – пояснил Во Мэнь. – Все-таки одна лошадь и два мула погибли.

– Так вы, вместо того чтобы спасать собственную жизнь, думали о лошадях и мулах? – изумился Уилсон.

– Видимо, так было начертано в Книге судеб, – с улыбкой ответил Во Мэнь.

Все страшно обрадовались возвращению Во Мэня. Салли первой его расцеловала, а за ней Наташа, Вильмовский и Збышек. Даже Габоку и Гурува, никогда не выказывавшие душевных порывов, на этот раз похлопали его по спине. Китаец смущенно принимал все проявления дружеских чувств. Сложив руки на груди, каждому низко кланялся. Потом приласкал трущегося о его ноги Динго.

– Незачем возвращаться ночью на стоянку, там мокро и небезопасно, – решил Вильмовский. – Ночь теплая, останемся здесь до рассвета. Збышек, пойди с Гурувой, отыщите Педикву. Подгоните лошадей и мулов поближе.

– Я знаю, где Педиква, провожу, – предложил Во Мэнь.

По примеру Томека все присели на корточки, чтобы не касаться сырой земли. Первой начала Салли:

– Габоку, ты сказал, что нельзя идти в лес, ведь луна красная и подстерегают великаны. Ты на самом деле веришь в лесных великанов?

– Все кубео знают, что в лесах живут великаны, – ответил Габоку. – Великан такой высокий, как будто поставили один на другого с десяток обычных людей. У гигантов по два лица, одно спереди, другое сзади. И тело у них такое липкое: обнимет – и ты уже не сможешь отклеиться. Они охотятся на людей, крадут женщин и их детей. Первых съедают, а вторых воспитывают как своих. А великанши похищают мужчин.

– А кто-нибудь из кубео видел такого великана своими глазами? – не отставал заинтересовавшийся Томек.

Габоку важно кивнул головой:

– Один мой знакомый охотник пошел как-то ночью в лес на охоту. Красная луна была низко. В такое время часто можно встретить великанов. Великан подкрался сзади и схватил охотника за горло. Они боролись, пока охотнику не удалось убить великана ножом. Мой друг тут же убежал из леса, а когда вернулся утром, великан принял обличье ленивца. Все великаны волосатые. Убитый гигант обращается в ленивца, а потом вновь становится великаном.

– Значит, великана убить невозможно? – допытывалась Салли.

– Наш шаман знает способ. Однако только шаманы могут с ними бороться. Надо уметь приготовить колдовское зелье.

Наташа тихонько засмеялась. Салли ткнула ее локтем в бок и принялась спрашивать дальше:

– А ты знаешь, как готовить такую отраву?

– Нужно кукурузной шелухой отрезать волоски из левой подмышки великана и жечь их, пока они не превратятся в пепел. Потом перемешать пепел с водой и выставить на солнце до образования густой массы. Ее хранят в выдолбленной тыкве, запечатанной пчелиным воском. Когда великаны нападают, эту массу бросают перед ними, и тогда они одуревают и падают на землю.

Ночь промелькнула быстро. Участники экспедиции отправились в лес на место стоянки. Запасы в жестяных коробках уцелели, несколько тюков примяло поваленным деревом, но потери оказались невелики. Погибли два мула и верховая лошадь. Один мул был еще жив, но из-за сломанной передней ноги его пришлось пристрелить.

Утром экспедиция двинулась в путь. Два мула и три лошади были нагружены тюками и снаряжением для лагеря. Салли и Наташа ехали верхом, мужчинам же приходилось пользоваться четырьмя оставшимися лошадьми по очереди.

В степи зловеще шелестела пожухлая на солнце трава. Сезонные ручьи высохли до дна, в кое-где попадавшихся речках еле струилась солоноватая на вкус вода. По окрестностям бродили в поисках водопоя дикие звери.

Как-то раз Вильмовский и его спутники неожиданно наткнулись на странствующих по степи крокодилов[124]. Издалека трудно было разглядеть их в высокой траве. К счастью, чуткий Динго вовремя предупредил путешественников о страшной опасности. Множество крокодилов направлялись на север. Рептилии, похожие на огромные, искривленные стволы деревьев, были изнурены столь долгим переходом в неестественных для них условиях и неуклюже тащились с открытыми пастями. Караван Вильмовских поспешно уступил им дорогу.

– Мы так упорно стремимся на северо-восток, а оттуда, смотрите, бегут дикие животные, – заметил Вильмовский, когда опасность миновала. – Очевидно, мы сбились с дороги, ведущей к реке Парагвай. Раз уж и крокодилы потянулись на север, видно, там должна быть вода. Доверимся чутью диких животных!

– У нас нет выбора, – произнес Томек. – Кони и мулы бегут из последних сил, если они падут, мы погибнем.

– А что ты скажешь, Габоку? – обратился Вильмовский к индейцу.

– Надо идти за животными, они знают, где вода, – ответил Габоку.

– В такой глуши нетрудно заблудиться, – вмешался Уилсон. – Пойдемте на север.

Участники экспедиции уже который день двигались пешком, навьючив тюки на всех лошадей и мулов. Наличие питьевой воды означало жизнь или смерть. Поэтому Вильмовский после неожиданной встречи с крокодилами, странствующими по степи, повел караван прямо на север.

Чувствовалось, что река Парагвай должна быть недалеко. Уже на следующий день полупустынная степь стала уступать место саванне. Появились акации с перистыми листьями и яркими цветами, запах которых напоминал фиалки. Зонтичные кроны акаций вызывали в памяти пейзажи африканской саванны. Караван наконец добрался до сухого, просвечивающего насквозь леса, заросшего кустарниковыми пальмами, кактусами и опунциями, эти последние были усыпаны разноцветными крупными цветами. Крики птиц, мелькание серн – все знаменовало близость воды.

Наконец-то показалась река! Правда, текла она по сильно сузившемуся руслу, но все же уровень воды был достаточен для прохождения довольно больших лодок. Берега покрывал вязкий, влажный ил, это указывало на то, что в сезон дождей река бывает значительно шире.

Путешественники с трудом удерживали рвущихся к воде лошадей и мулов. На болотистом берегу реки отчетливо виднелись многочисленные крокодильи следы, кроме того, в реке могли водиться кровожадные пираньи. Поэтому с животных сначала сняли всю поклажу, а потом стали поить их водой, принесенной с реки в жестяных банках. Все это заняло немало времени. Во Мэнь разжег костер, Наташа и Салли помогали ему в приготовлении еды. Им также было поручено сделать запас питьевой воды.

Томек и Збышек раскинули палатку для своих жен, которые после тяжелого пути нуждались в отдыхе. Томек в ожидании питьевой воды присел в тени пальм, закурил трубку. Неподалеку кубео стреноживали коней и мулов, чтобы те не ушли слишком далеко. Уилсон и Вильмовский вернулись с реки, сели рядом с Томеком, набили табаком трубки.

– Не двигайтесь, что-то в зарослях беспокоит Динго… – вполголоса произнес Вильмовский.

– Я подкрадусь сзади… – прошептал Томек. Встал, не выпуская из руки трубку, и подозвал Динго.

Вместе с Динго он направился к кубео, снова поившим лошадей.

– Габоку, кто-то прячется в кустах за палаткой, – сообщил Томек. – Динго насторожился… Будьте наготове, но ведите себя так, как будто ничего не происходит. Я зайду с другой стороны кустов.

Габоку слегка кивнул, и Томек, сделав немалый крюк, приблизился к подозрительному месту.

– Динго! Ищи! – приказал он.

Динго кинулся в заросли, и оттуда донеслось его хриплое рычание и женский крик. Томек с кольтом в руке бросился за собакой. Динго, грозно оскалившись, не давал подняться с земли какой-то индианке.

– Динго, спокойней! Оставь! – закричал Томек, махнув рукой девушке, чтобы она поднималась с земли.

В эту минуту рядом с ним как из-под земли выросли кубео с карабинами наготове.

Увидев индейцев, девушка побледнела.

– Габоку, проверь, нет ли еще кого поблизости, – отдал распоряжение Томек, взял девушку за руку и повел на стоянку.

– Вот это она пряталась в кустах, – сообщил он. – Кубео прочесывают окрестность. Натка, займись-ка раной у нее на руке.

Индианка была почти обнажена, лишь кусок самодельной ткани прикрывал ее бедра. Наташа сейчас же принесла дорожную аптечку.

– Кто ты? – задал вопрос по-испански Вильмовский.

Мягкий голос важного белого человека, его внушающий доверие вид немного успокоили девушку.

– Ленгуа! Ленгуа! – повторяла она, указывая на себя пальцем.

– Кто тебя ранил? – задал Вильмовский еще один вопрос по-испански.

Девушка в растерянности смотрела на него, не понимая, что он ей говорит. Вильмовский повторил свой вопрос жестами.

– Паягуа! – воскликнула девушка и продолжила свой рассказ движениями рук.

Обоим Вильмовским во время их экспедиций по ловле животных не раз приходилось объясняться с туземцами «на пальцах», а Томек, когда он был в Аризоне, немного научился языку жестов североамериканских индейцев. И потому сейчас он внимательно следил за движениями рук девушки, иногда вступая с ней в диалог.

– Интересные вещи рассказывает эта индианка! – поделился он через какое-то время. – Какие-то паягуа приплыли на лодках и напали на их стоянку. Убивают мужчин, грабят и собираются увести женщин.

– Ей удалось скрыться, она увидела дым нашего костра и прибежала просить о помощи, – прибавил Вильмовский.

– Рана на руке поверхностная. – Наташа уже наложила повязку.

Слезы текли по лицу девушки, она показывала на лошадей и карабины.

– Верно, верно, она просит о помощи! – воскликнул Уилсон. – Что будем делать?

В это время с разведки вернулись кубео.

– Вокруг никого нет, только она одна, – сообщил Габоку.

– Что будем делать? – не унимался Уилсон.

– Не бывало еще, чтобы я отказывал в помощи тому, кто попал в тяжелое положение, – заявил Вильмовский. – Томек, принимай командование!

– Габоку, седлай коней, – коротко распорядился Томек. – Отец, прошу тебя, останься со Збышеком и женщинами здесь. Господин Уилсон, Во Мэнь и кубео пойдут со мной. Взять оружие и по коням!

Они быстро сели на коней, Вильмовский помог девушке взобраться на коня к Томеку. Она должна была показать дорогу.

– Не горячись, сынок! – предостерег Вильмовский.

– Понимаю, папочка! Пятая заповедь[125], понимаю… – заверил Томек и велел трогаться.

Они быстро ехали краем леса, следуя указаниям девушки. Холмистая саванна с раскиданными по ней группами акаций, пальм и кактусов позволяла незаметно приблизиться к подвергшейся нападению стоянке. Вскоре стали видны поднимающиеся к небу клубы дыма.

Внезапно из высокой травы возникло несколько мужчин, кто с луками, кто с палками и копьями. Они что-то кричали сидящей на коне позади Томека девушке.

– Ленгуа, ленгуа! – крикнула она, трогая Томека за плечо.

Томек придержал лошадь, остальные сделали то же самое. Девушка спрыгнула на землю, подбежала к мужчинам. Коротко переговорив с ней, они подошли к спешившемуся Томеку.

– Злые паягуа напали на нас! – сказал один из них на ломаном испанском. – Убивают, грабят…

– Что, бой еще продолжается? – спросил Томек.

– Застали нас врасплох, побили, у них ружья. Кто смог, убежал, вот как мы.

– Они еще в вашем тольдо? – допытывался Томек.

– Там, там, собирают добычу, чтобы погрузить на лодку. Связали мужчин, молодых женщин, заберут их с собой и продадут.

– Сколько их, этих паягуа? – спросил Томек.

– Много, много! – ответил мужчина, два раза подняв вверх растопыренные ладони. – Может, больше…

– Вы что, совсем не сопротивлялись?

– Наши молодые на охоте, остались те, кто старше. Нас быстро побили, у них ружья!

– Налетчики собираются уплыть с пленниками и добычей. Надо им помешать! Габоку, возьмешь Гуруву, Педикву и шестерых ленгуа. Подкрадитесь к берегу и отрежьте паягуа от лодок. Мы с Уилсоном, Во Мэнем и остальными ленгуа ударим по ним с тыла. Когда мы поведем огонь с обеих сторон, налетчики будут сбиты с толку. Может, те ленгуа, которым удалось бежать, услышат шум сражения и вернутся.

– Сеньор Том, может, дадим этим ленгуа наши ножи и мачете? – предложил Во Мэнь.

Совет был дельный, но кубео не захотели расставаться с ножами – они очень умело пользовались ими в схватке – и отдали только мачете.

По словам ленгуа, кочевье было совсем рядом, поэтому Томек распорядился оставить лошадей, привязав их арканами к деревьям. Девушке-ленгуа поручили их сторожить. Когда обе группы были готовы двигаться, Томек сказал:

– Габоку, когда услышишь наши выстрелы, ударишь со стороны реки.

– Хорошо, Том! – ответил кубео.

Под прикрытием высокой травы Томек повел свою группу ближе к кочевью. Упоенные легкой победой, паягуа чувствовали себя в полной безопасности, даже не выставили дозора. Томек оставил своих спутников под укрытием карликовых пальм, а сам подполз к кочевью на разведку.

Паягуа шарили в шалашах, выносили и складывали на землю крокодильи и змеиные кожи, шкуры пум, страусиные перья, луки и стрелы, вяленое мясо, маниоку, початки кукурузы, калебасы[126] с чичей. Двое индейцев обжаривали над костром какого-то зверька.

На утоптанной площадке рядом с шалашами сидели молодые женщины со связанными за спиной руками. Возле них копошились испуганные дети. Взяли в плен и нескольких мужчин постарше. Им связали не только руки, но и ноги. Сразу же бросалось в глаза, что кое-кто из разбойников уже прилично нахлебался чичи. Неподалеку от кочевья валялись трупы убитых ленгуа.

Томек вернулся к своим спутникам.

– Паягуа тащат все, что только можно, – сообщил он. – Чичи они себе не пожалели. Сейчас мы их захватим. Вперед!

Под прикрытием высокой травы и кустарниковых пальм они подошли к самому кочевью.

Высокий, хорошо сложенный паягуа, по всей видимости вождь, отдавал какие-то распоряжения своим подвыпившим дружкам, те кивали и то и дело разражались громким смехом. Вождь подошел к сидящим на земле пленницам, грубо схватил одну из них за волосы и потащил к шалашу. Остальные паягуа поощряли его громкими криками.

Во Мэнь и Уилсон как по команде вскинули карабины, но Томек удержал их движением руки. Сам же он быстро поднялся, приложил штуцер к плечу и тут же выстрелил.

Вождь паягуа громко вскрикнул. Пуля раздробила ему запястье руки, которой он тянул девушку за волосы. Во Мэнь и Уилсон открыли огонь. Несколько бандитов рухнули на землю. Не успел еще покалеченный вождь прийти в себя, как Томек в несколько прыжков подскочил к нему и ударил прикладом штуцера. Тот без сознания рухнул на землю. Двое ленгуа подбежали к Томеку, он велел им стеречь вождя. Теперь он достал кольт. В последнюю секунду он сумел уклониться от детины, намеревавшегося пырнуть его ножом. Во Мэнь, в неразберихе схватки не спускавший с Томека глаз, выстрелом из револьвера уложил негодяя.

Из-за реки послышалась стрельба из карабинов. Это Габоку начал атаку. Зажатые с двух сторон, паягуа пытались обороняться, хотя и потеряли вождя. Но сопротивление не продлилось долго. Во Мэнь и Уилсон активно поддерживали Томека. Пули из их револьверов сеяли смерть, но окончательно решили исход схватки безжалостные к противнику кубео. Они отогнали паягуа от реки и буквально на их плечах ворвались в кочевье.

Не все спутники Томека вышли целыми и невредимыми из короткой, но яростной стычки. Пуля из карабина прорвала кожу на виске у Педиквы, но он не ушел с поля боя. Только после окончания битвы женщины-ленгуа смыли кровь, обложили рану травами, перевязали лоскутками самодельной хлопковой ткани. Уилсона ранили ножом в правую руку. Во Мэню подбили глаз. Женщины усердно занимались пострадавшими. Убедившись, что все его друзья в порядке, Томек принялся подсчитывать понесенные противником потери. Погибло четырнадцать паягуа, четверых раненых добили освобожденные ленгуа, Томек не успел вмешаться. Покалеченный Томеком и захваченный в плен вождь паягуа как в воду канул. Очевидно, жаждущие мести ленгуа, вопреки приказу Томека, убили его и спрятали тело.

Нескольким налетчикам удалось скрыться в зарослях невысоких пальм. Паягуа можно было бы без труда выследить с помощью Динго, но Томека мучило вовсе не это. В унынии юноша размышлял о том, что скажет отцу, которому, перед тем как броситься на выручку ленгуа, он обещал помнить о пятой заповеди.

Ленгуа тем временем благодарили своих избавителей, хлопали их по спине, приглашали погостить в тольдо. Женщины приводили в порядок кочевье, выбирали свои вещи из груды добычи, которую собрали налетчики. Мальчишки побежали наловить свежей рыбы.

Уилсон и Томек расспрашивали индейцев о реке Парагвай, по которой намеревались плыть на север. Оказалось, что ленгуа кочевали как раз вдоль притока Парагвая. Как и большинство племен Чако, они не делали лодок и странствовали пешком. Приток впадал в Парагвай на юго-востоке, но так далеко они не забирались. Именно там находились селения этих разбойников – речных паягуа[127], которые использовали лодки для пиратских налетов на тольдо других племен. Они грабили имущество, похищали молодых мужчин, женщин и детей, а потом продавали их воинственным мбайя[128]. Из-за страха перед паягуа и мбайя индейцы-ленгуа не откочевывали далеко в юго-восточном направлении. Время от времени они отправлялись на северо-восток к лежащему в трех днях пути Пуэрто-Суаресу, там они меняли звериные шкуры, перья цапель и страусов на необходимые им товары.

Все эти сведения были для Томека крайне важны и интересны. Впервые он слышал о пиратах-паягуа, занимающихся грабежом в самом сердце Южной Америки. Как потом выяснилось, паягуа оказались не единственными речными разбойниками. Так же и индейцы-мура[129], живущие на реках Мадейра и Пурус в Западной Бразилии, совершали нападения на делянки оседлых соседей. Несомненно, некоторые племена Чако отличались ярким своеобразием. Например, мбайя еще в бытность свою кочующими охотниками и собирателями подчинили себе оседлое земледельческое племя, говорящее на языке аравак, и превратили этих людей в своих рабов. Когда у мбайя появились лошади, они стали вести оседлый образ жизни. Постепенно в племени происходил процесс имущественного расслоения. И в то время как слуги и рабы обрабатывали землю, занимались хозяйством, знатные люди и воины мбайя отправлялись в далекие военные походы.

Томек и Уилсон крайне обрадовались известию, что от Пуэрто-Суареса их отделяют только три дня дороги, ведь Пуэрто-Суарес, единственный боливийский городишко на всем пространстве от бразильской границы на востоке до подножий Анд на западе, и был целью их перехода через Чако-Бореаль. От Пуэрто-Суареса всего лишь несколько километров до бразильской Корумбы на правом берегу реки Парагвай, а там экспедиция Вильмовских должна подняться на судно и плыть на север вдоль боливийско-бразильской границы. Ленгуа, узнав, что их спасители направляются в Пуэрто-Суарес, тут же вызвались дать им хороших проводников. По всем этим причинам Томек и Уилсон приняли приглашение отдохнуть в тольдо и без промедления поспешили за остальными членами экспедиции и снаряжением. У ленгуа остался лишь раненый Педиква, женщины приготовили ему удобную постель в просторном шалаше.

Не успел еще караван Вильмовских достичь тольдо, как туда возвратились охотники, зазвучали жалостные стенания над трупами ленгуа, погибших в схватке с пиратами. Тем не менее вскоре жизнь в тольдо вошла в свой обычный ритм – ленгуа не устраивали специальных церемоний ни по поводу похорон, ни по поводу свадеб.

Глава тольдо Тарума, тоже вернувшийся с охоты, встретил своих белых гостей традиционным мате. Лишь когда несколько осушенных тыкв были отставлены в сторону, начались разговоры. Тарума, объясняясь на ломаном испанском, помогал себе еще и жестами. Пространно поблагодарил за разгром пиратов. Молодые охотники и воины тоже благодарили, просили погостить в тольдо как можно дольше, заверяли, что мяса, рыбы, фруктов хватит на всех. Все вместе собрались строить новые шалаши для своих избавителей. Тарума еще раз подтвердил, что проводники быстро доставят белых путешественников в Пуэрто-Суарес.

Пока Наташа, Салли и Мара занимались перевязкой ран Педиквы и Уилсона, Вильмовский-старший и Збышек вручили гостеприимным ленгуа подарки. Во Мэнь, кубео и Томек разместили в обширном шалаше багаж, стреножили коней и пустили их пастись в поле. Томек поручил Габоку надзор за лошадьми, а сам отправился к шалашу, где размещались раненые.

– Все в порядке, Томек! – приветствовала его хлопотавшая там Наташа. – Раны я им очистила. У Педиквы разорвана кожа на виске, но кость не задета. Женщины-ленгуа принесли заживляющие травы. Мара их одобрила, а уж она-то в этом разбирается. Больше хлопот с господином Уилсоном, он потерял много крови. Но рана очищена, кровотечение остановлено, руку я зафиксировала.

– Только бы не было заражения!

– Этого ты не бойся, – успокоила Томека Наташа. – Я ввела обоим противостолбнячную сыворотку. Потрясающее средство, из самых последних открытий в медицине. Изобретатель получил за него Нобелевскую премию[130].

– А я и не знал, что существует такая сыворотка, – удивился Томек. – Где ты ее взяла?

– Дядя привез из Германии и научил меня, как ею пользоваться. Как жаль, что в прошлый раз ее у нас не было.

– Травы лучше, чем лекарства белых людей, – вмешалась в разговор Мара. – И Педиква выздоровеет, и господин Уилсон тоже, не переживай, Том!

– Ну уж если такие медицинские светила не предвидят осложнений, то нам нечего беспокоиться, – развеселился Томек.

– Да и как могло быть иначе под опекой таких хорошеньких целительниц, – добавил Уилсон. – Прямо жаль, что обе уже замужем.

– Мы останемся здесь, пока не затянутся раны, – решил Томек. – В таком климате с этим не шутят.

– Ну, не больше одного-двух дней, – не согласился Уилсон. – Еще сколько надо пройти, а времени все меньше!

– Может, нам удастся нанять носильщиков, – высказал предположение Томек, – тогда мы смогли бы вновь ехать верхом.

– Замечательно! – обрадовалась Салли. – У Томми всегда есть решение. Жаль, что я не принимала участия в победе над пиратами!

– Мы их здорово проучили, – вмешался Уилсон, – совсем немногим удалось удрать в степь. Но я наблюдал за вашим отцом, когда вы докладывали ему о ходе операции, и мне показалось, что разгром пиратов его ничуть не обрадовал.

– Вы правы, – признал Томек. – Отец против применения насилия. И я хотел избежать крови, попробовал обезвредить вождя пиратов. Только это не помогло!

– Мы бы сильно упали в глазах наших кубео, если бы предложили им нянчиться с бандитами, – не уступал Уилсон.

– Не будь таким щепетильным, Томек! – поддержала Уилсона Наташа. – На насилие отвечают силой!

– Браво, Натка, вот как должны говорить революционеры! – произнес вышедший из шалаша Збышек. – Ты знаешь, Томек, когда вы кинулись на помощь ленгуа, я спросил дядю, как мы поступим с пиратами, которых обязательно возьмем в плен.

– И что отец ответил? – нетерпеливо спросил Томек.

– Он пожал плечами и ответил: «Нечего ломать над этим голову, никаких пленных не будет». А когда я его спросил, почему он так уверен, он только печально усмехнулся и сказал: «Да ведь там трое кубео. На тропе войны индеец не знает пощады. А еще там китаец Во Мэнь… В тихом омуте черти водятся».

Томек с облегчением вздохнул:

– Я пройдусь немного по кочевью.

Юноша свистнул Динго и вышел из шалаша.

Ленгуа принадлежали к самым многочисленным племенам Чако. Вожди отдельных родов, кочующих по просторам степей, саванн и пальмовых лесов, подчинялись единому главному вождю всех ленгуа. В род Тарумы входило больше десяти семей, которые из-за продолжительной засухи уже несколько недель кочевали вдоль берега реки – здесь хватало воды, легче было охотиться.

Томек прошелся вместе с Динго по тольдо, с любопытством оглядывая все вокруг. Примитивные шалаши, кое-как сплетенные из веток и пальмовых листьев, конечно, не могли защитить от дождей и бурь, но они редко случались в Чако, а вот от палящего солнца укрыться в них было можно. Неподалеку от тольдо находились делянки маниоки и кукурузы.

Женщины-ленгуа, казалось, уже забыли об утреннем налете. Одетые лишь в короткие юбочки из домотканого материала либо из страусиной кожи, они занимались хозяйством. Охотники принесли туши тапира, броненосца, трех пекарей, оленя и нескольких попугаев, мальчишки наловили рыбы, теперь женщины варили и жарили мясо, рыбу, толкли в деревянных ступах кукурузные зерна, чистили корни маниоки, готовясь к большому вечернему пиршеству. Из близлежащего леса доносились крики детей, собирающих плоды дикорастущих деревьев.

Шалаши строили мужчины, но все остальные работы выполнялись женщинами, во время переходов они даже таскали на себе весь скарб. Особое внимание Томека привлек примитивный способ тканья разноцветных узорчатых пончо[131], десятки лет они служили одновременно и плащом, и покрывалом.

Все, что требовалось женщине-ленгуа для тканья этой прекрасной накидки, – несколько прутьев и собственный большой палец на левой ноге – за него зацеплялись нитки.

Томек присел рядом с отцом. Тот вместе с Тарумой пил мате в окружении темнокожих молодых воинов. Шрамы на коже индейцев рассказывали о межплеменных схватках, об опасной охоте на хищников. Все мужчины из племени имели на теле татуировки и были разрисованы краской. Шеи ленгуа украшались ожерельями из зубов разных зверей, волосы – перьями цапель и попугаев, уши – большими деревянными кольцами. Наряд состоял из широких кожаных или цветных тканых поясов с бахромой.

Еще до наступления вечера запылали большие костры. По приглашению Тарумы все участники экспедиции уселись перед его шалашом, самым большим в лагере. Пиршество началось. Гостеприимные ленгуа потчевали своих белых гостей, подносили им чичу, просили оставаться в тольдо сколько захотят.

Вскоре после наступления ночи, когда на звездном небе появилась круглая луна, по знаку старого шамана на утоптанную площадку вышли мужчины, выстроились рядами, обняв друг друга за плечи. Между ними встали и женщины. Под монотонное хоровое пение начались обрядовые пляски.

То было пленительное, романтическое зрелище. Повернувшись лицом друг к другу, мужчины и женщины ритмично подпрыгивали, переставляли ноги, ряды обхвативших друг друга за плечи танцоров то сближались, то расходились. В таинственном, как будто чуть затянутом дымкой лунном свете огни костров бросали на обнаженные тела танцоров мерцающие кровавые отблески.

– Смотри, отец! – прошептал Томек.

– Зов детей природы… – тихо отозвался Вильмовский.

Габоку и Мара, Гурува и Педиква с забинтованной головой в каком-то мистическом порыве тоже включились в обрядный танец.

* * *

Тарума предоставил Вильмовским носильщиков и проводников. На бескрайних просторах саванны, степей и пальмовых рощ они находили правильное направление, подчиняясь ведшему их вековечному чутью кочевников. Все, кроме Габоку, Мары и Гурувы, ехали верхом и после прошедшего без всяких происшествий трехдневного путешествия добрались до Пуэрто-Суареса.

Это пограничное боливийское местечко при ближайшем рассмотрении оказалось всего-навсего поселком. В двадцати километрах на восток от него находилась боливийско-бразильская граница, а от нее оставалось лишь пятнадцать километров до Корумбы, расположенной на берегу реки Парагвай.

В Пуэрто-Суаресе, на окраинах которого нередко можно было повстречаться со страусами, удавами боа и пумами, насчитывалось всего-то чуть более тысячи жителей, почти без исключения метисов. Единственная лавка, принадлежавшая немецкому эмигранту, женатому на индианке из племени бороро[132], снабжала всем, что только могло понадобиться людям в этой бескрайней пустыне. Сюда же приходили индейцы ленгуа, бороро, тоба и других племен, чтобы поменять выращенные ими продукты земледелия и охотничьи трофеи на ружья, порох и на всякий контрабандный товар из Бразилии. Пуэрто-Суарес существовал за счет контрабанды и славился ею. Боливийские власти абсолютно не волновала какая-либо нелегальная деятельность на далеких, безлюдных рубежах страны, а бразильских таможенников контрабандисты с легкостью обходили.

Вильмовский разбил лагерь неподалеку от Пуэрто-Суареса, в одноэтажных домиках которого царили влажность, духота и неисчислимые полчища клопов.

Вильмовский и Уилсон немедля отправились верхом в Корумбу, дабы узнать, ходят ли пароходы по реке Парагвай. Выяснилось, что только через две недели должен появиться пароход, плывущий на север в Куябу, главный город штата Мату-Гросу[133].

В сезон дождей путешествие на пароходе от Корумбы до Куябы заняло бы восемь дней, но сейчас, в сухую пору года, могло растянуться и до трех недель. Ожидание парохода было бы пустой тратой времени, тем более что Вильмовский планировал плыть в другом направлении, в Касерис, соединенный железнодорожной веткой с Мату-Гросу на реке Гуапоре[134].

Уилсон и Вильмовский вернулись озабоченные, все тут же собрались на совет.

– Что за неудачная экспедиция! Опять мы уперлись в тупик, – начал Уилсон. – Только через две недели приплывет какой-то пароход, и тот до Куябы, а нам нужно в Касерис. Не поплывешь же на лодке, да еще против течения!

– А другого парохода не ожидается? – спросил Томек.

– Есть один, пришвартован у пристани, такой маленький древний колесный пароходик с гордым именем «Пирей», – вмешался Вильмовский. – Торчит там уже с месяц, у него поврежден паровой котел.

– Мы разговаривали с капитаном этой посудины, Популосом, греком по происхождению, – добавил Уилсон. – Сидит потягивает пойло из бутылки, говорит: «Почините котелок, так и поплывем».

– А этот грек не говорил вам, что именно сломалось? – полюбопытствовал Во Мэнь.

– Да откуда… Ни он сам, ни его четверо лбов ничего в этом не понимают, – ответил Уилсон. – Пьют с расстройства и ждут, может, найдется кто-нибудь и починит их лоханку.

– Сеньор Вильмовский, я бы хотел посмотреть на их котел, – сказал Во Мэнь. – Когда я плыл из Китая в Америку, я служил на корабле кочегаром, и нам пришлось два раза ремонтировать котлы.

Все с изумлением уставились на китайца.

– Сеньор Во Мэнь, если бы вам удалось устранить неисправность, я бы сказал, что вас нам послало само Провидение, – заявил Вильмовский. – Сегодня же отправимся в Корумбу.

* * *

Через четыре дня экспедиция уже плыла на «Пирее» вверх по реке Парагвай. Высокая узкая труба пыхала черным дымом, тот тянулся за пароходом, словно хвост за кометой. Через каждые тридцать километров судно приставало к берегу, чтобы пополнить запас дров. Этим занимались четыре человека экипажа капитана Популоса и все мужчины экспедиции.

День за днем «Пирей» неустанно преодолевал течение реки. По обоим берегам простирались девственные джунгли, в узких притоках Парагвая пароход часто задевал за ветки затопленного водой леса. Салли с Наташей целыми днями не уходили с палубы, рассматривая, как переплывают реку тапиры и крокодилы, как перепархивают с ветки на ветку великолепные попугаи ара.

Во Мэнь и его помощница Мара готовили еду для участников экспедиции. Вообще-то, кормить пассажиров было заботой капитана Популоса, но все его меню состояло из риса, фасоли и так называемой фейжоады, то есть сухой муки из маниоки с говядиной, это всем быстро приелось.

Два раза пароход садился на мель. Приходилось его снимать с помощью стального каната, обвязанного вокруг какого-нибудь толстого ствола дерева на берегу, только вот входить в воду было крайне опасно: река кишела пираньями.

Прошло десять дней, и пейзаж стал меняться. Джунгли уступали место Бразильскому плоскогорью. Среди белого или желтого песка виднелись клочки молочно-зеленой колючей травы, росли карликовые деревца с грубой, колючей корой и листьями, как будто покрытыми воском. Томек и Збышек с тоской во взоре обозревали знаменитое Мату-Гросу – край золота, алмазов, авантюристов и укрывающихся от закона преступников.

Лишь через две недели тяжелого плавания экспедиция Вильмовских оказалась в поезде, идущем из Касериса в Мату-Гросу, небольшой городок на реке Гуапоре.

Небольшой колесный пароход неспешно шлепал вниз по течению реки Маморе. На правом берегу из лесной чащи уже выплывал городок Гуажара-Мирин. Владелец и одновременно капитан пароходика Мартинес то и дело с беспокойством подносил к глазам бинокль.

– Что-то неладное там происходит! Слишком много вооруженных людей на пристани. Посмотри сам, сеньор!

Вильмовский взял бинокль. На бревенчатой пристани толпились вооруженные карабинами индейцы и метисы. Метис атлетического сложения размахивал руками, по-видимому отдавая какие-то приказания. У лодок тоже стояли индейцы.

– Набережная окружена людьми с оружием, и они держат лодки наготове, – подтвердил Вильмовский.

– Ну вот, теперь ты видишь, я был прав, когда не советовал сюда плыть? – упрекнул его Мартинес. – Напрасно я поддался уговорам! Уже три месяца, как на северной границе Боливии продолжаются серьезные беспорядки. Повстанцы, видно, захватили и Гуажара-Мирин.

– В Мату-Гросу нам говорили, что здесь проводят какую-то важную железнодорожную ветку, – вмешался Томек. – Может, это охранники строителей?

В эту минуту на набережной раздались выстрелы.

– Это нам сигнализируют, чтобы мы пристали к берегу, – произнес Вильмовский. – Что будем делать?

– Ничего другого, сеньор, как только пристать, – решительно заявил Мартинес. – Если мы их не послушаем, нас обстреляют и догонят по реке на лодках.

– Мы еще можем повернуть назад и высадиться на берег в другом месте, – высказал свое мнение Уилсон.

– Далеко мы не уплывем: дров почти не осталось, – возразил Мартинес. – Не получится у нас удрать вниз по течению. За Гуажара-Мирин до самого устья встречается множество порогов, и они не дают плыть по Маморе.

– Ничего не попишешь, придется пристать, – вздохнул Вильмовский.

– Вы правы, – поддержал его Уилсон. – Все равно мы должны расстаться в Гуажара-Мирин с господином Мартинесом и идти пешком до реки Абуна на северной границе Боливии. Если это повстанцы, может быть, удастся с ними договориться, а если нет, мы тоже не безоружные.

– Женщины – в каюты! – распорядился Томек. – Остальным держать оружие наготове!

Трое кубео, Уилсон, Во Мэнь и Збышек с карабинами в руках встали за спиной Томека. Пароходик тем временем неспешно подваливал к временной пристани.

– Сеньор, только не открывай стрельбу! – предупредил Мартинес.

– Не беспокойтесь, в наших интересах быть сдержанными, – заверил его Вильмовский. – Мы планируем добраться в окрестности Кобихи, впереди еще часть пути.

– Нам нужно держать их под прицелом. Если они ворвутся на судно, нам с ними не справиться, – прибавил Томек.

Двое матросов Мартинеса бросили швартовы. Индейцы на берегу тут же обмотали их вокруг деревьев. Вильмовский подошел к борту, спросил по-испански:

– Чего вы хотите от нас?

Вперед выступил громадный метис. На груди у него перекрещивались два патронташа с пулями для карабина, на правом боку висела кобура с револьвером, в руках он держал карабин. Из-под полуопущенных век он обводил тяжелым взглядом сгрудившихся на палубе судна мужчин.

– Все прибывшие в Гуажара-Мирин обязаны пройти тщательный контроль, – не сразу произнес он.

– Что за контроль, чей? – быстро спросил Вильмовский.

– Генерала, таков его приказ! – отрывисто ответил метис.

– Какой такой генерал? – вмешался Томек. – Мы английские граждане, документы у нас в порядке.

Метис снова подозрительно оглядел стоящих на палубе людей и добавил насмешливым тоном:

– Это мы еще посмотрим. Белые люди, китаец, индейцы – это и есть англичане? Что-то подозрительно. Признайся, сеньор, ты не говоришь правды. Пошли к генералу, он решит.

– Послушай, сеньор, – обратился к нему Вильмовский. – Мы – английская научная экспедиция. Эти люди участвуют в ней на законных основаниях, что подтверждают имеющиеся у нас документы. Мы получили согласие властей на проведение нашей экспедиции.

– О каких властях ты говоришь, сеньор? Здесь действует только приказ генерала, – объявил метис.

– Хорошо! – прервал спор Вильмовский-старший. – Один из нас пойдет к генералу и покажет ему документы.

Метис, поразмыслив, решил:

– Согласен! Один идет со мной, остальные останутся на судне, но предупреждаю: мои люди не спустят с вас глаз, а пострелять они любят!

– Мы будем об этом помнить, мы не ищем приключений, – заверил Анджей Вильмовский.

– Отец, я пойду к этому генералу, – негромко сказал Томек. – Экспедицию ведешь ты! Что будет, если они тебя задержат?

– Хорошо, ты умеешь улаживать такие дела, – согласился Вильмовский. – Сейчас отдам тебе документы.

– Пусть лучше они останутся у тебя, у меня их могут отобрать, – сказал Томек.

Он передал свой штуцер Габоку и с одним кольтом на поясе сошел на пристань. Метис тут же приблизился к нему и приказал:

– Отдай револьвер!

Без слов протеста Томек достал из кобуры кольт и вручил его метису. Трое вооруженных индейцев с метисом во главе повели его в направлении каких-то строений.

Томек совсем не огорчился из-за того, что у него отобрали револьвер. Все равно городишко битком набит вооруженными людьми, всякое сопротивление было бы бесполезно. Томека сейчас мучили мысли о том, какие же испытания выпали на долю Смуги и Новицкого, если революция приняла такой размах. Долго размышлять ему не пришлось. Его охранники остановились перед большим одноэтажным домом, возведенным на толстых сваях. Перед прикрытой пальмовыми листьями верандой несли охрану несколько вооруженных до зубов индейцев. Метис что-то тихо им сказал, затем повернулся к Томеку:

– Подожди здесь, сеньор, я извещу генерала.

Он взошел на веранду и скрылся за циновкой, прикрывающей дверной проем. Изнутри дома доносилось визгливое женское пение. Именно так, искусственно и ненатурально, пели женщины племени пираха из Уайры, там это считалось хорошим голосом. Возможно, это действительно пели женщины-пираха, ведь у реки Мадре-де-Дьос в Северной Боливии находились селения пираха и туда Варгас посылал свои коррерии.

«Ну, видно, и типчик этот генерал!» – подумалось Томеку.

Визгливое пение внезапно смолкло, послышались отзвуки разговоров, но юноша не мог различить слов. Вскоре на веранду вернулся метис:

– Входи, сеньор! Генерал хочет на тебя посмотреть.

Нахмурившись, Томек не спеша вошел на веранду. Метис пошире откинул циновку и пропустил Томека в просторную комнату. Здесь царил полумрак, ажурные циновки прикрывали оба окна. В глубине комнаты за кое-как сколоченным дощатым столом сидел крепко сложенный человек в широкополой панаме, ее поля бросали тень на опаленное солнцем лицо. С первого взгляда трудно было угадать, кто он – белый, индеец или метис. На столе перед генералом стояли наполовину пустая бутылка и стакан, лежал ремень с двумя кольтами в кобурах. Две молодые полуобнаженные индианки с разрисованными красной краской лицами, с татуировкой в виде черных змеек на щеках обмахивали генерала перистыми пальмовыми листьями.

Бросив взгляд на Томека, генерал вздрогнул и не сразу вполголоса приказал по-испански:

– Фелипе, отдай ему оружие!

Томек просто онемел, услышав голос генерала, широко открытыми глазами впился в его лицо. А метис тем временем всунул кольт в его кобуру.

– Иди, Фелипе, подожди там перед домом! – приказал генерал, а когда тот вышел, сбросил с головы затеняющую лицо шляпу.

– Господи Исусе… Тадек! – вскрикнул Томек; внезапное волнение, необыкновенная радость сжали юноше горло, в глазах засверкали слезы.

Новицкий одним прыжком перемахнул через стол, крепко обнял Томека, молча прижал его к груди. Лишь когда Томек немного пришел в себя, Новицкий выпустил его из объятий и произнес слегка прерывающимся голосом:

– Наконец-то, братишка дорогой, наконец-то! Как мы с Янеком переживали за тебя!

– Так ты и есть тот таинственный генерал, который нагнал на нас такого страху? – допытывался Томек. – А что со Смугой?

– Жив и здоров! – успокоил его Новицкий. – Два дня назад он отправился в разведку на реку Абуна. Там ведь мы и должны были с тобой встретиться. Правда, верные нам индейцы из племени пираха поджидают вас на северной границе Боливии, но Смуга и сам иногда совершает туда вылазки. Время сейчас неспокойное, не хотелось бы снова попадать в беду. Фелипе говорит, что на судне находится целая толпа вооруженных людей. Кто еще с тобой, братишка?

– Все наши верные друзья. Прежде всего отец и господин Уилсон, они привезли деньги на организацию экспедиции, а также Салли, Збышек с Наткой, Габоку с Марой, Гурува, Педиква, повар Во Мэнь и Динго.

– Значит, и папаша твой здесь? Для меня это большая радость, не думал, что он поспешит нам на помощь. Ничего плохого с вами не произошло?

– Немного пострадали от речных пиратов, но все хорошо кончилось. Тадек, как мы беспокоились за тебя и Смугу! Вот Салли и Натка обрадуются!

– Соскучился я по девчонкам, – произнес Новицкий. – Хорошо, у нас была в резерве яхта. Я-то знаю, как много денег нужно, чтобы организовать экспедицию. У твоего уважаемого папаши не оказалось трудностей с ее продажей?

– Он не продал яхту, а дал ее на время другу господина Гагенбека для плавания по Средиземному морю.

– Ага, значит, мне от генерала придется опуститься до капитана, – пошутил Новицкий. – Тогда откуда у вас взялись деньги?

– Господин Никсон оплатил экспедицию.

– Надо отдать ему справедливость, порядочный он человек и не скопидом.

– Тадек, это большая сумма!

– У нас хватит, братишка, дорогой! Мы с Янеком времени даром не теряли. Ты сядь, отдышись немного, потом пойдем на пристань. – Эй, синичка! – обратился он к сгоравшим от любопытства индианкам. – У нас такие гости! Одна нога здесь, другая там, приготовьте что-нибудь вкусненького перекусить!

Индианки захихикали и скрылись в соседнем помещении. Новицкий хлопнул в ладоши, позвал:

– Фелипе!

Метис тенью тут же появился на пороге.

– Мы сейчас пойдем на пристань, там мои друзья. Собери людей, чтобы нести багаж.

– Слушаю, генерал! – по-военному четко ответил метис и вышел из дома.

– Ты меня поражаешь, Тадек! Что все это означает? Почему тебя здесь называют генералом? И каким образом вы убежали из плена? – не унимался Томек.

– Рассказать есть что, да только не сейчас. Мы драпанули из плена, когда кампа решили начать восстание. Они и до сих пор убивают белых на верхней Укаяли. По дороге мы завернули в Уайру, кампа ее разрушили до основания, но Варгаса вовремя предупредили его верные индейцы-пираха, и тот сумел убежать. Там мы и наткнулись на коррерию с рабами, захваченными на Мадре-де-Дьос. Похитители сами не знали, что им делать с пленниками. Варгас уже исчез, собиратели каучука тоже унесли ноги, так как боялись кампа. Разбойники решили, трясясь за свою шкуру, по-тихому поубивать рабов. А нам стало жаль этих несчастных индейцев, среди них были женщины и дети. Так мы их выкупили и вместе с ними прибыли в Боливию, чтобы встретиться с вами, как договорились.

– Постой-постой, Тадек! – прервал его Томек. – Ты говоришь, вы выкупили рабов. Да ведь у вас самих ничего не было, именно поэтому мы и двинулись вам на помощь. На что вы их выкупили?

Новицкий только теперь спохватился, что попал в ловушку.

– Ну, вообще-то, ты прав, – буркнул он в замешательстве. – Понимаешь, это ведь Янек устроил. С ним и поговоришь, он через два-три дня вернется.

Томек испытующе смотрел на друга. Неужели Смуга нарушил договоренность и стянул что-то из сокровищ инков?

– Что ты виляешь, Тадек? У вас ведь и оружия не было! – сказал Томек.

– Ну уж все не так плохо, – возразил Новицкий. – Глянь-ка на стену, узнаёшь свой штуцер?

– Черт побери, верно! Откуда он у тебя?

Новицкий, довольный, что ему удалось прервать череду щекотливых вопросов, засмеялся, видя недоумение своего любимчика.

– Помогла нам такая милая влюбчивая девчонка, Агуа, одна из жен шамана, – объяснил он. – Благодаря ей и ее муженьку, который оказался благородным человеком, мы получили оружие и сумели сбежать в последний момент до начала резни. Длинная и запутанная это история. Мы с Янеком все подробно вам расскажем в подходящее время.

– Я пока ничего не понял, у меня в голове полная неразбериха. Вы оба должны будете все нам объяснить. А что было дальше?

– Мы с освобожденными индейцами из племени пираха добрались до Боливии. Эти несчастные тут же стали мстить тем, кто обманом заманил их в рабство. Пришлось нам немного их поддержать, знаешь ведь, мы, как и ты, не можем стоять в стороне и смотреть на несправедливость. Ну вот, при случае досталось этим эксплуататорам на тайных плантациях коки. К индейцам из племени пираха присоединились другие индейцы и метисы. В конце концов хотели уж идти на Ла-Пас и свалить правительство.

– Боже мой, так это именно вы с господином Смугой начали революцию в Боливии? – воскликнул Томек, пораженный необыкновенными рассказами друга.

– Да какая там революция? – искренне возмутился Новицкий. – Ну, было такое, что некоторые напуганные эксплуататоры поубегали вглубь страны и сеяли там панику, но вскоре мы со Смугой уняли бунтовщиков.

Томек в полном ошеломлении лишь взирал на друга.

– Что у тебя в этой бутылке? – прервал молчание юноша.

– Ром. Не ямайский, правда, но ром, – ответил Новицкий.

– Налей мне капельку, что-то мне нехорошо.

Новицкий охотно наполнил стакан, а сам отпил прямо из бутылки. Томек сделал глоток, глубоко вздохнул, сказал:

– Значит, это из-за вас идут беспорядки по всей Боливии и введено чрезвычайное положение. Сообщение прервано. Из-за вашей революции нам пришлось идти вам на помощь окольным путем, через Гран-Чако и Мату-Гросу, тысячу километров! Хотел бы я посмотреть на физиономии наших друзей, когда они все это услышат!

– Кто же мог предвидеть, что вы пойдете через Боливию! – оправдывался Новицкий.

– У нас не было выбора. Восстание кампа отрезало путь через перуанскую Монтанью, а в Ла-Пасе мы узнали о революционном брожении в северных провинциях Боливии. Только благодаря отцу нам удалось выехать на юг последним поездом, что шел на Гран-Чако.

– Да, неважно получилось, но зато вы столько увидели, жалко, меня с вами не оказалось, – заметил Новицкий. – Ну, не было бы счастья, так несчастье помогло. Обратная дорога в Манаус нам обеспечена. Целых два месяца мы собираем разные интересные экземпляры для Гагенбека и музеев. Думаю, заплатят неплохо! Да, кроме того, компания, что строит железную дорогу Мадейра – Маморе[135], щедро нам заплатила за то, что мы отогнали бандитов, которые нападали на лагеря строителей.

– Значит, ты здесь даже работаешь? – удивился Томек.

– А как же! Работы здесь хватает! Те индейцы, которые хотели идти скидывать правительство в Ла-Пасе, подбивали меня, чтобы я их вел, а они выберут меня президентом Боливии.

– Ну и что ты?

– Должность канцелярской крысы, да еще в таком высокогорье, – это не для меня! Тем не менее они провозгласили меня генералом и теперь все так называют.

В эту минуту появился Фелипе.

– Люди готовы, генерал! – объявил он.

– Идем, Томек, только выпьем еще на дорожку. Фелипе, ты тоже глотни, – предложил Новицкий.

Трудно описать ту огромную радость, которую испытали все участники экспедиции от неожиданной встречи с обоими друзьями. Когда Смуга вернулся из разведки, не было конца рассказам и признаниям. Только Смуга, вопреки ожиданиям Томека, как-то преуменьшил всю историю выкупа рабов из племени пираха. Этот факт дал Томеку обильную пищу для размышлений, тем более что Смуга подарил Салли и Наташе по великолепному изумруду – он якобы дешево купил их у индейцев. Смуга и Новицкий демонстрировали друзьям коллекции индейского оружия, оригинальные пончо, разукрашенные кожаные пояса, кухонную утварь, шкуру пум, змеиную и крокодилью кожу, чучела неведомых птиц, а также мешочек с необработанными изумрудами, приобретенными у индейцев из Мату-Гросу.

– Нам же все это не увезти! – воскликнула Наташа.

– Это настоящие сокровища! – вторила ей Салли.

– Стоит только несостоявшемуся президенту Боливии генералу Новицкому, который фактически правит сейчас всей провинцией, шевельнуть пальцем, как у нас будет сколько угодно носильщиков-индейцев, – весело заявил Смуга. – От Гуажара-Мирин до Порту-Велью, где мы сядем на корабль, всего триста шестьдесят семь километров.

– Останавливаться мы можем в лагерях строителей железной дороги, – прибавил Новицкий.

– А кто ведет это строительство? – полюбопытствовал Вильмовский.

– Весьма предприимчивый американец, инженер, полковник Черч. Я познакомился с ним в Манаусе, – пояснил Смуга. – Боливия, подобно Парагваю, лишилась выхода к морю и поэтому крайне заинтересована в прокладке этой дороги. Линия Маморе – Мадейра позволит перевозить каучук из окрестностей Акри в Порту-Велью, а оттуда водой по Мадейре и Амазонке в морские порты. А ведь до сих пор носильщикам-индейцам приходится тащить каучук в Порту-Велью на своих спинах через первобытные джунгли, где полным-полно враждебно настроенных индейцев и бандитов.

– Боливия может пользоваться чилийскими и перуанскими портами, – заметил Томек.

– Ты прав, может, да только дорога проходит через труднодоступные Анды, огибая Южную Америку, а это все сильно удорожает стоимость каучука, – ответил Смуга.

– Положение изменится с окончанием строительства Панамского канала, – вставил Уилсон.

– Кто знает, какой из этих двух путей вступит в строй первым! И то и другое строительство, очевидно, продлится еще несколько лет, – ответил Вильмовский. – А каким образом ты встретился здесь с господином Черчем?

– Мы на боливийско-бразильской границе стали в некотором роде знаменитостями, – усмехнулся Смуга. – Черч услышал о нас от индейцев и прислал сказать, что он ждет меня в Гуажара-Мирин. Он предложил организовать вооруженную охрану строительных рабочих. Это было довольно рискованное предприятие, но нашему «генералу» пришлось по душе. Черч неплохо заплатил и обеспечил нашей экспедиции переезд на судне из Порту-Велью до Манауса.

– Когда мы можем отправляться? – поинтересовался Уилсон.

– Недели через три, – ответил Смуга. – Нам надо закончить здесь свои дела. На строительстве дороги работает метис Пабло, он к нам присоединился, когда мы бежали от кампа. Он должен был плыть с нами в Манаус, но ему понравилось работать у Черча. Я попрощаюсь с ним при случае. А вы пока отдыхайте, посмотрите окрестности. Можете пару раз поохотиться.

– Вы собираетесь еще раз побывать в лагерях строителей? – спросил Томек.

– Да, собираюсь через два дня. Ты хотел бы со мной поехать?

– С удовольствием, – признался Томек. – И наговоримся как следует.

Смуга незаметно улыбнулся, раскуривая трубку. Он догадывался, что так беспокоит Томека и как нетерпеливо тот ожидает объяснений.

Госпожа Никсон наблюдала, как две молоденькие негритянки накрывают на стол. В этот вечер Никсоны устраивали прием в честь участников опасной экспедиции.

Никсон с Уилсоном сидели в тени на веранде, курили сигары. Никсон забросал Уилсона вопросами, хотя уже и не в первый раз слышал рассказы обо всех необыкновенных происшествиях. Одновременно Никсон нетерпеливо поглядывал в окно.

– Что-то долго их нет, а пора! – заявил он, поглядев на часы.

Уилсон рассмеялся:

– Очевидно, Смуга убеждает наших кубео надеть одежду. Я полюбил этих индейцев, питаю к ним немалое уважение. Они доказали, что никогда не подведут своих друзей. И просто обожают Смугу. Когда мы встретились с ним в Гуажара-Мирин, их знаменитая сдержанность покинула их. И Смуга был очень взволнован.

– Смуга – замечательный человек, – произнес Никсон. – У него можно многому поучиться.

– Я заметил, что молодой господин Вильмовский – точная копия Смуги, – с одобрением высказался Уилсон. – Смелый, благородный молодой человек! Ничего удивительного, что люди так и льнут к нему. А его молодая энергичная жена влюблена в него по уши. Во всех вопросах он для нее оракул.

– Похоже, они очень удачная пара, – подтвердил Никсон. – И весьма большое удовольствие доставило мне знакомство со старшим господином Вильмовским. Он тоже невероятно благородный человек! Оба Вильмовских служат живым подтверждением истины: каков отец, таков и сын.

– А, вот они идут! – прервал его Уилсон. – Ха-ха, Смуга таки добился своего. Кубео в брюках и рубашках, даже Мара нарядилась в платье.

Они прошли в холл встретить долгожданных гостей. Никсон повел всех в салон. Чернокожие помощницы внесли подносы с напитками. Завязалась оживленная беседа.

Вильмовский, Смуга и Новицкий еще раз поблагодарили Никсона за бескорыстную помощь в организации экспедиции. Смуга предложил возместить расходы, но Никсон не хотел об этом и слышать.

– Дорогой мой господин Янек, – сказал он, – я сделал вас своим партнером. Все формальности уже улажены. Ведь вы встали на защиту моих работников. Если бы я всегда прислушивался к вашим советам, моя семья не понесла бы такой большой утраты. И я не собираюсь ограничивать вашей свободы. Если вы захотите отправиться в какую-нибудь экспедицию, господин Карский заменит вас. Господин Збышек, с сегодняшнего дня вы – директор нашей фирмы. Надеюсь, вы не откажетесь и останетесь у меня?

– Сердечно вас благодарю и, разумеется, остаюсь, – ответил Збышек. – Вы были так добры к нам с женой…

– Значит, дело улажено, – заявил Никсон. – А чем собираются заняться молодые Вильмовские?

– Скорее всего, устроим себе небольшие каникулы, – отозвался Томек. – Салли изучает археологию и с давних пор мечтает увидеть Долину фараонов в Египте.

– Я уже обещал этой синичке, что мы поплывем в Египет на моей яхте, – вставил Новицкий.

– Папочка тоже с нами поедет, – прибавила Салли. – Там он точно избавится от своего ревматизма.

– Значит, у вас впереди знакомство с гробницами фараонов, – сказал Никсон. – Завидую вам!

– Может быть, мы все-таки сядем за стол? – спросила госпожа Никсон. – Вы же, наверно, голодные.

– Подождем немного, – предложил Никсон. – Еще не все пришли.

В эту минуту в холле прозвучал гонг, и Никсон ввел в салон Тин Линя и Во Мэня. После церемонных китайских приветствий госпожа Никсон снова спросила:

– Ну, теперь-то уже можно приглашать в столовую?

– Еще минуточку, милая, – попросил Никсон.

– Кого вы ждете? – полюбопытствовал Уилсон.

– Это сюрприз. Ага, вот он наконец!

Никсон вышел в холл и вскоре появился в салоне с высоким, плечистым, смуглым человеком приятной наружности, одетым в белый визитный костюм. В галстук была воткнута крупная бриллиантовая булавка.

– Вот он, мой сюрприз! – объявил Никсон. – Господин Педро Альварес, с которым мы подружились, тоже хотел бы встретиться с нашими долгожданными необыкновенными гостями.

Метис учтиво поклонился дамам и подошел к Смуге.

– Сеньор Смуга, – начал он на португальском языке, – друзья, очевидно, уведомили вас, что я не принимал участия в заговоре против вас?

– То неприятное невольное недоразумение было выяснено, – ответил Смуга. – Я рад, что вы сегодня пришли.

Они пожали друг другу руки, похлопали по плечу. Альварес подошел к Новицкому. С минуту с веселым блеском в глазах они мерили друг друга взглядами, первым заговорил Альварес:

– Во время той нашей неординарной встречи в опере в Манаусе ты сказал, моряк, что лучше бы нам больше никогда не встречаться. Надеюсь, ты мне сейчас не устроишь такой жестокой трепки, как тогда.

– Ну, мне от тебя тоже как следует досталось. Салли пришлось делать мне компрессы из сырого мяса. Ты извини, мы напрасно тебя подозревали! – ответил Новицкий, протягивая метису загрубелую ладонь, а другой рукой похлопывая его по плечу.

– Я принес тебе кое-что, дабы напомнить: мы навсегда зарыли топор войны, – объявил Альварес и хлопнул в ладоши.

Двое индейцев внесли в салон большую, накрытую черным узорчатым платком клетку.

– Поставьте ее на фортепиано! – распорядился Альварес, а сам подошел и осторожно снял платок.

Все с восторгом смотрели на крупного красивого попугая ара[136] с голубым оперением на спине и оранжево-желтым на животе. Попугай сидел на жердочке, с левой лапки свисала цепочка. Ара внимательно огляделся, затем тряхнул головой с большим кривым клювом и внезапно завопил:

– Кар-рамба! Привет, силач! Давай выпьем рома! Кар-рамба!

– Вот это сюрприз! – воскликнул обрадованный Новицкий. – Говорящий попугай! Я всегда мечтал о такой птице.

– Тадек, вспомни, ведь благодаря говорящему попугаю я раздобыла прекрасного мужа. Может, этот подарок и тебе послужит хорошим предзнаменованием, – сказала Салли. – Вы меня опередили, господин Альварес, я как раз собиралась купить Тадеку говорящего попугая.

– Кар-рамба! Привет, силач! Давай выпьем рома! Кар-рамба! – вопил ара.

Манаус – город на севере Бразилии при впадении в Амазонку реки Рио-Негро. Административный центр штата Амазонас с 1858 года и важнейший портовый город на Амазонке, доступный для крупных морских судов (1690 км от устья). Второй по величине после Белена город на Амазонке. Основан португальцами в 1669 году и назван по обитавшему здесь индейскому племени манау.

Об этих событиях читайте в книге «Томек у истоков Амазонки».

Кампа, или ашанинка, – один из самых многочисленных коренных народов в Перу. Говорят на языке аравак. Живут в треугольнике, образованном реками Укаяли, Пачитеа, Тамбо и Перене. Кампа делятся на три группы – ацири обитают у рек Чени и Тамбо, отличаются простотой обычаев; аутанири населяют самые глухие районы и редко общаются с белыми людьми; амаценге скрываются в лесах Восточных Анд (в горах на юге Гран-Пахонали), они считают белых злейшими врагами.

Гран-Пахональ – степное высокогорное плато на востоке Перуанских Анд. Равнины Гран-Пахонали используются для выпаса лам и альпака.

Монтанья (исп. La Montaña – «гора», «вершина») находится в восточных предгорьях Анд в Перу, примыкая к равнинам Амазонии. Это одна из трех крупных физико-географических областей Перу по высотному признаку. (Две другие области – Коста и Сьерра.)

Эдвард Ян Хабич (1835–1909) – профессор, почетный гражданин Перу, поляк по происхождению. В 1869 году Хабич занял пост инженера при правительстве Перу и сыграл огромную роль в развитии страны, так же как Игнаций Домейко в развитии Чили. Он основал первое в Латинской Америке высшее техническое учебное заведение и до конца жизни оставался его ректором. На должности преподавателей Хабич пригласил из Парижа польских инженеров: Ксаверия Вакульского, Владислава Клюгера и Феликса Кухажевского.

Об этих событиях читайте в книге «Томек на тропе войны».

Родина Новицкого – Польша – с 1795 по 1918 год находилась под властью трех империй: Российской, Германской и Австро-Венгерской.

Племена, обитавшие в тропических лесах Южной Америки, принадлежали к разным языковым группам. После испанского завоевания европейцы пользовались при общении с местным населением своеобразным жаргоном – смеси кечуа, испанского и местных языков.

Индейцы очень любят животных, поддающихся одомашниванию, и держат их у себя в жилище. О питомцах они заботятся хорошо, а птиц даже кормят изо рта. Чаще всего в хижинах индейцев можно увидеть обезьян, попугаев, туканов, капибар и черепах.

Индейцы тропических лесов даже после европейского завоевания сохранили традиционные типы жилищ. Их дома весьма разнообразны. Малоки – хижины длиной до 60 метров, высотой 18 метров, покрытые огромной полуовальной соломенной крышей, свисающей почти до земли, в которой жили семейные сообщества, включающие 70–100 и более человек. Индейцы-кашибо строили небольшие односемейные хижины, покрытые остроконечными крышами из пальмовых листьев. На территории амазонских джунглей были также распространены похожие на веранду наземные хижины без стен, с соломенными крышами, построенные на высоких сваях. Индейцы-кампа ставили внутренние перегородки в своих домах, а, например, чама этого не делали. Постройки индейцев в тропических лесах были так идеально приспособлены к местным условиям, что даже белые владельцы гасиенд строили себе дома из тростника, которые отличались только внутренним устройством.

Согласно мифологии инков, Кон-Тики Виракоча – божество, представитель белой расы, бородач, который не выдержал людской неблагодарности и отправился в бесконечное плавание по морю. Когда европейские конкистадоры прибыли в Южную Америку, местные жители приняли их за посланцев Виракочи. До сих пор кое-где чужестранцев называют «виракоча».

Многочисленные племена, населяющие равнинные леса Восточных Анд в Монтанье, заимствовали отдельные элементы материальной культуры народов Центральных Анд, в частности одеяние под названием «кушма». Также они научились у них выращивать картофель и разводить скот (лам и альпака). Кроме того, на смену гамакам, используемым для сна, пришли топчаны. Гамаки остались только в качестве колыбелей для грудных детей.

Масато и чича – спиртные напитки индейцев. Их изготавливают путем сбраживания. Для приготовления масато в землю зарывают объемистые глиняные сосуды так, чтобы над землей оставалась только верхняя часть. Затем женщины садятся вокруг сосуда, пережевывают вареную юкку и кукурузу и выплевывают их в сосуд. Туда же добавляют и вареные бананы, после чего все заливают холодной водой. Процесс брожения занимает три дня. Потом снова добавляют воду, массу тщательно перемешивают – и напиток готов к употреблению.

Агуайтия – левый приток реки Укаяли.

Пукуна – древнее оружие, представляющее собой полую трубку небольшого диаметра, через которую человек энергией своих легких выдувает маленькую стрелку, похожую на стрелу для лука. Обычно индейцы пользовались духовыми трубками длиной 1,8–2,5 м с отверстием 8–12 мм. Вставленный в трубку со стороны мундштука клочок хлопка, свернутый конусом, создает необходимое уплотнение в трубке.

Индейцы этого племени пережимают верхнюю часть головы грудного младенца, пока она не становится конусовидной. К двум дощечкам они привязывают мешочки с песком, одну дощечку прикладывают ко лбу, другую к затылку, обе дощечки связывают по бокам, отчего череп изменяет форму. Обычай, берущий начало в Южной Америке от инков, практиковался и в Северной Америке у племени салиши («плоскоголовых»); он известен и на других континентах.

Кумария в те времена представляла собой крохотную индейскую деревушку, пока в ее окрестностях в 1880 году не поселился эмигрант из Италии, который и основал селение.

Курака – вождь, глава племени индейцев в Монтанье.

Со стороны затвора. – Примеч. ред.

Знаменитый Тасулинчи происходил из племени кампа. Какое-то время был невольником у белого хозяина, жившего у реки Унини. Именно тогда Тасулинчи и освоил испанский язык, на котором бегло изъяснялся. Позже он сбежал в Гран-Пахональ к свободным кампа и завоевал у них непререкаемый авторитет. Благодаря врожденному дару дипломата, упорству и проницательности Тасулинчи сумел примирить враждовавшие племена из Гран-Пахонали и берегов Укаяли, склонив их в 1915 году к вооруженному восстанию против ненавистных белых в перуанской Монтанье (автор повести переносит начало этого восстания на несколько лет назад). Под предводительством Тасулинчи победоносная для индейцев кровопролитная война добралась до среднего течения Укаяли. Резня вызвала панику среди белых поселенцев. На длительное время берега Укаяли обезлюдели. Белые решились возвратиться туда лишь несколько лет спустя. В 1928 году известный польский этнограф, путешественник и писатель Мечислав Лепецкий по поручению польского правительства исследовал возможности создания поселений поляков на Укаяли. Во время этой экспедиции он встречался и беседовал со знаменитым Тасулинчи у реки Тамбо.

Yo soy hijo del sol! – Я – сын Солнца! (исп.)

Adios, amigos! – Прощайте, друзья! (исп.)

Набоб – глава провинции или княжества в империи Великих Моголов (Индия). Набобы обладали несметными богатствами.

Речь идет о приключениях, описанных в книге «Томек и таинственное путешествие».

В Южной Америке обитает около 3000 видов птиц, то есть примерно ¹/₃ всей мировой авифауны. Они относятся к 23 отрядам и 93 семействам, причем многие семейства встречаются только на этом материке.

Южная Америка поражает удивительным богатством флоры, однако разные части материка сильно различаются по характеру растительности. Участки земной поверхности с одинаковым климатом, рельефом, почвами, водами, растительным и животным миром называются природными зонами. Материк Южная Америка разделяется на следующие природные зоны. 1. Сельва (или гилея) – влажные вечнозеленые экваториальные леса бассейна Амазонки и Ориноко, причем на Амазонской низменности выделяют три главных типа сельвы. Игапо – бразильское название влажных заболоченных лесов низкой поймы Амазонии, затопляемой в течение длительного времени. Типичные растения – вечнозеленое дерево имбауба (цекропия) (Cecropia parensis) и пальмы. Варзея – влажные леса, растущие на более возвышенных участках, которые вода заливает лишь во время сильных паводков. В отличие от игапо, леса варзеи имеют более богатый видовой состав. В них произрастает пау-бразил (Caesalpinia echinata), от которого и происходит название Бразилия. Его также называют фернамбуковым деревом или цезальпинией. Эте (терра фирме, гуасу) – вечнозеленые многоярусные влажные леса, покрывающие незатопляемые равнинные пространства Амазонии. В этой природной зоне растут каучуковые деревья. 2. Горные субтропические леса на восточных склонах Анд, где произрастают вечнозеленые и листопадные породы деревьев. 3. Алту-да-серра – горный светлый лес Восточной Бразилии, где в сухой сезон года деревья сбрасывают листву. 4. Мангровые леса – вечнозеленые лиственные леса, произрастающие в приливно-отливной полосе морских побережий и устьев рек в местах, защищенных от волн рифами или островами. Занимают прибрежную полосу приатлантической части Южной Америки до 28-го градуса южной широты. В этих лесах господствует красный мангр. 5. Кампос – преимущественно злаковая саванна, в которой редко идут дожди. Характерные растения – акации, разнообразные кактусы и папоротники. 6. Каатинга – природная зона, расположенная на северо-востоке Бразильского плоскогорья. Представляет собой крайне сухой листопадный лес или полупустынное тропическое редколесье, почти лишенное травянистого покрова, с низкорослыми деревьями и кустарниками, в частности мимозовыми. 7. Чако – светлые леса паркового типа, заросли либо травянистая саванна, протянувшаяся на юг от природной зоны кампос в Северной Аргентине, Боливии, Парагвае и Юго-Западной Бразилии. Здесь растет рожковое дерево (Ceratōnia silīqua), индейцы называют его альгарробо, а также знаменитое кебрачо (квебрахо или квебрачо) – так называются три вида субтропических деревьев, древесина которых очень плотная и тяжелая. 8. Льянос – разновидность саванн Южной Америки. Находятся на левобережье реки Ориноко, побережье Карибского моря и в бассейне реки Маморе. Различают низкие льянос – высокотравные саванны с густым, в основном злаковым покровом и высокие льянос – с преобладанием кустарников и редколесий. 9. Высокогорная растительность Анд делится на пять типов: сеха – высокогорные леса и заросли; халка – высокогорные тропические злаковые степи на восточных склонах Анд в Перу между 4- и 18-м градусом южной широты; парамо – влажные высокогорные луга в Колумбии и Эквадоре; пуна – растительность полупустынь и пустынь в Перу, Боливии и Чили на высотах 3500–4600 м между 14-м и 28-м градусом южной широты; лома – характерная пустынная и полупустынная растительность западных склонов Анд, рост и развитие которых возможны только благодаря гаруа – мельчайшей мороси из тумана, единственному источнику влаги. 10. Субтропические леса Восточной Бразилии, где преобладают араукарии. 11. Гемигилея (от греч. hēmi – «полу-» и hýlē – «лес»), то есть полугилея – влажный вечнозеленый смешанный лес. Смешанные высокоствольные горные леса восточных склонов Анд центральной части Чили и Западной Аргентины. 12. Монте – светлый лес паркового типа Северо-Западной Аргентины. 13. Пампа – степи на равнинах Аргентины и Уругвая, где почти не встречаются деревья и кусты (очень напоминают североамериканскую прерию). В настоящее время распаханы или используются под пастбища. 14. Месета – сухая солончаковая полупустынная растительность южнее Риу-Негру и до Огненной Земли, занимающая огромные пространства Патагонии. 15. Субантарктические хвойные либо лиственные леса Южных Анд (преобладают араукарии, лиственницы и кедры).

Древесина железного дерева настолько тверда, что срубить его можно лишь в прохладные утренние часы, так как при температуре 30 градусов и выше острие топора гнется при рубке.

Бертолеция, или бразильский орех (Bertholletia), произрастает в лесах Бразилии, Гайане, Венесуэле, Восточной Колумбии, Восточном Перу и Восточной Боливии. Достигает высоты 30–45 м. Плоды этого дерева представляют собой коробочку, где помещается от 8 до 24 семян треугольной формы длиной до 5 см, съедобных и в сыром виде. В ботаническом смысле это семена, а не орехи, как их ошибочно называют. При созревании коробочка лопается, и семена выпадают. Их употребляют в пищу – выдавливают из них масло, содержание которого доходит до 65 %. Из недозрелых плодов индейцы изготовляют горшочки и чашки. Древесина бертолеции плотная и прочная.

Судя по описанию, друзья увидели гологорлого звонаря (Procnias nudicollis), птицу из семейства котинговых (Cotingidae) отряда воробьиных. В семействе насчитывается 25 родов и 66 видов. Некоторые котинги способны издавать необычные для птиц звуки, напоминающие звон колокола, стук, скрежет и т. п. Встречаются в субтропиках Центральной и Южной Америки на верхних уровнях тенистых лесов, особенно в горных местностях. – Примеч. ред.

Хохлатая кариама, или сериема (Cariama cristata), – по современной классификации, птица отряда серием (Cariamae). Длина ее тела с хвостом от 75 до 90 см, масса около 1,5 кг. Голова, шея и грудь покрыты светло-серыми перьями, спина светло-бурая, брюшко белое. Этот вид ведет наземный образ жизни. Рацион птицы весьма разнообразен. Питается змеями, которых, как и птица-секретарь, убивает ударом мощной лапы, а также насекомыми, грызунами, червями, семенами, ягодами и фруктами. Кариамы хорошо приручаются. Домашние кариамы охотятся на мышей, крыс и змей.

В мире насчитывается 21 вид крокодилов, которые подразделяются на 3 семейства: аллигаторы, настоящие крокодилы и гавиалы. В семейство аллигаторовых входят 2 подсемейства: подсемейство собственно аллигаторов и подсемейство кайманов, включающее 3 вида. Все они, кроме китайского аллигатора, обитают в Южной Америке. В Америке обитают 2 вида из семейства настоящих крокодилов: острорылый крокодил встречается в Центральной и Южной Америке, на полуострове Флорида и на островах Карибского моря, а оринокский крокодил обитает лишь в бассейне реки Ориноко. Кайманы отличаются от аллигаторов отсутствием костяной носовой перегородки и наличием, кроме спинного, еще и брюшинного панциря, состоящего из подвижных, накладывающихся друг на друга костных пластин.

Пятипалый свистун (Leptodactylus pentadactylus) – вид лягушек из семейства свистуновых. Общая длина достигает 17–18,5 см. Самцы крупнее самок. Вид распространен в бассейне Амазонки.

Молодые крокодилы издают напоминающие кудахтанье звуки; те, что постарше, ворчат, а взрослые громко рычат.

Американский светляк – жук, относящийся к семейству щелкунов (Elateridae). Некоторые виды этого семейства обладают способностью светить намного сильнее, чем обыкновенные светляки (Lampyris nocticula). Самым известным светляком является огненосный щелкун (Pyrophorus nocticulus) длиной до 5 см. Интенсивность свечения у него гораздо выше, чем у обыкновенных светляков. Щелкуны живут в почве, разлагающейся древесине и омертвевших частях растений. В тропиках Южной и Северной Америки насчитывается около 100 видов светляков.

Сурукуку – бразильское название бушмейстера (Lachesis muta), самой крупной ядовитой змеи Южной Америки. Достигает в длину 2,5–3 м, очень редко – 4 м. Масса от 3 до 5 кг, толщина тела – с ногу взрослого человека. Отличается красивой окраской, предпочитает тенистые леса.

Жарарака (Bothrops jararaca) – американская ядовитая змея длиной до 1,5 м и толщиной с руку взрослого человека. Окраска желтовато-бурая, с двумя рядами темных пятен по бокам. Иногда они сливаются, образуя крестообразный рисунок.

Токование – особое поведение птиц для привлечения самки или самца в начале брачного периода.

Кураре – яд, приготовляемый из коры и корней лианы стрихнос ядоносный (Strychnos toxifera). Введенный в кровь яд кураре поражает дыхательные мышцы. Индейцы Южной Америки используют его для изготовления отравленных стрел. Если кураре попадает в организм через рот, то он малотоксичен, что позволяет есть мясо животных, убитых с помощью отравленных кураре стрел. Ядовитые алкалоиды кураре также используются в медицине.

Речь идет о дереве семейства сапотовых (Sapotaceae), древесину которого индейцы использовали для разжигания огня.

«Слово» – консервативный информационно-политический журнал, выходивший в Варшаве в 1882–1919 годах. Одним из его редакторов был Генрик Сенкевич, до 1887 года он вел рубрику «Еженедельная хроника». В 1883–1888 годах «Слово» печатало в отрывках трилогию Сенкевича «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыёвский». Во время публикации тираж журнала увеличился в 4 раза.

Смуга рассуждал верно: тропа индейцев вела из Гран-Пахонали и заканчивалась неподалеку от реки Насаробени, притока Тамбо. Вначале маршрут проходил вдоль Насаробени, потом вел через лес и степь вблизи реки Унини, по которой в период высокой воды за один день можно было добраться до Укаяли. Тропу использовали только индейцы из Гран-Пахонали, отправляясь на Тамбо за исаной, на ловлю рыбы или в гости к тамошним кампа.

Чикоса – местное название одного из видов тростника; также название одного из индейских поселений.

Протяженность Тамбо – 160 км. Река берет начало под названием Апуримак на высоте 400 м над уровнем моря, впадает в Укаяли на уровне 264 м. Быстрое течение реки вызвано большим перепадом высот. Поэтому плавание на весельной лодке по течению по Укаяли до устья Тамбо занимает 2 дня, а против течения – 7 дней.

Тольдо – кочевье, индейское селение.

Гомали – местность, где произрастают каучуковые деревья.

Мадре-де-Дьос – река длиной 1100 км, истоки которой находятся в Юго-Восточном Перу. Мадре-де-Дьос впадает в реку Бени в Северной Боливии. Река судоходна на протяжении 1000 км. Так же называется один из департаментов Перу.

Коррерия – вооруженная экспедиция для поимки рабов; также группа людей, занимающихся таким бесчеловечным промыслом.

Серингеро – сборщик каучука.

Барбаско (Tephrosis toxicaria) – общее название кустистых растений, сок которых содержит яд. Этот растительный яд парализует жабры рыб, но безопасен для людей.

Трамповое судоходство – способ транспортного обслуживания морского товарооборота, при котором работа грузовых судов не связана с постоянными районами плавания, а также с определенными направлениями и портами.

Буры – потомки голландских, немецких и французских колонистов, с XVII века заселявших Южную Африку. Оттесняемые англичанами на север, в середине XIX века бурские поселенцы основали Оранжевое Свободное государство, республики Трансвааль и Наталь. На рубеже XIX–XX столетий вели с англичанами кровопролитную войну за независимость этих республик. Война носит название Англо-бурской.

Сийто (Simuliidae) – семейство мелких насекомых, насчитывающее около 2000 видов. Этот вид на языке индейцев кампа называется «сийто», на испанском – «манта бланка». Летают в джунглях в светлое время суток.

Indios bravos – храбрые индейцы (исп.).

Амауака – индейское племя, обитающее на Урубамбе и Мадре-де-Дьос. Кожа у этих индейцев смуглая, довольно светлая, они высокие и худощавые. Амауака делают себе татуировки, тщательно удаляют с лица волосяной покров. Амауака враждуют и с индейцами кампа, и с белыми. Белые из страха перед ними избегают селиться в междуречье Юруа и Укаяли.

Si, señor! – Да, сеньор! (исп.)

Родина бананов – Юго-Восточная Азия. В XVI веке европейцы завезли бананы в Центральную и Южную Америку, где их стали активно выращивать. Существует около 40 видов и множество разновидностей бананов. Основные виды – это банан мучной, в тропических странах – основа питания, как в других странах хлеб и картофель. Бананы употребляют в пищу в вареном и жареном виде и в первую очередь для помола муки. Банан плодовый употребляется в пищу в сыром виде. Основными производителями бананов в Южной Америке являются Бразилия и Эквадор.

Апупаро – так некоторые племена называют реку Укаяли.

Кофе ведет происхождение из Абиссинии (Эфиопия), где он рос в диком виде. В XIV веке его завезли в Аравию. С XVI века он широко распространился по Османской империи. Первые кофейни открыли в Стамбуле в 1554 году. Первая кофейня в Европе появилась в Лондоне в 1652 году, вторая – в Париже в 1671 году. Владельцем первого кафе в Вене был поляк Ежи Франтишек Кульчицкий, который во время осады Вены турками в 1683 году оказал императору Леопольду I большие услуги, за что после поражения турецкой армии получил в награду 300 мешков кофе из захваченного турецкого обоза и разрешение готовить и продавать кофейный напиток. В Южную Америку, в Суринам и Гайану, кофе привезли голландцы в 1718 году. В 1727 году первые кофейные кусты, завезенные французами, были посажены в Бразилии. Кофейные кусты хорошо росли и давали богатый урожай, поэтому уже в начале XVI века Бразилия стала крупнейшим в мире производителем кофе. В настоящее время ¹/₂ мирового экспорта зерен приходится на Южно-Американский континент. По объему поставок неизменно лидирует Бразилия. На втором месте – Коста-Рика, на третьем – Колумбия.

Родина какао, или шоколадного дерева (Theobroma cacao), – Южная Америка, где его выращивали с незапамятных времен от Мексики до Перу. Ацтеки почитали куст какао святыней, а приготовляемый из его плодов напиток – пищей богов: его позволялось пить только царям и священнослужителям. У ацтеков семена какао также служили валютой. В Европу семена какао завез Христофор Колумб. Основным препятствием в использовании семян служило повышенное содержание в них жира, называемого какао-маслом, из-за которого они быстро становились прогорклыми. Поэтому семена использовались в основном в косметике. Лишь в 1828 году голландец Конрад ван Гутен открыл способ отжима тертых какао-бобов, что позволило изготовлять плиточный шоколад.

Бонанса (исп.) – «благополучие», «процветание». Во времена золотой лихорадки в США вошло в жаргон золотоискателей со значением «золотая жила», «хорошая прибыль».

Adios, amigos, que les vaya bien! – Прощайте, друзья, всего вам хорошего! (исп.)

Патио (исп.) – внутренний дворик в испанских домах и дворцах, обычно выложенный плитами, с расположенным в центре фонтаном или бассейном, усаженный растениями.

Лима – столица сначала вице-королевства Перу, а потом республики под тем же названием – была основана в 1535 году конкистадорами Писарро. В ту пору ее называли Ciudad de los Reyes (исп. «Город королей»), поскольку место для основания города было выбрано 6 января, в день, когда Римско-католической церковью отмечается праздник Трех королей, то есть Богоявление.

Первый камень этого собора заложил в 1535 году Ф. Писарро, но собор частично разрушился в результате землетрясений, и его строительство было закончено лишь в 1625 году.

До 2002 года Перу делилось на 23 департамента и одну провинцию – Кальяо.

Существует два главных сейсмических пояса Земли. Тихоокеанский охватывает острова и глубоководные впадины в Тихом океане; в данном поясе находятся сейсмически активные зоны Северной и Южной Америки, Алеутских островов, Аляски, Курильских островов, Камчатки, Филиппинских островов, Японии, Новой Зеландии и Гавайских островов. К Средиземноморско-Трансазиатскому поясу относится Средиземноморье и расположенные в его окружении горные массивы Южной Европы, Малой Азии, Северной Африки, а также бо́льшая часть территории Средней Азии, Кавказ, Куньлунь, Гималаи.

Об этих событиях читайте в книге «Томек и таинственное путешествие».

В 1873 году Перу заключило с Боливией договор о запрете чилийско-британским компаниям добывать селитру в боливийской части прибрежной пустыни Атакама и перуанском департаменте Тарапака. Это послужило поводом в 1879 году для начала войны между Чили с одной стороны и Перу и Боливией – с другой. Выиграв сражение под Сан-Хуаном, чилийцы овладели Лимой и разграбили город. После четырех лет боев Чили и Перу подписали мирный договор. Перу окончательно лишилось богатой селитрой провинции Тарапака и на десять лет – провинций Такна и Арика. Спор из-за них продолжался до 1929 года, но в конце концов Такна вернулась в состав Перу. С Боливией чилийцы подписали договор в 1884 году. Боливия утратила изобилующее селитрой пустынное побережье Атакама на Тихом океане и прибрежную провинцию и порт Антофагаста, что лишило ее выхода к морю.

В Перу существуют два времени года: сухая пора от ноября до апреля и сезон дождей от мая до октября, для этого периода типичен плотный моросящий туман – гаруа, его называют также «перуанской росой». Временами он переходит в мелкий дождь.

Самбо – потомок от брака индейца и негритянки либо негра и индианки.

Чоло – потомок от межрасового индейско-испанского брака.

Макака – оскорбительное прозвище китайцев.

В старой части Лимы, с ее невысокими домами и узкими улочками, находится множество памятников колониальной архитектуры – собор, храмы и монастыри, возведенные в XVI–XVIII веках, Ратуша, дворцы XVIII века, заложенный в 1551 году первый в Южной Америке университет. Река Римак делит город на две части, соединенные мостами. В Лиме жила испанская аристократия, владевшая золотыми и серебряными приисками, а когда те исчерпались – разработками гуано. Со временем старую Лиму окружили новые кварталы. Когда Томек был в Лиме, население города составляло 220 000 жителей. Современная Лима – самый крупный город Перу и принадлежит к числу красивейших городов материка. Лима – промышленный, торговый, культурный и научный центр, важный железнодорожный и автодорожный узел; здесь сходятся и воздушные пути.

Мария Конопницкая (1842–1910) – польская писательница; поэт, новеллистка, литературный критик и публицист. В 1908 году Мария Конопницкая написала патриотическое стихотворение «Клятва» (польск. «Rota») в честь 500-летнего юбилея Грюнвальдской битвы. Стихотворение положено на музыку в 1910 году Феликсом Нововейским, до 1918 года оно было гимном польских скаутов.

Перевод Юрия Салатова.

Кирасиры – тяжелая кавалерия, носящая кирасы – нательное защитное снаряжение, состоящее из грудной и спинной металлических пластин (иногда – только из грудной). Вооружены тяжелыми саблями. С XVII по XIX век они использовались во многих европейских странах при решающих ударах во время битвы. Кирасиры играли особую роль в войнах, которые вели Фридрих II и Наполеон I. В 1809 году в Варшавском герцогстве был сформирован полк польских кирасир.

«Фонда Чина» – «Китайская таверна».

Чансинь – китайская водка, настоянная на ароматических травах.

Кули – чернорабочий, батрак в Индии, Китае, Японии и Индонезии.

Боксерское (Ихэтуаньское) восстание – народное восстание в Северном и Северо-Восточном Китае в 1898–1901 годах. Сначала оно было направлено против господства маньчжурской династии Цин, затем против иностранного проникновения. Было подавлено силами восьми государств (Германии, США, России, Японии, Великобритании, Франции, Австро-Венгрии и Италии). Навязанный Китаю в 1901 году мирный договор предусматривал выплату контрибуций и выполнение целого ряда унизительных для Китая условий.

Тяньцзинь – город-порт в Северо-Восточном Китае, промышленный центр. Во время Боксерского восстания там шли ожесточенные бои. После подавления восстания город на два года перешел под управление иностранных держав.

Дос-де-Майо – памятник Победы Второго мая – воздвигнут на одноименной площади в честь защитников Перу в битве с испанцами при Кальяо, произошедшей 2 мая 1866 года. Высокую колонну венчает скульптура ангела с распростертыми крыльями. Четыре стороны постамента украшены барельефами, изображающими эпизоды войны Перу с Испанией, не признававшей независимость Перу. На одном из барельефов изображен Эрнест Малиновский, главный инженер порта Кальяо, показывающий военному министру Галесу свой план укрепления порта и размещения орудий.

Серро-де-Паско – город в центральной части Перу, расположенный на высоте около 4380 м над уровнем моря. Один из самых высокогорных городов в мире. Основан в начале XVII века как горняцкий поселок при серебряных рудниках.

Уальяга – река на севере Перу, правый приток Мараньона. Протяженность 1125 км, судоходная начиная от города Тинго-Мария. Истоки Уальяги находятся в Восточной Кордильере, выше города Лагунас. Основные города на берегах Уальяги – Уануко, Юримагуас, Тинго-Мария.

Сооружение железной дороги через Анды из Лимы к Серро-де-Паско началось в 1870 году. Она должна была создать условия для бесперебойной поставки угля и других полезных ископаемых из горных районов на побережье, а также обеспечить горные районы надежной возможностью завоза продовольствия. Строительство шло медленно и неоднократно приостанавливалось по разным причинам, в том числе финансовым. Главный отрезок Трансандинской дороги завершили и сдали в эксплуатацию в 1893 году. На строительстве было занято 10 тысяч человек, его стоимость составила 30 миллионов долларов. Это одна из самых высокогорных железных дорог в мире. Ее наивысшая точка лежит на высоте 4816 м, станция Галера – на высоте 4783 м над уровнем моря. На трассе протяженностью 500 км построено 58 мостов над пропастями и 66 туннелей. Особенно опасным считается участок, ведущий через каньон Инфьернильо (Адское ущелье) глубиной до 300 м. На участке Кальяо – Лима – Ороя руководство строительством осуществлял поляк, инженер Малиновский. Начиная с 1943 года главную роль в сообщении играет Трансандинская автомагистраль, ведущая из Лимы к Серро-де-Паско, Уануко, Тинго-Марии, Пукальпе.

Высокогорная болезнь наступает вследствие нехватки кислорода на большой высоте. Ее симптомы: головокружение, головная боль, расстройства зрения и слуха, тошнота, рвота, кровотечение из носа, удушье, сердцебиение, бессонница.

Колесный пароход – судно, в качестве движителя которого использовались лопастные колеса, расположенные симметрично по бортам. Колесные пароходы в настоящее время используются исключительно в речном судоходстве.

Побережье Коста – одна из трех крупных физико-географических областей Перу, занимающая 12 % ее территории. Тянется узкой полосой (шириной от 60 до 160 км) между Андами и побережьем Тихого океана. Засушливый и пустынный регион.

Александр Селькирк (1676–1721) – шотландский моряк, пират, автор воспоминаний «Доказательство Провидения, или Поразительное донесение Александра Селькирка». Провел более 4 лет на необитаемом острове в Тихом океане.

Уильям Дампир (1652–1715) – английский моряк, корсар. В 1703 году снарядил два корабля, «Сент-Джордж» и «Сенк Пор» («Пять морей»), и отправился в Тихий океан на пиратский промысел. Является автором книг, которые пользовались большой популярностью. Его работа «Рассуждение о ветрах» признана классической в области физической географии. Дампир трижды обогнул земной шар, совершил много открытий в Океании и на побережье Австралии. Его именем названы пролив, отделяющий Новую Гвинею от Новой Британии, и архипелаг у западного побережья Австралии.

Мас-а-Тьерра – остров в группе островов Хуан-Фернандес в Тихом океане, принадлежащих Чили. Сейчас остров называется Робинзон-Крузо. Другой остров в этой группе, Мас-Афуэра, был переименован в Александр-Селькирк.

Кордильеры – горная система общей протяженностью 18 000 км, расположена вдоль западного побережья Северной и Южной Америки. Она делится на две части: Кордильеры Северной Америки и Кордильеры Южной Америки, или Анды.

Пустыня Атакама – песчаная каменистая пустыня на севере Чили. Ее протяженность более 1000 км, ширина – от 100 до 200 км, высота над уровнем моря – от 1000 до 2600 м. Пустыня – самое сухое место на земном шаре, дождей здесь выпадает меньше, чем в Сахаре. Десятилетиями в пустыне вообще не бывает дождей. На юге пустыню пересекает лишь одна река, распространены солончаки, соленые болота и озера. Атакама – главный район добычи чилийской селитры.

К западу от Кордильер, вплоть до океана, на сотни километров растянулась полоса сухой, лишенной растительности равнины. Лишь на севере Чили, в узких долинах рек Асапа и Камаронес (провинция Тарапака), там, где накапливается влага с гор, произрастает субтропическая растительность и царит вечная весна.

Арика – чилийский порт на Тихом океане, в устье реки Асапа, знаменитый курорт. Через порт проходит заграничная торговля Перу и Боливии. Во время катастрофического землетрясения в 1868 году океанские волны обрушились на сушу и буквально смыли город в океан, было множество жертв. Через девять лет катаклизм повторился, затонуло немало кораблей, стоявших в бухте на якоре.

Рабство в Чили отменено в 1811 году, пароходное судоходство введено в 1840 году, первая железная дорога, соединяющая Копьяпо с Кальдерой, построена в 1851 году, телеграф Морзе заработал в 1852 году.

См. книгу «Томек на Черном континенте». – Примеч. ред.

Индейцы-тоба с реки Пилькомайо вели войны с белыми вплоть до 1917 года. В том году погиб их верховный вождь, и племя было практически уничтожено. Во время одного из самых кровавых столкновений с белыми в 1882 году тоба захватили небольшой боливийский форт, вырезали гарнизон, перебили вооруженный конвой, охранявший колонну, везущую жизнеобеспечение в пограничные форты. Затем они убили на Пилькомайо двенадцать человек из научной экспедиции Жюля Крево, французского врача, исследователя Южной Америки.

Гран-Чако, или Чако (на языке гуарани «чако» – «охотничье поле», по-испански «гран» – большой). Эта обширная низменность с жарким тропическим климатом и полупустынным ландшафтом занимает площадь около 647 500 км². Ее примерные границы проходят от реки Парагвай на востоке до подножия Центральных Анд на западе, от боливийских льянос и Мату-Гросу на севере до реки Рио-Саладо на юге. Административно Гран-Чако охватывает северо-восточную часть Аргентины, бо́льшую часть Парагвая и небольшой район на юго-востоке Боливии.

Мату-Гросу (порт. «густой кустарник») – плато на северо-западе Бразильского плоскогорья, является водоразделом бассейнов рек Парагвая и Параны. Климат субтропический, в южной части – тропический. Здесь встречаются сухие леса типа каатинга, растительность саванн типа кампос, местами – пышные муссоновые леса, вдоль рек – многоярусные леса. Заболоченные равнины в бассейне реки Парагвай покрыты травянистой и болотной растительностью, а на северных границах растут влажные тропические леса.

Индейцы – аймара и кечуа – составляют в настоящее время 52 % населения Боливии, 32 % – метисы, их называют чоло, 16 % – креолы, потомки испанцев.

Сику – традиционный музыкальный инструмент индейцев-аймара. Его изготавливают из нескольких тростниковых трубочек различной длины и диаметра, обработанных особым образом и скрепленных между собой.

Титикака – озеро на плато Альтиплано в Центральных Андах, расположено на высоте 3812 м над уровнем моря. Протяженность озера – около 190 км, ширина – до 80 км, наибольшая глубина –304 м, средняя глубина – 107 м, площадь поверхности – около 8,3 тыс. км². На озере Титикака расположено много островов, больших полуостровов, есть заливы и проливы. В озеро впадает 45 рек, а вытекает только одна – Десагуадеро (протяженностью в 320 км), она доходит до соленого озера Поопо, находящегося на высоте 3690 м. Часть озера Титикака принадлежит Перу, часть – Боливии. Самым распространенным средством сообщения на озере служат лодки из тростника, их называют «кабаллитас де тотора». Бассейн озера Титикака – древний центр доколумбийской культуры, сейчас это один из самых густонаселенных районов Южной Америки.

Куско – один из самых древних городов в Западном полушарии. Расположен в долине реки Урубамба в Центральных Андах на высоте 3496 м над уровнем моря. Заложен, очевидно, в XII веке, за 400 с лишним лет до испанского завоевания. На языке кечуа «куско» означает «пуп земли», то есть инки считали столицу своей империи центром мироздания. Несмотря на частые землетрясения в самом городе и его окрестностях, со времен инков сохранились: храм Солнца, крепость, развалины дворца XI века, фундаменты домов из камня, стена из обтесанных камней. В 1533 году Писарро захватил Куско, через три года город был сожжен во время восстания Манко Капака, прямого потомка короля Уайна Капака. На пепелище Куско испанцы построили новый город, сильно разрушенный в 1650 году землетрясением.

Вильмовский оказался прав. В 1911 году Хайрам Бингем открыл в Перуанских Андах, на северо-западе от Куско, высоко над ущельями и пропастями реки Урубамбы, развалины древней крепости инков – Мачу-Пикчу (Высокая гора), которую испанские конкистадоры не сумели отыскать. Очевидно, в этой крепости скрывались после захвата испанцами Куско оставшиеся в живых инки. В Мачу-Пикчу сохранились развалины храма и крепости, окруженные террасами с разбитыми на них садами.

Сальтенас – аргентинское блюдо, пирожки с фаршем из говяжьего или куриного мяса, оливками, сваренными вкрутую яйцами и острыми приправами.

Ла-Пас (Ла-Пас-де-Аякучо) – фактическая столица Боливии (официальная столица – Сукре), в которой находится резиденция правительства и многие государственные учреждения; административный центр департамента Ла-Пас. Город расположен на высоте около 3600 м над уровнем моря, в долине реки Ла-Пас, у подножия покрытой вечными снегами и льдами горы Ильимани (6440 м), вулканического происхождения. Ла-Пас, самый крупный город Боливии, является главным хозяйственным и культурным центром страны, значительным железнодорожным и автодорожным узлом (он связан с Панамериканской магистралью), имеет аэропорт. Город, основанный Алонсо де Мендосой в 1548 году, первоначально носил название Пуэбло-Нуэво-де-Нуэстра-Сеньора-де-ла-Пас (Город Богоматери мира). В 1827 году город был переименован в Ла-Пас-де-Аякучо в честь победы, одержанной боливийскими республиканцами над испанцами в 1824 году под Аякучо.

Со времени провозглашения независимости Боливии в 1825 году в стране произошло 190 государственных переворотов, действовало 17 конституций.

Гран-Чако с севера на юг делится на три географические зоны – Северное Чако (Чако-Бореаль), южной границей которого служит река Пилькомайо; Центральное Чако (Чако-Сентраль) между реками Пилькомайо и Рио-Бермехо; Южное Чако (Чако-Аустраль) от Рио-Бермехо до реки Рио-Саладо. В те времена, когда там побывал Томек, бо́льшая часть Северного Чако (Чако-Бореаль) принадлежала Боливии (на этой территории позднее была обнаружена нефть). Однако в 1932–1935 годах в результате войны Боливия потеряла две трети своей части Гран-Чако, на которую претендовал Парагвай. Вообще, в этой и двух других войнах Боливия лишилась одной четвертой своих территорий: в Селитряной войне с Чили – пустыни Атакама и выхода к Тихому океану (1879–1884), а в 1903 году отдала Бразилии Акри.

Сукре – официальная столица Боливии, расположена на высоте 2700 м над уровнем моря в южной части страны. До испанского завоевания здесь находилось индейское селение под названием Чаркас, на его месте в 1538 году конкистадор Педро Ансурес основал город Чукисаку, позднее переименованный в Ла-Плату. После подавления антииспанского восстания в 1809 году город стал военным центром испанцев в этом районе. В 1839 году Ла-Плату переименовали в Сукре в честь генерала Антонио Сукре, первого президента Боливии. С того же времени город является официальной столицей.

Кочабамба – административный центр департамента с тем же названием в Центральной Боливии, лежит на высоте более 2500 м над уровнем моря, важный сельскохозяйственный центр, центр пищевой промышленности. Основан в 1574 году под названием Оропеса, в 1786 году переименован в Кочабамбу. В настоящее время четвертый по численности населения город в Боливии.

Парагвай – река протяженностью в 2500 км. Берет начало в северо-западной части Бразильского плоскогорья, впадает справа в реку Парана. На отдельных участках является пограничной между Боливией и Бразилией, затем между Парагваем и Бразилией.

Корумба – город в Западной Бразилии, в штате Мату-Гросу-ду-Сул, у границы с Боливией. Крупный речной порт (начальный пункт судоходства по реке Парагвай). Город основан в 1778 году. Через Корумбу проходит линия железной дороги, соединяющая боливийский город Санта-Крус (в настоящее время Санта-Крус-де-ла-Сьерра) с бразильским морским портом Сантус. Участок железной дороги, связывающий Корумбу с Санта-Крусом, был пущен в эксплуатацию в 1954 году и имел большое значение для развития города. В колониальные времена через Санта-Крус-де-ла-Сьерра проходил так называемый серебряный путь из Перу в парагвайский город Асунсьон.

Гаучо – пастух в аргентинских и уругвайских пампах, обычно индейско-испанского происхождения.

Чиригуано – группа племен в Аргентине, Парагвае и Бразилии, входящая в более крупную племенную общность гуарани. В давние времена несколько тысяч чиригуано мигрировали (скорее всего, в поисках земли предков) к границам империи инков. Одна из таких групп достигла территории современного Санта-Крус-де-ла-Сьерра в Боливии. Сначала инки потерпели неудачу, но в конце концов разгромили чиригуано. Оставшиеся чиригуано поселились в верхнем течении Пилькомайо. Они вели вооруженную борьбу с испанцами вплоть до 1832 года, когда боливийцы устроили им настоящую бойню, убивая не только воинов, но и женщин и детей.

Чане – мирные оседлые индейские племена, занимавшиеся меновой торговлей с племенами кечуа с другими аравакскими племенами. Чиригуано постоянно совершали набеги на земли чане, и еще до испанской конкисты они захватили территорию, где проживали чане, которые вынуждены были мигрировать на менее плодородные земли.

Называемая по-английски «булл-бот» (бизонья лодка) – круглая, в виде лохани лодка из бизоньих шкур, натянутых на деревянную раму. Такими лодками пользовались индейцы мандан и хидаца с реки Миссури в Северной Америке. После истребления бизонов лодки стали делать из коровьих шкур. Подобные судна встречались в древности у бретонцев, а сейчас их используют в Уэльсе, Ирландии и Тибете.

Между индейскими культурами существовали как сходства, так и различия, возникшие после появления лошадей на обоих Американских континентах. Холодные, продуваемые ветрами степи Патагонии, заросшие травой равнины памп и леса Чако напоминали североамериканские прерии. Культуры на этих территориях возникли примерно в одно и то же время и погибали в результате вторжения европейцев. Белым не удалось предотвратить захват лошадей индейцами, и те из пеших кочевников превратились в конных. Как в Северной, так и в Южной Америке независимо друг от друга индейцы придумали пеммикан (концентрат из сушеного мяса с жиром), одинаково верили в сны и видения, истязали себя в погребальных обрядах. Такое сходство обычаев в разных культурах весьма интересно, поскольку нельзя объяснить это явление похожими географическими условиями или общением племен, так как их разделяли тысячи километров первобытных джунглей.

Между двумя культурами существовала и заметная разница. В отличие от североамериканских индейцев, индейцы Южной Америки переняли от испанцев конскую сбрую: седла, уздечку, стремена и аркан. Они изобрели собственный вид стремени, вместо лассо предпочитали использовать свое бола. По причине того что в Южной Америке не было таких скоплений промысловых животных, как стада бизонов в Северной Америке, где образовалась знаменитая «бизонья экономика», индейцы Чако не собирали лошадей в табуны, а просто в случае необходимости воровали их у испанцев. Многие южноамериканские конные кочевники стали известными гаучо.

Изабелловая масть – очень редкий кремовый окрас шкуры лошади. Хвост и грива желтого или песочного цвета.

Пало-боррачо (Arboreas lageniformis) – дерево семейства бомбаксовых с бутылковидным утолщением ствола.

Напиток из парагвайского падуба (Ilex paraguariensis) употреблялся индейцами еще в доколумбовы времена. Этот вечнозеленый кустарник культивируется с XVII века в основном на юге Бразилии, Парагвае и северной Аргентине.

Горные каракары (Phalcoboenus) – род хищных птиц семейства соколиных. Длина тела 45–60 см, масса 0,8–1,2 кг. Обитают почти по всей Южной Америке. Питаются прежде всего мышами, земноводными и насекомыми, хватают кур и яйца. На морских побережьях добычей этих хищников становятся выбрасываемые волнами животные. Индейцы ненавидят каракар, так как птицы часто воруют мясо, повешенное вялиться на солнце. В неволе каракары легко приручаются.

Мало кому удавалось увидеть такое зрелище.

Пятая заповедь у католиков – не убий.

Калебас (от исп. calabaza – «тыква») – традиционный сосуд для жидкостей у индейцев Южной Америки, сделанный из выдолбленной и высушенной тыквы.

Несмотря на ту значительную роль, какую играло рыболовство в жизни индейцев Чако, лишь немногочисленные племена обладали средствами передвижения по воде – примитивными плотами либо кожаными «лоханями». Только паягуа, обитавшие в окрестностях слияния рек Парагвай и Парана, имели лодки и занимались речным пиратством.

После того как индейцы-мбайя стали обладателями лошадей, в их обществе произошло разделение на касты. На вершине социальной лестницы находился вождь. Ниже следовала родовая знать; пожалованная титулом знать; воины; слуги; захваченные и купленные рабы. Мбайя были необыкновенно снисходительны к своим детям и исполняли их самые дикие капризы. Подобная избалованность в сочетании с развитой кастовостью и воинственными склонностями создавала у юношей-мбайя представление, что они выше других индейцев и белых людей.

Индейцы-мура – великолепные моряки (вернее, речники). Они и жили, и спали в своих лодках. Во время разливов рек плавали по обширным территориям заливаемых водой тропических лесов, а в сухое время года временно селились на берегах рек. Добывали рыбу с помощью стрельбы из лука или гарпунами. Охотились на черепах, выдр, других водных животных, нападали на селения оседлых соседей. Почти полностью истреблены индейцами-мундуруку.

Эмиль Беринг (1854–1917) – немецкий врач-бактериолог, создатель крупнейшей в Европе фабрики по производству сыворотки и вакцин. В 1890 году он создал антитоксичную противодифтерийную сыворотку и вместе с японским ученым Сибасабуро Китазато – противостолбнячную. За достижения в области иммунологии в 1901 году получил Нобелевскую премию – первую Нобелевскую премию в области медицины.

По стоимости пончо приравнивалось к лошади.

Бороро – обитающее в Мату-Гросу индейское племя, члены которого выделялись среди всех бразильских индейцев высоким ростом и отличным телосложением. Они разрисовывали себя с ног до головы красной краской, используя для этого семена уруку (Bixa orellana – бикса аннатовая), толченные вместе с жиром. Когда-то были кочующими охотниками и рыболовами, в настоящее время занимаются земледелием.

Мату-Гросу – штат на западе Бразилии, один из самых малонаселенных. На юге штата находится часть одноименного плато. Административный центр штата – Куяба. Полезные ископаемые: золото, алмазы, марганцевые и железные руды, известняк. В настоящее время основной отраслью экономики Мату-Гросу является сельское хозяйство: штат играет важную роль в производстве сои и особенно хлопка.

Гуапоре (на территории Боливии – Итенес) – река протяженностью около 1150 км. Берет свое начало в ручьях, стекающих с гор Серра-дус-Паресис в Мату-Гросу, течет на северо-запад, частично по ней проходит боливийско-бразильская граница. Является правым притоком реки Маморе, которая, в свою очередь, сливаясь с рекой Бени, образует реку Мадейра, правый приток Амазонки. Севернее города Мату-Гросу Гуапоре судоходна.

Линия железной дороги Мадейра – Маморе соединяет местечко Гуажара-Мирин на реке Маморе с Порту-Велью на реке Мадейре. В 1843 году боливийское правительство определило большую награду за проект удобного судоходного пути, дающего Боливии выход к Атлантическому океану через Амазонку. Было представлено много проектов, но оказалось, что единственным решением может стать строительство железной дороги вдоль реки Мадейры, многочисленные пороги и водопады на которой исключали возможность перевозки грузов. Правительство Боливии выдало концессию на строительство известному инженеру полковнику Джорджу Эрлу Черчу. Много лет создавались различные общества, товарищества, набирались кредиты, даже возникали судебные споры. В конце концов в 1904 году Бразилия, весьма заинтересованная в улучшении сообщения в Мату-Гросу, предприняла инициативные шаги, и Черч начал строительство, которое закончилось в 1912 году. После сокращения спроса на бразильский натуральный каучук, а также пуска в эксплуатацию Трансамазонского шоссе железная дорога пришла в упадок и после 1972 года больше не использовалась.

Сине-желтый ара (Ara ararauna) – птица семейства попугаевых. Длина тела до 95 см, крыла – 37–40 см, хвоста – 52 см; вес от 900 до 1300 г. Распространен от восточной части Панамы до Бразилии и севера Парагвая.