В тот вечер мы с Ниро Вульфом обедали в нашем старинном доме из серого камня на Тридцать пятой улице. Когда во время обеда в дверь звонят, открывать обычно идет Фриц. На этот раз, однако, я пошел сам, зная, что, кем бы ни оказался посетитель, Фриц встретил бы его отнюдь не наилучшим образом. Фриц был расстроен дальше некуда. И вот почему.

Дело в том, что по договоренности с одним фермером, живущим неподалеку от Брудстера, раз в год в середине мая он привозит нам в Нью-Йорк штук двадцать скворцов. При этом доставлять их на кухню он должен еще тепленькими, не позднее чем через два часа после охоты. Фриц ощипывает их, солит, поливает растопленным маслом, заворачивает в листья шалфея, затем поджаривает на решетке и подает на деревянном блюде с горячей полентой — густой кукурузной мукой, приправленной маслом, тертым сыром и перцем. Деликатес этот не из дешевых, и Вульф всегда с нетерпением ждет, когда Фриц наконец сочинит это блюдо. Но в этот день на Вульфа что-то нашло.

Когда Фриц вошел и поставил перед ним окутанное паром блюдо, тот сначала повел носом, затем, наклонившись над ним, понюхал содержимое, после чего поднял глаза на Фрица.

— А шалфей?

— Его нет, сэр.

— Что значит «нет, сэр»?

— Я подумал, вам может понравиться, если я приготовлю по-своему: с шафраном и эстрагоном. Побольше свежего эстрагона и чуть-чуть шафрана, этот рецепт…

— Можешь унести!

Лицо Фрица застыло, он поджал губы.

— Надо было спросить у меня, — холодно произнес Вульф, — я неприятно удивлен тем, что ты по-другому приготовил одно из моих самых любимых блюд и даже не поставил меня в известность! Оно, может быть, и съедобно, но желания пробовать его у меня нет. Убери его, а мне подай четыре яйца всмятку и тосты.

Фриц знал Вульфа не хуже меня и сразу понял, что для Вульфа это вопрос принципа, а больше всего задело его нарушение дисциплины, поэтому ни уговаривать его, ни оправдываться не имело смысла.

Фриц было уже взялся за блюдо, но тут я сказал Вульфу:

— Если не возражаете, я попробую, что вышло. Разумеется, если этот запах не отбивает вам аппетит.

Вульф только бросил на меня свирепый взгляд.

Вот почему у Фрица так испортилось настроение и я сам пошел открывать дверь.

Когда раздался звонок, Вульф уже съел яйца и с жалким видом пил кофе, я же доедал вторую порцию скворцов, которые оказались вполне съедобными.

В передней я не стал включать свет, хотя уже стемнело; через вмонтированный в дверь глазок я увидел, что стоявший на крыльце никак не годился нам в клиенты.

Все же я открыл ему и вежливо сказал:

— Ты ошибся.

Соседские ребята любят гонять мяч, и на нашей улице частенько раздается звон разбитых стекол, поэтому я давно уже провожу политику мира во всем мире и при подобных встречах всегда стараюсь держаться подчеркнуто вежливо.

— Вовсе нет, — голос у него был не слишком резкий, но какой-то взволнованный низкий мальчишеский альт. — Вы Арчи Гудвин. Мне нужно видеть Ниро Вульфа.

— Как тебя зовут?

— Пит.

— А фамилия?

— Дроссос. Пит Дроссос.

— Зачем тебе мистер Вульф?

— У меня к нему дело. Ну это я уж ему сам скажу.

Это был стройный мальчуган ростом примерно мне по плечо. Темные волосы у него были взлохмачены, а смышленые черные глаза смотрели испытующе и с хитрецой. Я встречал его на нашей улице, но сказать о нем мне было нечего — ни хорошего, ни плохого. Вообще-то его следовало бы выпроводить, разумеется, корректно, так, чтобы не восстанавливать его против нас. Так бы я и поступил, однако после ребяческой выходки Вульфа я подумал, что ему пойдет на пользу повозиться с таким же ребятенком, как он сам. Правда, Вульф мог его обругать и облаять, но в конце концов, если бы Пит принял это близко к сердцу, я сумел бы потом все загладить. В общем, я пустил его и провел в столовую.

Вульф наливал себе вторую чашку кофе. Он посмотрел на мальчишку — а надо сказать, что одет тот был явно не с иголочки, — поставил кофейник и, глядя на меня в упор, сказал:

— Арчи, терпеть не могу, когда меня отвлекают от обеда.

Я понимающе кивнул.

— Знаю, но вы разве обедали? Неужели яйца всмятку вы считаете обедом? Разрешите вам представить мистера Питера Дроссоса. Он к вам по делу. Я чуть было не сказал тут, что вы заняты, но, вспомнив, как вас уже огорчил Фриц тем, что не посоветовался с вами, я не захотел вас еще раз расстраивать и пригласил Пита войти. Он живет здесь поблизости, а вы ведь помните заповедь «возлюби ближнего своего».

Вообще-то поддевать Вульфа — дело рискованное. Он может взорваться и наорать так, что стекла задрожат. Но уж если сдержится и поразмыслит минуту-другую, то берегитесь — наверняка будете посажены в калошу. Вот и на этот раз некоторое время Вульф спокойно потягивал кофе, а затем с подчеркнутой учтивостью сказал мальчугану:

— Присаживайтесь, мистер Дроссос.

— Какой еще мистер? Я — Пит.

— Очень хорошо, Пит. Садись. Пожалуйста, повернись ко мне лицом. Вот так. Спасибо. Ты мне хочешь что-то рассказать?

— Ага. Дело у меня.

— Ну что ж, всегда рад помочь. Жаль только, что время ты выбрал не совсем удачное: мистер Гудвин собирался вечером на бильярдный матч, а вот теперь, к сожалению, ему придется остаться и записать все, что мы с тобой будем обсуждать. Арчи, возьми, пожалуйста, блокнот…

Я уже говорил, что поддевать Вульфа рискованно. Так оно и вышло — он оставил меня в дураках.

Я сходил в кабинет за блокнотом и ручкой, а когда вернулся, Фриц уже принес мне кофе, а Питу домашнего печенья и бутылку кока-колы. Вульфу я ничего не стал отвечать. Протоколируя, ручкой я вожу почти бессознательно, поэтому я решил сосредоточиться, чтобы все-таки отыграться.

Пит сказал:

— Ладно, пусть записывает, но вообще-то я не хочу, чтобы об этом все говорили, мне надо быть впредь поосторожнее. И чтоб об этом никому.

— Если ты говоришь нам об этом по секрету, то конечно.

— Тогда ладно, скажу. Я ведь знаю, что не всем сыщикам расскажешь, но вам-то можно. Уж мы-то про вас все знаем. Что вам эти гады — фараоны, что мне — одинаково. Вам все выложу.

— Давай, пожалуйста.

— Сколько сейчас времени?

При этом обороте речи Вульф поморщился, а я взглянул на свои часы.

— Без десяти восемь.

— Ну, значит, это было час назад. Я знаю, иногда засечь время очень важно, и поэтому сразу же на часы посмотрел, у аптеки: без четверти семь. Я стоял с тряпкой на углу Тридцать пятой и Девятой улицы — у меня небольшой бизнес — и как раз «кадди» тормозит…

— Извини, пожалуйста, как это «небольшой бизнес» и при чем здесь тряпка?

— Ну, знаете, когда машина тормозит на красный свет, подбегаешь с тряпкой и быстренько стекла протираешь. Если за рулем мужчина и успеешь протереть ветровое, можно выставить его центов на десять, не меньше. А если женщина, то когда раскошелится, когда нет, тут уж как повезет. Вот, значит, «кадди» затормозил…

— Как ты сказал, «кадди»?

По выражению, с каким Пит своими черными глазами посмотрел на Вульфа, легко было догадаться, что он начал испытывать сомнения — не ошибся ли он в выборе сыщика. Я решил вмешаться и показать мальчишке, что, по крайней мере, один из нас человек знающий — и сказал Вульфу:

— «Кадди» — это машина марки «кадиллак» сокращенно.

— Ясно. Она что, остановилась?

— Ага, на красный. Я подбежал к окошку со стороны водителя, а за рулем женщина. Повернулась ко мне лицом и что-то сказала. Она, похоже, не вслух говорила, да я все равно ничего бы не услышал — стекло-то поднято было. Но она губами так сделала, что я сразу понял. Она сказала: «Помоги»! Вот так, — он старательно, пожалуй немного утрируя, беззвучно шевеля губами, имитировал это слово.

Вульф понимающе кивнул и обернулся ко мне:

— Зарисуй-ка эскиз его губ, Арчи, в таком положении.

— Чуть позже, — вежливо ответил я, — когда вы ляжете спать.

— Яснее некуда: «Помоги! Полицию!» Я все сразу усек, но виду старался не подавать. Я сообразил, надо притвориться, да только у меня, наверно, не вышло. Мужчина-то ведь тоже на меня глядел, и он…

— А он где был?

— Рядом сидел. Их двое было, в машине-то. Он, наверно, заметил по мне что-то неладное и как ткнет ее пушкой в бок, а она вздрогнула и резко, аж как ужаленная, так к нему обернулась.

— Ты пистолет видел?

— Нет, а что я, так, что ли, не понял? Что ей тогда полицию звать и оборачиваться, как ужаленной. Уж не думаете ли вы, что он ее карандашиком ткнул?

— Гм, пожалуй, действительно, пистолетом.

— Я назад подался. У меня-то в руке тряпка, а у него — пушка. Ну а дальше… вы только не подумайте чего, фараонов я, как и вы, на дух не переношу. Но все так быстро произошло, я толком не соображал, что делаю, и, сознаюсь, посмотрел, нет ли фараона где рядом. Ни одного не было. Я помчался посмотреть за углом, а пока туда-сюда, дали зеленый, и они уехали. Я какую-нибудь машину остановить хотел, но никто не остановился. Потом подумал, перехвачу их на Восьмой авеню, и побежал изо всех сил по Тридцать пятой, но уже не успел — там на перекрестке зеленый горел, я только увидел, как они пронеслись на полной скорости. Но я номер записал. — Он достал из кармана клочок бумаги и прочитал: — «Коннектикут, УУ 94–32».

— Отлично, — Вульф поставил пустую чашку на блюдце, — значит, в полицию ты об этом ничего не сообщал?

— Я? — возмущенно переспросил Пит. — Фараонам? Что я, псих? Ну пойду в участок, расскажу все дежурному или даже сержанту, а дальше что? Во-первых, не поверили бы, а потом следить начнут, на заметку взяли бы. Вам-то что, если вас засекут, вы — частный сыщик, у вас лицензия. А некоторых инспекторов вы и припугнуть можете.

— Припугнуть? Чем?

— Ха, вы да не знаете! У нас все говорят, что у вас на этих дядей точно кое-что есть, а то бы вас давно уже пристукнули. А таким, как я, на заметку не стоит попадаться, даже если ничего и не натворил. Фараонов я ненавижу, но совсем не потому, что чего-нибудь сделал. Я и матери все говорю, ничего я не натворил: так оно и есть. Правда, сознаюсь, руки здорово чешутся. Ну так как, что вы думаете обо всей этой истории?

Вульф ответил задумчиво:

— Гм, ну я бы сказал, здесь далеко не все ясно.

— Факт. Вот я к вам и пришел. Тут один закоулок есть, я всегда туда хожу, когда что-нибудь обмозговать надо. Ну, я там пошевелил мозгой и понял — что дельце что надо, если его, конечно, с умом провернуть. Машина-то «кадди», темно-серый «кадди» пятьдесят второго года. Правда, рожа у этого типа еще та, но деньги у него водятся — сразу видно. И по виду машина такая у него не одна, это точно. Да и женщина тоже. Она моложе моей матери, а вообще, не знаю — мать-то у меня всю жизнь вкалывает, а эта, ясно дело, никогда не работала. Еще у нее царапина была на левой щеке, а лицо так прямо все в комок сжалось: «Помоги! Полицию!» Я уже потом, когда прокрутил все, подумал, что она, должно быть, красивая. А серьги у нее — золотые пауки, и лапки во все стороны торчат. Из чистого золота.

Вульф недоверчиво хмыкнул. Пит не стал настаивать:

— Ну, тогда все равно, как золотые. Но уж точно не медяшки. В общем, по всему видно, что люди денежные, и я подумал: раз так, тут можно и мне заработать. Здесь, если все с умом обтяпать, можно отхватить целых полсотни. Если он ее убьет, я его сумею опознать и мне вознаграждение дадут. Выложу, что она мне сказала, и как он в бок ей пистолетом ткнул…

— Да пистолета ты и не видал.

— Это неважно. А если он ее убил или просто заставил чего-нибудь там сделать, я могу припереть его к стенке, пусть тогда гонит полсотни, а то и целую сотнягу, иначе я его заложу. Расскажу обо всем кому следует.

— А вот это называется шантаж.

— Знаю, — Пит стряхнул с пальцев на поднос крошки печенья, — потому, когда я все обдумал, я и решил с вами посоветоваться, но все равно дело это мое, учтите. И не думайте, что я такой дурак, мол, мы еще не договорились, а я уже номер машины выложил. Даже если вы этого типа поймаете, а меня надуете и ничего мне не скажете, все равно без меня вам не обойтись. Без меня-то кто подтвердит, что это он? В общем, раз это шантаж, ваше дело придумать так, чтобы шантажом тут и не пахло. Ну а денежки пополам, идет?

— Послушай, Пит, — сказал Вульф, тяжело отодвигаясь назад вместе с креслом и поудобнее устраиваясь в новом положении, — если мы с тобой возьмемся за это дело, то мне придется сначала рассказать тебе кое-что о том, как раскрывают преступления, потому что это искусство. Мистер Гудвин, разумеется, все это запишет, а когда отпечатает на машинке, один экземпляр отдаст тебе. Но сначала он кое-куда позвонит. Арчи, позвони мистеру Крамеру и скажи ему номер машины. Объясни, что по нашим сведениям ее владелец или тот, кто сидел за рулем, вполне возможно замешан в совершении преступления в черте города. Пусть возьмет на контроль и проверит как обычно. Больше ничего не говори. Добавь, что сведения не проверены, поэтому справки пусть наводит потихоньку, без лишнего шума.

— А кто это — мистер Крамер, — спросил Пит, — фараон?

— Инспектор полиции, — ответил Вульф. — Ты ведь сам высказал предположение, что тут возможно убийство. А где убийство, там и труп. Если есть труп, его нужно найти. Пока же его не нашли, твоего дела вообще не существует. Сами мы не знаем, где искать, поэтому мы сыграем такую штуку и заставим полицию поработать на нас. Пускай поищут. Они на меня уже не в первый раз трудятся. Да, Арчи, о Пите ничего не говори, раз он не хочет им на заметку попадаться.

Пока я шел в кабинет и набирал номер отдела по расследованию убийств полицейского управления Манхэттена, мне пришло на ум, что Вульф часто бывает совершенно невыносимым, особенно когда ему кажется, будто он и впрямь удачно острит.

Переговорив с сержантом Пэрли Стеббинсом, я повесил трубку. Мне вдруг чертовски захотелось взять и пойти на матч между Москони и Уотрусом, но, разумеется, делать этого не следовало — Вульф, чего доброго, решит, что положил меня на обе лопатки, а Пита попросту выставит и завалится с книжкой, самодовольно ухмыляясь. Как бы не так! Подумав об этом, я вернулся в столовую, сел и, взяв ручку, сказал бодрым голосом:

— Порядок. Колесо закрутилось. Теперь можете начинать лекции о раскрытии преступлений. Да смотрите, самое важное не упустите.

Вульф откинулся назад, оперся на подлокотники кресла и соединил кончики пальцев.

— Видишь ли, Пит, я бы хотел подробнее рассказать тебе о работе частного детектива, который зарабатывает на жизнь своей профессией.

— Вот-вот, — Пит потянулся за второй бутылочкой кока-колы. — Мне как раз надо знать, как можно поднажиться.

— Я заметил в тебе стремление к обогащению. Однако нельзя допускать, чтобы оно отодвигало на задний план все остальное. В самом по себе желании зарабатывать деньги ничего дурного нет. Но ты всегда должен быть уверен, что ты их действительно заработал, а это в немалой степени зависит от твоего внутреннего «я». Если у тебя оно столь же здоровое и стойкое, как и у меня, ты всегда легко…

— А как это — внутреннее «я»?

— Существует несколько определений — философское, метафизическое, психологическое, а сейчас появилось еще и психоаналитическое, но в том смысле, в каком я его употребляю, оно означает способность человека стремиться ко всему тому, что возвышает его в собственных глазах, и достигать этого, а вместе с тем отметать все то, что его роняет. Ты меня понял?

— Да вроде бы, — мысль его работала так напряженно, что он даже нахмурил брови. — Значит, нравишься ты самому себе или нет, так?

— Ну… не совсем, но примерно. С таким целостным внутренним «я» ты…

— А целостное, это как?

Вульф недовольно поморщился.

— Я постараюсь говорить знакомыми тебе словами, но если какое-нибудь ты все-таки не поймешь, пожалуйста, не перебивай меня. Раз уж ты решил стать сыщиком и считаешь, что имеешь для этого кое-какие данные, то о значении незнакомого слова нужно уметь догадываться по контексту, я имею в виду, по соседним словам. А кроме того, всегда есть за что ухватиться. Всего минуту назад я говорил о здоровом и стойком внутреннем «я», а после того как ты перебил меня, я продолжал говорить о том же самом, но употребил слово «целостное». Отсюда ясно, что «целостное» означает «здравое и стойкое», и если у тебя действительно есть данные, чтобы стать хорошим детективом, ты сам должен был догадаться об этом. Тебе сколько лет?

— Двенадцать.

— Хорошо, я учту это. Пойдем дальше. Человеку с таким внутренним «я» ум и здравый смысл всегда подскажут, действительно ли он заработал свои деньги или нет. И ни в коем случае не бери деньги, если считаешь, что ты их не заработал. А если хоть раз возьмешь, порядочным человеком назвать ты себя не сможешь, и твое внутреннее «я» будет уже запятнано. Будешь соблюдать это правило, бери любую сумму. И запомни: нельзя брать с клиента деньги, если ты их не заработал, но если заработал — бери обязательно. Ну и последнее: сначала узнай, сможет ли клиент заплатить, а уж потом начинай говорить с ним о его деле. Ну ладно, хватит…

— Но тогда почему? — перебил его Пит, но тут же осекся.

— Что «почему»?

— Да так… Только мне-то, мальчишке, что все это рассказывать? Ведь я…

— А это уж так нужно. Ведь тебя привел мистер Гудвин, мой помощник. А я ему во всем доверяю и очень его ценю. Знаешь, как он огорчился бы, если бы я слушал тебя невнимательно и не вникал в мельчайшие подробности. Зато теперь он все это запишет и отпечатает на машинке.

Вульф ехидно посмотрел на меня и опять обратился к Питу:

— Ну ладно, хватит. О внутреннем «я» и о деньгах я, кажется, все сказал. Что же касается методов работы, то тут все зависит от того, какого рода преступление нужно раскрыть. Не стану говорить, как распутываются дела, связанные с промышленным шпионажем или как выискиваются основания и доказательства для разводов… кто берется за такую грязь, у того внутреннее «я» прогнило уже основательно, если от него вообще что-нибудь осталось, и к тебе это не относится. Но возьмем, к примеру, дело об ограблении. Скажем, у женщины украли шкатулку с драгоценностями, а в полицию она не заявляет, потому что подозревает в краже…

— Давайте лучше про убийство. Начинать, так с убийства.

— Ладно, как хочешь, — снисходительно согласился Вульф. — Арчи, ты меня внимательно слушаешь?

— Ну разумеется. Я весь внимание.

— Отлично. Но что бы это ни было — убийство ли, ограбление ли, тебе нужно прежде всего усвоить, что раскрытие преступления — это не столько наука, сколько искусство. Бесспорно, наука играет здесь значительную роль, вещь это стоящая, и порой она весьма эффективна. Но частному детективу, который хочет создать себе хорошую репутацию, она мало что дает. Обращаться со штангенциркулем, фотоаппаратом, микроскопом, центрифугой может научиться кто угодно, если, конечно, это не окончательный тупица. Но все эти приборы — лишь вспомогательные средства. В раскрытии преступления значение науки велико, я бы даже сказал, огромно. Но все-таки никакая наука не заменит того напряжения всех умственных способностей человека на нелегальном и извилистом пути постижения истины, когда приходится буквально продираться через нагромождения всяких лживых вымыслов и трусливых уверток. А иногда… слегка надрывный голос, с тревогой брошенный взгляд… и вот неожиданно испытываешь незабываемое, ни с чем не сравнимое ощущение, когда тебя внезапно, словно молнией, озаряет догадка! Интуиция — это как откровение…

— Простите, — перебил я. — А как это вы научились докапываться до сути по голосу?

— Во-первых, с чего ты взял, что я говорю о себе? — Я мог бы побиться об заклад, что здесь Вульф наверняка кривил душой. — Ну а вообще, Арчи, учиться тут бесполезно, это уж, как говорится, от бога.

Он продолжал, обращаясь к Питу:

— Нет, Пит, это в самом деле искусство, и к тому же многогранное. Посуди сам: в Нью-Йорке следить за человеком, ходить за ним весь день но пятам и не упустить — задача почти невыполнимая. И если уж полиции непременно нужно кого-то выследить, на это дело ставят троих, и то они зачастую остаются с носом. А вот со мной работает сыщик, Сол Пэнзер, так он один даст им сто очков вперед. Я спрашивал, как это у него так здорово получается, но он и сам толком не знает. У него это выходит само собой, независимо от него самого, подсознательно, хотя у него превосходные мозги. Он утверждает, что буквально в какие-то доли секунды, в самый последний момент неизвестно как угадывает, что сейчас сделает тот, за кем он следит. Заметь, не что тот сделал или уже начал делать, а что вот-вот сделает. Поэтому даже если бы мистер Пэнзер и стал учить тебя тому, что знает и умеет, тебе бы с ним все равно не сравняться. Но это вовсе не значит, что учиться вообще незачем. Нет. Учиться надо всему, чему есть возможность, это потом никогда не помешает. Человек, который считает, что знает все, в действительности не знает ничего. А умеешь ты применять свои знания на практике или нет, это сразу станет видно, как только за какое-нибудь запутанное дело возьмешься. Вот, мистер Гудвин, к примеру. Без него мне бы, пожалуй, ни с чем не справиться, ведь помощник он просто незаменимый. Но человек он у нас импульсивный, капризный. Таким людям за мало-мальски серьезные дела и браться нечего, но видишь ли, иногда он самым непостижимым образом вдруг начинает действовать именно так, как того требуют обстоятельства. А может, это в нем здравый смысл говорит, хотя я лично сомневаюсь. Стоит ему, скажем, увидеть красивую молодую особу, как он мгновенно по достоинству оценивает все ее прелести, и в нем сразу же просыпается тяга к ней — тем не менее он никогда не был женат. А почему? А потому что он прекрасно понимает, что такие знаки внимания девицам жена непременно сочла бы потенциальной изменой, и вдобавок он вечно жил бы как под надзором, а случись что — закон тоже не на его стороне. И вот когда его уже понесло, тут-то в последнюю минуту у него и включается тормоз — то ли это здравый смысл, то ли еще что, не знаю, правда, на самом краю пропасти он все же удерживается. В большинстве случаев тормоз этот срабатывает, но иногда не успевает, и тогда наш мистер Гудвин терпит неудачу. Вот сегодня, например, едва представился случай, ему немедленно понадобилось поддевать меня. Он уже потерял из-за этого… Сколько сейчас времени, Арчи?

Я посмотрел на часы.

— Без восемнадцати девять.

— Уже! — Пит вскочил. — Тогда я побежал. Мать мне… в общем, без пятнадцати мне дома надо быть. До свидания. Завтра зайду. — С этими словами он бросился из комнаты и помчался домой. Я встал одновременно с ним и, уже почти выйдя, бросил Вульфу:

— Чертовски жаль. Я-то думал, он даст нам закончить и просидит часов до двенадцати. На матч теперь уже неохота — скучища, но я все-таки схожу посмотрю, как там у них.

И я ушел.

На следующий день, в среду, я был сильно занят.

Из Янгстауна, штат Огайо, в Нью-Йорк приехал владелец фабрики скобяных изделий, чтобы разыскать сына, который давно уже не давал о себе знать. Он заранее послал Вульфу телеграмму с просьбой помочь в розысках, и мы уже вызвали Сола Пэнзера, Фреда Дэркина и Орри Кэтера, которые сразу же принялись за дело. Почти весь день я просидел у телефона, принимая от них сообщения и передавая им распоряжения Вульфа.

Днем, в начале пятого, заглянул Пит Дроссос и спросил Вульфа. Судя по всему, он хотел поговорить именно с шефом, хотя знал, что у меня тоже есть лицензия частного детектива и в общем-то ничего против меня не имел. Я сказал ему, что четыре часа в день, с девяти до одиннадцати утра и с четырех до шести вечера, Ниро Вульф всегда на крыше, в оранжерее, где он выращивает свои десять тысяч орхидей, и там ему помогаю уже не я, а Теодор Хорстман, и что никаким другим делом в это время Вульф заниматься не станет. Пит ответил, что частному сыщику не солидно заниматься всякой ерундой, и я не стал ему возражать.

Наконец я выпроводил Пита и закрыл дверь. Пожалуй, и впрямь тормоза у меня стали сдавать. Мальчишка начал уже надоедать, и ясно, что теперь он от нас не отстанет. Пожалуй, зря я вчера подсунул его Вульфу в качестве пациента. Всякий раз, когда я вижу, что сам оказался в калоше, мне хочется пить — это успокаивает. Поэтому я пошел на кухню и налил себе стакан молока. Когда я вернулся, в кабинете вовсю надрывался телефон — звонил Орри, сообщал, как идут дела.

Вечером за ужином Вульф и Фриц вели себя так, будто вчера между ними ничего не произошло. Накладывая себе вторую порцию блинчиков со свининой по-датски, Вульф отчетливо пробурчал: «Ну что ж, недурно». В его устах это было, пожалуй, высшей похвалой, а Фриц с достоинством кивнул, пробормотал ему в тон: «Конечно, сэр». На этот раз в воздухе не чувствовалось электричества, и после кофе Вульф пришел в такое благодушное расположение духа, что даже попросил меня спуститься с ним в подвал и показать знаменитый удар Москони, о котором я столько рассказывал.

Но показать удар мне не пришлось. Как раз, когда мы уже выходили из столовой, в дверь позвонили. Я подумал, что это опять Пит, но, поглядев через глазок, увидел, что человек на крыльце был раза в два выше Пита, и тут же узнал его — это был сержант Пэрли Стеббинс из Манхэттенского отделения полиции по расследованию убийств. Вульф прошел в кабинет, и я открыл дверь.

— Во-он туда пробежали, — сказал я, показывая пальцем. — Вот он я. Выкладывайте.

— А Вульф?

— Только что пообедал, отдыхает. Одну минуту.

Я накинул дверную цепочку, оставил небольшую щель и пошел докладывать. Вульф досадливо поморщился, но все-таки разрешил впустить Стеббинса, что я и сделал.

Знаем мы Стеббинса не один год, и когда бы он ни пришел, он всегда садится в одно и то же кресло.

Если он приходит с инспектором Крамером, тот всегда садится в большое кресло, обтянутое красной кожей, перед столом Вульфа, а Пэрли довольствуется желтым, поменьше. Когда он является один, я всегда стараюсь усадить в красное, мне это не удается. Обязательно отойдет и займет желтое. И вовсе не потому, что считает, будто сержанту не положено занимать кресло, в котором сидел сам инспектор. Нет, Пэрли не из таких. Скорее всего, он просто не любит сидеть лицом к окну или ему вообще красные кресла не нравятся? Надо будет спросить его об этом, потом как-нибудь.

Вот и сейчас он втиснул свое довольно плотное мускулистое тело в желтое кресло и несколько секунд разглядывал Вульфа, затем обратился ко мне:

— Вчера вы мне насчет машины звонили, темно-серый кадиллак пятьдесят второго года. Номер штата Коннектикут УУ 94–32. С какой целью? По какому поводу?

Я пожал плечами.

— Я ведь объяснил. По нашим непроверенным данным, эта машина, ее водитель или владелец могут или могли быть в чем-то замешаны. Я предложил вам провести обычную проверку.

— Это я знаю. Но что это были за данные и как они к вам попали?

Я покачал головой.

— Вы еще вчера спрашивали, а я не ответил. Не могу ответить и сейчас. Тот, кто сообщил нам об этом, не хотел бы иметь дело с полицией.

— И все-таки ему придется. Кто он и что он вам сказал?

— Ничего не выйдет. — Мне уже надоело его упрямство. — Вы же знаете, вы усвоили себе дурные манеры, Стеббинс. Если действительно случилось нечто такое, в связи с чем я и в самом деле обязан вам выложить все, что знаю, то скажите, что именно произошло, а там посмотрим. Согласитесь, что это разумно?

— Я-то знаю. — Пэрли стиснул зубы и поиграл желваками. — Сегодня в шесть сорок вечера, то есть два часа тому назад, на перекрестке Тридцать пятой улицы и Девятой авеню на красный свет остановилась машина. К ней подбежал мальчишка с тряпкой и стал протирать боковое стекло. Он хотел протереть и с другой стороны, но, когда обходил машину спереди, она вдруг рванула, сбила его и на полной скорости унеслась по Тридцать пятой.

Мальчика на «скорой» отвезли в больницу, и он там умер. За рулем сидел мужчина, в машине больше никого не было. В таких случаях очевидцы почти ничего не успевают заметить, но все-таки двое — женщина и парень назвали один и тот же номер, а парень еще добавил, что это темно-серый кадиллак. Ну, что скажете?

— Как звали мальчика? Того, которого задавили?

— Да при чем здесь это?

— Не знаю, просто спрашиваю.

— Дроссос. Питер Дроссос.

Я с трудом проглотил комок в горле.

— Та-ак. С-сукин сын! Мерзавец!

— Кто, мальчишка?

— Нет.

Я спросил Вульфа:

— Сами будете рассказывать или я?

Вульф сидел с закрытыми глазами. Он открыл их, произнес: «Ты», — и снова закрыл.

Я не счел нужным говорить Стеббинсу о нашем маленьком конфликте, из-за которого, собственно, я и впустил Пита, чтобы поддеть Вульфа, но все остальное я изложил до мельчайших подробностей, в том числе и то, что сегодня днем Пит прибегал еще раз.

Такую исчерпывающую информацию Пэрли получал в этом кабинете впервые в жизни, и тем не менее он еще задал кучу вопросов, а под конец язвительно заметил, что столь достойным гражданам, как Ниро Вульф и Арчи Гудвин, следовало бы проявить большую заинтересованность в женщине, которой тычут револьвером в бок и которая зовет на помощь полицию.

На душе у меня и без того было погано, и это замечание сильно меня задело.

— Что вы о себе-то думаете? Тоже мне, гордость нации! Мальчишка вообще мог все это сочинить. Он ведь сказал, что не видел револьвера. А может быть, женщина просто придуривалась. Да скажи я вам по телефону, откуда у меня эти данные, вы первый же сочли бы меня ненормальным — нашел о чем в полицию звонить. Номер-то машины я ведь вам дал. Проверили ли вы его?

— Проверили. Номер был заменен. Его сняли с другой машины — в Хартфорде угнали, два месяца назад.

— И никаких следов?

— Пока нет. Будем звонить в Коннектикут, пусть они там наведут справки. Я, конечно, не скажу точно, сколько сейчас на весь Нью-Йорк фальшивых номеров, но, можете мне поверить, порядком.

— А как вам водителя описали?

— Есть четыре свидетеля, и все по-разному говорят. Трое вообще толком ничего не сказали, а четвертый вроде что-то запомнил. Он как раз из аптеки вышел и случайно увидел, как к машине подбежал мальчишка с тряпкой. Говорит, водителю около сорока, одет в темно-коричневый костюм, лицо светлое, с правильными чертами, а фетровая шляпа надвинута чуть не по самые глаза. Сказал, что сможет его опознать.

Пэрли встал.

— Ну, я пошел. По правде говоря, я на большее надеялся. Думал, наведете меня на след, а если, наоборот, ничего не скажете, значит, вы уже взялись за это дело.

Вульф отвел глаза.

— Желаю вам удачи, мистер Стеббинс. Вчера еще этот мальчик сидел со мной за обеденным столом.

— Да, это и вовсе ужасно, — ворчливо сказал Пэрли. — Разве можно давить детей только за то, что они были вашими гостями.

На этот раз голос его звучал уже дружелюбнее. Он направился в прихожую, а я пошел проводить его. Едва я взялся за ручку двери, как увидел в глазок фигуру, поднимавшуюся на крыльцо. Я открыл дверь. Передо мной стояла очень худая женщина в скромном синем платье, без пальто и шляпы, с распухшими красными глазами. Губы у нее были плотно сжаты.

Я спросил:

— Что вам угодно, мадам?

Она с трудом выговорила:

— Мистер Ниро Вульф здесь живет?

— Да.

— Могу я видеть его? Мне ненадолго. Меня зовут Антея Дроссос.

Она, по-видимому, долго плакала и в любую минуту могла разрыдаться опять, а даже вида плачущей женщины Вульф не переносил. Поэтому, объяснив ей, что он сейчас очень занят, я сказал, что я его доверенный помощник и готов ее выслушать.

Она вскинула голову и посмотрела мне в глаза.

— Мой сын Пит просил меня поговорить с мистером Ниро Вульфом, и я подожду здесь, пока он не освободится.

С этими словами она облокотилась о перила.

Шагнув назад, я прикрыл дверь и пошел в кабинет. Стеббинс проследовал за мной.

— Там миссис Антея Дроссос, — сказал я Вульфу. — Утверждает, что ее сын Пит поручил ей поговорить с вами. И только с вами. Она собирается просидеть на крыльце хоть всю ночь. Вполне возможно, что, разговаривая с вами, она заплачет. Мне что, постелить ей там?

Это сразу заставило Вульфа раскрыть глаза.

— Черт возьми! Я-то ей чем могу помочь?

— Ничем. Так же, как и я. Да ей ничего и не нужно от меня.

— Тогда какого же черта… А-а, ну ладно, пригласи ее сюда. Ну и устроил ты мне вчера… Проводи ее сюда.

Я вышел и пригласил миссис Дроссос. Когда я провел ее в кабинет, Пэрли уже уселся в кресло. Поддерживая ее под руку (она не очень твердо держалась на ногах), я подвел ее к красному креслу, в котором могли вместиться еще две такие же женщины. Она присела на краешек и уставилась на Вульфа. Глаза у нее были черные, а покрасневшие от слез веки делали их еще чернее. Она заговорила низким, немного дрожащим голосом, в котором, однако, звучала решительность.

— Вы — мистер Ниро Вульф?

Вульф ответил, что он. Она перевела взгляд в мою сторону, затем на Стеббинса.

— А эти джентльмены?

— Мистер Гудвин — мой помощник, а мистер Стеббинс — полицейский, он расследует обстоятельства гибели вашего сына.

Она кивнула.

— Я так и подумала, что он из полиции. Пит не хотел бы, чтобы я разговаривала с полицейскими.

По ее голосу и выражению лица было ясно, что она не намерена делать ничего такого, что могло бы не понравиться ее Питу, и мы просто не знали, как нам поступить.

Что же касается Пэрли, то он ни на минуту не сомневался, что Вульф, а уж я и подавно, ведем здесь какую-то тайную игру. А потому вовсе не собирался уходить. Тем не менее он моментально встал и со словами «я выйду на кухню» направился к двери. Я было удивился, но тут же сообразил, в чем дело. В гостиной, как раз напротив кухни, есть ниша, отделенная от кабинета стеной. В стене проделано смотровое отверстие, которое со стороны прикрыто специально подобранной картиной, и если, находясь в нише, отодвинуть дощечку, можно видеть и слышать все, что происходит в кабинете. Об этой нише Пэрли хорошо знал. Когда он вышел, я все-таки решил на всякий случай напомнить об этом Вульфу.

— Картина.

— Знаю, конечно, — раздраженно ответил Вульф и, обращаясь к миссис Дроссос, произнес:

— Слушаю вас, мадам.

Однако она хотела во всем убедиться сама. Подойдя к открытой двери, она выглянула в коридор, посмотрела направо, затем налево и, плотно притворив дверь, вернулась назад.

— Вы уже знаете, что Пит умер?

— Да, знаю.

— Когда мне сказали, я сразу же бросилась на улицу и побежала туда. Он еще дышал, но был без сознания. Мне разрешили поехать с ним в «скорой помощи». Там он пришел в себя и сказал мне… Он открыл…

Миссис Дроссос вдруг замолчала. Я боялся, что она вот-вот разрыдается. Примерно полминуты она сидела не шелохнувшись, затем, с видимым усилием взяв себя в руки, продолжала:

— Он открыл глаза и увидел меня. Я наклонилась к нему, и он сказал: «Передай Ниро Вульфу, тот тип подловил меня. Никому не говори этого, только Ниро Вульфу. Отдай ему мои деньги из консервной банки».

Она опять осеклась и неподвижно застыла в кресле. Так прошла минута, после чего Вульф сказал:

— Продолжайте, пожалуйста.

Миссис Дроссос открыла черную кожаную сумочку, потертую, но еще вполне приличную, порылась в ней и достала что-то, завернутое в бумагу, и, поднявшись, положила Вульфу на стол.

— Здесь четыре доллара тридцать центов, — она продолжала стоять. — Пит сам их заработал и держал в коробке из-под табака. Он велел отдать их вам, это были его последние слова, потом он опять потерял сознание, а в больнице умер, врачи даже ничего не успели сделать. Я вернулась домой, взяла эти деньги и сразу же к вам. Ну а теперь я могу уйти.

Миссис Дроссос повернулась, сделала несколько шагов, затем вдруг остановилась и спросила Вульфа:

— Вы поняли, что я вам сказала?

— Да, понял.

— Могу я еще что-нибудь сделать?

— Думаю, что нет. Арчи!

Я уже подошел к ней и, хотя сейчас на ногах она держалась намного тверже, все-таки взял ее под руку и проводил вниз по лестнице до самого тротуара. Она не сказала мне спасибо, но вряд ли на это стоило обижаться. Она была в таком состоянии, что, вероятно, вообще не замечала моего присутствия.

Когда я вернулся в прихожую, Пэрли успел надеть шляпу.

— Дощечку не забыли задвинуть? — спросил я его.

— Взять конфетку у ребенка еще куда ни шло, — произнес он возмущенным тоном. — Но взять ее у мертвого ребенка — это уже черт знает что! — Он направился к двери, но я преградил ему дорогу.

— Ну и тупица же вы, Стеббинс! Ведь если бы мы начали уговаривать ее забрать деньги…

Я вдруг осекся, увидев, что рот у него раздвинулся в торжествующей ухмылке.

— Ага, один-ноль в мою пользу! — с издевкой проговорил он и пошел к выходу.

Направляясь в кабинет, с досады я начал грызть ноготь. Не часто Пэрли Стеббинсу удается так поддеть меня, но сегодня я попался, он вывел меня из равновесия. Естественно, я постарался отыграться на Вульфе. Подойдя к его столу, я взял сверток, развернул его и аккуратно разложил перед Вульфом содержимое: две долларовые бумажки, четыре монеты по двадцать пять, девять — по десять и восемь — по пять центов.

— Все верно, — сосчитал я, — четыре доллара тридцать центов. С чем и поздравляю! Вычтем подоходный налог и десять центов на расходы — вчерашний звонок Стеббинсу, как раз останется на…

— Заткнись! — рявкнул Вульф. — Завтра же их вернешь ей.

— Ни завтра, ни послезавтра. Вы прекрасно знаете, что делать этого я не стану.

— Тогда отдай их в Красный Крест.

— Отдавайте сами, — твердо сказал я. — Скорее всего, к нам она больше не явится, но если все же придет и спросит, куда мы дели эти деньги, у меня не повернется язык сказать ей про Красный Крест, а врать тоже не стану.

Вульф сгреб деньги и подвинул их на край стола, ко мне.

— Может быть, и в дом не ты его привел?

— Это ваш дом, и печеньем его угощали вы.

Так мы ни до чего не договорились. Вульф взял лежавшую на столе книгу, вынул из нее закладку и, усевшись поудобнее, насколько это позволяли его сто с лишним килограммов, углубился в чтение. Я сел за свой стол и стал размышлять, делая вид, будто просматриваю вчерашние донесения Сола, Фреда и Орри. Через несколько минут я вставил в машинку лист бумаги и принялся печатать. Сначала вышло немного не так, я внес поправки и перепечатал все на другом листе. Теперь получилось вроде бы ничего. Повернувшись к Вульфу, я сказал:

— У меня есть предложение.

Прежде чем посмотреть в мою сторону, он дочитал очередной абзац, по-видимому очень длинный, после чего буркнул:

— Ну?

— Раз уж нам вручили эти деньги, надо их как-то отработать. Если не забыли, вы сами говорили Питу: главное — не столько заработать деньги, сколько знать, что они действительно заработаны. Думаю, вы их в самом деле заработаете, если дадите на них объявление в газете. Скажем, в таком роде: «Женщину с золотыми серьгами в форме пауков и царапиной на щеке, которая в среду, ведя машину, попросила мальчика на перекрестке Тридцать пятой улицы и Девятой авеню позвать полицейского, просим позвонить Ниро Вульфу. Адрес в телефонном справочнике».

Я положил листок на полированную поверхность стола и щелчком направил его Вульфу.

— Возможно, в «Нью-Йорк Таймс» за это объявление возьмут дороже, чем четыре доллара тридцать центов, но я охотно доплачу доллар-другой. Думаю, это будет здорово. Во-первых, деньги Пита будут потрачены. Во-вторых, пусть Крамер и Стеббинс попрыгают, Стеббинс сам напросился! Ну а что по объявлению кто-то явится, и вам придется все распутывать, так это один шанс из тысячи — тут вы почти ничем не рискуете. И наконец, чем плохо, что в газете лишний раз появится ваше имя? Ну как, что вы на это скажете?

Вульф взял листок и, поморщившись, перечитал объявление.

— Ладно, — проворчал он. — Может, все это тебя хоть чему-нибудь научит.

Сына владельца скобяной фабрики нам все-таки удалось выследить и найти на следующий же день, в четверг. Дело это было весьма деликатное по целому ряду причин и оглашению не подлежит. Чтобы не вдаваться в подробности, скажу лишь, что у человека этого никакой скобяной фабрики и в помине не было, а приехал он вовсе не из Янгстауна. Добавлю еще одно. Если в данном случае Вульф считал, что он действительно заработал свой гонорар, поймав эту птичку, то надо отдать ему должное — пожалуй, ни одно на свете внутреннее «я» не подвергалось более суровому испытанию.

В общем, к четвергу дел накопилось по горло, и у нас не было свободной минуты, чтобы поразмыслить, остался бы Пит жив, если бы мы как-то иначе взялись за его дело. Детективу размышлять на подобные темы можно постоянно, только не стоит терять времени, оглядываясь назад, разве что таких случаев накопится столько, что начинаешь погано себя чувствовать.

В среду было уже поздно, и на четверг объявление не приняли. А вот в пятницу утром мне представилось два случая посмеяться над собой. Спустившись из спальни в кухню и поздоровавшись с Фрицем, я первым делом нашел на последней странице «Нью-Йорк Таймс» наше объявление. Вот тут я усмехнулся в первый раз. И зачем мы его дали? Ведь все равно, задета ли здесь наша профессиональная гордость или нам просто по-человечески жаль парнишку — теперь уж ничего не поделаешь. Вероятность, что кто-то откликнется на это объявление, пожалуй, даже меньше, чем один шанс из тысячи.

Я сидел на кухне — Вульфу, как всегда в это время, Фриц уже понес завтрак наверх — и, разложив перед собой газету, ел кукурузные лепешки с поджаренной колбасой. И тут вдруг зазвонил телефон. Думая, что это звонят по объявлению, я вскочил, чуть не опрокинув стул, подбежал к аппарату и схватил трубку. Увы, это оказался какой-то садовод-любитель из Лонг-Айленда, он спрашивал, не продадим ли мы ему три цветущих куста орхидей. Я ответил, что, во-первых, цветами мы не торгуем, а во-вторых, в мае «Ванда» вообще не цветет.

И все же в то утро нам еще раз напомнили о Пите, только объявление тут было ни при чем. Едва Вульф, спустившись из оранжереи и усевшись за стол, начал просматривать утреннюю почту, в дверь позвонили. Выйдя из кабинета и поглядев в глазок, я сразу узнал стоявшего на крыльце человека, поэтому даже не стал спрашивать, что ему нужно. Нужен ему всегда только Вульф, и то, что он пришел ровно в одиннадцать, лишний раз подтверждает это.

Я вернулся и сказал Вульфу:

— Инспектор Крамер.

Вульф недовольно посмотрел на меня.

— Что ему еще? Опять с какой-нибудь ерундой?

— Спросить у него?

— Да. Нет. Ну ладно.

Я пошел открывать дверь.

По тому, как Крамер, буркнув, поздоровался со мной, да и по выражению его лица было видно, что пришел он явно не за тем, чтобы вручить Вульфу орхидеи. Багровое с крупными чертами лицо, плотная массивная фигура и без того не придавали Крамеру вид чрезмерно приветливого и дружелюбного человека, хотя настроение у него бывает всякое. Сегодня же он был явно не в духе.

В кабинет от вошел впереди меня и, поздоровавшись с Вульфом точно так же, как со мной, уселся в красное кожаное кресло, уставясь на Вульфа холодным взглядом. Вульф ответил ему тем же.

— Зачем это вы дали объявление в газете? — осведомился Крамер.

Вульф отвернулся от него и взял со стола одно из писем, которые только что вынул из конвертов.

— Арчи, — сказал он, — что за чепуху пишет Джордан! Он же отлично знает, я никогда не делаю тройное скрещивание. На такое письмо и отвечать-то не стоило бы, но я, так и быть, ему напишу. Возьми блокнот. «Уважаемый мистер Джордан! Вполне понимаю, что у Вас не получилось…»

— Да хватит вам, — с досадой бросил Крамер. — Ладно уж. Я же не сказал, что давать объявления в газету — преступление, я ведь по-хорошему спросил. Я не собирался вам грубить.

— Вот именно, не преступление! — категорично подтвердил Вульф. — А спросили вы не по-хорошему.

— Ну считайте, что я спросил так, как вы хотите. Вы же поняли, что мне нужно. Как еще я должен спрашивать?

— Прежде всего я желаю знать, почему вы задаете такой вопрос.

— Ну, потому, что мне кажется, вы от нас кого-то или что-то скрываете в связи с этим убийством. За вами это и раньше водилось. Из вчерашнего рассказа Стеббинсу выходит, будто убийство мальчика вас не интересует и никто по этому делу к вам не обращался. А если так, вы бы на это и гроша ломаного не потратили, я-то вас знаю, уж не говоря о том, чтоб за расследование браться засучив рукава. Я мог бы вас прямо спросить, кто ваш клиент, но я спрашиваю только, для чего вы дали объявление. А если вам не понравилось, каким тоном я задал вопрос, скажите, как еще мне спрашивать.

Вульф глубоко вздохнул.

— Арчи, расскажи, пожалуйста, все.

Я рассказал. Много времени это не заняло, поскольку Пэрли ему уже докладывал и мне оставалось лишь объяснить, на что мы решили истратить деньги Пита, к которым я добавил доллар восемьдесят пять центов своих денег. Пока я говорил, Крамер не сводил с меня своих серо-стальных глаз. Под его тяжелым недоверчивым взглядом и раньше мне не раз приходилось хитрить, изворачиваться или уходить от прямого ответа, поэтому сейчас, выкладывая ему чистейшую правду, я попросту не обращал на это внимания. Он задал еще несколько вопросов, а когда я ответил на них, повернулся к Вульфу и резко спросил:

— Вы слышали когда-нибудь о человеке по имени Мэтью Берч или, может, встречались с ним?

— Да, — коротко ответил Вульф.

— Так, значит, и слышали, и встречались?

В серых глазах Крамера на какую-то долю секунды мелькнул огонек. Не знай я Крамера как свои пять пальцев, огонька этого мне бы ни за что не заметить.

— Что ж, давайте по-хорошему. Не могли бы вы сказать, где и когда?

— Пожалуйста. Позавчера, в среду, на страницах газет. Вы ведь знаете, по делам я из дому не выхожу, да и вообще выхожу редко. А о том, чем в данный момент занимаются мои дорогие собратья, знаю исключительно по радио и из газет. В газете сообщалось, что труп некоего Мэтью Берча был обнаружен во вторник вечером, точнее уже в среду, в три часа ночи. Он лежал на булыжной мостовой в переулке, параллельном Южной улице, в районе порта. По всей видимости, его сбила машина.

— Ну-ну. Спрошу по-другому, правильнее. Кроме сообщений о его смерти в газетах и по радио, слышали ли вы когда-нибудь или встречались с ним?

— Под таким именем — нет.

— Черт подери, да под любым именем!

— Насколько мне известно, нет.

— Есть у вас основания считать или подозревать, что человека, чей труп был найден в этом переулке, вы видели или знали раньше в связи с каким-нибудь другим делом?

— Вот на такой вопрос и ответ будет исчерпывающий — нет. А теперь разрешите, я вам задам вопрос. Есть ли у вас основания полагать или подозревать, что я мог бы ответить утвердительно?

Крамер ничего не сказал на это. Он все ниже опускал голову, пока не коснулся подбородком узла галстука, потом, поджав губы, с минуту смотрел на меня и наконец заговорил, обращаясь к Вульфу:

— Вот почему я и пришел. Судя по тому, что мальчик перед смертью просил передать вам, и по тому, как его сбила машина, — она ведь сорвалась с места и умчалась, — это не похоже на несчастный случай. Сейчас все еще больше осложнилось. И уж если дело принимает такой сложный оборот, а вы в нем как-то хоть частично замешаны, мне непременно надо точно знать, зачем и с какой стороны вы за него взялись и что именно намерены расследовать.

— Я ведь спросил о том, какие у вас основания, а не о том, почему вы ко мне с предубеждением относитесь.

— Какое предубеждение? Дело вот в чем. Вчера утром машину, которая сбила мальчика, нашли. Она стояла на Сто восемьдесят шестой улице, все с тем же фальшивым номером. Наши эксперты целый день ее осматривали. Установлено, что мальчика сбили на ней.

Но это еще не все. Под днищем, в крестовине карданного вала обнаружили лоскут размером с ладонь. Он выдран из пиджака Мэтью Берча, в нем его и нашли. В лаборатории сейчас точно устанавливают, на этой машине сбили Берча или нет, но я-то уже не первый год в полиции, какие тут еще доказательства нужны. И так все ясно. Разве нет?

Вульф согласился:

— Если бы это дело пришлось расследовать мне, значит, за рабочую гипотезу такой вариант я, пожалуй, принял бы.

— Вот именно. Раз уж вы объявление дали, значит, наверняка взялись за это дело.

Медленно покачивая головой, как бы подчеркивая этим свою корректную манеру держаться, Вульф проговорил:

— Я допускаю, что иногда в самом деле говорил то, чего в действительности не было, более того, мне даже приходилось намеренно вводить вас в заблуждение. Но вы прекрасно знаете, что я всячески избегаю так заведомо и грубо лгать. Повторяю, мы честно изложили вам все факты, которыми располагаем по этому делу, и никакого клиента у меня в связи с ним нет. Более того, сам я этим делом не занимаюсь и не думаю заниматься. Я, разумеется, совершенно согласен с вами, что…

Тут зазвонил телефон. Я снял трубку на своем столе.

— Кабинет Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слушает.

— Будьте добры, попросите, пожалуйста, мистера Вульфа.

Говорила женщина, голос у нее был низкий, и она была явно взволнована.

— Сейчас узнаю, занят он или нет. С кем я говорю?

— Он меня не знает. Мне надо поговорить с ним… по поводу объявления в сегодняшней газете. Я хотела бы с ним встретиться.

Чтобы не выдать своего волнения, я старался говорить как можно спокойнее:

— Все встречи с ним назначаю я. Может, вы все-таки назовете свое имя?

— Я лучше… когда приду к вам. В двенадцать можно?

— Минутку подождите у телефона.

Я посмотрел в настольный календарь, перевернув несколько листков на следующую неделю.

— Да, можно. Не опаздывайте только. Адрес у вас есть?

Она ответила, что есть. Положив трубку, я сказал Вульфу:

— Он хочет взглянуть на орхидеи. Я назначил, как обычно.

Вульф продолжал, обращаясь к Крамеру:

— Я, разумеется, согласен с вами, что, коль скоро и мальчик и Мэтью Берч были сбиты одной и той же машиной, дело существенно осложняется, но, с другой стороны, вести расследование вам будет легче. Хотя номер и заменен, выяснить, чья это машина, все же возможно.

На лице Крамера опять появилось то холодное выражение, какое было в самом начале разговора.

— Да, оснований считать вас грубым лжецом у меня, пожалуй, и впрямь нет.

В присутствии Вульфа Крамер всегда старается подниматься из кресла подчеркнуто легко, в отличие от самого Вульфа, который, вставая, всегда тяжело опирается на подлокотники.

— Нет, — повторил он, — грубым лжецом я вас не считаю.

С этими словами он повернулся и вышел.

Я прошел в коридор, запер за ним дверь и, вернувшись в кабинет, сел за свой стол.

— Итак, письмо мистеру Джордану, — сказал Вульф.

— Хорошо.

Я взял блокнот.

— Но прежде замечу, что хотя шанс этот в самом деле был одним из тысячи, он все-таки выпал. Звонила женщина по объявлению. Фамилию не назвала, да при Крамере я особенно и не выспрашивал. Сейчас придет. В двенадцать.

— Куда?

— Сюда, к вам.

Вульф сжал губы. Потом сказал:

— Слушай, Арчи, это становится невыносимым.

— Несомненно. Но если учесть, что сегодня вы так и не научили Крамера хорошим манерам, я подумал, может, сначала стоит поговорить с ней о том о сем, а уж потом звонить ему, чтобы приезжал за ней.

Я бросил взгляд на настенные часы.

— Она придет через двадцать минут, если вообще придет.

Вульф проворчал вместо ответа: «Уважаемый мистер Джордан…»

Она пришла. Когда она села в красное кожаное кресло, смотреть на нее было куда приятнее, чем на инспектора Крамера, да и по правде сказать, чем на всех остальных посетителей, когда-либо сидевших в нем. Но она явно была чем-то взволнована.

После того как, открыв дверь, я пригласил ее войти, мне показалось, что она сейчас повернется и уйдет. Так она уже и хотела поступить, но в конце концов, пересилив себя, все же вошла, и я провел ее в кабинет.

На ее левой щеке к углу рта протянулась царапина, неглубокая, но резко выступавшая на гладкой белой коже. Не удивительно, что посмотрев на эту женщину в упор, Пит первым делом обратил внимание на серьги в виде пауков. Он был, пожалуй, прав — они действительно были золотыми и так же, как царапина, резко бросались в глаза. И все же, несмотря на царапину, на эти серьги и на волнение — она все время делала резкие, порывистые движения и была какой-то дерганой, — красное кресло ей шло. Она была примерно моих лет, что, конечно, не идеал, но я ничего не имею против раннего бальзаковского возраста, если, конечно, он действительно ранний.

Вульф не слишком сердито спросил ее, чем может быть полезен. Прежде чем ответить, она открыла сумочку и достала оттуда два листка. Сумочка была из мягкой зеленой замши, как и жакет, надетый на темно-зеленое шерстяное платье, а на голове чуть сбоку кокетливо сидела небольшая шляпка из такой же замши.

— Вот ваше объявление из «Нью-Йорк Таймс», — сказала она и положила вырезку обратно в сумочку. — А это чек на пятьсот долларов.

— Разрешите взглянуть?

— Н-нет… не сейчас. Там моя фамилия…

— Догадываюсь.

— Видите ли… Сначала мне хотелось бы вас кое о чем спросить… а уж потом представиться.

— О чем же?

— Ну, мне… О мальчике, которого я попросила позвать полицию.

Голос у нее был довольно приятный и, пожалуй, мог бы мне даже понравиться, если бы он не так дрожал. Она не только не успокоилась, а, напротив, казалась еще более взволнованной.

— Я хочу видеть его. Вы не могли бы помочь мне в этом? Может быть, вы… просто скажете мне, как его зовут, и дадите адрес? Думаю, пятисот долларов за такую услугу будет вполне достаточно. Мне известно, что вы берете дорого. Возможно, мне еще понадобится… Но нет, прежде ответьте на мой вопрос.

Когда глаза у Вульфа не закрыты, он все время смотрит на собеседника, но я заметил, что сейчас он смотрел на женщину как-то особенно пристально. Повернув голову в мою сторону, он произнес:

— Арчи, пожалуйста, рассмотри внимательно царапину на ее лице.

Я встал. Она явно не знала, как ей поступить: то ли остаться на месте и позволить мне разглядывать щеку, то ли закрыть лицо руками, то ли вообще встать и уйти. Но времени на раздумье у нее не было, я подошел и наклонился к ее лицу почти вплотную. Она хотела что-то сказать, но осеклась, потому что я выпрямился и произнес, обращаясь к Вульфу:

— Расцарапано чем-то тонким и острым. Наверное, иголкой или, пожалуй, маникюрными ножницами.

— Когда?

— Скорее всего, сегодня, но возможно, и вчера. Только наверняка не три дня назад.

Я по-прежнему стоял рядом с женщиной.

— Что за наглость! — вскрикнула она и вскочила из кресла. — Хорошо, что я не назвала своего имени!

Выбежать из кабинета она не могла — я стоял у нее на пути.

— Чепуха! — отрезал Вульф. — Даже не разгляди я вашу царапину, обмануть меня вам все равно не удалось бы. Разве что вас кто-то заранее проинструктировал, как нужно себя вести со мной. Опишите мальчика. Опишите тех, кто находился в машине. В котором часу это произошло? Что вам ответил мальчик? Что именно он сделал? И так далее. На таких и подобных вопросах поймать вас было бы проще простого. Ну а что касается вашего имени, узнать его не составит труда. Мистер Гудвин возьмет вашу сумочку, если понадобится, применит силу и ознакомится с ее содержимым. А вздумаете жаловаться, учтите, свидетелей будет двое против одного. Так что сядьте, мадам.

— Это низко!

— Почему же? Вовсе нет. Вполне оправданное противодействие вашей попытке обмануть нас. Мы вас не задерживаем, но если угодно уйти, придется назвать себя. Садитесь же, и мы обо всем поговорим. Но прежде всего — ваше имя.

Она явно переоценила свои возможности, полагая, что ей удастся провести Ниро Вульфа в его же собственном кабинете. И все-таки она была неглупа. Она обдумывала создавшееся положение, от ее возбуждения не осталось и следа. Затем, придя, видимо, к какому-то решению, достала из сумочки карточку и протянула Вульфу.

— Вот мои водительские права.

Вульф взял документ и, взглянув на него, тут же вернул ей.

— Меня зовут Лаура Фромм. Миссис Дэймон Фромм. Я вдова. Живу в Нью-Йорке, Шестьдесят восьмая улица, 743. Во вторник, когда я вела машину по Тридцать пятой улице, я попросила мальчика позвать полицию. Из вашего объявления я поняла, что у вас можно получить адрес этого мальчика. Я заплачу вам.

— Итак, вы не желаете признаться, что водите нас за нос.

— Я вас? Конечно, нет.

— В котором часу это было?

— Это не имеет значения.

— Что делал мальчик, когда вы заговорили с ним?

— И это не имеет значения.

— На каком расстоянии от вас он стоял при разговоре и громко ли вам пришлось кричать?

Она покачала головой.

— Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы. С какой стати?

— Но вы настаиваете на том, что вели машину и попросили мальчика позвать полицию?

— Да.

— В таком случае мне жаль вас. Вас будут допрашивать в полиции по делу об убийстве. В среду мальчика сбила машина, и он умер. Убийство было преднамеренным.

У нее отвисла челюсть.

— Что-о?

— Мальчика сбила ваша машина. Та самая, на которой вы ехали во вторник, когда говорили с ним.

Она открыла рот и тут же закрыла его. Затем медленно проговорила:

— Я вам не верю.

— Придется поверить. В полиции вам растолкуют, как они определили, что машина та же самая. Это точно установлено, миссис Фромм.

— Я имею в виду — вообще, вы это просто придумали. Какая низость. Я просто не нахожу слов.

Вульф повел головой в мою сторону.

— Арчи, дай вчерашнюю «Нью-Йорк Таймс».

Подойдя к полке, где у нас лежат газеты недельной давности, я взял нужный номер, развернул на восьмой полосе, сложил и передал Лауре Фромм.

Когда она брала газету, правая рука у нее слегка дрожала, и, читая заметку, она поддерживала эту руку левой, пытаясь унять дрожь. Читала она довольно долго, а когда наконец подняла глаза, Вульф сказал:

— Тут ничего не говорится о том, что Питер Дроссос и есть тот самый мальчик, к которому вы обращались во вторник. Если не верите, в полиции вам это подтвердят.

С Вульфа она перевела взгляд на меня, потом опять на Вульфа… наконец ее глаза остановились на мне.

— Я бы хотела… у вас найдется немного джина?

Газета выпала у нее из рук на пол, я поднял ее и спросил:

— Разбавить?

— Не нужно. Или, может быть, у вас есть «Гибсон»?

— С луком?

— Нет-нет. Спасибо. Но двойной.

Я пошел на кухню, достал лед и джин. Мне пришло на ум, что если Лаура Фромм в самом деле рассчитывает на помощь Вульфа, то джину она попросила совершенно напрасно, в его представлении любители этого напитка — сущие варвары. Именно поэтому, наверное, когда я вошел и поставил поднос на столик рядом с ее креслом, Вульф откинулся назад и закрыл глаза. Я налил джина в рюмку и подал ей. Она отпила немного, потом хватила залпом чуть не половину, после чего опять маленькими глотками допила бокал. Пила она, опустив глаза, вероятно, чтобы я не догадался по ним, как напряженно работала ее мысль. Осушив вторую рюмку, она поставила ее на поднос и сказала:

— Когда машина сбила мальчика, за рулем сидел мужчина.

Вульф открыл глаза.

— Арчи, убери поднос.

Разумеется, запах джина, особенно всего через полчаса после завтрака, весьма неприятен. Я отнес злополучный поднос в кухню и вернулся в кабинет.

— …Хотя и не обязательно, — говорил Вульф. — потому что в мужской одежде издали вас вполне можно принять за мужчину. А это весьма существенно. Впрочем, я отнюдь не утверждаю, что мальчика задавили вы. Я просто говорю, что, придя ко мне по объявлению, да к тому же в этих серьгах и с фальшивой царапиной, вы оказались замешанной в этом деле. И если вы по-прежнему настаиваете, что вели эту машину во вторник, иначе как ненормальной вас не назовешь.

— Я не вела ее.

— Вот это уже лучше. Где вы были во вторник с шести тридцати до семи вечера?

— На заседании исполнительного комитета Ассоциации помощи перемещенным лицам. Оно закончилось в восьмом часу. Муж отдавал этому делу много души, и я его продолжаю.

— А где вы были с шести тридцати до семи вечера в среду?

— А при чем здесь… Ах да. Ведь мальчика… Да, да. Это было позавчера. — Она немного подумала. — Мы с другом пили коктейль в ресторане «Черчилль».

— Будьте добры, имя вашего друга.

— Но это же просто смешно.

— Согласен. Почти так же смешно, как смешна эта царапина у вас на щеке.

— Его зовут Дэннис Хоран. Он адвокат.

Вульф кивнул:

— Что ж, даже если все действительно обстоит так, как вы говорите, вам еще потреплют нервы. Не думаю, что вы участвовали в этом убийстве. Уж что-что, а по лицу читать я умею, и вряд ли вы притворяетесь, услышав о смерти мальчика, это известие вас поразило. И все-таки вам нужно собраться с мыслями — продумать, что вы будете говорить. А говорить вас заставят. Не я. Я ведь даже не спрашиваю, для чего вы затеяли весь этот маскарад, меня это попросту не касается. Но вот полиция — они своего добьются. Я не собираюсь больше вас задерживать и вызывать полицию — можете идти. Они вас сами вызовут.

Глаза ее заблестели, в них появилась уверенность. Джин начал оказывать свое действие и быстро.

— При чем здесь полиция? И с какой стати им меня вызывать?

— Потому что они захотят знать, зачем вы приходили ко мне.

— Я имею в виду, вам-то для чего в полицию сообщать?

— Потому что если я располагаю какой-либо информацией о преступлении, за исключением тех случаев, когда эта информация представляет интерес для меня самого, я всегда сообщаю ее полиции.

— Я не совершила никакого преступления.

— Вот они и попросят вас доказать это. Только одних слов им будет мало.

Лаура Фромм внимательно посмотрела на меня, я ответил ей не менее пристальным взглядом. Может, мне и далеко до Вульфа, но кое-что прочесть по глазам я тоже умею, и бьюсь об заклад, что она пыталась угадать, можно ли рассчитывать на мою помощь, если она попросту пошлет Вульфа подальше. Чтобы помочь ей быстрее прийти к правильному решению, я постарался придать своему лицу вид непоколебимой добродетели, правда без какой-либо враждебности. Судя по выражению ее лица, она поняла, что со мной у нее ничего не выйдет.

Оставив всякую надежду сделать меня своим союзником, она отвернулась, открыла зеленую замшевую сумочку, достала ручку и какой-то блокнот в кожаном переплете, положила его на столик и, склонившись, принялась что-то писать. Затем вырвала из блокнота небольшой голубой листок, встала и положила его Вульфу на стол.

— Это чек на десять тысяч долларов, — сказала она ему.

— Вижу.

— Это предварительный гонорар.

— За что?

— О, я вовсе не пытаюсь дать вам взятку, — она улыбнулась.

Впервые за все это время у нее на лице появилось хоть какое-то подобие улыбки, и мысленно я похвалил ее за это.

— Мне, вероятно, понадобится компетентный… Возможно, даже помощь компетентного специалиста. Раз уж вы в курсе дела, а я не желаю… Мне не хотелось бы обращаться к своему адвокату, по крайней мере пока.

— Вздор! Вы просто предлагаете мне деньги, чтобы я не сообщал в полицию о вашем визите сюда.

— Нет! — ее глаза яростно сверкнули. — А если даже и так, ничего дурного в этом нет. Я вдова Дэймона Фромма. Муж оставил мне большое состояние, в том числе много недвижимости в Нью-Йорке. Я занимаю немалое положение в обществе и несу определенные обязанности. Если вы сообщите в полицию, я добьюсь приема у старшего инспектора, и меня вряд ли станут подвергать унизительным допросам. Однако мне претит иметь дело с полицией. Если завтра часов в двенадцать вы придете ко мне, я буду знать, что…

— Домой я ни к кому не хожу.

— Ах да, верно. — Она нахмурилась, но тут же сказала: — Тогда я сама приду к вам.

— В двенадцать?

— Нет, если мне надо быть у вас, то лучше в половине двенадцатого, потому что в час у меня назначена деловая встреча. До тех пор, прошу вас, не сообщайте в полицию, что я была здесь. Я хочу… мне нужно кое-кого повидать. Попробую выяснить одну вещь. Завтра я вам все расскажу… Хотя нет, не обещаю. Договариваемся лучше так: или завтра я расскажу вам обо всем или вы сообщите в полицию, если сочтете нужным. Ну а если я все же расскажу, мне понадобится ваш совет, возможно, и помощь. Вот за это я и плачу вам предварительный гонорар.

— Гм, — Вульф повернул голову и посмотрел на меня. — Арчи, ты считаешь, миссис Фромм действительно та, за кого выдает себя?

— Думаю, что да, хотя письменно не поручусь.

Вульф обратился к нашей посетительнице:

— Мадам, вы уже попытались ввести нас в заблуждение и сказали правду, только когда вас вынудили это сделать. Возможно, и сейчас ваши слова не вполне соответствуют истине. Поэтому мистер Гудвин сходит в редакцию одной газеты, отыщет в светской хронике фотографии миссис Фромм и позвонит мне. На это уйдет полчаса. А вы пока побудете здесь.

Она усмехнулась.

— Это просто смешно.

— Несомненно. Однако в сложившихся обстоятельствах — вполне разумно. Или у вас есть возражения?

— Нет, конечно. Полагаю, я этого заслужила.

— Значит, вы согласны?

— Да.

— В таком случае, проверка не нужна. Вы действительно миссис Фромм. Прежде чем вы уйдете, мне бы хотелось кое-что уточнить и задать вам один вопрос. Я хочу уточнить, что только завтра решу, брать ли мне у вас предварительный гонорар или нет, пока же моим клиентом вы не являетесь. А вопрос такой: знаете ли вы женщину, которая во вторник вела машину и разговаривала с мальчиком?

Она покачала головой.

— Хорошо, решите вы завтра. И до тех пор не будете сообщать в полицию, что я была у вас?

— Не буду, договорились. Теперь ответьте на мой вопрос.

— Сейчас я не стану отвечать, просто не знаю, но завтра, полагаю, отвечу.

— Но сейчас вы считаете, что знаете ее? — настаивал Вульф.

— Я не буду отвечать.

Вульф недовольно сдвинул брови.

— Миссис Фромм! Должен вас предупредить. Знаете ли вы человека по имени Мэтью Берч?

Она тоже нахмурилась.

— Нет. Берч? Не знаю. А что?

— Во вторник вечером его сбила машина и он умер. Это была та же самая машина, на которой в среду сбили Питера Дроссоса. Конечно, машина есть машина, и сама по себе ни жестокой, ни коварной она быть не может, но вот человек, сидевший за рулем, наверняка и жесток и коварен. Поэтому предупреждаю вас: ни в коем случае не лезьте на рожон и вообще будьте осмотрительны. Сегодня вы мне фактически так ничего и не сказали, и я не знаю, как велика опасность, которой вы, возможно, подвергаете себя, а то и свою жизнь. Но я говорю вам: берегитесь!

— Та же самая машина? Сбила человека во вторник?

— Да. Раз вы не знаете его, возможно, вы здесь и ни при чем, но я настоятельно советую: будьте осторожны.

Она нахмурилась.

— Я осторожна, мистер Вульф.

— Ну конечно. Особенно сегодня, когда вы затеяли весь этот маскарад.

— Да нет же. Вы не правы. Я была осторожна все это время. Старалась быть.

Лаура Фромм взяла со стола ручку и чековую книжку в кожаном переплете, положила их в сумку и закрыла ее. Затем встала.

— Спасибо вам за джин, но, кажется, напрасно я его пила. Не надо было.

Она протянула руку Вульфу. Обычно, когда входит или выходит женщина, Вульф не встает. На этот раз, однако, он поднялся из кресла, но не потому, что испытывал какое-то особое уважение к Лауре Фромм, и уж во всяком случае не потому, что она выписала на его имя чек на десять тысяч. Просто перед обедом ему надо было хоть немного размяться, и он встал и пожал ей руку. Я, разумеется, тоже встал, чтобы проводить ее до двери. Должен отметить, что с ее стороны было довольно мило подать руку и мне, особенно после того, как на ее безмолвную просьбу я ответил столь строгим неподкупным взглядом. Она пошла к двери, и мы чуть не столкнулись с ней, когда она вдруг остановилась и, повернувшись к Вульфу, сказала:

— Забыла спросить вас. Этот мальчик, Питер Дроссос, он не из перемещенных?

Вульф ответил, что не знает.

— А вы не могли бы выяснить?

Вульф ответил, что мог бы.

На улице ее не ждала машина. Вероятно, из-за трудностей со стоянками даже миссис Дэймон Фромм вынуждена ездить на такси.

Когда я вернулся, Вульфа в кабинете не было, и я пошел на кухню, где он уже снимал крышку с объятой паром кастрюли, в которой тушились телячьи котлеты, нашпигованные бананом и обложенные помидорами. Судя по запаху, они были вполне съедобны.

— Должен признать, — великодушно заметил я, — что у вас чертовски наметанный глаз. Правда, тут все дело, пожалуй, в том, что вы не настолько равнодушны к хорошеньким женщинам, чтобы возмутиться при виде царапины на лице, вот вы и вцепились в нее.

Вульф пропустил колкость мимо ушей.

— Ты пойдешь после обеда в банк получить деньги по чеку мистера Корлисса?

— Да, я ведь вам говорил.

— Тогда зайди и в банк миссис Фромм, пусть ее чек пока подпишут к платежу. Заодно и ее подпись удостоверят. Фриц, сегодня даже лучше, чем в прошлый раз. Весьма недурно.

На следующий день, в субботу, к двенадцати часам дня, я уже собрал порядочно сведений о нашей возможной клиентке. Для начала, воспользовавшись любезностью одного моего знакомого из «Газетт», Лона Коэна, я порылся у них в архиве и установил, что нашей вчерашней посетительницей была действительно миссис Дэймон Фромм. Состояние ее оценивалось на сумму от пяти до двадцати миллионов долларов, и поскольку наш окончательный гонорар вряд ли превысил бы один, от силы два миллиона, уточнять я не стал. Муж, который был чуть ли не вдвое старше ее, умер от инфаркта два года назад, и жена унаследовала все его предприятия. Детей нет. Девичья фамилия Эттертон. Родилась и выросла в Филадельфии. Из весьма почтенной семьи, прожила с мужем семь лет.

Самому Фромму наследство досталось небольшое, и миллионером он стал много позже, вложив все свои средства главным образом в химическую промышленность. Нередко он жертвовал значительные суммы разного рода благотворительным организациям, поэтому вполне понятно, что, узнав о его смерти, многочисленные председатели и председательши, ответственные секретари и секретарши, выразив подобающие в таких случаях соболезнования, проявили вполне понятный интерес к его завещанию. Однако, за исключением незначительных сумм, все свое состояние он завещал жене.

Лаура Фромм продолжала, однако, вносить пожертвования, более того, она весьма энергично сама занялась благотворительной деятельностью, не жалея на это ни сил, ни времени. При этом особое внимание она уделяла Ассоциации помощи перемещенным лицам или сокращенно — для телеграмм и людей, страдающих одышкой, — АСПОПЕЛу.

Если вы думаете, что на сбор всех этих сведений у меня ушло много времени, то вы ошибаетесь. Порывшись в архиве и поговорив минут пятнадцать с Лоном Коэном, я выяснил почти все, кроме одной детали, о которой узнал уже позднее в нашем банке. Можно было не опасаться — Лон не проболтался бы, что Ниро Вульф собирает информацию о миссис Дэймон Фромм. Своими сведениями мы ему частенько помогали, во всяком случае, не реже, чем он нам разного рода слухами и сплетнями.

В субботу утром, без четверти двенадцать Вульф сидел за своим столом, а я стоял рядом. Мы проверяли расходы по делу Корлисса (фамилия вымышленная), владельца скобяной фабрики (род занятий тоже вымышленный). Вульф утверждал, что мы где-то просчитались на двадцать долларов, и я принялся доказывать, что он ошибся. Оказалось, что неправы были мы оба. Двадцать долларов, которые я записал на Орри Кэтера, надо было записать на Сола Пэнзера — тут я действительно просмотрел, но общая сумма от этого все равно не менялась — тут ошибался Вульф. Счет, таким образом, был ничейным: один — один. Собрав все бумаги и подойдя к картотеке, я взглянул на свои часы: было без одной минуты двенадцать.

— Прошло уже двадцать девять минут, — заметил я, — позвонить ей?

Вульф проворчал, что не надо, и я, достав из сейфа чековую книжку, стал просматривать накопившиеся хозяйственные счета. Вульф включил радио послушать новости. Я заполнял корешки чеков и слушал:

«…Проходящее на Бермудских островах совещание глав правительств США, Англии и Франции, которое оказалось под угрозой срыва из-за отставки премьер-министра Мейера, по всей видимости, продолжит свою работу согласно намеченному плану. Обозреватели полагают, что у преемника Мейера будет достаточно времени, чтобы занять освободившийся пост еще до возобновления переговоров…

…Как нам сообщают из Токио, во время трехдневного перерыва на мирных переговорах в Корее, сделанного по просьбе командования войсками ООН, предполагается продолжить консультации между представителями государств — членов ООН в Соединенных Штатах, а также непосредственно в штабе командующего войсками ООН генерала Кларка в Токио…

…Тело миссис Дэймон Фромм, известной нью-йоркской миллионерши и благотворительницы, было обнаружено сегодня утром между сваями на строящейся в восточной части города автостраде. Полиция исключает возможность несчастного случая, утверждая, что она была сбита машиной умышленно…

…Около миллиона двухсот пятидесяти тысяч жителей Нью-Йорка воочию убедились в возросшей мощи американских вооруженных сил, присутствуя на параде…»

Радио продолжало говорить, и было видно, что Вульф по-прежнему слушает передачу. На его лицо, однако, набежала тень, а когда он спустя пять минут все-таки выключил радио, он был мрачнее тучи.

— Та-ак, — произнес я.

Что еще тут можно было сказать, да и какой был бы от этого толк? Вряд ли сейчас стоило напоминать Вульфу, что он предупреждал миссис Фромм о возможной опасности, советуя не лезть на рожон и вообще вести себя осмотрительно. К тому же и весь его угрюмый вид говорил о том, что подобные замечания были бы сейчас явно неуместны.

Но вот Вульф положил руки на подлокотник кресла и с минуту размеренно водил ладонями взад и вперед по шуршащей обивке. Затем он выпрямился и скрестил руки на груди.

— Арчи!

— Слушаю вас.

— Сколько времени тебе потребуется, чтобы напечатать наш разговор с миссис Фромм? Дословно не нужно. Память у тебя, как известно, превосходная, и ты можешь воспроизвести все слово в слово, но сейчас надобности в этом нет. Только суть. Так, как если бы докладывал мне.

— Вы могли бы и продиктовать.

— Не хочу, настроения нет.

— Что-нибудь опустить?

— Изложи только самое существенное. Я рассказал ей, что Питера Дроссоса и Мэтью Берча сбила одна и та же машина. Это не печатай: в газетах об этом ничего не было.

— Мне нужно двадцать минут.

— Составь заявление, мы с тобой его подпишем. В трех экземплярах. Дата сегодняшняя, двенадцать часов. Первый экземпляр сразу же отнесешь в полицию. Крамеру.

— Тогда полчаса. Заявление за нашими подписями надо составить получше.

— Хорошо.

Я управился даже на пять минут раньше. Заявление получилось на трех листах, каждый из которых Вульф прочитывал сразу же, как только я вынимал бумагу из машинки. Никаких исправлений и даже просто замечаний он не сделал, и это еще больше, чем нежелание диктовать, говорило о его состоянии. Мы поставили свои подписи, и я вложил заявление в конверт.

— Крамера в участке сейчас нет и Стеббинса тоже. Так что прочесть это они не смогут.

Вульф ответил, что можно вручить кому угодно, и я ушел.

В десятом участке на Двенадцатой улице, где расположено Манхэттенское отделение по расследованию убийств, мне приходилось бывать частенько, однако на этот раз ни одного знакомого лица на глаза не попалось. Я поднялся на третий этаж и там, за столом, увидел полицейского, которого немного знал. Я оказался прав — ни Крамера, ни Стеббинса не было. Дежурил лейтенант Роуклиф, и полицейский по телефону доложил ему обо мне.

Если бы Роуклиф, я и еще человек двадцать вдруг оказались на необитаемом острове и, умирая от голода, стали бы тайным голосованием решать, кого съесть, чтобы спасти всех остальных, Роуклифа я бы ни за что не выбрал, потому что точно знаю — мне его не переварить, только испортил бы себе желудок. И все-таки, если сравнить мое мнение о нем с тем, что он думает обо мне, я отношусь к нему еще вполне благожелательно.

Поэтому я ничуть не удивился, что он не пригласил меня к себе в кабинет, а вышел в коридор и, сделав по направлению ко мне несколько шагов, рявкнул:

— Ну, что там еще?

Я вынул из кармана конверт и протянул ему со словами:

— Увы, это заявление не о приеме на работу в полицию, так что служить под вашим руководством мне, к сожалению, не придется.

— И очень жаль, — сквозь зубы процедил Роуклиф.

— Это и не повестка…

Он выхватил у меня конверт, достал листки, посмотрел на первые строки, потом на подписи.

— Та-ак, значит, заявление хотите с Вульфом сделать. Ну-ну. Наверняка очередной шедевр. Расписку дать?

— Не обязательно. Если хотите, могу вам прочесть вслух.

— Единственное, что я хочу, это увидеть вашу спину во-он в тех дверях, на выходе.

Не дождавшись, пока я уйду, он резко повернулся и направился в свой кабинет. Я сказал полицейскому за столом:

— Будьте добры, отметьте, что в тринадцать часов шесть минут я отдал мастодонту конверт.

Затем я отправился домой.

Вернувшись и увидев, что Вульф уже начал обедать, я тоже сел за стол и разделил с ним удовольствие отведать омлет с анчоусами. Во время еды Вульф не разрешает говорить о делах и вообще терпеть не может, когда его отвлекают. Поэтому настроение у него испортилось окончательно, когда, едва он поднес ко рту кусок пирога с вишней и инжиром, в кабинете зазвонил телефон. Я быстро вышел и снял трубку. Минуту спустя я вернулся и сообщил:

— Звонил некто Дэннис Хоран. Если вы помни…

— Помню. Что ему?

— Спрашивает вас.

— Мы перезвоним ему через десять минут.

— Он собирается уходить, и звонить ему будет некуда.

Вульф даже не чертыхнулся. Тем не менее, не торопясь, прошел в кабинет, уселся за свой стол и снял трубку. Я вышел следом и, подойдя к своему столу, тоже взял трубку.

— Ниро Вульф слушает.

— Мистер Вульф, с вами говорит Дэннис Хоран, адвокат. Случилось ужасное. Погибла миссис Дэймон Фромм. Ее сбила машина.

— В самом деле? Когда?

— Тело обнаружили сегодня в пять утра. — Голосок у него был тонкий, того и гляди, сорвется на писк. Впрочем, как знать, может, он был сильно потрясен. — Я был другом миссис Фромм, вел часть ее дел и звоню по поводу чека на десять тысяч долларов, который она выдала вам вчера. Вы ведь еще не получили по нему деньги?

— Нет.

— Хорошо. Поскольку миссис Фромм погибла, его не оплатят. Как вам удобнее — послать его по почте на домашний адрес миссис Фромм или же передать мне?

— Никак. Я намерен получить по нему деньги.

— Но ведь я же сказал, чек не оплатят. Чеки на крупные суммы, подписанные лицом, которое скончалось, не…

— Я знаю это. Но чек уже подписан к платежу. В банке миссис Фромм вчера вечером.

— Ах так… — последовала долгая пауза. — Но ведь… миссис Фромм умерла и не сможет теперь воспользоваться вашими услугами, вы уже не можете быть ей полезны… я не совсем понимаю, какие у вас основания брать эти деньги. Мне кажется, было бы порядочнее и этичнее вернуть чек.

— Не помню, чтобы я просил вас наставлять меня по вопросам порядочности и этики моего поведения.

— Да нет, поймите меня правильно. Я вовсе не хотел оскорбить вас. Но сами посудите, на каком основании и за что вы берете себе эти деньги?

— Это гонорар.

— То есть вы намерены заработать их?

— Да.

— Каким образом?

— Это уже мое дело. Но если вы официально уполномочены управлять состоянием миссис Фромм, я хотел бы обсудить с вами этот вопрос, однако не сейчас и не по телефону. Я буду здесь, у себя, до четырех часов, потом с шести до семи и с девяти вечера до двенадцати ночи.

— Не знаю… не думаю… я посмотрю.

С этими словами Хоран повесил трубку.

Мы тоже.

Когда мы вернулись в столовую, Вульф молча доел кусок пирога и допил кофе. Затем мы опять перешли в кабинет, и, когда Вульф уселся в кресло, я заметил:

— Что ж, заработать десять тысяч было бы, конечно, неплохо, но ведь самое главное — знать, что ты их действительно заработал. Не подумайте ничего такого, но, по-моему, для этого недостаточно просто отнести заявление Роуклифу. Моему внутреннему «я» прямо-таки не терпится что-то предпринять.

— Получи деньги по чеку, — пробормотал Вульф.

— Хорошо, сэр.

— Нам нужны сведения.

— Хорошо, сэр.

— Пойди к Коэну и добудь их.

— О чем именно?

— Обо всем. В том числе и о Мэтью Берче. Но предупреди Коэна: то, что здесь замешан Берч, — не для печати, пока сама полиция об этом не сообщит или он еще откуда-нибудь не узнает. Ничего ему не рассказывай. Пусть печатает только, что я взялся за это дело, а почему и зачем — неважно.

— Сказать, что Пит приходил к вам?

— Нет.

— А то бы он ухватился за это. Ему было бы весьма интересно. Такой чисто по-человечески трогательный сюжет! Да и для вашей репутации…

Вульф стукнул кулаком по столу, это означало, что он вне себя от гнева.

— Не-ет! — прогремел он. — Репутация? Не хватало мне еще такой славы. Сегодня клиенты обращаются ко мне за помощью, а назавтра их убивают. Во вторник мальчишка. В пятницу женщина. И обоих нет в живых. Я не допущу, чтобы из моего кабинета клиенты отправлялись прямиком в морг!

— Согласен. Эта мысль и мне приходила в голову.

— Вот и прикуси язык, нечего об этом болтать! Человеку с головой и говорить не надо, что даже упоминать об этом в разговоре в высшей степени безответственно. Нам понадобятся Сол, Фред и Орри, но я их сам вызову. Теперь можешь идти.

Я вышел. Остановив такси, я доехал до редакции. На четвертом этаже посетителей принимал секретарь, который не только хорошо знал меня в лицо, но вот уже три или четыре года значился в списке тех, кому Вульф два раза в год посылает корзину орхидей из своей оранжереи. Он сразу же по селектору сообщил Лону о моем приходе и пропустил меня.

Какую должность Лон занимает у них, я понятия не имею, вообще мне сдается, что он и сам этого толком не знает. Он свой человек не только в отделе городских новостей. Заходит ли речь о верстке обычного номера или воскресного выпуска с приложением, он тут как тут и всегда может дать дельный совет. Кроме того, Лон обладает каким-то прямо-таки непостижимым чутьем, легко и свободно ориентируясь в вопросах как международной, так и внутриполитической жизни, а уж о городских сплетнях и самых свежих и пикантных новостях я вообще не говорю. И при всем этом он отнюдь не производит впечатление человека, заваленного работой. В одном из кабинетов он поставил себе крохотный столик, скорее даже какую-то подставку сантиметров двадцать на тридцать. Для него это как раз то, что нужно, иначе куда бы он девал свои лапищи в огромных ботинках, тоже, пожалуй, двадцать на тридцать. Если не считать этих ботинок, то ничем остальным Лон Коэн не выделяется.

Когда я вошел, он говорил о чем-то с двумя сотрудниками. Беседа уже заканчивалась, и вскоре они ушли, оставив нас вдвоем. Мы пожали друг другу руки, и он сказал:

— Больше чем на пару минут, не рассчитывай. Даже стул тебе не предлагаю.

— Да нет, раньше чем за час не управимся.

— Сегодня не могу. С этим убийством миссис Фромм мы тут совсем с ног сбились. Тебя бы сюда вообще не пропустили, но мне нужно знать, зачем вчера Ниро Вульф наводил о ней справки.

— Вряд ли… — я сделал паузу, быстренько пододвинул стул и сел. — А вообще лучше не буду об этом. Ладно, скажу только, что он взялся за это дело.

— Серьезно?

— Угу.

— А кто его уполномочил?

Я покачал головой.

— Тот, кто его уполномочил, сам не приходил, послал вместо себя почтового голубя. И Вульф ничего мне о нем не говорит.

— Ну-ка, сними туфли и носки, а я раскурю сигарету, прижгу тебе пятки разок-другой — и сразу выложишь. Имя клиента — быстро, ну!

— Джон Эдгар Гувер[1].

Коэн выругался.

— Ну шепотом, только мне одному.

— Нет.

— Но что Вульф расследует убийство миссис Фромм — это-то не секрет?

— Это — нет.

— А убийство того мальчика, Питера Дроссоса, и Мэтью Берча — тоже?

Я с удивлением посмотрел на него.

— С чего ты взял?

— А-а, брось! Вульф же дал объявление в «Нью-Йорк Таймс» насчет женщины с серьгами в виде пауков, которая просила мальчика на углу Девятой авеню и Тридцать пятой улицы позвать полицию, а вчера ты сам приходил ко мне наводить о ней справки. Ну а Берча убили точно так же. И труп тоже в безлюдном месте нашли. Так что почерк тот же. В общем, повторяю свой вопрос.

— Могу на него ответить. Ниро Вульф с присущими ему энергией, мастерством и ленью расследует убийство миссис Фромм. И он будет работать без устали, пока не найдет этого негодяя или пока не захочет спать — это уж как получится. А о любых прочих убийствах пиши на другой странице.

— Так, значит, по-вашему, они не связаны?

— Во всяком случае, Вульф о связи пока не говорил. И если я спрошу кое-что о Берче, то только потому, что ты о нем сам заговорил.

— Ну ладно, помни, о чем хотел сказать, мне сейчас нужно гранки просмотреть. — С этими словами он выбежал из кабинета.

Оставшись один, я принялся мысленно убеждать Вульфа. «Лону, — доказывал я, — все же можно сказать и про ту чертовски важную деталь, что клок, выдранный из пиджака Берча, был обнаружен под днищем той же машины, на которой сбили Пита». Но поскольку Вульфа рядом не было, убедить его мне так и не удалось. Лон быстро вернулся, и, дав ему усесться за столик, под который он с трудом засунул свои огромные ножищи, я сказал:

— Мне все-таки понадобится час.

— Ладно, посмотрим. Мозгами тут особенно не пораскинешь, всех данных-то у нас — кот наплакал.

Просидели мы действительно почти час. Лон выложил почти все, что мне было нужно, при этом в записи свои он почти Не заглядывал и всего два раза позвонил каким-то сотрудникам редакции.

В пятницу миссис Фромм обедала в ресторане «Черчилль» с мисс Анджелой Райт, ответственным секретарем АСПОПЕЛ. По-видимому, в ресторан она направилась прямо от нас, но Лону говорить об этом я, конечно, не стал. После обеда, примерно в половине третьего, они вместе поехали в управление АСПОПЕЛ, где миссис Фромм подписала какие-то бумаги и позвонила по нескольким номерам. У «Газетт» никаких сведений не оказалось. Около пяти она вернулась домой на Шестьдесят восьмую улицу и почти час работала со своим личным секретарем мисс Джин Эстай. По словам Лона, Анджела Райт, в отличие от Джин Эстай, была достойной представительницей слабого пола, поскольку она, не в пример последней, всегда охотно отвечала на вопросы корреспондентов. Не позже семи миссис Фромм сама села за руль одной из своих машин — «кадиллака» с убирающимся верхом — и поехала на ужин к Хоранам, в Грэмерси-Парк. Где она поставила машину, точно не известно, но вечером там всегда можно найти место.

На ужин кроме нее были приглашены еще трое. Всего было шесть человек: хозяин — Дэннис Хоран, его жена — Клэр Хоран, Лаура Фромм, Анджела Райт, специалист по отношениям с общественностью — Пол Каффнер и редактор журнала — Винсент Липском.

В начале двенадцатого гости стали расходиться. Домой друг друга никто не провожал. Последней уехала миссис Фромм. По сведениям «Газетт», вниз ее проводил Хоран, однако полиция об этом ничего не говорит, а уточнить они не смогли. Это все, что было известно о том, как Лаура Фромм провела пятницу, а в субботу, в пять утра, ее труп обнаружил шедший на работу в рыбный магазин мужчина, когда он проходил между сваями на строящейся магистрали.

В тот момент, когда я уже ехал в редакцию, окружной прокурор сделал заявление, что миссис Фромм задавили ее собственной машиной. Машину нашли на Шестнадцатой улице между Шестой и Седьмой авеню, всего в пяти минутах ходьбы от Десятого полицейского участка. Осмотр показал, что миссис Фромм задавили именно этой машиной, к тому же в самой машине нашли тяжелый гаечный ключ, которым ее ударили по затылку. Оставалось неясным, спрятался ли убийца за передним сиденьем до того, как миссис Фромм села за руль, или же она впустила его в машину сама. Как бы там ни было, о том, что произошло потом, догадаться нетрудно. Убийца улучил момент, ударил ее ключом, сел за руль, отъехал в безлюдное место, вытащил оглушенную женщину из машины на шоссе и переехал всеми четырьмя колесами.

Конечно, было бы интересно и поучительно пойти сейчас прямо на Центральную улицу и посмотреть, как там эксперты обследуют эту машину, но, во-первых, меня бы туда и близко не подпустили, а во-вторых, я еще не все взял от Лона.

По сведениям, которыми располагала «Газетт», дело это оставалось пока совершенно неясным, не за что было даже зацепиться. Подозрение, разумеется, в первую очередь падало на тех, с кем она ужинала, но убийцей мог в равной степени оказаться любой, кто знал, куда направилась в тот вечер миссис Фромм. И даже — кто не знал.

Лон тоже терялся в догадках, однако он упомянул, что одна их сотрудница очень интересуется, как реагировала миссис Хоран на то, что дружеские отношения между ее супругом и миссис Фромм начинали становиться все более тесными.

Я возразил:

— Но если убийство миссис Фромм надо увязать с Питом Дроссосом и Мэтью Берчем, тут ничего не выйдет. Если, конечно, не притягивать факты за уши. Кстати, а что собой представлял этот Мэтью Берч?

Лон презрительно буркнул:

— Пойдешь домой, купи «Газетт» за среду.

— Этот номер у меня есть. Заметку я читал. Но ведь прошло уже три дня.

— Больше ничего выяснить не удалось. Он был агентом по особым поручениям в Американской иммиграционной службе. Проработал там двадцать лет. Женат, трое детей. У него оставался всего двадцать один зуб. Выглядел этаким обремененным заботами сенатором, одевался для своих доходов слишком шикарно. Знакомые отзывались о нем не ахти. И еще он играл на скачках.

— Ты сказал, что заинтересовался Берчем потому, что его убили тем же способом — задавили машиной. И что, только поэтому?

— Да.

— Ну уж мне-то можно сказать. Старому испытанному другу Гудвину. Неужели только поэтому?

— Только.

— Ну ладно. Так и быть, скажу тебе кое-что, но не просто так, за здорово живешь. Учти, за тобой будет должок — отдашь сразу же, как только сможешь. Сверхсекретно! Полиция точно установила, что Пита Дроссоса и Берча сбила одна и та же машина.

Лон широко раскрыл глаза.

— Не может быть!

— Значит, может.

— А как установили?

— Извини, вот это запамятовал. Но факт совершенно точный.

— Черт меня подери, — Лон нервно потер ладони. — Вот это здорово, Арчи. Нет, ты представляешь, как это здорово! Пит и миссис Фромм, серьги. Пит и Берч, машина. А это уже связывает Берча и миссис Фромм. Да понимаешь ли ты, что теперь у нас есть почти все основания предполагать, что эти три убийства взаимосвязаны! Ну уж теперь-то «Газетт» возьмется за это дело как следует.

— Хорошо-хорошо, но учти: только предполагать, и ничего больше.

— Договорились. Ну а о машине ты знаешь — номер был заменен. Ее угнали из Балтиморы четыре месяца назад. Два раза перекрашивали.

— В газетах об этом не было ни слова.

— Полиция сообщила сегодня в двенадцать.

Лон подвинулся ко мне.

— Послушай, мне пришла в голову мысль. Как ты можешь мне доверять, если ни разу не испытал на деле по-настоящему? Попробуй прямо сейчас. Ты скажешь мне, как им удалось установить, что Берча и мальчишку сбила одна и та же машина, а я словно ничего от тебя не слышал. Могила!

— Я и сам ничего об этом не слышал, — сказал я, вставая и расправляя брюки на коленях. — Черт возьми, Лон, да ты просто ненасытный! Таких, как ты, нужно кормить только раз в день, как собак. На сегодня ты уже свою порцию получил.

Домой я вернулся в начале пятого, и Вульфа в кабинете уже не было. Я пошел на кухню и спросил Фрица, заходил ли кто-нибудь. Он ответил, что был инспектор Крамер. Я с удивлением спросил:

— Что, опять драчка была?

Фриц ответил, что драчки не было, но разговор шел на очень высоких тонах.

С наслаждением выпив большой стакан воды, я пошел в кабинет и по внутреннему телефону позвонил в оранжерею. Когда Вульф снял трубку, я сказал:

— Я уже дома. Вам привет от Лона Коэна. Напечатать, что он мне рассказал?

— Нет, поднимайся сюда, расскажешь сам.

Конечно, то, что Вульф пригласил меня в оранжерею, не было столь вопиющим нарушением правил, как перерыв во время обеда, но все-таки чем-то из ряда вон выходящим. Впрочем, меня это устраивало как нельзя больше, потому что раз уж Вульф все равно злился, считая, что его поставили в дурацкое положение, теперь-то он наверняка включит свой мыслительный аппарат.

Поднявшись по лестнице на три пролета и открыв обитую листовым алюминием дверь, я оказался в коридорчике, из которого другая дверь вела в теплицу с тропическим микроклиматом, где во всей своей первозданной красоте цвели «Мильтония Розалия» и «Фаланопсис Афродита». В следующей комнате с более умеренным климатом зрелище было не таким впечатляющим, поскольку здесь цветы распустились лишь на некоторых «Каттле» и «Лали». Мне, однако, вполне достаточно было и этого, тем более что всю картину прекрасно дополнял сам Вульф, который помогал Теодору вешать миткалевые шторы.

Увидев, что я вошел, Вульф открыл дверь и вывел меня через смежную комнату, где было довольно прохладно, в следующую, в которой он держал горшки с рассадой. Сев на табурет, я начал рассказывать. Вульф слушал меня с закрытыми глазами, время от времени морщась, когда речь заходила о наиболее существенном. Вообще, докладывая о чем-то Вульфу, я всегда стараюсь говорить так, чтобы в конце у него не возникло ни единого вопроса. И на этот раз вышло точно так же. Когда я кончил, он с минуту сидел, не меняя положения, затем открыл глаза и сказал:

— Крамер приходил.

Я кивнул головой.

— Фриц говорил. Сказал, что разговор шел на высоких тонах.

— Да. Сегодня Крамер был особенно груб. Понятно, эта история выбила его из колеи, а мне что, разве легче? Намекал, если бы, мол, я сообщил ему о том, что миссис Фромм приходила к нам, то она была бы сейчас жива. Чушь! Да еще угрожать мне вздумал. Дескать, если я буду мешать полиции вести расследование, меня привлекут к ответственности. Фу! Он не ушел еще?

— Я его не видел. Разве что в ванной спрятался. Фриц сказал, что ушел.

— Я не захотел с ним больше разговаривать и поднялся сюда. Солу, Фреду и Орри я позвонил. Который час?

Ему не хотелось поворачивать голову, чтобы посмотреть на часы, висевшие на стене у него за спиной. Я ответил:

— Без десяти пять.

— Они приедут в шесть, в начале седьмого. Хоран больше не звонил. Сколько лет Джин Эстай?

— Лон не уточнял, он сказал, что молодая. Думаю, не старше тридцати. А что?

— Симпатичная?

— Понятия не имею.

— Мог бы и поинтересоваться. Во всяком случае, молодая. Возможно, Сол, Фред или Орри потом и нападут на что-нибудь стоящее, но пока они ведут поиски, я должен узнать все, что может быть известно этой мисс Эстай. Во-первых, чем занималась миссис Фромм вчера с трех пятнадцати до пяти и, во-вторых, о ком или о чем у них шла речь в течение целого часа. Второе-то ей наверняка известно, а может, и первое тоже. Короче, сходи и приведи ее сюда.

Вы должны правильно понять Вульфа. Он конечно же отдавал себе отчет в том, что выполнить это поручение невозможно. Более того, он прекрасно понимал, что в сложившихся обстоятельствах мне вообще вряд ли удастся побеседовать с личной секретаршей миссис Фромм один на один, не говоря уже о том, чтобы привезти ее сюда и дать ему возможность что-нибудь вытянуть из нее. Все это Вульф отлично знал. Но почему бы ему и в самом деле лишний раз не подставить мне ножку и не посадить меня в лужу, тем более что и обойдется-то это в сущий пустяк — какую-нибудь десятку на такси. Поэтому я не стал возражать, а сказал только, что попрошу Фрица приготовить еще один прибор к ужину на тот случай, если мисс Эстай проголодается.

Встав у окна, я принялся обдумывать план действий. Прошло минут десять. Один за другим я перебрал четыре варианта, но лишь пятый показался мне более или менее приемлемым, во всяком случае, была хоть какая-то надежда, что он сработает. Теперь нужно было соответствующим образом одеться. В моем гардеробе ничего подходящего, кроме туфель и носков, не нашлось, поэтому я открыл стенной шкаф, где у меня висит так называемая рабочая одежда специально для подобных случаев. Я извлек оттуда старомодную черную визитку, жилет, брюки в полоску, белую рубашку с накрахмаленным воротничком, черную фетровую шляпу и черный галстук.

Тщательно побрившись и облачившись во все это, я подошел к большому зеркалу и осмотрел себя с ног до головы — вид у меня был хоть куда. В таком одеянии хоть в церковь венчаться, хоть погребальную процессию возглавлять.

Спустившись в кабинет, я открыл свой стол и, подумав немного, выбрал маленький, словно игрушечный «морли» двадцать второго калибра, зарядил обойму и сунул его в задний карман. Конечно, с тридцать вторым калибром оно было бы как-то надежнее, но тогда под облегающую визитку пришлось бы поддевать наплечную кобуру, которая стала бы оттопыриваться, и весь мой строго торжественный вид сразу был бы испорчен.

Вообще-то оружие сейчас мне вряд ли понадобилось бы, но дело в том, что несколько лет назад я влип в одну неприятную историю, после которой докторам пришлось извлекать у меня из груди несколько граммов свинца. Вот тогда-то я и дал слово Вульфу и себе самому, что непременно буду брать с собой оружие, если потребуется иметь дело с человеком, который хоть как-то может быть причастен к убийству.

Закончив свой туалет, я направился в кухню показаться Фрицу при полном параде.

— Получил новое назначение, — сказал я ему. — Вступаю в должность посла в Техасе.

Усмехнувшись в ответ, он попросил меня расстегнуть рубашку и показать ему пуленепробиваемый жилет.

В пять тридцать восемь я подъехал на такси к дому на Шестьдесят восьмой улице. На противоположной стороне толпилось несколько зевак, а на этой стоял полицейский и не давал прохожим останавливаться. Дом был сложен из гранита и отстоял от тротуара метра на два. По обе стороны от входа он был обнесен двухметровой железной оградой.

Когда я вышел из такси и направился к входной двери, полицейский двинулся мне навстречу. Не за тем, конечно, чтобы задержать меня. Личностей в такой одежде полиция обычно пропускает везде. Я остановился, скорбно посмотрел на него и произнес:

— Из похоронного бюро.

Если бы он вздумал провожать меня до самой двери, пришлось бы еще неизвестно как выкручиваться, но тут как раз три не в меру любопытные дамочки прилипли к ограде, и пока он уговаривал их идти своей дорогой, я быстро подошел к двери дома и нажал кнопку звонка.

Дверь мне открыл какой-то тип с греческим носом, скорее всего, дворецкий. Костюм его был выдержан в тех же тонах, что и у меня, но мой был куда элегантнее.

— Произошла путаница с цветами, — произнес я печальным, однако достаточно твердым голосом. — Мне нужно переговорить с мисс Эстай и все уладить.

Я хотел уже вставить ногу в щель, образовавшуюся между приотворенной дверью и порогом, но это было бы, пожалуй, дурным тоном, и я подавил в себе это желание. Зато уж как только он открыл дверь пошире, я не замедлил проскользнуть мимо него.

Пока он запирал дверь, я заметил:

— Эти дотошные обыватели своим любопытством буквально выводят из себя в подобных случаях. Будьте добры, доложите мисс Эстай, что пришел мистер Гудвин насчет цветов.

— Сюда, пожалуйста.

Дворецкий провел меня по коридору и, подойдя к комнате, дверь в которую была открыта, пригласил войти, попросив подождать.

Я никак не ожидал, что в городском доме миссис Фромм может быть такая комнатенка. Даже меньше моей спальни, тем не менее в нее было втиснуто два письменных стола, два столика для пишущих машинок, несколько стульев, множество картотечных шкафов и еще что-то. На стенах висело невообразимое количество каких-то афиш и фотографий — некоторые в рамках. Осмотревшись, я начал разглядывать их по очереди одну за другой, и когда перешел к фотографии с надписью «Американский Совет здравоохранения, 1947», в коридоре послышались шаги. Я сразу же выпрямился и повернулся лицом к двери.

В комнату вошла женщина и остановилась у порога. Ее карие с зеленоватым отливом глаза спокойно смотрели на меня. Они отнюдь не были покрасневшими и распухшими от слез, правда, особой радости в них я тоже не заметил. В других обстоятельствах я, пожалуй, мог бы дать ей и меньше тридцати, но не сейчас. Вполне привлекательная. Никаких серег в ушах. Ничего похожего на царапину. Правда, с тех пор как царапину видел Пит, прошло уже четыре дня, но ведь он не уточнял, глубокой она была или нет. Поэтому сейчас на лице Джин Эстай, как, впрочем, и на любом другом, от царапины могло не остаться и следа.

— Вы мисс Джин Эстай? — спросил я.

— Да. Так что там с цветами?

— Я как раз и пришел, чтобы все выяснить. Вы, возможно, слышали о Ниро Вульфе?

— Детектив?

— Да.

— Разумеется, слышала.

— Отлично. Я пришел по его поручению. Меня зовут Арчи Гудвин, я его помощник. Мистер Вульф хотел бы прислать орхидеи на похороны миссис Фромм и просил узнать, подойдут ли Miltonia roezli alba, очень красивые белоснежные цветы.

Несколько секунд она с недоумением смотрела на меня, потом вдруг расхохоталась. Смех ее отнюдь не напоминал звон серебряного колокольчика. Хохотала она так, что даже плечи тряслись. Шатаясь, она подошла к стулу, села и, опустив голову, сжала ладонями виски. К открытой двери подошел дворецкий посмотреть, что происходит. Я вышел и доверительно сообщил ему вполголоса, что знаю, как вести себя в подобных случаях — когда у женщины истерика (такой опыт, кстати, у меня действительно есть), и посоветовал ему оставить нас одних. Возражать он не стал и ушел, плотно притворив за собой дверь.

Я уже подумывал, не привести ли мне и в самом деле мисс Джин Эстай в чувство, но тут она сама начала понемногу успокаиваться, поэтому я оставил эту мысль и сел рядом с ней. Наконец она перестала смеяться, подняла голову и вытерла платочком глаза.

— Это все вы виноваты, вернее, ваш костюм. Надо же прийти в таком виде да еще предлагать орхидеи!

Она перевела дыхание.

— Цветов на похоронах не будет. Так что давайте к делу.

— Я оделся так, чтобы меня пропустили в дом.

— Понятно. Под ложным предлогом. А для чего вы пришли?

— Чтобы встретиться с вами. Послушайте, мисс Эстай, вы должны извинить меня за этот маскарад. По правде говоря, столь бурной реакции я не ожидал. Вам сейчас все равно нужно немного посидеть, чтобы окончательно успокоиться, поэтому разрешите, я вам все объясню. Вы, вероятно, знаете, что вчера миссис Фромм приходила к мистеру Вульфу и выписала ему чек на десять тысяч.

— Знаю. Все ее денежные дела проходили через меня.

— Она не объяснила вам, для чего она выдала чек?

— Нет. На корешке чековой книжки она написала всего два слова «Предварительный гонорар».

— Ну что ж. К сожалению, не могу сказать вам, почему миссис Фромм выписала чек, но сегодня она должна была опять прийти к Вульфу. Вчера чек уже был подписан к платежу, и в понедельник мы получим по нему деньги. Мистер Вульф признает свои обязательства по отношению к миссис Фромм и считает своим долгом расследовать совершенное преступление.

Пока я говорил, мисс Эстай окончательно пришла в себя.

— Полиция уже начала расследование. Ко мне только что приходили двое, они ушли примерно полчаса назад.

— Ясно. Что же, если полиция справится — хорошо. Но если у нее ничего не выйдет, то с этим справится мистер Вульф. Вы хотите, чтоб он взялся за это дело?

— Ну, насколько я понимаю, хочу я этого или нет, никакого значения теперь не имеет.

— Для мистера Вульфа имеет. Полиции проще. Любому, кто их заинтересует, они могут сказать: «Ответьте нам на такой-то и такой-то вопрос». А мистер Вульф не может. Ему очень хотелось бы поговорить с вами, и он поручил мне проводить вас к нему. Но убедить вас поехать со мной я мог бы лишь одним из следующих трех способов. Пригрозить вам. Но, увы. Грозить мне нечем. Мог бы предложить вам что-нибудь заманчивое, но опять-таки не знаю, что именно. Мне остается просто сказать вам, что вчера миссис Фромм говорила с мистером Вульфом и выписала на его имя этот чек, а у мистера Вульфа есть основания полагать, что ее трагическая смерть связана с тем делом, которое она поручила ему расследовать. Вот потому он и считает себя обязанным выяснить причину ее гибели, а для начала он хотел бы побеседовать с вами. Вопрос в том, захотите ли вы нам помочь. Я, разумеется, склонен думать, что захотите, без всяких там угроз и посулов с моей стороны, даже если бы мне и было чем угрожать и что предлагать вам. Мы живем на Тридцать пятой улице. Около вашего дома стоит полицейский. Он остановит такси, и через пятнадцать минут мы с вами будем на месте.

— Вы хотите сказать, что ехать надо прямо сейчас?

— Конечно.

Она покачала головой.

— Не могу. Мне нужно… нет, не могу.

Мисс Эстай уже совершенно оправилась, от истерики не осталось и следа.

— Вы говорите, весь вопрос в том, захочу ли я помочь, а мне кажется, вопрос не в этом, а в том, чем я могу вам помочь.

Она испытующе посмотрела на меня.

— Я хотела бы вам сказать кое-что.

— Буду весьма признателен.

— Я говорила, что перед вами ко мне приходили двое полицейских, следователи.

— Так.

— Ну вот, они уже собрались уходить, и тут зазвонил телефон, попросили подойти одного из них. Он поговорил, положил трубку и сказал мне, что, возможно, Ниро Вульф через своего помощника Арчи Гудвина захочет как-то связаться со мной или даже пригласить меня к себе. Сказал, что я могла бы помочь полиции, если бы пошла к Вульфу, а потом передала им весь наш разговор.

— Любопытно. Ну и вы согласились?

— Нет. Я ничего не обещала.

Джин Эстай встала, подошла к столу, достала из ящика пачку сигарет и, закурив, глубоко затянулась два раза подряд. Она осталась стоять, глядя на меня сверху вниз.

— А сказала я вам об этом только из личных соображений. Я считаю, что Ниро Вульф любого полицейского за пояс заткнет, но дело даже не в этом. Вчера у него была миссис Фромм и выписала этот чек. Зачем и для чего, я не знаю. Понимаю, раз я ее секретарь, то теперь тоже к этому причастна — ничего не поделаешь. Но я не желаю совершать ничего такого, чтобы меня считали замешанной в этом деле. Если я поеду с вами к Вульфу, то в полиции именно так и подумают, и, не получив ответа, о чем я говорила с Вульфом, они от меня не отстанут. А скажи я им, то не получится ли так, что я сообщу полиции о чем-нибудь таком, что миссис Фромм сказала Вульфу по секрету и не хотела бы, чтобы это стало известно полиции?

Она затянулась еще раз и, подойдя к столу, на котором стояла пепельница, погасила сигарету.

— Поймите вы. Я всего-навсего простая женщина. В таких делах неопытная. Приехала сюда из городишка в Небраске. Ничего знать об этом не желаю. Если уж прожил десять лет в Нью-Йорке, а машину водить в час пик так и не научился — в жизни не научишься. Я вот хоть и попала в эту передрягу, ни за что не буду ни говорить, ни делать ничего такого, что мне может повредить еще больше. Поняли? Мне лично. Мне сейчас работу нужно искать. Ну а миссис Фромм — ей я ничем не обязана. Я работала у нее, она мне платила. И ничего больше.

Поскольку я по-прежнему сидел на стуле, смотреть на Джин Эстай мне приходилось откинув голову. Стараясь не обращать внимания на крахмальный воротничок, буквально впившийся мне в шею, я придал своему лицу серьезное выражение человека, привыкшего выполнять распоряжения и слушающего ее с пониманием и сочувствием.

— Совершенно согласен с вами, мисс Эстай, — сказал я. — Я ведь тоже живу в Нью-Йорке лет десять, если не больше. Вы говорите, что эти из полиции хотели бы знать о вашей беседе с Вульфом. А о беседе со мной? Просили они вас рассказать, о чем вы будете говорить со мной?

— Кажется, нет. Нет.

— Вот и отлично. Вообще-то, говорить особенно не о чем, просто у меня несколько вопросов есть. Вам, может быть, лучше сесть?

— Сегодня я весь день только и делаю, что сижу да на вопросы отвечаю.

— Да уж, могу биться об заклад, вопросов вам назадавали предостаточно. Вот такой, к примеру: где вы были вчера с десяти вечера до двух ночи?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Вы что, меня допрашиваете?

— Вовсе нет. Просто привожу в качестве примера один из вопросов, на которые вам пришлось сегодня весь день отвечать.

— Гм. Ну что ж. Мне остается лишь привести в качестве примеров свои ответы. Вчера с пяти до шести миссис Фромм продиктовала мне примерно десять писем. В начале седьмого она пошла переодеваться, а я стала звонить по телефону. Она попросила меня позвонить по нескольким номерам. В начале восьмого, когда она уехала, я поужинала, потом напечатала письма, которые она мне диктовала, и вышла опустить их в почтовый ящик на углу. Было уже часов десять. Я сразу же вернулась и сказала Пэкхему, это наш дворецкий, что устала и ложусь спать. После этого поднялась к себе, послушала немного музыку и легла.

— Хорошо. Вы, значит, прямо здесь и живете?

— Да.

— Еще один пример. Где вы были во вторник с шести до семи вечера?

Она подошла, села на стул и пристально посмотрела на меня.

— Вы правы, они меня и об этом спрашивали. Но почему?

Я пожал плечами.

— Просто хочу вам показать, что мне известно, какие вопросы задают полицейские.

— Да хватит вам. Что там еще произошло во вторник вечером?

— Сначала скажите, как вы ответили им на этот вопрос.

— Ну, сразу ответить я не могла, нужно было подумать и вспомнить. В тот день миссис Фромм была на заседании исполнительного комитета АСПОПЕЛ — Ассоциации помощи перемещенным лицам. Она разрешила мне воспользоваться машиной с убирающимся верхом, и я весь вечер ездила по городу — искала двух иммигрантов. В АСПОПЕЛе им должны были как-то помочь. В тот вечер я их так и не нашла. Домой приехала уже после двенадцати. С точностью до минуты сейчас я, пожалуй, уже не вспомню, что делала в тот вечер. Да и для чего, собственно? С какой стати? Что вообще произошло во вторник между шестью и семью часами?

Я посмотрел ей в глаза.

— Знаете что, давайте договоримся. Вы мне скажете, что делала миссис Фромм вчера днем с трех пятнадцати, какие письма диктовала с пяти до шести и кому звонила, а я вам — что произошло во вторник.

— Опять приводите примеры того, о чем меня полиция спрашивала?

— Разумеется. Но мне и самому интересно.

— Она никому не звонила, поручила сделать это мне. Нужно было попросить у этих людей купить билеты на один благотворительный спектакль. Собранные деньги предназначалось перечислить Майлстоунской школе. Всего было двадцать три человека. Список я уже отдала полиции. Ну а письма были разные, так, по всяким текущим делам. Мистер Каффнер и мистер Хоран сказали, что копии полиции можно отдать, я так и сделала. Если хотите, я могу припомнить, о чем в них…

— Спасибо, не нужно. А что она делала после того, как вышла из здания АСПОПЕЛ, и до того, как вернулась домой?

— Я знаю только, что она зашла в магазин на Мэдисон-авеню и купила там перчатки — я видела, она их с собой принесла, и потом она заходила к Полу Каффнеру в контору. Что еще она делала в это время, не знаю. Так что же произошло во вторник?

— На перекрестке Девятой авеню и Тридцать пятой улицы на красный свет остановилась машина. За рулем сидела женщина, она попросила одного мальчика позвать полицию.

Джин Эстай удивленно подняла брови.

— Что?

— Только то, что я сказал.

— А при чем здесь это?

Я покачал головой:

— Такого уговора не было. Я ведь обещал вам сказать только, что произошло. Дело это очень запутанное, мисс Эстай. Вот вы, например, возьмете, передумаете да и расскажете о нашем разговоре полиции, а им вряд ли понравится, что я вот так хожу и выбалтываю подозреваемым все, что…

— Я не подозреваемая!

— Прошу прощения, я думал, они и вас тоже подозревают. Я, во всяком случае, не…

— А с какой стати им меня подозревать?

— Ну, во-первых, вы хорошо знали миссис Фромм, потом вам было известно, куда именно она поедет вечером и что машину поставит где-то неподалеку. Может быть, у них и еще какие-нибудь данные о вас есть. Но даже если бы вы и не знали ее, я все равно не имею права раскрывать вам все карты. Вот мистер Вульф, он, возможно, иначе думает. Поэтому если вы все же передумаете и приедете сегодня вечером, после ужина, или завтра часов в одиннадцать, когда он не занят, то, как знать, может, он сам все вам и выложит, как на блюдечке. Он ведь у нас гений, а от них всего можно ожидать. И если вы…

Дверь внезапно распахнулась, и я остановился на полуслове. В комнату вошел мужчина. Он начал было что-то говорить мисс Эстай, но, увидев, что она не одна, сразу осекся и воззрился на меня. Когда стало ясно, что представлять нас друг другу мисс Эстай не собирается и что он также не горит желанием узнать мое имя, я произнес:

— Меня зовут Арчи Гудвин. Я работаю у Ниро Вульфа.

Поскольку вошедший продолжал разглядывать меня, я добавил:

— Не обращайте внимания на этот маскарад.

Он подошел ко мне и протянул руку. Я встал и пожал ее.

— Меня — Пол Каффнер.

Природа явно обидела его ростом, он был на голову ниже меня. Глядя на его аккуратно подстриженные черные усики, которые явно не сочетались с большим ртом и мясистыми губами, я подумал, что человек с подобной внешностью вряд ли идеально подходит для того, чтобы налаживать и поддерживать отношения с клиентурой своей фирмы. Впрочем, вполне возможно, что я неправ и что мне просто не по нутру усики, похожие на выщипанные брови.

Каффнер широко улыбнулся, всем своим видом показывая, что он самого лучшего мнения не только обо мне, но и обо всем, что я когда-либо говорил и делал, и что он прекрасно понимает все мои трудности.

— Извините, — сказал он, — что я вот так ворвался и увожу от вас мисс Эстай. Но дело не терпит отлагательств. Пойдемте наверх, мисс Эстай.

Чистая работа! Вместо такой учтивой фразы он вполне мог без обиняков заявить мне: «Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову, а я спрошу у мисс Эстай, что вы тут вынюхиваете» — ведь как раз это он и имел в виду. Но нет, зачем же так грубо? Он ведь слишком хорошего мнения обо мне, чтобы вот так взять и оскорбить меня в самых лучших чувствах.

Мисс Эстай встала и вышла из комнаты, он направился следом и, обернувшись ко мне, сказал:

— Очень приятно было познакомиться, мистер Гудвин. Разумеется, я много слышал о вас и о мистере Вульфе. Жаль, что наше знакомство произошло в столь неподходящее для этого время.

Он вышел из комнаты, и из коридора раздался его голос:

— Пэкхем, мистер Гудвин уходит. Если он пожелает, остановите для него такси.

Да, ничего не скажешь — чистая работа! Эти усики, пожалуй, тоже маскарад.

Когда я вернулся домой, Вульф еще не начинал проводить инструктаж. Сол и Орри уже сидели в кабинете, но Фреда пока не было. Я поздоровался с ними и подошел к Вульфу, сидевшему за своим столом.

— Я видел ее, но сумел только сам поговорить с ней.

— Ты что это так вырядился?

— Я из похоронного бюро.

Вульф поморщился.

— М-да. Контора не из приятных. Ну, давай выкладывай.

Я подробно рассказал обо всем. На этот раз он задал несколько вопросов. Но что толку? Все факты я ему и так сообщил, а мнение, которое я составил о Джин Эстай и Поле Каффнере, мне самому-то ни о чем не говорило, а уж ему и подавно. Поэтому, как только в дверь позвонили, и Сол, который пошел открывать, вернулся в сопровождении Фреда, Вульф прекратил меня расспрашивать и попросил всех сесть поближе — прямо перед его столом в один ряд.

Вид у всей троицы был, прямо сказать, не ахти. Сола Пэнзера, к примеру, отнюдь не украшает огромный нос, который никак не гармонирует с худощавым лицом. А глядя на измятый коричневый костюм, в котором он попал под дождь, не иначе, а отдать погладить так и не успел, его вполне можно принять за какого-нибудь поденщика или дворника. А ведь свое дело Сол знает до тонкостей. Специализируется по крупным городам. И тут с ним мало кто может потягаться. Причем исключительные способности к слежке, о которых Вульф так распространялся перед Питом Дроссосом, еще не самое главное и далеко не единственное его достоинство. В любом городском сыскном управлении ему охотно стали бы платить втрое больше обычного.

Фред Дэркин толще Сола раза в два. Толще, но отнюдь не способнее. Правда, в слежке он тоже дока, и рядовое задание выполнит что надо, но вот столкнись он с чем посложнее, и дело застопорится. Зато уж положиться на него можно как на самого себя.

Уверенность Орри Кэтера в себе, которая прямо-таки сквозит в его темно-карих глазах, и этакая самодовольная улыбочка, постоянно играющая на красиво изогнутых губах, создают у вас впечатление, что больше всего на свете он дорожит своей внешностью. Всем своим надменным видом он как бы спрашивает вас: «Ну что, видите, какой я красавчик?» Тех, с кем Орри приходится иметь дело в расследованиях, такой вид, понятно, раздражает и, если хотите, в какой-то степени притупляет бдительность, и вот тут-то некоторые чаще всего и попадаются, им ведь невдомек, что если Орри и дорожит чем-нибудь вообще, так это только своей репутацией частного детектива-практика.

Вульф откинулся в кресле, положил руки на подлокотники, сделал глубокий вдох и шумно выдохнул.

— Джентльмены! Меня втянули в грязную историю. Что тут делать, я пока и сам толком не знаю. Обычно, когда я прибегаю к вашим услугам, у меня достаточно данных, чтобы дать каждому из вас определенное задание, а вот на этот раз придется действовать как-то иначе. Прежде чем во всех подробностях изложить суть этого запутанного дела, я хотел бы сказать сначала о деньгах. Не прошло и двенадцати часов после того, как женщина, которая обратилась ко мне за помощью, выписала мне чек на десять тысяч, а ее уже убили. Поскольку очень маловероятно, что по этому же делу ко мне обратится какой-либо другой клиент, то это все, чем я располагаю. По личным мотивам я готов истратить на расследование значительную часть этих денег, а если понадобится, то вообще всю сумму, но не больше. В расходах можете себя не ограничивать, однако, подчеркиваю, они должны оставаться в разумных пределах. Итак, суть дела в следующем…

Начав с того, как во вторник я привел в столовую Пита Дроссоса, Вульф самым подробнейшим образом рассказал им все, включая и мою беседу с Джин Эстай, поскольку, когда я докладывал об этом, Фреда еще не было.

Все трое внимательно слушали. Каждый сидел в своей излюбленной позе. Сол, как обычно, полностью расслабился. Фред сидел прямо, весь в напряжении, не сводя с Вульфа взгляда, как будто слушал еще и глазами. Орри же сидел, словно позируя художнику, с изяществом, слегка подперев двумя пальцами свою красиво посаженную голову.

Я слушал Вульфа, и мне чертовски хотелось, чтобы он забыл упомянуть хоть какую-нибудь мелочь. Вот тогда я бы уж обязательно этаким небрежным тоном сделал парочку-другую дополнений. Но не тут-то было. Подробнее и точнее мне и самому было бы не рассказать.

Вульф взглянул на часы, висевшие на стене:

— Сейчас двадцать минут восьмого. Ужин готов. Сегодня у нас жареные цыплята в сметанном соусе с маисом. За столом мы не будем говорить о деле, но хочу, чтобы уже с этой минуты вы начали обдумывать возможные варианты.

Цыплята были приготовлены отменно. Мы досконально обсудили и в высшей степени положительно оценили их вкусовые качества, а около девяти вернулись в кабинет.

Усевшись в кресло, Вульф недовольно посмотрел на меня, потом на всех остальных.

— Что-то вы сегодня туговато соображаете, — съязвил он.

Наших гостей, однако, это ничуть не задело. Хотя ни один из них не знал Вульфа так, как я, им все же было известно, что примерно в течение часа после ужина он терпеть не может заниматься делами, поэтому из себя его выводило не то, что они «туговато соображали», а скорее то, что ему самому не хотелось «соображать».

— Вы отдохните после ужина, — предложил я, — а мы спустимся вниз и погоняем шары.

Вульф сердито фыркнул.

— Вот еще! На желудок пока не жалуюсь, сам справится без твоей помощи. Итак, продолжаю. Но сначала давайте вопросы, если что-то неясно.

— Может, лучше позже? — сказал Сол.

— Ладно. В общем, как видите, дело это почти безнадежное, чрезвычайно запутанное, а источников информации у нас никаких. Кое к кому, конечно, Арчи мог бы попробовать подобраться так же, как к мисс Эстай, например, но тут вряд ли что выйдет — у него нет никаких зацепок. И в полиции мне ничего не скажут. В былые времена я мог бы у них кое-что выудить, но не сейчас. Раз им известно все, что знаю я, обмениваться с ними мне нечем. Можно, правда, догадаться, чем они сейчас занимаются. Они уже выясняют или только хотят выяснить, была ли во вторник вечером или в среду у какой-нибудь из знакомых миссис Фромм царапина на щеке. Если эту женщину найдут, все может сразу же проясниться. Но ее могут и не найти: мальчик ведь смотрел на нее в упор, ему эта царапина показалась большой, на самом же деле она могла быть едва заметной. Ну а при первом удобном случае эта женщина скорее всего наложила косметику, и от царапины вообще следа не осталось. Кроме того, полиция разыскивает знакомую миссис Фромм, у которой серьги в виде пауков, и если ее найдут, все опять-таки сразу станет ясно.

Вульф продолжал:

— Они выясняют, кому принадлежит машина, на которой задавили мальчика и Мэтью Берча. Обнюхивают каждый сантиметр в машине миссис Фромм. Раскапывают, чем именно занимался Берч, все его связи, знакомства, каждый его шаг. Устанавливают с точностью до минуты, что делала и говорила миссис Фромм, после того как она вышла вчера от нас. Выспрашивают все подробности не только у тех, с кем она провела вчерашний вечер, а вообще у всех, кому может быть хоть что-нибудь известно. Наводят справки, где находились все те, на кого может пасть подозрение, во-первых, во вторник вечером, когда какая-то женщина попросила Питера Дроссоса позвать полицию; затем, во вторник ночью, когда убили Берча, в-третьих, в среду вечером, когда был сбит мальчик, и, наконец, вчера вечером, когда была убита миссис Фромм. Выясняют, у кого были причины бояться или ненавидеть миссис Фромм, кому ее смерть могла быть выгодна. Причем всем этим занимается человек сто, а то и тысяча. Натасканы они все неплохо, а есть и настоящие, знающие специалисты.

Вульф плотно поджал губы и покачал головой.

— Нет. Тут уж они возьмутся всерьез. Землю будут рыть. Что-что, а это дело распутать им надо обязательно. Пока мы с вами тут сидим, вполне возможно, что они уже выследили преступника и арестуют его с минуты на минуту. Однако, пока убийца не задержан, я намерен потратить деньги миссис Фромм, все или частично, на то, на что сама она, безусловно, дала бы согласие. Разумеется, если учесть все эти преимущества, полиция, бесспорно, опередит нас. Но я все же считаю себя обязанным доказать всем, и себе в том числе, что не зря взял эти деньги. А кроме того, я не потерплю, чтобы тех, кто обращается ко мне за помощью, убивали безнаказанно. Это и есть тот личный мотив, о котором я говорил вначале.

— Из-под земли достанем эту сволочь, — рявкнул Фред Дэркин.

— Хотелось бы верить, Фред. Теперь понятно, почему я пригласил вас сюда и рассказываю об этом деле во всех подробностях, а не просто поручаю каждому сделать то-то и то-то, как обычно? Я просто хотел, чтобы вы сами убедились — дело это фактически безнадежное. Давайте посоветуемся. Расследование можно начать с разных концов, их десятки. А вас всего трое. Сол, как думаешь, с чего лучше начать?

Сол ответил не сразу. Почесав нос и немного поразмыслив, он сказал:

— Я бы начал одновременно с двух концов: АСПОПЕЛ и серьги.

— При чем тут АСПОПЕЛ?

— Но ведь они занимаются перемещенными лицами, а Берч как раз работал в Службе иммиграции. Возможно, тут удастся нащупать связь между Берчем и миссис Фромм. Полиция, конечно, уже идет по этому следу, но дело здесь такое, что еще не известно, кому больше везет.

— Коль скоро ответственный секретарь АСПОПЕЛ Анджела Райт тоже была вчера на ужине, войти с ней в контакт сейчас, должно быть, нелегко.

— Даже перемещенному лицу?

— Ах так… — Вульф подумал немного. — Ну что ж, попробуй.

— Во всяком случае, если даже фараоны со своими допросами здорово на нее насели, кто-то ведь там должен сидеть у телефона и отвечать на звонки. Ну, стенографистки, скажем, или еще кто, не знаю… В общем, постараюсь их разжалобить.

Вульф кивнул.

— Хорошо. Пойдешь завтра утром. Возьми двести долларов, но помни, что перемещенные лица деньгами не бросаются. Ну, а с серьгами как?

— Нет, сначала что-нибудь одно.

— Разумеется, но все-таки?

— Ну, поищу, может, увижу где. Но вообще таких серег я ни разу не видал, ни на женщинах, ни в витринах ювелирных магазинов. Вы говорите, Пит сказал, что это большие золотые пауки, и лапки во все стороны торчат. На такие серьги кто-нибудь наверняка обратил бы внимание. И раз эта женщина носила их до вторника и после, полиция вполне может ее найти, если уже не нашла. Вот тогда дело это для нас действительно безнадежное, вы правы. Но она могла их и не носить, а кроме того, возможно, это те же самые серьги, что были вчера на миссис Фромм. Наверное, стоит поискать магазины, где продавались такие серьги. Полиция начала совсем с другого конца, так что, думаю, магазин они пока не ищут. Может, я не прав?

— Да нет, ошибаешься ты редко. Если мы первыми найдем эту женщину…

— Давайте я этим займусь, — предложил Орри. — Я тоже таких серег никогда не видел. Большие они?

— Те, что были вчера на миссис Фромм, примерно с ноготь большого пальца; приблизительно такую окружность образуют кончики лапок. Так, Арчи?

— Пожалуй, чуть больше, — ответил я.

— Золотые?

— Не знаю. Арчи?

— Думаю, что да, но не уверен.

— Тонкой работы?

— Да.

— Ладно, займусь.

Вульф недовольно посмотрел на Орри.

— На это ведь целый месяц может уйти.

— У меня уйдет меньше, мистер Вульф. Я как-то раз здорово выручил одного продавца из ювелирной фирмы «Будэ». Так что пойду сразу к нему. Можно даже завтра, в воскресенье, я знаю, где он живет. Хочу только уточнить, есть ли какие-нибудь доказательства, что серьги, которые были вчера на миссис Фромм, те же самые, что были во вторник на женщине в машине?

— Нет. Неизвестно.

— Значит, возможно, что это совершенно разные серьги.

— Вполне.

— Все ясно. Тогда эту вторую пару придется здорово поискать.

— Этому твоему приятелю из «Будэ» нужно будет заплатить?

— Вот еще! Я же его выручил. Услуга за услугу.

— Тогда возьмешь сто долларов. Если нападешь на что-нибудь стоящее, не давай ему понять, что полиция была бы ему благодарна за эту информацию. Такая благодарность нам самим, возможно, понадобится. Если на горизонте хоть что-нибудь появится, сразу же звони мне.

Вульф повернулся к Дэркину:

— Фред, а ты с чего бы начал?

От напряжения широкое с крупными чертами лицо Фреда покраснело. Вот уже лет двадцать он выполнял самые различные задания и поручения Вульфа, но решать столь серьезные «стратегические» вопросы ему приходилось впервые. Стиснув зубы, он проглотил слюну и произнес гораздо громче обычного:

— С этих… как их — серег.

— Ими займется Орри.

— Знаю, но ведь сколько людей могли эти серьги на ней видеть — сотни: лифтеры, горничные…

— Нет, — оборвал его Вульф. — Здесь полиция опередила нас настолько, что нам их уже не догнать. Я ведь уже объяснял: если иметь в виду явно превосходящие силы полиции, то нам следует идти каким-то иным, своим путем. Так чем же все-таки заняться Фреду? Есть предложения?

Все трое переглянулись, но никто ничего не сказал.

Вульф понимающе кивнул.

— Да, это нелегко. Чтобы не плестись у полиции в хвосте, надо найти какую-то свою версию и тщательно ее разработать. Давайте так и попробуем. Вот моя версия: во вторник вечером, когда машина остановилась на перекрестке и женщина попросила мальчика позвать полицию, мужчина, который сидел рядом, и был Мэтью Берч.

Сол нахмурился.

— Я что-то не совсем понимаю, мистер Вульф.

— Вот и отлично. Тогда вполне возможно, что и полиция прошла мимо такого варианта. Согласен, он довольно уязвим. Но ведь Берча задавили в тот же самый день, ночью, и на той же машине, причем все — и место преступления и способ убийства — указывает на то, что привезли его туда опять-таки в этой машине. А раз он оказался в машине ночью, то почему бы не предположить, что он находился в ней и вечером? Я это вполне допускаю.

Сол сидел, по-прежнему нахмурившись.

— Но ведь судя по всему логичнее предположить, что тот, кто задавил мальчика в среду, и тот, кто во вторник сидел в машине рядом с женщиной, — одно и то же лицо. Потому что он боялся, что мальчик его опознает. А ведь в среду Берч был уже мертв.

— Возможно, именно такую версию и выдвигает полиция, — сказал Вульф. — Ее сильные стороны очевидны, поэтому полностью я ее не отвергаю. Просто пока я ее не рассматриваю, а предлагаю собственную. Ведь даже ошибочная версия может оказаться полезной. Колумб, например, который считал, что от сокровищ Востока его отделяет лишь океан, открыл целую часть света.

Вульф перевел взгляд на Фреда.

— И хотя я не думаю, что тебе удастся открыть часть света, Фред, ты все же будешь разрабатывать мою версию, согласно которой рядом с женщиной сидел Берч. Постарайся либо доказать, либо опровергнуть это. Можешь взять сто… нет, триста долларов, лишнего ты никогда не потратишь. Арчи даст тебе фотокарточку Берча.

Вульф обратился ко мне:

— Им понадобятся фотографии всех замешанных лиц. У Коэна сумеешь достать?

— Сегодня нет. Завтра утром.

— Хорошо.

Вульф окинул взглядом все свои наличные, численно отнюдь не превосходящие противника силы.

— Джентльмены! Надеюсь, что несмотря на всю безнадежность этого дела, о которой я тут говорил, вы все же возьметесь за дело с присущим вам рвением. Я просто хотел показать вам, что в сложившихся обстоятельствах любая, пусть даже самая незначительная деталь может иметь решающее значение. В былые времена я здорово на вас рассчитывал, но на этот раз у нас вряд ли что выйдет. Скорее всего…

В дверь позвонили.

Я встал и пошел открывать. На моих часах было без пяти десять. В коридоре я включил свет на крыльце и, подойдя к двери, увидел за ней двух незнакомых мне людей. Я отпер дверь и поздоровался. Тот, что стоял ближе, сказал:

— Нам нужно поговорить с мистером Ниро Вульфом.

— Назовите, пожалуйста, ваши фамилии.

— Хоран. Дэннис Хоран. Сегодня я говорил с ним по телефону. А это — мистер Мэддокс.

— Мистер Вульф сейчас занят. Но я спрошу. Входите.

Они вошли. Я провел их в переднюю и, убедившись, что звуконепроницаемая дверь, ведущая в кабинет, плотно закрыта, предложил им сесть, после чего оставил их одних. В кабинет я вернулся через гостиную, притворив за собой и эту дверь, и обратился к Вульфу:

— В передней вас уже ждут две «незначительные детали». Хоран — тот самый, что зарился сегодня на эти десять тысяч. И дружок с ним, какой-то Мэддокс.

Как я и ожидал, Вульф посмотрел на меня с явным неудовольствием. Ведь, закончив инструктаж, он уже намеревался отдохнуть и почитать, а я, видите ли, помешал. Будь мы с ним одни, он непременно отчитал бы меня за это. Но сейчас, когда он только что пытался внушить нам мысль о безнадежности всей этой затеи, ему пришлось сдержать эмоции. Причем, должен заметить, владел он собой безукоризненно.

— Отлично. Выдай Солу, Фреду и Орри деньги, как я сказал. Сначала пусть они уйдут.

Я направился к сейфу за деньгами.

Я пригласил наших посетителей в кабинет и усадил в кресла. Судя по тому, как они держались между собой и какие взгляды бросали друг на друга, я сообразил, что несколько поторопился, назвав их приятелями. Взгляды эти явно не были дружелюбными.

В Дэннисе Хоране все было как-то чересчур; пусть немного, но чересчур. И ресницы у него были чуть длиннее, чем нужно для мужчины, и рост у него был чуть выше, чем нужно для человека такого сложения, как он, да и для костюма молодежного покроя, он был, пожалуй, чуточку староват. По всему было видно, что не всякому удалось бы сбить с такого спесь. А если к тому же учесть, что за сорок с лишним лет накопилось ее, видимо, порядком, и самоуверенности ему было явно не занимать, то такая возможность в разговоре с ним вообще вряд ли представилась бы.

Мэддокс безо всяких церемоний представился Вульфу, назвав свое полное имя — Джеймс Альберт Мэддокс. Глядя на него, я подумал, что он, наверное, как родился с язвой желудка, так и страдает от нее, бедняга, все свои пятьдесят лет или около того. Может, я и ошибся, но тогда интересно было бы его самого спросить, как это он умудряется все время ходить с такой кислой физиономией. Если он держит собаку, бьюсь об заклад, несчастный пес и тот наверняка давно уже превратился в самого мрачного пессимиста от этакой кислятины.

Я предложил нашим гостям сесть, указав на два желтых кресла, где только что сидели наши ребята, а про себя подумал, кого из них двоих можно было бы посадить в красное, и вообще достоин ли хоть один из них сидеть в нем.

Первым начал Хоран. По его словам, разговаривая с Вульфом по телефону сегодня утром, он совсем не имел в виду, что тот поступает или намеревается поступить непорядочно. Вовсе нет. Он просто пытался защищать интересы своего бывшего друга и клиента миссис Фромм, которая всегда…

— Только не клиента, — перебил его Мэддокс голосом, тон которого идеально совпадал с выражением на его лице.

— Я часто ее консультировал, — резко возразил Хоран.

— Не лучшим образом, — язвительно бросил ему Мэддокс.

Они обменялись неприязненными взглядами. Нет, это явно не «дружки».

— Может быть, — едко произнес Вульф, — вы не будете перебивать друг друга и расскажете мне, в какой степени каждый из вас представляет интересы миссис Фромм и каковы, собственно, ваши полномочия. А если в ваших показаниях что-то не сойдется, там будет видно, как лучше поступить: если расхождения окажутся не столь уж существенными, то, думаю, можно будет прийти к какому-то соглашению. Пожалуйста, мистер Хоран.

Хоран уже полностью овладел собой. И хотя он по-прежнему говорил своим довольно высоким тенором, теперь голос у него не переходил в писк, как утром по телефону.

— Официально я действительно не был поверенным миссис Фромм. Однако по многим вопросам она консультировалась со мной. Часто она поступала именно так, как ей рекомендовал я, а это говорит о том, что к моим советам она прислушивалась. Как главный юрисконсульт Ассоциации помощи перемещенным лицам — я и сейчас им являюсь — я был тесно связан с миссис Фромм. И будь она жива, думаю, она не стала бы возражать, если бы я назвал себя ее другом.

— Являетесь ли вы ее душеприказчиком?

— Нет.

— Благодарю вас. Мистер Мэддокс?

Мэддокс был явно раздосадован подобным обращением с собой. Тем не менее он начал:

— В течение двенадцати лет мистер Дэймон Фромм был постоянным клиентом моей юридической конторы «Мэддокс и Уэллинг». После его смерти нашим клиентом стала миссис Фромм. Я вынужден был прервать мистера Хорана, поскольку его утверждение, что миссис Фромм была его клиенткой, не соответствует истине. Мне хотелось бы кое-что добавить.

— Я вас слушаю.

— Сегодня утром, точнее уже днем, мне позвонил мистер Хоран и рассказал о чеке, который миссис Фромм выдала вам вчера, и о своем разговоре с вами. Мистер Хоран позвонил вам исключительно по собственной инициативе и сделал это к тому же в высшей степени бестактно. Я же обращаюсь к вам как лицо официальное, а именно, как адвокат миссис Фромм и ее душеприказчик. Прошу вас ответить мне на следующий вопрос: на каких условиях и для чего она выдала вам чек на десять тысяч долларов? Если вы предпочитаете ответить мне с глазу на глаз, мы с вами можем выйти. Мистер Хоран, правда, настоял на том, что придет сюда вместе со мной, однако это ваш дом, а этот молодой человек, как мне кажется, вполне мог бы удержать Хорана здесь.

Взгляд, который Мэддокс бросил на меня при этих словах, должно быть, по его мнению, выражал известную степень его расположенности ко мне. Если это действительно так, то мне бы чертовски не хотелось, чтобы он хоть раз посмотрел на меня с неприязнью.

Вульф сказал:

— Я не предпочитаю отвечать вам с глазу на глаз. Предпочитаю не отвечать вообще.

Если внешне Мэддокс не изменился, услышав это, то лишь потому, что физиономия у него и без того постная — дальше некуда.

— Вам известно, что на этот счет говорит закон, мистер Вульф?

— Нет.

— В таком случае вам не помешало бы проконсультироваться. Если вы не докажете, что миссис Фромм получила от вас нечто, эквивалентное по ценности указанной сумме, я через суд заставлю вас вернуть эти деньги, как присвоенные незаконно. Даю вам возможность доказать это.

— Доказывать нечего. Она от меня ничего не получала. Я уже говорил сегодня мистеру Хорану по телефону, что намерен заработать эти деньги.

— Каким образом?

— Я приложу все усилия к тому, чтобы убийца был найден и понес заслуженное наказание.

— Но это же просто смешно. Ведь этим займутся представители закона. По сведениям, которые я навел о вас сегодня по собственным каналам, сомнительными махинациями вы вроде бы не занимаетесь, но ваше поведение сейчас говорит об обратном.

Вульф фыркнул.

— Вы судите предвзято, мистер Мэддокс. Отношение порядочных юристов к мошеннику сродни чувству, которое испытывают добродетельные жены к падшим женщинам. Они их, разумеется, осуждают, но где-то в самой глубине души пусть немного, но все же завидуют им. Причем зависть эта тщательно скрывается, и уж конечно же ни одна из них открыто ни за что в этом не признается. Но вы мне не завидуйте. Мошенники по темным делам — это либо глупцы, либо фанатики, а ни тем, ни другим я себя не считаю. Мне хотелось бы задать вам вопрос.

— Спрашивайте.

— Знаете ли вы, что миссис Фромм собиралась прийти ко мне, прежде чем она сделала это?

— Нет.

— Стало ли вам известно о ее визите ко мне после того, как она ушла отсюда?

— Нет.

Вульф перевел взгляд на Хорана.

— Мистер Хоран, эти же вопросы.

— Не понимаю… — Хоран запнулся. — Я ставлю под сомнение ваше право задавать их.

Мэддокс посмотрел на него.

— Ответьте, Хоран. Вы же сами настояли на том, чтобы прийти сюда. Минуту назад вы утверждали, что миссис Фромм советовалась с вами по важным вопросам. Сейчас мистер Вульф хочет убедиться в этом. Если выяснится, что миссис Фромм сообщила вам или мне только о визите, который либо планировался, либо уже состоялся, а о цели визита — нет, то мистер Вульф станет утверждать, что она сама не пожелала говорить нам об этом, и он, стало быть, не имеет права разглашать ее тайну. Лишите же его такой возможности.

Хоран, однако, оставался непреклонным.

— Я не допущу, чтобы меня подвергали здесь перекрестному допросу, — упрямо возразил он.

Мэддокс начал было опять убеждать Хорана, но Вульф перебил его:

— То, что вы сейчас сказали, свидетельствует о вашей незаурядной проницательности, мистер Мэддокс, однако вы, по-видимому, вполне понимаете, в сколь трудном положении оказался мистер Хоран. Мои вопросы поставили его в тупик. Если на второй вопрос он ответит утвердительно, то, вы правы, у меня в руках окажется сильный козырь, которым я не премину воспользоваться. Но если же ответ будет отрицательным, я спрошу мистера Хорана, откуда ему известно, что миссис Фромм выдала мне чек. Мне будет небезынтересно узнать это, думаю, что и вам тоже.

— Я это уже знаю. Во всяком случае, со слов самого мистера Хорана. Сегодня утром, когда ему стало известно о смерти миссис Фромм, он позвонил к ней домой, и мисс Эстай, секретарь миссис Фромм, сказала ему об этом чеке. Субботу и воскресенье я проводил за городом, мистер Хоран связался со мной, и я сразу же приехал в Нью-Йорк.

— Где именно за городом?

От возмущения у Мэддокса задрожал подбородок.

— Это уже вопиющая наглость.

Вульф довольно легко отступился.

— Пожалуй, это бесполезно. Прошу прощения, но не за «наглость», а за глупость. Сила привычки, знаете ли. Дело это настолько сложное и запутанное, что мне самому нет смысла пользоваться такими традиционными приемами, как установление алиби — пусть этим занимается полиция. Так что же, мистер Хоран, если на самом деле мои вопросы не поставили вас в тупик, то, может быть, вы ответите на них?

— Нет. Из принципа. Вы не правомочны мне задавать их.

— Однако вы ждете, что на ваши вопросы я отвечу.

— Не на мои, поскольку задавать вам вопросы я тоже неправомочен. А вот у мистера Мэддокса такие полномочия есть — он душеприказчик. Так что вы будете отвечать ему.

— Посмотрим, — рассудительно произнес Вульф.

Затем он обратился к Мэддоксу:

— Насколько я понимаю, сэр, вы не настаиваете на том, чтобы я вернул деньги, которые получил от миссис Фромм.

— Мне нужно разобраться. Скажите, на каких условиях и для чего вам был выдан чек, чтобы я мог проанализировать ситуацию. Я не допущу, чтобы частный детектив всячески раздувал и использовал в своих личных или профессиональных интересах смерть столь уважаемого клиента.

— Что ж, подход вполне здравый и заслуживает всяческих похвал, — согласился Вульф. — Замечу только, что дело это уже стало сенсацией и так нашумело, что «раздуть» его еще мне вряд ли удалось бы. И тем не менее не могу не выразить своего восхищения вашей позицией в этом вопросе. Здесь есть лишь одно «но»; о своей вчерашней беседе с миссис Фромм я не скажу вам ни слова.

— В таком случае вы утаиваете улики?

— Фу! Эти сведения я уже передал полиции. В письменном виде за своей подписью.

— Тогда почему вы отказываетесь сказать мне?

— Да просто потому, что я не столь наивен. У меня есть все основания полагать, что эта беседа является одним из звеньев в той цепи, которая привела к смерти миссис Фромм. А раз так, то человек, которого чрезвычайно интересует, что же именно она сказала мне, возможно, и есть убийца.

— Я не убийца!

— Это еще предстоит выяснить.

В какой-то момент мне показалось, что Мэддокс вот-вот задохнется от ярости. Горло у него заметно увеличилось в размере. Однако ему, опытному юристу, наверняка не раз приходилось сдерживаться, так что навык у него был, справился он с собою и сейчас.

— Это хуже, чем глупость, это безответственнейший бред!

— Не согласен. Скажите, представители полиции уже говорили с вами?

— Разумеется.

— Сколько их было?

— Двое… нет, трое.

— Вы не могли бы сказать, кто именно?

— Какой-то капитан Бэнди, сержант и помощник комиссара Юманс. И помощник окружного прокурора Манделбаум.

— Кто-нибудь из них рассказывал вам, зачем миссис Фромм обращалась ко мне вчера?

— Нет. Мы просто не касались этого.

— Так вот, я предлагаю вам обратиться к кому-нибудь из окружной прокуратуры, желательно к вашему хорошему знакомому, и попросить его рассказать об этом. Если он или какое-либо другое официальное лицо это сделает, и без всяких существенных оговорок, я верну деньги, которые получил от миссис Фромм, «незаконно присвоенные мною», как вы выразились.

На лице Мэддокса появилось такое выражение, будто его пытались убедить в том, что на лбу у него вырос второй нос.

— Могу заверить вас, — продолжал Вульф, — что я не настолько глуп, чтобы утаивать от представителей закона улики о тяжких преступлениях, особенно если преступление является таким сенсационным, как это. Более того, тут я чрезвычайно щепетилен. Сомневаюсь, что сейчас в совершении этого преступления полиция подозревает вас, если, конечно, они не располагают неизвестными мне данными. Полиция, однако, может доставить вам немало неприятностей, после того как я сообщу им о вашей настойчивой попытке узнать, о чем миссис Фромм говорила со мной. Сообщить же об этом — мой долг. Причем на этот раз долг приятный.

— Вы… — Мэддокс опять чуть было не задохнулся. — Вы угрожаете мне, что сообщите о нашем разговоре?

— Не угрожаю, а просто ставлю вас в известность, что сделаю это сразу же после вашего ухода.

— Я ухожу, — Мэддокс встал. — Я предъявлю вам виндикационный иск и взыщу с вас эти десять тысяч.

Он резко повернулся и вышел.

Я последовал за ним, чтобы открыть ему входную дверь, но не успел, несмотря на то что перед уходом он еще заскочил в переднюю за шляпой.

Когда я вернулся, Хоран стоял, глядя на Вульфа сверху вниз, в кабинете царило молчание. Вульф сказал мне:

— Арчи, позвони мистеру Крамеру.

— Одну минуту, — высокий тенор Хорана звучал настойчиво. — Вы совершаете ошибку, Вульф, если вы действительно собираетесь расследовать это убийство. Как же вы будете вести расследование? К вам в кабинет сами приходят два человека, которые были тесно связаны с миссис Фромм, они в курсе всех ее дел, а вы фактически выставляете за дверь одного из них. Разумно ли это?

— Чепуха, — неприязненно бросил Вульф. — Вы даже не хотите мне сказать, говорила вам миссис Фромм о своем визите сюда или нет.

— Сама форма вашего вопроса уже оскорбительна.

— Ну что же, постараюсь быть вежливее. Не могли бы вы передать мне суть беседы, которая состоялась вчера вечером у вас в доме?

Хоран захлопал своими длинными ресницами.

— Сомневаюсь, имею ли право говорить вам об этом. Разумеется, полиции я сообщил обо всем, но они потребовали от меня хранить это в тайне.

— Естественно. Ну, а мне скажете?

— Нет.

— Могли бы вы подробно и откровенно рассказать мне, что за отношения связывали вас с миссис Фромм и как они развивались?

— Конечно, нет.

— Если я пошлю мистера Гудвина в управление Ассоциации помощи перемещенным лицам, главным юрисконсультом которого вы являетесь, дадите ли вы указание персоналу исчерпывающе и открыто отвечать на любые его вопросы?

— Нет.

— Тогда хватит любезничать. Арчи, соедини меня с мистером Крамером.

Я повернулся и набрал номер А 9-8241. На том конце провода трубку сняли сразу, но потом возникли сложности. Оказалось, что никого: ни наших друзей, ни недругов — на месте не было. В конце концов я решил остановиться на сержанте Гриффине и сказал об этом Вульфу. Он снял свою трубку.

— Мистер Гриффин? Говорит Ниро Вульф. То, что я вам сейчас сообщу, понадобится мистеру Крамеру, поэтому, пожалуйста, не забудьте передать. Сегодня вечером ко мне приходили мистер Джеймс Альберт Мэддокс и мистер Дэннис Хоран, оба адвокаты. Вы правильно записали фамилии? Да, думаю, что вам они хорошо известны. Они просили рассказать им о моей беседе с миссис Фромм, когда она была здесь вчера, у меня. Я отказался, но они продолжали настаивать. Не берусь утверждать, что мистер Мэддокс намеревался дать мне взятку, однако у меня создалось впечатление, что, если бы я рассказал об этой беседе, он не настаивал бы, как сейчас, чтобы я вернул деньги, которые миссис Фромм мне выдала. Мистер Хоран был явно на его стороне, во всяком случае, он не возражал. Когда мистер Мэддокс рассердился, хлопнул дверью и ушел, мистер Хоран сказал, что я совершаю ошибку. Пожалуйста, не забудьте передать все это мистеру Крамеру. Нет, это все. Если его заинтересуют подробности или понадобится письменное заявление, я к его услугам.

Вульф повесил трубку, посмотрел на Хорана и буркнул:

— Вы еще здесь?

Хоран направился к двери, но, сделав три шага, обернулся и сказал:

— Возможно, вы и не сведущи в области уголовного права, зато вы вполне овладели искусством балансировать на грани закона об ответственности за клевету. После спектакля, который вы тут сегодня устроили, сомневаюсь, удастся ли вам сохранить свою репутацию.

С этими словами он вышел из кабинета.

Выйдя в прихожую, я успел лишь заметить, как он уже в шляпе покинул переднюю и исчез за входной дверью.

Закрыв за ним дверь и накинув цепочку, я вернулся в кабинет и с восторгом в голосе воскликнул:

— Да, здорово вы их! Выжали, как лимоны, и выбросили. Поздравляю!

— Заткнись, — ответил Вульф и взял со стола книгу, от которой теперь его было уже не оторвать.

В субботу днем у меня было намечено поехать в Уэстчестер и приятно провести там два дня с Лили Роуэн в ее лачуге из четырнадцати комнат, но планы эти полетели ко всем чертям, если не дальше. Воскресенье у меня тоже прошло не как у людей. Начну все по порядку.

Рано утром, когда Вульф еще завтракал у себя наверху, заявился сержант Пэрли Стеббинс. Ему нужна была подробная информация о вчерашнем вторжении в наш дом двух адвокатов. И он получил ее от меня. Но все равно ушел он, еще более подозревая нас в обмане, чем когда пришел. Хотя я и доказал ему, что мой шеф — гений и что время покажет, какой блестящий ход он сделал, отшив их, Пэрли так и не поверил, что Вульф не стал расшибаться в лепешку и упустил такой случай, не сумев ничего выведать у этой парочки, которую судьба привела к нему в кабинет. Он, однако, охотно съел пять или шесть рогаликов и выпил пару чашек кофе, но, разумеется, лишь потому, что, если кто-нибудь хоть раз попробует рогалики, которые Фриц печет в воскресенье утром, тот ни за что не откажется отведать их еще раз.

Мы с Вульфом внимательнейшим образом прочли в утренних газетах отчеты и репортажи о ходе расследования. В общем-то, мы и не надеялись напасть на какой-то новый след, но нам теперь стало, по крайней мере, известно, что именно окружной прокурор и Крамер сочли возможным предать гласности, и из этой информации мы отобрали кое-что любопытное, нуждающееся, правда, в дополнительной проверке.

Ответственный секретарь АСПОПЕЛ Анджела Райт ранее работала у Дэймона Фромма и это место получила через него. Миссис Фромм оказывала финансовую поддержку более чем сорока благотворительным обществам и всякого рода филантропическим организациям, однако ее любимым детищем была АСПОПЕЛ.

Редактор журнала Винсент Липском, присутствовавший на ужине в доме у Хорана, уже опубликовал цикл статей о перемещенных лицах в своем иллюстрированном журнале «Современная мысль» и теперь писал следующий.

Миссис Дэннис Хоран была в прошлом кинозвездой, во всяком случае, снималась в кино.

Пол Каффнер осуществлял связь АСПОПЕЛ с общественностью, что считалось общественной деятельностью и чем он занимался бесплатно. Одновременно он также вел личные финансовые дела миссис Фромм.

Деннис Хоран был экспертом в области международного права, членом пяти клубов, кроме того, он очень любил готовить сам.

В газетах, однако, не упоминалось о том, что в карданном вале машины, на которой сбили Пита Дроссоса, был обнаружен клок материи, выдранный из пиджака Мэтью Берча. Вероятно, полиция и разрабатывала как раз эту версию. Однако поскольку все три преступления были совершены одним и тем же способом, убийство Берча тоже начало привлекать к себе внимание прессы.

Вульф по телефону связался со своим адвокатом Генри Паркером, узнал, как проходят судебные процессы по виндикационным искам, и попросил его подготовиться к возможному участию в таком процессе, в случае если Мэддокс сдержит свое обещание оттяпать у нас эти десять тысяч. Генри Паркера мне пришлось порядком поискать — он оказался в загородном клубе на Лонг-Айленде.

От Джин Эстай не было ни звука.

В течение дня три репортера звонили, а двое приходили сами, правда, им пришлось довольствоваться лишь крыльцом — дальше я их не пустил. Они были весьма недовольны тем, что исключительное право освещать ход расследования убийства Ниро Вульфом получила «Газетт», и я выразил им свое сочувствие.

Когда утром я позвонил в редакцию «Газетт» Лону Коэну, я не застал его — было еще слишком рано — и попросил передать ему мою просьбу позвонить мне, что он потом и сделал.

Днем я пришел в редакцию, чтобы отобрать лучшие фотографии интересовавших нас личностей и сказал Коэну, что мы не прочь получить информацию о них, еще не опубликованную в прессе, а он ответил, что сам бы хотел иметь ее. По его словам, все, что редакции стало известно об этом деле, было напечатано в «Газетт», хотя, разумеется, в самое последнее время до них дошла масса всевозможных слухов. Например, что миссис Хоран как-то запустила в миссис Фромм шейкером[2] и что один поставщик товаров из-за границы уговорил Винсента Липскома опубликовать статью в поддержку снижения тарифов, оплатив ему за это поездку в Европу.

Мне, однако, эти сведения не показались настолько важными, чтобы немедленно ехать с ними домой, к Вульфу. Да к тому же у меня были еще задания. Прежде всего нужно раздать фотографии. Сол Пэнзер был в редакции «Нью-Йорк Таймс», где он срочно собирал данные о перемещенных лицах и об АСПОПЕЛ. Орри Кэтер сидел в баре на Лексингтон-авеню, в котором подавали мясо, зажаренное по заказу. Он сообщил мне, что человек, которому он когда-то оказал услугу, сейчас играет в гольф в Ван-Кортленд парке и что поэтому встретиться с ним он сможет лишь позже. Фред Дэркин с семьей обедал в ресторане на Бродвее, где по воскресеньям обед для взрослых стоит только доллар восемьдесят пять центов, а для детей — доллар пятнадцать.

Прежде чем отправиться домой, я решил предпринять кое-что уже по собственной инициативе. Не помню, приходилось ли мне когда-либо оказывать услугу торговцам ювелирными изделиями, но как-то раз я здорово выручил одного сотрудника полицейского управления Нью-Йорка. Если бы тогда я поступил так, как надлежит поступать гражданину и детективу, имеющему лицензию, то он получил бы за все сполна и сидел бы за решеткой до сих пор, однако мне удалось кое-что для него сделать. Об этом ничего никому не известно, даже Вульфу. Тот человек однажды дал мне понять, что если бы кто-то вдруг вздумал на улице выяснять со мной отношения, то он охотно подержал бы мои пальто и шляпу. До сих пор, однако, я ни разу ни о чем его не просил. А в это воскресенье я подумал, что парню представляется чертовски хорошая возможность вернуть должок. Я позвонил ему, и мы встретились.

Я сказал, что даю ему пять минут на то, чтобы он сообщил мне, кто убийца миссис Фромм. Он ответил, что если расследование будет продвигаться с такой скоростью, как сейчас, то ему понадобится на это не пять минут, а все пять лет, да и то он не может ничего обещать наверняка. Я спросил, учитывает ли он самые последние данные, он ответил утвердительно. Я сказал, что хотел узнать только это и что поэтому снимаю свою просьбу относительно пяти минут, но что если когда-нибудь он сумеет сделать это не за пять лет, а за пять часов, то я буду ему весьма признателен, если он даст мне об этом знать.

Он переспросил:

— Дам знать о чем?

Я ответил:

— О том, что расследование идет к концу. У меня все. В общем, Вульфу я скажу, что сейчас пока надо нырнуть поглубже и не высовываться.

— Для нырянья-то он, пожалуй, толстоват.

— Я зато худой.

— Ладно, договорились. Вам больше точно ничего не нужно?

— Ровным счетом.

— А я уж думал, вы попросите у меня голову самого Роуклифа, да еще с яблочком во рту.

Вернувшись домой, я сказал Вульфу:

— Можете отдыхать. Полиция играет в прятки. Тычутся в разные стороны, как слепые котята. Фактов они насобирали больше нас, но, по сути дела, топчутся на том же месте, что и мы.

— Откуда тебе это известно?

— Разнюхал. Сведения точные, получены только по сугубо личным каналам. Видел всех ребят, отдал фотографии. Есть несущественные подробности, рассказывать?

— Нет.

— Задания будут?

— Нет.

— А указания на завтра?

— Нет.

Все это происходило в воскресенье вечером.

А в понедельник утром меня ожидал сюрприз. Вульф никогда не спускается на первый этаж раньше одиннадцати. Прежде чем появиться в кабинете, он завтракает у себя в комнате, потом на лифте поднимается под самую крышу и два часа возится там со своими растениями. Утром, если не происходит ничего особенного, он разговаривает со мной только по домашнему телефону. В то утро, должно быть, и случилось нечто особенное, потому что Фриц, поднявшись с подносом наверх, вернулся в кухню и объявил мне торжественно: «Тебе разрешена аудиенция. Levée»[3]. Привожу этот термин по-французски, поскольку именно на этом языке он его произнес. Я дочитал утреннюю газету, в которой не было ничего, что опровергало бы «раскопанные» мною вчера сведения, допил кофе, поднялся по лестнице на один пролет и, постучав в дверь, вошел в комнату.

Когда утром дождь или просто пасмурно, Вульф завтракает в постели, откидывая черное шелковое покрывало себе в ноги, чтобы не испачкать. Если же светит солнце, он велит Фрицу ставить поднос на столик у окна. В то утро было солнечно, и мне довелось наблюдать зрелище, которое доставило мне истинное удовольствие. Вульф предстал передо мною босой, с всклокоченными волосами, а его ниспадающая волнами невероятного размера пижама переливалась на солнце, напоминая какую-то бесформенную глыбу желтого цвета. Зрелище было потрясающее!

Мы поздоровались, и Вульф предложил мне сесть. Он уже поел и теперь допивал кофе.

— Есть дело для тебя, — сообщил он мне.

— Хорошо. Только в десять я хотел быть в банке, надо получить деньги миссис Фромм.

— Ладно. Займешься сразу после банка. Возможно, тебя не будет весь день. Фрицу скажи, чтобы отвечал на телефонные звонки и принял обычные меры предосторожности на случай, если кто вдруг явится. Время от времени будешь звонить, как идут дела.

— В два часа похороны.

— Знаю. Поэтому можешь зайти домой пообедать. Там видно будет. Теперь задания.

Вульф дал мне необходимые инструкции. Это заняло четыре минуты. В конце он спросил, есть ли у меня вопросы.

Я нахмурился.

— Есть один. Само по себе все вроде бы ясно, но что я должен узнать?

— Ничего.

— Тогда у меня может и выйти «ничего».

Вульф отхлебнул кофе.

— Именно этого я и жду. Тебе надо их расшевелить, только и всего. Выпустишь в толпу тигра из клетки или, если это звучит претенциозно, мышь. Как они отнесутся к этому? Заявит ли кто-нибудь из них в полицию и если да, то кто именно?

Я кивнул.

— Конечно, я вижу, какие тут открываются возможности. Но хотелось бы знать, должен ли я добывать какие-нибудь конкретные сведения или нет?

— Нет, никаких.

И Вульф потянулся за кофейником.

Я спустился в кабинет. В ящике письменного стола у меня целый набор визитных карточек, девять или десять разновидностей, каждая составлена по-особому — на все случаи жизни. Я взял несколько карточек, на которых в середине напечатано мое имя, а в уголке — «Представитель Ниро Вульфа», и под своим именем приписал от руки: «Обсудить то, с чем миссис Фромм обращалась к мистеру Вульфу в пятницу». Карточки я положил в бумажник, чек и банковскую книжку сунул в карман, кобуру с пистолетом надел под пиджак — теперь я был готов. Надев шляпу, я вышел на улицу.

До банка я прошелся пешком — приятная пятнадцатиминутная прогулка ясным майским утром, — а у банка взял такси и поехал на Шестьдесят восьмую улицу.

Не знаю, что может происходить в доме скончавшейся миллионерши в день ее похорон, которые проходят в церкви на Мэдисон-авеню, но на улице перед домом было спокойнее, чем в субботу. Лишь стоявший на тротуаре полицейский в форме, который явно изнывал от безделья, да черный креп на двери указывали, что случилось нечто необычное. Полицейский был тот же, что стоял здесь в субботу, и он сразу меня узнал. Как только я направился к двери, он остановил меня.

— Вам что-нибудь нужно?

— Да, нужно.

— Ты — Арчи Гудвин. Что надо?

— Мне надо нажать кнопку вон того звонка, отдать Пэкхему свою визитную карточку, чтоб он передал ее мисс Эстай, затем войти в дом и поговорить…

— Ладно, ты и верно Гудвин.

На это ничего отвечать вроде не требовалось, и поскольку он продолжал стоять на месте, я обошел его и, подойдя к крыльцу, нажал кнопку звонка. Через минуту Пэкхем открыл мне дверь, и хотя вымуштрован он был, наверное, безукоризненно, все же вид такого посетителя поразил даже его. Вместо того чтобы смотреть мне прямо в глаза, как и подобает настоящему вышколенному дворецкому, он не сумел скрыть изумления и невольно окинул меня взглядом с ног до головы: летний коричневый шерстяной костюм, светло-коричневая рубашка в полоску, коричневый галстук и коричневые туфли. Однако понять его можно — ведь как-никак это был день похорон.

Я протянул ему визитную карточку.

— Мисс Эстай, пожалуйста.

Пэкхем впустил меня, однако на лице у него было написано явное неудовольствие. Он, должно быть, подумал, что я спятил, — самое простое объяснение, если исходить из фактов так, как они представлялись ему. Он не провел меня в холл, а попросил подождать, сам же прошел в кабинет и затворил за собой дверь. До меня донеслись приглушенные голоса, однако слов я разобрать не мог. Затем Пэкхем вышел.

— Пройдите сюда, мистер Гудвин.

Он посторонился, и я вошел в кабинет.

Джин Эстай сидела за письменным столом, держа в руке мою визитную карточку. Не соблаговолив поздороваться, она отрывисто бросила:

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Я притворил дверь и снова повернулся к ней лицом. Она спросила:

— Помните, что я говорила вам в субботу, мистер Гудвин?

Зеленовато-карие глаза смотрели на меня в упор. Кожа у нее под глазами припухла — то ли она не выспалась, то ли, наоборот, спала слишком долго. И хотя я все равно мог бы еще, пожалуй, назвать ее симпатичной, выглядела она так, будто последний раз мы виделись не два дня, а два года назад. Я подошел к столу и сел на стоявший рядом стул.

— Вы имеете в виду, что полиция просила вас встретиться с Ниро Вульфом и передать им все, о чем он будет с вами говорить?

— Да.

— И что же?

— Ничего, просто… ну… если мистер Вульф не передумал, то, думаю, я могла бы встретиться с ним. Не знаю… но полиции наш разговор я передавать не буду. Мне кажется, что расследование они ведут просто из рук вон отвратительно. Прошло больше двух суток с тех пор, как была убита миссис Фромм, пятьдесят девять часов, а они, кажется, вообще ничего и не выяснили. Куда это годится?

Решение надо было принимать в считанные секунды. Дело оборачивалось как нельзя лучше — я мог бы прямо сейчас отвезти ее к нам домой, но вот захочет ли Вульф говорить с ней? И что предпочел бы он сам: чтобы я привез ее к нам или же чтобы выполнил его сегодняшнее задание? Не знаю, на чем бы я остановился, будь у меня хоть две минуты, чтобы пораскинуть мозгами, но времени на раздумья не оставалось, и я решил делать то, что велел Вульф.

Я сказал:

— Я сообщу мистеру Вульфу о вашем согласии, мисс Эстай. Уверен, что он будет рад, но сейчас мне хотелось пояснить вам, что эта надпись на карточке «Представитель Ниро Вульфа» не вполне соответствует действительности. Я пришел к вам по собственной инициативе. В данный момент я представляю только самого себя.

Она удивленно вскинула голову.

— По собственной инициативе? Вы что, больше не работаете на Ниро Вульфа?

— Нет, работаю, конечно. Но случается, что я работаю и на себя, когда выпадает такая возможность. У меня есть к вам одно предложение.

Она бросила взгляд на карточку.

— Тут написано «Обсудить то, с чем миссис Фромм обращалась к мистеру Вульфу в пятницу».

— Верно, именно об этом я и хочу сейчас поговорить. Но только строго между нами.

— Не понимаю вас.

— Сейчас поймете.

Я подался немного вперед и произнес вполголоса:

— Видите ли, я присутствовал при разговоре миссис Фромм и мистера Вульфа. И слышал все. Память у меня превосходная, поэтому я мог бы слово в слово пересказать вам, о чем они говорили, или почти дословно.

— Так, и что же?

— Ну… думаю, мое сообщение не оставит вас равнодушной. У меня есть основания считать, что вам это будет небезынтересно. Вы, может, думаете, что я здорово рискую, но я уже не первый год доверенный помощник Вульфа и, поверьте, сделал для него немало, так что уж кому-кому, а мне он верит, об этом я позаботился. Поэтому если после моего ухода вы позвоните Вульфу или сами к нему придете и сообщите о моем предложении, он наверняка сочтет, что вы вздумали сыграть с ним злую шутку и обвести его вокруг пальца. Когда же он спросит меня, в чем дело, я отвечу, что вы нагло лжете, и будьте покойны — поверит он мне. Так что за мою судьбу не волнуйтесь — я не рискую ничем. Короче, я готов вам передать весь их разговор, с начала до конца, за пять тысяч долларов наличными.

У нее вырвалось «О!», или, возможно, это было «Гм», а скорее всего, она просто издала какой-то неопределенный звук. Затем уставилась на меня.

— Естественно, — продолжал я, — я не думаю, что такую сумму вы держите в сумочке, поэтому меня вполне устроило бы, если бы вы заплатили мне сегодня днем. Только учтите: деньги вперед.

— Нет, вы слышали? — воскликнула Джин Эстай. — Да чего ради я вдруг стану давать вам за это даже пять центов? О пяти тысячах уж и не говорю. С какой стати?

Я покачал головой.

— Ответить на такой вопрос значило бы все рассказать. Нет. Сначала вы платите мне деньги, я вам все выкладываю, а там уж судите сами, стоит мой рассказ такой суммы или нет. Я, понятно, не могу гарантировать, что мое сообщение удовлетворит вас, но согласитесь, что я был бы набитым дураком, если бы пришел сюда с какой-нибудь ерундой.

Наконец мисс Эстай отвела от меня глаза. Выдвинув ящик, она достала пачку сигарет, взяла одну и, постучав сигаретой по блокноту, лежащему на столе, потянулась за настольной зажигалкой. Сигарета, однако, никак не раскуривалась. Мисс Эстай бросила ее в пепельницу и поставила зажигалку на стол.

— Думаю, — начала она, опять переводя взгляд на меня, — что мне следовало бы оскорбиться и выразить свое возмущение, видимо, я это и сделаю. Но сейчас я слишком потрясена. Я и не предполагала, что вы — самый заурядный жулик. Будь у меня достаточно денег, чтобы вот так швыряться ими, я бы заплатила вам и послушала, что же вы стали бы мне рассказывать. Очень хотелось бы услышать, какую ложь вы мне пытаетесь подсунуть. Вам лучше уйти.

Она встала.

— Убирайтесь отсюда!

— Мисс Эстай, мне думается…

— Убирайтесь!

Мне приходилось видеть, как ретируются «самые заурядные жулики». Кто невозмутимо, кто суетится — по-всякому «убираются», но только не с таким важным и горделивым видом, как это сделал я.

Взяв свою шляпу, лежащую на краю стола, я вышел из комнаты. В передней я заметил, что Пакхем, который, поклонившись, открыл мне дверь, явно испытывал облегчение при виде того, что этот наверняка ненормальный тип из похоронного бюро, не удосужившийся даже придать своему лицу, как положено, скорбное выражение и одетый совершенно не подобающим для своей профессии образом, наконец-то убирается восвояси.

Когда я вышел на улицу, полицейский хотел было сказать мне что-то, но передумал. В аптеке за углом оказался телефон-автомат, и я, выполняя указание Вульфа, позвонил ему, подробно доложив обо всем. Затем я остановил такси и поехал в центр города.

Второй мой сегодняшний клиент проживал на Грэмерси-Парк. Многоквартирный дом, сложенный из желтого кирпича, был уже не новым: у входа стоял швейцар в ливрее, в просторном коридоре у дверей лежали красивые, но вытертые коврики, а лифт то и дело скрипел и сипел, как старый астматик, задыхающийся от очередного приступа. В конце концов он поднял меня в сопровождении лифтера на девятый этаж, после того как швейцар позвонил по внутреннему телефону в квартиру 88 и пропустил меня. Я нажал кнопку звонка, дверь открыла женщина, которая хотя и была одета, как горничная, сложена была как здоровенный армейский сержант. Впустив меня, она приняла мою шляпу и провела меня в другой конец передней к сводчатому проходу.

Я очутился в большой с высоким потолком комнате, чересчур, пожалуй, заставленной мебелью. В портьерах, коврах и мебельной обивке преобладали в основном желтый, лиловый, светло-зеленый и темно-бордовый цвета, во всяком случае такое у меня сложилось впечатление, когда я мельком осмотрелся. В этой гамме вдруг возник еще и черный оттенок — платье шедшей навстречу мне женщины. У нее были пепельного цвета волосы, собранные в пучок на затылке, голубые глаза и бледная тщательно ухоженная кожа — черное ей явно шло. Руки она мне не подала, но и враждебности в ее взгляде тоже не было.

— Вы миссис Хоран? — спросил я.

Она кивнула.

— Муж ужасно рассердится на меня за то, что я говорила с вами. Но меня просто разбирает любопытство. Я, разумеется, должна быть уверена… вы тот самый Арчи Гудвин, который работает с Ниро Вульфом?

Я достал из бумажника свою визитную карточку и протянул ей. Миссис Хоран прочла то, что там было написано, держа карточку так, чтобы на нее падало больше света. Затем она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Но я не… «Обсудить то, с чем миссис Фромм обращалась к мистеру Вульфу в пятницу…» Со мной? Почему именно со мной?

— Потому что вы — миссис Дэннис Хоран.

— Да, конечно, это я.

Судя по ее интонации, ей и в голову не приходило, что это может иметь какое-то отношение к делу.

— Муж страшно рассердится.

Я оглянулся.

— Может быть, мы сядем у окна. Разговор будет доверительный, и я бы хотел вести его с глазу на глаз.

— Разумеется, — она повернулась и пошла к окну, лавируя между нагромождениями мебели. Я последовал за ней. У самого окна она села в кресло, а я придвинул поближе еще одно так, чтобы удобнее было разговаривать.

— Вы знаете, — сказала она, — все это в высшей степени ужасно. В высшей степени! Лаура Фромм была чудесным человеком.

Точно таким же тоном и с таким же выражением лица миссис Хоран могла бы сказать, что ей очень нравится моя стрижка.

Она добавила:

— А вы хорошо ее знали?

— Нет, я видел ее только один раз, в прошлую пятницу, когда она приходила проконсультироваться с мистером Вульфом.

— Он ведь детектив?

— Да.

— А вы тоже детектив?

— Да, я работаю с мистером Вульфом.

— Восхитительно! Конечно, у нас уже были двое, нет, простите, трое, они задавали всякие вопросы, а в субботу их было еще больше. Меня расспрашивали в прокуратуре, где были полицейские. Но ведь они всего-навсего из полиции. А вот вы — настоящий детектив. Никогда бы не подумала, что детектив выглядит так…

При этих словах она сделала изящный непринужденный жест.

— Ну вот, опять я, как всегда, болтаю о пустяках, а вам ведь, наверное, нужно обсудить со мной что-то серьезное?

— Да, за этим я и пришел. Речь пойдет о том, что миссис Фромм сказала мистеру Вульфу.

— Но в таком случае, сначала вы должны сообщить мне, что же она ему сказала. Разве могу я обсуждать это, пока не узнаю, что именно она сказала?

— Не можете, — согласился я. — Но и я ничего не могу сообщить вам, пока не узнаю, действительно ли вам это интересно.

— О да, очень интересно!

— Хорошо! Так я и думал. Видите ли, миссис Хоран, когда миссис Фромм и мистер Вульф беседовали, я все время находился с ними я комнате, поэтому запомнил весь разговор слово в слово. Вот почему я сразу подумал, что вас это наверняка заинтересует, поэтому и не удивляюсь, что мое предложение не оставило вас безразличной. Но, к сожалению, удовлетворить вашу любознательность даром я не могу. Мне следовало сразу сообщить вам, что сейчас я говорю не от имени Ниро Вульфа, поэтому-то я и сказал, что разговор у нас будет доверительный. Я говорю с вами только от своего имени. Вашу любознательность я смогу удовлетворить лишь в том случае, если вы одолжите мне пять тысяч долларов, которые я вам верну после дождичка в четверг и когда рак свистнет.

На лице ее ничего не отразилось, только голубые глаза немного округлились.

— Забавная мысль, — сказала она, — после дождя, рак свистнет. А что, сначала пойдет дождь, а он потом свистнет?

— Все равно, что сначала.

— А мне бы больше понравилось, если бы сначала рак свистнул. Да, так что вы сказали о деньгах? Простите, у меня внимание как-то переключилось на дождик и на рака.

Что ж, я готов был признать: мне она оказалась явно не по зубам, но выкручиваться как-то надо было. Я оставил и дождичек, и рака.

— Если вы заплатите мне пять тысяч долларов, я сообщу вам, о чем миссис Фромм говорила с мистером Вульфом.

Глаза у нее округлились еще больше.

— Так вот вы что имели в виду! А мне показалось, что я не поняла.

— Я упомянул и дождичек, и рака просто для того, чтобы облечь свое предложение в шутливую форму. Извините. Лучше уж прямо вот так, без обиняков.

Она покачала своей ухоженной головкой.

— Но мне-то ведь от этого не легче, мистер Гудвин. Все это просто невероятно, разве что… а, ну теперь поняла, в чем дело. Вы хотите сказать, что она сообщила ему обо мне нечто ужасное! Меня это ни капельки не удивляет, но что именно?

— Я не сказал, что она говорила о вас. Я только…

— Ну конечно же обо мне! Еще бы! Только что именно?

— Нет, — отчеканил я. — Может быть, я выразился недостаточно ясно. — Я загнул один палец. — Сначала вы даете мне деньги. — Второй палец. — Затем я излагаю вам факты. Я предлагаю вам кое-что купить у меня и ничего больше.

Она кивнула с видимым сожалением.

— Вот в этом-то вся и беда.

— То есть?

— Ведь не может же быть, что вы это серьезно. Если бы вы попросили двадцать долларов — другое дело. И вообще мне очень бы хотелось знать, что она там наговорила… но пять тысяч! Знаете о чем я думаю, мистер Гудвин?

— Нет. О чем?

— Я думаю, что такому проницательному и тонкому человеку, как вы, не было необходимости прибегать к подобным приемчикам, чтобы разжечь во мне любопытство и вызвать меня на разговор. Когда вы вошли, я и вообразить не могла, что вы такой, и особенно, что у вас такие глаза. Я сужу прежде всего по глазам.

Я тоже могу кое-что сказать о человеке по его глазам. Так вот, у миссис Хоран их выражение отнюдь не соответствовало тому, как она вела себя со мной. Мне, правда, доводилось выдерживать взгляды и проницательнее и умнее, однако и этот принадлежал отнюдь не столь легкомысленной особе, за какую пыталась себя выдать его обладательница. Я бы с удовольствием посидел еще часок-другой и потягался бы с ней в остроумии, но мне было велено предложить сделку в самой прямой форме, без всяких околичностей, засечь реакцию и уйти. А кроме того, до похорон мне хотелось нанести таких визитов как можно больше.

Я встал и попрощался. Миссис Хоран весьма огорчилась, что я ухожу, и даже намекнула, что к своим предложенным ранее двадцати долларам она могла бы добавить еще десять, но я дал ей понять, что ее замечание о моих приемчиках в высшей степени задело меня и что теперь я хотел бы побыть один.

Выйдя на улицу, я из автомата позвонил Вульфу, доложил ему о разговоре, затем взял такси и поехал на Сорок вторую улицу.

Лон Коэн говорил мне, что не следует упрекать Ассоциацию помощи перемещенным лицам за то, что она занимает, словно выставляя свое богатство напоказ, первоклассное, выходящее на солнечную сторону помещение, расположенное на двадцать седьмом этаже одного из тех сдаваемых в аренду роскошных зданий, которые понастроили за последнее время в самом центре деловой части города, поскольку это здание принадлежало самой миссис Фромм, и от арендной платы Ассоциация была освобождена. И все-таки, несмотря на это, для организации, которая должна была оказывать помощь несчастным и гонимым судьбой, это помещение было, по-моему, неуместно шикарным и кричащим. Окончательно же я убедился в этом, когда оказался в сверкающей чистотой приемной. На краешке коричневого кожаного дивана сидел типичный проситель, совершенно отчаявшийся и изможденный, утопавший в потрепанном, явно с чужого плеча сером костюме. Бросив взгляд на незнакомца, я было подумал о том, как он относится к окружающему его лоску, но когда я взглянул на него еще раз, это моментально перестало меня интересовать. Передо мной сидел Сол Пэнзер. Как только наши взгляды встретились, он отвел глаза, а я подошел к сидящей за столом секретарше, обладательнице тонкого длинного носа и острого подбородка.

Она сказала мне, что мисс Райт занята и принимает только по предварительной договоренности. Я дал секретарше свою визитную карточку и попросил ее не только сообщить мисс Райт мое имя, но и прочесть ей приписанное от руки. Позвонив, она сказала, что меня примут. Чем-то я ей все же не понравился. Весь ее вид — поджатые губы и каменное выражение лица — недвусмысленно говорил о том, что она предпочла бы вообще не видеть меня здесь.

Секретарша провела меня в большую угловую комнату с двумя окнами, выходящими на юг и на восток, из которых открывался вид на Манхэттен. В комнате стояли два письменных стола, за одним из них восседала шатенка, которая хотя и выглядела чуть ли не такой же изможденной, как Сол Пэнзер, все же держалась в форме и, по всей видимости, отнюдь не собиралась терять ее.

Вместо того чтобы поздороваться, она произнесла требовательным голосом:

— Разрешите вашу визитную карточку.

Все, что там было написано, секретарша уже прочла ей по телефону. Я подошел к мисс Райт и протянул ей карточку. Она взглянула на нее, затем подняла глаза на меня.

— Я очень занята. Это срочно?

— Много времени я у вас не отниму.

— Для чего понадобилось обсуждать это со мной? Что это даст?

— Не знаю. Тут уж не мне, а вам судить, даст это что-нибудь или нет. Я обращаюсь к вам исключительно от своего имени, а не от имени Ниро Вульфа, и ничего…

— Выходит, Ниро Вульф не посылал вас сюда?

— Нет.

— А полиция?

— Нет. Это исходит только от меня. Мне крупно не повезло в одном деле, понадобились деньги, вот я и хочу кое-что продать. Мне известно, что сегодня у вас нелегкий день — похороны миссис Фромм, но долго я вас не задержу, во всяком случае так я предполагаю, а мне ну просто позарез нужны пять тысяч долларов, причем как можно скорее.

Она улыбнулась краешком рта.

— К сожалению, такой суммы у меня с собой нет, нет даже для гангстеров, если бы они ворвались сейчас сюда. Но вы-то ведь детектив, имеете лицензию, человек уважаемый, не так ли?

— Стараюсь, чтобы было так. Я уже сказал, что мне крупно не повезло в одном деле. Я всего-навсего предлагаю вам кое-что у меня купить, решайте сами, согласны вы или нет. Все зависит от того, сколь сильно ваше желание узнать, что миссис Фромм сообщила мистеру Вульфу. Уплатить пять тысяч долларов за такую информацию может оказаться для вас весьма выгодным, а может и нет. Тут уж судить не мне, а вам, но, разумеется, прежде чем судить, вы должны узнать, о чем шла речь.

Она испытующе посмотрела на меня.

— Вот, значит, как?

— Значит, так, — подтвердил я.

Выдержать взгляд ее карих глаз было куда труднее, чем взгляд Джин Эстай или Клэр Хоран. Для меня трудность заключалась в том, чтобы предстать перед ней человеком, который за деньги готов продать отца родного и на которого все же, договорившись с ним, можно в данном случае положиться. Анджела Райт продолжала смотреть на меня в упор, и под ее изучающим взглядом мне стало казаться, будто для исполняемой роли я как-то не так одет. Я делал все, чтобы вдруг возникающая у меня неуверенность в себе никак не отразилась на моем лице, а для этого, подумалось мне, мышцы лица надо бы привести в движение, и я заговорил:

— Видите ли, мисс Райт, с моей стороны это совершенно честное предложение, что называется, bona fide[4]. Я могу рассказать и я расскажу вам все, о чем они говорили.

— Но ведь сначала вы деньги потребуете, — голос у нее был столь же суров, как и взгляд.

Я заявил без обиняков:

— К сожалению, иначе ничего у нас не выйдет. Если бы я сначала рассказал, вы просто могли бы послать меня подальше да и все.

— Могла бы, — мозг ее напряженно работал. — Тогда, может быть, договоримся так. — Она извлекла из ящика стола стопку бумаги и положила на нее ручку. — Придвиньте сюда стул или сядьте вот за тот стол и кратко изложите это свое предложение письменно. Пишите так: «Немедленно после выплаты мне Анджелой Райт пяти тысяч долларов наличными обязуюсь во всех подробностях изложить ей разговор, состоявшийся в прошлую пятницу между Лаурой Фромм и Ниро Вульфом». Поставьте число и подпись. Все.

— И что, отдать это вам?

— Да. Как только вы выполните свое обещание, я тотчас же верну эту бумагу. Разве это не справедливо?

— Помилуйте, мисс Райт, — снисходительно улыбнулся я. — Неужто вы и впрямь думаете, что Ниро Вульф стал бы до сих пор держать меня у себя, будь я так наивен.

Она тоже улыбнулась.

— Хотите знать, о чем я думаю?

— Конечно.

— Мне думается, что если бы вы действительно были способны за деньги выкладывать то, о чем говорится в кабинете Вульфа, ему давным-давно стало бы об этом известно, и он попросту выгнал бы вас вон.

— Я ведь сказал, что сейчас мне нужны деньги.

— Не так уж и серьезно. Я тоже не настолько наивна. Но в одном вы несомненно правы, точнее, прав мистер Вульф, мне очень хотелось бы знать, о чем миссис Фромм говорила с ним. Это действительно так. Интересно, что бы сейчас произошло, если бы я все же смогла достать такую сумму и отдала ее вам?

— Что ж, вы легко можете это выяснить весьма простым способом.

— Есть способ еще проще. Я могу сама поехать к мистеру Вульфу и спросить у него.

— Я скажу ему, что вы говорите неправду.

Она кивнула.

— В этом я не сомневаюсь. Не признаваться же ему в самом деле в том, что он подослал вас ко мне с таким предложением.

— Особенно, если он меня не подсылал.

На какое-то мгновение карие глаза Анджелы Райт сверкнули огнем, затем ее обычно тяжелый взгляд вновь стал тяжелым и сосредоточился на мне.

— Знаете, мистер Гудвин, что я ненавижу больше всего? Когда меня принимают за полнейшую идиотку. Бьет по самолюбию, знаете ли. Передайте это мистеру Вульфу. Одно дело, если он хочет просто пошутить со мной, тут я не возражаю. Но я категорически возражаю против того, что он меня до такой степени недооценивает. Так ему и скажите.

Я улыбнулся.

— Вижу, вас больше устраивает именно такой ход рассуждений.

— Да, мне он весьма импонирует.

— Что ж, как хотите. В этом случае тратиться вам не придется.

С этими словами я встал и вышел. Проходя через приемную, я опять увидел сидящего на диване Сола. Вот бы предупредить его, что ему предстоит иметь дело с человеком, который читает чужие мысли. Но об этом нечего было и думать.

Внизу, в вестибюле, я позвонил из телефонной будки Вульфу и доложил ему обо всем. Затем я подошел к автомату выпить кока-колы, отчасти потому, что мне действительно хотелось пить, а отчасти потому, что мне нужно было время поразмыслить над случившимся, пусть даже задним умом, так сказать, post mortem[5]. То ли я в чем-то сплоховал, то ли она оказалась мне просто не по зубам, то ли еще что? Допив кока-колу, я пришел к заключению, что, пожалуй, единственный способ не дать женской интуиции расстроить наши отнюдь не дурно задуманные планы состоит в том, чтобы держаться от женщин подальше, но это, пожалуй, неосуществимо. Так или иначе, Вульф, по всей видимости, не придавал этому особого значения, поскольку то, что требовалось, я ей предложил, а это и было самым главным.

Моя следующая встреча должна была состояться совсем неподалеку отсюда, всего несколько минут ходьбы.

Здание на Сорок третьей улице к западу от Пятой авеню выглядело отнюдь не таким новым и сверкающим, как то, в котором я побывал только что. На лифте я поднялся на пятый этаж и вошел в дверь с табличкой «Современная мысль». И тут я был приятно удивлен.

Еще в воскресенье я купил номер этого журнала, редактором которого был Винсент Липском, и бегло просмотрел его, прежде чем отдать Вульфу. Я подумал, что уж если представительницы прекрасного пола, работающие в редакции такого издания, и могут быть привлекательны, то исключительно с интеллектуальной стороны. Однако сидевшая у коммутатора смазливая обладательница соблазнительной фигурки, стреляющая глазками, взглянула на меня с такой явной благосклонностью и одарила меня такой ослепительной улыбкой, будто она поступила на эту работу с единственной надеждой, что рано или поздно сюда явлюсь я. Мне можно было точно вступить в предложенную ею игру, спросив, какие орхидеи она любит больше всего, но было уже почти двенадцать, поэтому я просто улыбнулся ей в ответ и сказал, что хотел бы видеть мистера Липскома, протянув ей при этом свою визитную карточку.

— Карточка? — спросила она с явным одобрением в голосе. — Все по высшему классу?

Прочтя написанное, она вновь посмотрела на меня, взгляд ее по-прежнему излучал расположение, но теперь уже более сдержанное. Ловкими пальцами она присоединила контакт и через секунду уже говорила в микрофон. Затем она выдернула штекер, вернула мне карточку и сказала:

— Пройдите сюда. Третья дверь налево.

До трех, однако, считать мне не пришлось. Едва я вступил в узкий темный коридор, как распахнулась дверь, из нее показался человек и прогремел, будто мы с ним стояли на разных берегах реки:

— Сюда! — после чего исчез в комнате.

Когда я вошел, он стоял спиной к окну, засунув руки в карманы брюк. Кабинет был небольшим, а находившиеся в нем письменный стол и два стула вполне можно было бы купить где-нибудь на Второй авеню, заплатив не больше, чем за пару туфель от Уорбертона.

— Мистер Липском?

— Да.

— Вы знаете, кто я?

— Да.

Хотя теперь он говорил и не так оглушительно, все же раскаты его голоса раз в пять превышали количество децибел, необходимое для такой беседы. Возможно, этот громоподобный бас был как раз под стать его росту — Липском был сантиметров на пять выше меня, — а может быть, таким голосом природа наделила его в качестве вознаграждения за чересчур широкий приплюснутый, как лепешка, нос, способный сделать отталкивающим даже самое что ни на есть привлекательное лицо.

— Вопрос этот конфиденциальный, — сказал я. — Частный и сугубо личный.

— Да.

— И только между нами. Предложение я делаю от себя лично и делаю его лично вам.

— О чем речь?

— Предлагаю вам информацию за наличные. Раз вы редактор журнала, такое вам не в диковину. За пять тысяч долларов я передам вам содержание беседы миссис Фромм с мистером Вульфом, которая состоялась в прошлую пятницу. Полностью, слово в слово.

Липском вынул из кармана руку, почесал щеку и опять сунул руку в карман. На этот раз голос его был вполне нормальным.

— Мой милый друг, я ведь не Гарри Люс[6]. Во всяком случае, таким образом журналы информацию не приобретают. Я предлагаю так: вы мне конфиденциально излагаете, что там у вас есть, а уж потом, если я смогу использовать, мы договариваемся о сумме. Если договориться мы не сможем, то каждый сохранит то, что услышал от другого, в тайне.

Он задумчиво пожал своими широкими плечами и резко опустил их.

— Не знаю. Я, конечно, буду писать статью о Лауре Фромм, статью содержательную и увлекательную. Это была замечательная женщина, настоящая аристократка. Но сейчас я еще не могу судить, пригодится ли ваш материал для статьи. О чем речь?

— Мой материал предназначен не для журнала, он касается вас лично, мистер Липском.

Мой собеседник нахмурился. Что ж, если он действительно лукавил, то играл хорошо.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Все проще простого. Я слышал их разговор, весь, целиком. Миссис Фромм в тот же вечер была убита, а вы в этом замешаны. Вот я и…

— Что за чушь! Я в этом не замешан. Слова, мистер Гудвин, моя профессия, и одна из трудностей ее в том и состоит, что употребляет их кто попало и как попало, не отдавая себе отчета в их подлинном значении. Хочу верить, что вы произнесли это слово по незнанию, в противном случае — это клевета. Я в этом не замешан.

— Хорошо. Но какое-то отношение ко всему этому вы имеете?

— Разумеется. Близким другом миссис Фромм я, правда, не был, но очень уважал ее и гордился знакомством с ней.

— В пятницу вечером вы были у Хоранов. Вы один из тех, кто последним видел ее в живых. Полицейские — а слова до некоторой степени и их профессия — уже задали вам порядочно вопросов и зададут еще больше. Но ладно, пусть вы просто «имеете к этрму отношение». Так вот, если учесть все, что мне известно, включая то, что я узнал из беседы миссис Фромм с мистером Вульфом — все это дает мне основания полагать, что отношение, которое к этому делу имеете вы, стоит пяти тысяч долларов.

— А вот это уже напоминает шантаж, не правда ли?

— Вы еще у меня спрашиваете! Ведь вы у нас специалист по словам, а я в этом невежда.

Липском резко вынул руки из карманов, и я было подумал, что он полезет в драку, однако он просто потер ладони друг о друга.

— Если это шантаж, — проговорил он, — то тут должна быть и какая-то угроза. Если я заплачу вам, что тогда?

— Я вам не угрожаю. Вы просто получите информацию, больше ничего.

— А если я не уплачу?

— Вы ее не получите.

— А кто получит?

Я покачал головой.

— Я же вам сказал: никакой угрозы здесь нет. Просто я хочу вам кое-что продать.

— Ну естественно. Угроза может и подразумеваться. Газеты сообщили, что Вульф расследует убийство миссис Фромм.

— Верно.

— Но она ему этого не поручала, ведь не могла же она предвидеть собственную смерть. Дело, видимо, обстоит так. Миссис Фромм заплатила Вульфу с тем, чтобы он расследовал какое-то дело, связанное с кем-то. Вульф считает, что обязан теперь расследовать обстоятельства ее гибели. Вы не можете предлагать мне сведения, связанные, по мнению Вульфа, с ее убийством, потому что вы вообще не могли бы скрывать такие улики без молчаливого согласия на то Вульфа, да ведь вы этого и не утверждаете, а?

— Нет.

— Тогда то, что вы мне сейчас предлагаете, это те сведения, которые мистеру Вульфу сообщила миссис Фромм, и их нельзя разглашать, поскольку они связаны с ее гибелью. Верно я говорю?

— Ничего не могу вам сказать.

Он покачал головой.

— Так не пойдет. Если вы не ответите, вряд ли мы сможем договориться. Я не обещаю, что мы непременно договоримся, в случае если вы ответите, но без вашего ответа на мой вопрос я на это не пойду.

Липском отвернулся и, должно быть, смотрел в окно, если только он не закрыл глаза. Передо мной маячила лишь его широкая спина. В таком положении он простоял долго — за это время ему вполне можно было бы измерить температуру. Наконец он повернулся ко мне лицом.

— Не знаю, Гудвин, будет ли какой-нибудь толк от того, что я дам оценку вашему поведению. Боже мой! Зарабатывать на жизнь таким путем! Для чего, спрашивается, отдаешь все свое время, способности, энергию, стремясь хоть немного облагородить отношения между людьми, когда на свете есть еще вы и вам подобные? Впрочем, вам это не интересно, ведь деньги для вас — все. Боже мой! Деньги! Я подумаю. Может быть, позвоню, может — нет. Ваш номер есть в справочнике?

Я ответил ему, что там есть номер Ниро Вульфа, и, не желая услышать что-нибудь еще более неприятное о своей персоне в сравнении с ним самим, выскользнул за дверь.

Моя приветливая знакомая у коммутатора, наверное, не возражала бы поболтать со мной, но я подумал, что общение с типом, подобным мне, ничего хорошего ей не сулит, и прошел мимо.

Выйдя на улицу, я отыскал автомат, набрал номер, который я помнил, как никакой другой, и услышал в трубке голос Вульфа.

— С номером четыре готово, — сказал я, — Липском.

— Продолжай, но без вопросов.

«Без вопросов» означало, что Вульф не один. Поэтому я постарался особенно тщательно изложить все и высказать свое мнение о человеке, стремящемся облагородить отношения между людьми. Закончив, я сообщил Вульфу, что сейчас двадцать минут первого, избавляя его от необходимости поднимать глаза на стенные часы. Затем я спросил, можно ли переходить к номеру пять — Полу Каффнеру, специалисту по отношениям с прессой, тому самому, что так ловко отшил меня, прервав нашу беседу с Джин Эстай.

— Нет, — резко ответил Вульф. — Немедленно приезжай домой. Мистер Пол Каффнер здесь, и мне необходимо тебя видеть.

По тону, каким Вульф отдал распоряжение, я, разумеется, догадался, что меня ожидает, и поэтому не удивился, что он с такой неприязнью посмотрел на меня, когда я входил в кабинет.

Хотя Пол Каффнер, сидевший в красном кожаном кресле, на сей раз не ослепил меня своей восторженной ободряющей улыбкой, как в субботу, по его лицу я бы не сказал, что настроен он был враждебно. На мой взгляд, уже сама по себе здравая логика работы по связям с общественностью исключает для профессионала открытое проявление неприязни к кому бы то ни было, разве что этот кто-то копает под вас глубокую яму. Если же это всего-навсего ямка, то своему лицу вполне можно придать даже радушное выражение.

Когда я сел за свой стол, Вульф сказал:

— Здесь не садись, Арчи. Пока твое право сидеть за этим столом находится под вопросом.

Он указал на одно из желтых кресел.

— Пересядь, пожалуйста, сюда.

Я воскликнул изумленно:

— Что? В чем дело?

— Пожалуйста, пересядь, — сурово повторил Вульф.

Стараясь изобразить на лице не только изумление, но еще одновременно обиду и замешательство, я встал из-за стола, подошел к желтому креслу, сел и встретился глазами с прямо-таки уничтожающим взглядом Вульфа. И тон у него был соответствующий.

— Мистер Каффнер выдвигает против тебя кошмарное обвинение. Я хочу, чтобы ты услышал все от него самого. Пожалуйста, мистер Каффнер.

Говорить Каффнеру было в высшей степени неприятно. Он скривил свой широкий с толстыми губами рот так, что усики, похожие на выщипанные брови, изогнулись. Обратился он не к Вульфу, а ко мне.

— Я располагаю сведениями, что сегодня утром вы говорили с женщиной, в честности которой я абсолютно не сомневаюсь. Она утверждает, что вы предложили ей передать содержание беседы, которая в прошлую пятницу состоялась между миссис Фромм и мистером Вульфом, если предварительно она заплатит вам пять тысяч долларов наличными.

Я не подскочил в кресле от возмущения. Поскольку я опытный детектив, работающий под мудрым руководством Ниро Вульфа, даже самые низкопробные ложные обвинения я мог выслушать с выдержкой и самообладанием. Я выпятил подбородок на сантиметр вперед и спросил Каффнера:

— Как зовут эту женщину?

Он покачал головой.

— Я не сказал и мистеру Вульфу, потому что она просила меня не делать этого. Вам наверняка известно ее имя.

— Забыл. Напомните.

— Нет!

— Да, бог мой! — воскликнул я с умеренной долей отвращения. — Будь вы сенатором Соединенных Штатов, я бы не стал, конечно, допытываться, от кого исходит обвинение, но коль скоро вы таковым еще не являетесь, то уж будьте добры, выкладывайте.

Каффнеру стало не по себе, однако он стоял на своем.

— Мне все это представляется куда проще. Я вас спрашиваю только об одном: предлагали ли вы это какой-либо женщине сегодня утром?

— Что ж, допустим, я отвечу. А вы возьмете и заявите, что кто-то сообщил вам, будто минувшей ночью я украл кусок сыра из его мышеловки, и опять спросите меня, так ли это? Потом станете утверждать, что какая-то лошадь пожаловалась вам, что я отрезал ей хвост.

— Довольно! — вмешался Вульф. — В известной степени мистер Гудвин прав, мистер Каффнер. Анонимные обвинения весьма сомнительны с этической точки зрения.

— Для меня оно не анонимное, эту женщину я знаю.

— Назовите же ее.

— Она просила меня не делать этого.

— Ну, раз вы пообещали ей, боюсь, что мы зашли в тупик. Меня ничуть не удивляет, что мистер Гудвин просит вас назвать ее, он поступил бы глупо, если бы не сделал этого. Вопрос исчерпан, и кончим. Заниматься этим больше я не собираюсь. Если уж у вас нет абсолютно никаких оснований надеяться получить ответ на анонимное обвинение, то у меня и подавно.

Каффнер опять скривил рот, и его усы образовали круглые скобки в горизонтальном положении. Он машинально сунул руку в карман и извлек оттуда портсигар. Открыв его, он достал сигарету, пристально посмотрел на нее, и, осознав, наконец, что именно у него в руке, спросил:

— Можно закурить?

— Нет! — отрезал Вульф.

Вообще говоря, правило это не было таким уж незыблемым. Исключения делались не только для некоторых мужчин, но даже для нескольких женщин, причем не обязательно предполагаемых клиентов.

Каффнер растерялся и смутился. Столь категоричный запрет на действие, превратившееся уже в привычку, поставил его еще перед одним затруднением. Чтобы достать сигарету из металлического портсигара с зажимом, достаточно одного резкого движения указательным и большим пальцами, а вот затолкать ее обратно — дело более сложное. Каффнер вышел из положения, сунув портсигар назад, в левый боковой карман, а сигарету — в правый. Он попытался скрыть волнение, но голос все-таки его выдал.

— Это мисс Анджела Райт.

Я встретил это с достоинством, как и подобает мужчине:

— Мисс Райт сказала вам это?

— Да.

— Что я сделал ей такое предложение?

— Да.

Я встал и направился к своему столу.

Вульф спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Позвоню мисс Райт и спрошу у нее самой. Если она подтвердит все это, я скажу ей, что она — злостная лгунья и что в подтверждение этого я могу за пять тысяч долларов составить ей соответствующую справку со ссылкой на ее родословную.

— Ее сейчас нет дома, — сказал Каффнер.

— А где же она?

— Хотела пойти обедать, а после собиралась в церковь на похороны.

— Предлагал ли ты, — спросил меня Вульф, — мисс Райт то, о чем говорит мистер Каффнер?

— Нет, сэр.

— Говорил ли ты ей что-либо такое, что она могла бы принять за подобное предложение?

— Нет, сэр.

— Слышал ли кто-нибудь ваш разговор?

— Только если в кабинете установлена аппаратура для прослушивания.

— Тогда садись, пожалуйста, за свой стол.

Вульф обратился к нашему посетителю.

— Если вы верно передали нам то, что вам сообщила мисс Райт, вопрос стоит так: кто из них говорит правду, — она или мистер Гудвин. Я верю мистеру Гудвину. Есть ли у вас, кроме того, что вы уже сказали, еще какие-либо доказательства для обвинения его в этом?

— Нет. Других оснований нет.

— Вы по-прежнему верите мисс Райт?

— Я… да. Да.

— Что ж, тогда все. Вы понимаете, надеюсь, что передо мной не стоит проблема выбора, кого считать лжецом — мистера Гудвина или мисс Райт. Ведь то, что она сказала вам, известно мне только с ваших слов.

Каффнер улыбнулся. Он уже оправился от растерянности и опять говорил вежливо, вкрадчивым голосом.

— Ход наших с вами рассуждений совпадает, мистер Вульф. Об остальном я не стал говорить, поскольку это всего лишь предположение мисс Райт. По ее мнению, Гудвина с этим предложением к ней послали вы. Так что для меня, как и для вас, альтернатива «Гудвин — Райт» тоже не единственно возможная.

Вульф равнодушно кивнул.

— Раз уж версия есть, накрутить на нее можно что угодно.

Он взглянул на стенные часы.

— До обеда у меня двадцать минут. Мы зашли в тупик и могли бы оставить эту тему, но если вы хотите выдвинуть еще гипотезу — пожалуйста. Мы можем предположить, что либо мисс Райт, либо вы лжете, или же лжет мистер Гудвин, или, наконец, что лжем мы с ним оба. Я вполне согласен исходить и из последнего варианта. По всей вероятности, лучшей отправной точки вам нечего и желать. Что дальше?

Вопрос не застал Каффнера врасплох.

— Дальше я спрошу, как вы объясняете тот факт, что вы сделали мисс Райт столь недостойное предложение, граничащее с шантажом.

— Я отвечу, что у вас нет полномочий квалифицировать мои действия. Что тогда?

— Тогда я счел бы, хотя, вероятно, и не без колебаний, я, возможно, счел бы своим долгом сообщить в полицию о том, что вы вмешались в официальное расследование убийства.

— Ерунда. Я сообщил им о своей беседе с миссис Фромм и не принимал на себя при этом никаких обязательств хранить содержание беседы в тайне. Я не прокурор и вполне имею право разглашать то, что мне сообщает клиент. В следствие я не вмешивался, а в моем положении нет ничего недостойного и уж конечно же нет шантажа и угроз. У меня есть нечто, что принадлежит мне по праву и на законном основании — запись некоей беседы, и эту запись я предложил купить, причем я отнюдь не пытался принудить кого-либо к чему-либо противозаконному. Ваше решение заявить об этом в полицию меня попросту не интересует.

Каффнер улыбнулся.

— Разумеется, вы хорошо подготовились к такому разговору.

— А как же иначе? Ведь эту гипотезу я выдвинул. Что же делать?

Улыбка сошла с лица Каффнера.

— Мне бы хотелось оставить эту гипотезу. Даже если бы я и смог доказать, что предложение было сделано — а я этого доказать не могу, так как располагаю лишь свидетельством мисс Райт, — то, раз вы считаете, можете его опровергнуть, я готов допустить, что с точки зрения выдвигаемых вами доводов вы правы, но к чему это меня приведет? Времени у нас остается немного, мне еще нужно успеть на похороны, а потом я хочу заняться делами.

— Своими или моими?

— Теми и другими, — Каффнер подался вперед. — Мои служебные обязанности, мистер Вульф, заключаются в том, чтобы давать консультации клиентам и в известной степени вести их дела с тем, чтобы сами клиенты и их действия выглядели бы в наиболее благоприятном свете. Миссис Фромм была одним из моих клиентов. К моей же клиентуре относилась и относится в настоящее время Ассоциация помощи перемещенным лицам. К миссис Фромм я испытываю искреннее чувство благодарности, которое с ее смертью не стало менее глубоким — напротив, я приложу все силы, чтобы ее память и доброе имя не пострадали. В равной степени я продолжаю заниматься делами Ассоциации. Насколько мне известно, между смертью миссис Фромм и деятельностью Ассоциации нет связи, однако, возможно, такая связь и существует. Вам об этом что-нибудь известно?

— Продолжайте, мистер Каффнер.

— Продолжаю. Возможно, скорее даже вполне вероятно, что между смертью миссис Фромм и ее разговором с вами в пятницу существует взаимосвязь. То, о чем она советовалась с вами, является, по всей видимости, тайной, поскольку, как мне известно, о своем визите к вам она не сообщила никому. Было бы вполне естественно, если бы она посоветовалась со мной, однако она этого не сделала. Дело это, должно быть, важное; миссис Фромм, наверняка, не стала бы обращаться к частному детективу, особенно к вам, по пустякам. А если оно связано с кем-либо или чем-либо, что явилось причиной ее гибели, тогда оно должно быть не просто важным, а весьма и весьма существенным. Я хочу это знать, я должен это знать. Я пытался навести справки в полиции, однако там мне отказались что-либо сообщить. Вы сейчас сказали, что запись этой беседы принадлежит вам по праву и на законном основании и что продажа этой записи не была бы противозаконной. Я заплачу вам за нее пять тысяч долларов. Деньги вперед. Если хотите наличными, принесу сегодня же вечером.

Вульф с неодобрением посмотрел на него.

— Что же, мистер Каффнер, черное или белое? Выбирайте уж что-то одно. Только что вы собирались заявлять в полицию о некоем совершенно чудовищном предложении, а сейчас сами делаете его. Ваши нравственные убеждения меняются прямо-таки с невероятной быстротой.

— Не быстрее, чем ваши, — возразил Каффнер. — Вы сами сначала осуждали Гудвина за это, даже приказали ему выйти из-за стола, а затем оправдали его.

— Разумеется. Ведь утверждалось, будто Гудвин предлагал продать нечто, принадлежащее не ему, а мне, — Вульф слегка пристукнул ладонью по столу. — Однако ваше умение изворачиваться с такой казуистической ловкостью хотя и производит впечатление, отношения к делу не имеет. Вопрос стоит так: принимаю я ваше предложение или нет? Мой ответ: нет. Я должен его отклонить.

Каффнер ударил кулаком по подлокотнику кресла.

— Отклонить его вы не можете! Не можете!

— Не могу?

— Нет. Я имею право требовать этого как представитель интересов миссис Фромм! Отклонять мое предложение у вас нет права. Это вопиющее посягательство на осуществление моих законных полномочий адвоката.

Вульф покачал головой:

— Даже если бы у меня не было других причин отказывать вам, вполне достаточно уже того, что я опасаюсь иметь с вами дело. Для меня вы слишком проворны. Минуту назад «вопиющим посягательством» вы окрестили мое предложение продать информацию, а теперь уже «вопиющим посягательством» является мой отказ продать ее. Вы сбили меня с толку, и теперь мне нужно собраться с мыслями. Как вас найти, мне известно, — Вульф взглянул вверх на часы. — Вы опоздаете на похороны.

Так оно и было. Каффнер посмотрел на свои часы и встал. По его лицу было видно, что он намерен удалиться, непременно сохранив хорошую мину. Он улыбнулся мне, затем Вульфу.

— Я приношу свои извинения, — сказал он, — за то, что выдвинул чересчур много обвинений. Надеюсь, вы примете во внимание все сложившиеся обстоятельства и простите меня. В жизни не приходилось попадать в столь неприятное положение. Ни разу. Буду надеяться и ждать от вас известий.

Когда я проводил Каффнера и вернулся, Вульф уже шествовал по гостиной, направляясь в столовую.

Вечером того же дня в половине седьмого я сидел на жестком деревянном стуле в крохотной комнатке, именовавшейся кабинетом помощника окружного прокурора Манделбаума, и произносил целую речь. Для трех человек, внимательно слушавших меня, кабинет был явно тесноват.

За письменным столом сидел сам Манделбаум, полный мужчина средних лет, которого года через два можно было бы назвать совершенно лысым. Сбоку сидел сыщик из отдела по расследованию убийств, некто Рэндел, высокий и худой малый, кожа да кости. В кресле у противоположного от меня края стола сидела Джин Эстай в темно-сером платье, не очень-то идущем к ее карим с зеленоватым отливом глазам, но, видимо, у нее в гардеробе это было наиболее подходящее платье, в котором можно пойти на похороны.

Совещание наше, состоявшее главным образом из вопросов Манделбаума и моих с мисс Эстай ответов на них, шло уже минут десять, когда я, почувствовав, что пришла пора держать речь мне, стал говорить:

— Я не ставлю вам в вину, — начал я, обращаясь к Манделбауму, — то, что вы напрасно тратите свое и даже мое время, поскольку мне хорошо известно, что при расследовании любого убийства девять версий из десяти ведут по ложному следу, но не слишком ли далеко мы зашли по такому следу? К чему мы пришли? Каковы бы ни были факты, я должен покинуть вас. Если мисс Эстай все это сочинила, то вам вовсе ни к чему, чтобы я сидел здесь и помогал вам выяснять, для чего она это сделала. Если же она говорит правду и я действительно сделал ей такое предложение от себя лично, то вы по телефону уже сообщили Вульфу об этом, и шкуру с меня спускать будет он, а не вы. Если же с таким предложением к мисс Эстай меня послал Вульф, — вариант, который вам больше всего по душе, — тогда при чем тут я? Вульф мог просто дать объявление в газету о том, что за такую-то сумму продается запись его беседы с миссис Фромм. Вам это, возможно, не нравится, но какое тут предъявишь обвинение? Я пришел сюда по вашей просьбе, а сейчас мне хотелось бы вернуться домой и постараться убедить своего шефа, что он не пригрел у себя на груди змею.

Правда, все оказалось не совсем так уж просто, но минут через пять я получил, тем не менее, разрешение уйти, так что применять силу, для того чтобы вырваться из них, мне не пришлось. А вот Джин Эстай так и не изъявила желания поцеловать меня на прощание.

Мне и в самом деле нужно было домой — я хотел пообедать пораньше, чтобы успеть встретиться с Орри Кэтером, как мы с ним условились.

Дело в том, что около пяти он пришел с сообщением, которое показалось мне достаточно серьезным, чтобы побеспокоить Вульфа прямо в оранжерее.

Мы поднялись наверх. Вульфа это рассердило, однако он нас выслушал. Торговец из фирмы «Будэ» в жизни не видал сережек в форме пауков, ни золотых, никаких. Однако он назвал Орри тех, кто связан с ювелирами, импортерами, оптовыми и розничными торговцами. Орри связался с ними главным образом по телефону. В четыре часа он уже собрался было доложить, что в Нью-Йорке никогда не было ни одной серьги в форме паука, как вдруг постоянный покупатель одного из оптовиков сказал, что он поговорит с мисс Краммон, сотрудницей их фирмы, которая следит за ценами и ассортиментом других фирм. Мисс Граммон ответила, что однажды она видела пару таких серег, но что больше видеть их не желает. Несколько недель тому назад она шла по Сорок шестой улице и остановилась у одной витрины, внимательно изучая выставленные изделия. Там они и лежали — два золотых паука в футляре, выложенном изнутри зеленым бархатом. Мисс Граммон сочла, что вид у них просто отвратительный и что рекомендовать подобные серьги своей фирме, разумеется, невозможно.

Кроме того, ее поразило то, что серьги были выставлены именно в витрине магазинчика Джулиуса Герстера, а он торгует украшениями, сделанными, как правило, с большим вкусом.

До сих пор все шло как нельзя лучше. Но Орри сразу же отправился в этот магазинчик, и вот тут-то он наткнулся на препятствия. По его словам, подход он выбрал верный, сообщив Герстеру, что как-то видел серьги в витрине, а теперь решил купить их, однако тот уклонился от разговора с самого начала. Он, правда, не отрицал, что такие серьги вообще продавались у него в магазине, но и не признавал этого. Короче говоря, позиция его сводилась к тому, что серег этих он не помнит и что даже если они выставлялись в витрине, он уже забыл, за какую цену или кому они были проданы. Позиция же Орри, которую он весьма пространно и довольно энергично изложил нам с Вульфом, сводилась к тому, что Герстер врет, как сивый мерин, и что не мешало бы получить разрешение обливать таких типов бензином и сжигать их заживо.

Таким образом, Орри и мне было велено зайти к Герстеру домой сегодня же вечером без предварительной договоренности.

В тот день больше ничего особенного не произошло, так, разные мелочи, на которых и останавливаться-то не стоит: звонили Сол Пэнзер и Фред Дэркин — им еще не удалось ничего выяснить, да Лон Коэн подкинул одну мысль. А вот об одном упомянуть, пожалуй, стоит, это уже не мелочь: ни о каком виндикационном иске, который Вульфу собирался предъявить Джеймс Альберт Мэддокс, до сих пор ничего не было слышно. Наш адвокат Паркер чувствовал себя даже уязвленным.

В восемь часов мы встретились с Орри на углу Семьдесят четвертой улицы и Колумбуса и сквозь уныло моросящий дождик, который зарядил к вечеру, пошагали к дому на западной стороне, почти до Центрального парка. Если все многоквартирные дома в Нью-Йорке разделить на две группы в зависимости от того, с навесом они или нет, то этот дом нельзя было бы отнести ни к той, ни к другой. Опоры, правда, были установлены от самого входа до проезжей части улицы, но навес натянут не был. Войдя в дом, мы сказали швейцару: «К Герстеру!» — и, не останавливаясь, пошли к лифту. Лифтер сообщил нам, что это квартира 11 г.

Дверь нам открыл, должно быть, ученик восьмого класса, почти ровесник Пита Дроссоса и примерно такого же сложения, только очень опрятный и ухоженный. Едва я его увидел, как тотчас же решил изменить тактику, которой мы договорились придерживаться. Я сказал Орри:

— Спасибо, что проводил меня. До свидания.

Прошла целая секунда, прежде чем он понял в чем дело, — что ж, в конце концов это не так уж много. Он ответил:

— Не стоит благодарности, — и пошел к лифту.

Мальчик поздоровался со мной первым, я назвал свое имя и сказал, что пришел к мистеру Джулиусу Герстеру. Он ответил:

— Сейчас скажу ему, сэр, — с этими словами он убежал.

Я так и остался стоять за дверью. Вскоре появился мужчина, о котором у меня сразу же сложилось довольно полное представление, хотя я еще и не говорил с ним. Он был пониже меня ростом и старше. У него было благообразное с мелкими чертами лицо, а черные волосы были гладко зачесаны назад, словом, весь такой же опрятный и ухоженный, как и его сын, я, во всяком случае, подумал, что мальчик — его сын.

Мужчина спросил вежливо, но холодно:

— Вы хотели видеть меня?

— Да, если вам сейчас удобно. Меня зовут Гудвин, я работаю у детектива Ниро Вульфа. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов относительно убийства одного мальчика — двенадцатилетнего мальчика, по имени Питер Дроссос.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Выражение лица у него вообще никогда не менялось, позднее мне это еще предстояло узнать.

— Об убийстве мальчика мне ничего не известно, — заявил он.

Я возразил:

— Известно, просто пока вы сами этого не знаете. То, что вам известно, может оказаться весьма важным для разоблачения убийцы. Так считает мистер Вульф. Вы мне позволите войти на несколько минут и все вам объяснить?

— Вы из полиции?

— Нет, сэр. Частный детектив. Мальчика сбили машиной умышленно. Это зверское убийство.

Он посторонился.

— Входите.

Герстер повел меня не туда, откуда только что вышел сам, а вдоль по коридору в другую сторону. Мы оказались в небольшой комнате, все стены которой были сплошь заставлены книгами и увешаны картинами. В углу стоял не очень большой письменный стол, у окна — шахматный столик и два обитых простой материей кресла. Гарстер указал мне на одно из них и, после того как я сел, сам опустился в другое.

Я рассказал ему о Пите, не вдаваясь в подробности, но вполне исчерпывающе для того, чтобы у него сложилось полное представление о случившемся. Рассказал, о чем Пит говорил с Вульфом и мною, о том, что на другой день он еще раз забегал к нам всего за несколько часов до того, как явился Стеббинс с известием о его смерти, и наконец, о миссис Дроссос, которая передала нам последние слова сына и его копилку с четырьмя долларами тридцатью центами.

Все это я изложил спокойно, без всякой ложной аффектации. Затем взялся за самого Герстера.

— В связи с этим делом возникли осложнения, — сказал я, — но, если позволите, я не стану останавливаться на этом. Ну, например, в пятницу вечером, когда миссис Фромм была убита, на ней были золотые серьги в виде пауков. Я же прошу вас лишь об одном: помочь нам найти убийцу мальчика. Полиции ничего не удалось выяснить. Мистеру Вульфу — тоже. Он считает, что расследование лучше всего начать с этих самых серег, которые, по словам Пита, были на той женщине в машине. Мы так и не смогли найти никого, кто хоть раз видел бы такие серьги на какой-либо женщине, за исключением миссис Фромм, разумеется, поэтому мистер Вульф решил попытаться начать с другого конца. Он поручил своему помощнику, по имени Кэтер, во что бы то ни стало разыскать того, кто когда-либо торговал такими серьгами. Сегодня днем Кэтер уже было пришел к выводу, что в Нью-Йорке вообще нет ни торговца, ни фирмы, которые когда-либо продавали подобные серьги, и вдруг он напал на след. Одна женщина, которой мы вполне доверяем и имя которой, если понадобится, я могу назвать, сообщила ему, что несколько недель назад видела пару таких серег в витрине вашего магазина. Кэтер обратился к вам, а вы сказали, что ничего о них не помните.

Я сделал паузу, чтобы дать Герстеру возможность как-то прореагировать на сказанное, но он молчал. Его благообразная физиономия оставалась совершенно непроницаемой.

Я продолжал:

— Разумеется, я мог бы сейчас повысить голос и начать разговаривать с вами иначе. Я мог бы прямо заявить, что если совсем недавно у вас в магазине было продано столь необычное изделие, то просто невозможно поверить, будто вы ничего о нем не помните. Вы могли бы возразить, что хотя поверить, может быть, и трудно, но тем не менее это — так. На это я мог бы ответить, что вашу память не помешало бы подстегнуть, но поскольку возможности использовать хлыст у меня нет, я буду вынужден передать это дело тому, у кого такая возможность наверняка есть — инспектору Крамеру из отдела по расследованию убийств, хотя обращаться к нему мне было бы в высшей степени неприятно.

Я непринужденно откинулся на спинку кресла.

— Поэтому всего этого я вам не говорю. Мне хотелось бы просто изложить вам существо дела. Мальчик был убит преднамеренно, причем ни малейшего вреда убийце он не причинил. Произошло это пять дней назад, и до сих пор у нас ни одной зацепки. Вполне вероятно, что зацепиться вообще будет не за что, если нам не удастся найти женщину, которая была за рулем. В ушах у нее были серьги в виде пауков. Похоже на то, что серьги, подобные этим, во всем Нью-Йорке видели лишь однажды и как раз в витрине вашего магазина менее месяца назад. Потому-то я и спрашиваю вас, мистер Герстер: это никак не поможет вам вспомнить что-нибудь?

Мой собеседник кончиком языка облизнул губы.

— Вы все так осложняете, мистер Гудвин.

— Не я. Все осложнил тот, кто убил Пита.

— Да, конечно. Об этом я ничего не знал. Я обычно не читаю, что пишут в газетах об убийствах. Но об убийстве миссис Фромм кое-что я все же читал и знаю даже о такой подробности, что в ушах у нее были серьги в виде пауков. Вы совершенно правы, они единственные в своем роде. Один человек из Парижа, он отбирает для меня причудливые ювелирные изделия, прислал эти серьги с партией товара, которую я получил в конце апреля. Их сделал Леркари.

— И вы выставили их в витрине?

— Совершенно верно. Сегодня днем, когда этот человек… как вы сказали, его зовут?

— Кэтер.

— Да. Когда он спросил меня об этих серьгах, я подумал, что лучше сказать, будто я забыл о них. Мне показалось, что он один из тех полицейских, которые расследуют убийство миссис Фромм, хотя мне было и неясно, при чем тут серьги, да к тому же мне претит всякого рода скандальная репутация. Мне было бы чрезвычайно неприятно увидеть свою фамилию в каком-нибудь кричащем газетном заголовке. Я буду вам весьма признателен, если вы сможете сделать так, чтобы мое имя не попало в газеты, впрочем, обещаний я от вас не требую. Если понадобится дать показания, я, конечно, выступлю. Серьги были проданы в понедельник одиннадцатого мая, днем. Мимо магазина проходила женщина, увидела их в витрине, зашла и купила. Уплатила сто сорок долларов, выписала чек. Это была миссис Дэймон Фромм.

Да, играть с этим стреляным воробьем в покер лучше и не пытаться. Я спросил:

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно. Чек был подписан «Лаура Фромм», к тому же я узнал ее по фотографиям в газетах. Я считаю себя просто обязанным сказать вам все это, мистер Гудвин, после того, что я услышал от вас об убийстве мальчика, хотя мне ясно, что теперь это не поможет, раз миссис Фромм была той самой женщиной в машине и раз ее убили.

Можно было сказать Герстеру, что миссис Фромм вовсе не была «той самой женщиной в машине», однако еще своей бабушке я дал обещание никогда не болтать только ради того, чтобы похвастаться осведомленностью, поэтому я промолчал. Поблагодарив его, я выразил мнение, что необходимость упоминать его имя в газетах вряд ли возникнет, и поднялся, чтобы идти. Когда, уже стоя у двери, я протянул Герстеру руку, которую он учтиво пожал, на лице у него застыло точь-в-точь такое же выражение, как тогда, когда я пришел.

На лестнице ко мне подошел Орри. Он не стал ничего говорить, и лишь когда мы вышли на улицу, спросил:

— Расколол его?

— Конечно. Пара пустяков. Он сказал, что еще днем был бы рад выложить тебе все, да вот застукал тебя, когда ты пытался стянуть с прилавка браслет. Миссис Фромм купила серьги одиннадцатого мая.

— Черт побери! Что это нам дает?

— Вопрос не по адресу. Все обмозговывает Вульф. А я просто выполнил задание, которое ты провалил.

Мы остановили такси у Центрального западного парка, и Орри поехал со мной в центр города.

Вульф сидел в кабинете и смотрел телевизор, который доставляет ему массу удовольствия. Однажды мне довелось наблюдать, как за вечер он включал его целых восемь раз, смотрел одну-две минуты, выключал и опять углублялся в книгу. Когда мы с Орри вошли, Вульф щелкнул клавишей выключателя.

Я изложил ему все. В конце добавил:

— Вполне возможно, что я рисковал. Если бы мальчишка оказался ему не сыном, а племянником, мне бы из него вообще слова не удалось вытянуть: что бы я тогда делал — ума не приложу. Хочу вам посоветовать, что, если будем передавать эти данные в полицию, надо бы не называть его имени. А вот Орри хочет знать, что нам все это дает.

Вульф пробормотал:

— Я тоже хочу. Звонил Сол. Он там напал на что-то, сам не знает, на что.

— Я говорил вам, что видел его в приемной АСПОПЕЛ.

— Да. У меня тут записано, что зовут его Леопольд Хэйм и что сейчас он живет в дешевой гостинице на Первой авеню. Он поговорил сначала с мисс Райт, а потом с одним из ее сотрудников, неким мистером Чэйни. Умолял помочь ему. В Штаты он въехал якобы незаконно и теперь боится, что его арестуют и вышлют из страны. Они ответили ему, что быть соучастниками в каких-либо незаконных действиях не могут, и посоветовали обратиться к адвокату. Когда Сол сказал, что ни одного адвоката здесь не знает, те назвали ему имя Дэнниса Хорана. Эту копченую треску явно пересолили, пить хочется. Орри, будешь пиво?

— Да, спасибо, выпью.

— Арчи?

— Нет, благодарю. Пиво-то меня любит, а вот я его — нет.

Вульф нажал кнопку звонка, вмонтированную в край стола, и продолжал:

— Сол направился в контору Хорана и рассказал ему, в какой он попал переплет. Хоран подробнейшим образом расспросил его обо всем, многое записал, а потом сказал, что займется этим при первой же возможности и что сам даст Солу знать о себе.

Сол направился к себе в гостиницу и пробыл в номере до вечера. В шесть часов он вышел поесть и сразу же вернулся. Около восьми к нему в номер пришел мужчина. Имя свое не назвал. Сказал, что недавно узнал о положении, в котором оказался Сол, посочувствовал ему и предложил помочь. Раз, мол, дело предстоит иметь с полицией и с ФБР, стоить это будет недешево. По его словам, сумма, необходимая для того, чтобы избежать разоблачения и вообще всевозможных беспокойств, может составить десять тысяч долларов.

Вульф выдвинул ящик стола, достал золотой пробочник с выгравированной надписью, подарок бывшего клиента, откупорил одну из принесенных Фрицем бутылок, налил себе стакан. После того, как Фриц открыл бутылку для Орри, Вульф продолжал:

— Сол, разумеется, пришел в отчаяние и стал возражать, что достать такую сумму он никак не сможет. Мужчина, однако, готов был кое в чем уступить. Он сказал, что необязательно платить сразу все, а что, дескать, вполне можно вносить деньги постепенно — раз в неделю или в месяц. Добавил, что на размышления у Сола только сутки и что, если Сол вздумает наводить о нем какие-либо справки, это может кончиться для Сола весьма плачевно. Сказал, что придет завтра в это же время, и ушел. Сол последовал за ним. Отважиться на такое, идти по пятам за этим человеком в подобных обстоятельствах, конечно же безрассудство для самого опытного профессионала. Даже для Сола я счел бы это чересчур рискованным, однако он справился. Он проследил, как тот зашел в ресторан на Третьей авеню неподалеку от Четырнадцатой улицы. Сейчас этот человек в ресторане ужинает.

Вульф отпил пива. Я уже собрался было после того, как он кончит говорить, тоже налить себе чего-нибудь покрепче, чтобы поскорее и думать забыть о холодном дожде на улице, однако теперь об этом не могло быть и речи.

Я воочию представил себе Сола и сразу понял, каково ему сейчас: забился от промозглой сырости куда-нибудь в дыру на Третьей авеню и через всю улицу мимо опор надземки напряженно смотрит на дверь ресторана, не сводя с нее глаз, и молит бога, чтобы этот тип не позвонил одному из своих дружков и не попросил подъехать за ним к ресторану на машине. Правда, коль скоро это был Сол, то вовсе не исключено, что он уже поймал такси и велел шоферу ждать себя где-нибудь за углом, но все-таки…

— Я возьму нашу машину, — предложил я, — и подброшу Орри прямо к Солу, а сам буду держаться неподалеку. Уж втроем-то мы его не упустим.

Орри залпом осушил свой стакан, встал и громко выпалил:

— Пошли.

— Наверно, придется идти, — мрачно произнес Вульф.

Когда кто-нибудь намеревается выйти из дому, чтобы смело устремиться в сутолоку и водоворот огромного города, и не просто намеревается, а делает это с большой охотой, Вульфу всякий раз становится не по себе. Тем более когда это происходит ночью, а если ночью да еще в такую непогоду — тут уж и говорить нечего.

Он вздохнул:

— Идите.

Зазвонил телефон. Вульф не стал брать трубку, поэтому ее снял я, с аппарата, стоявшего на моем столе.

— Дом Ниро Вульфа. Арчи Гудвин слу…

— Арчи, это я, Фред. Шеф пусть тоже возьмет трубку.

— Ты можешь покороче?

— Нет, мне нужно несколько минут, и потом без тебя мне, наверно, не обойтись. Я напал на…

— Подожди немного, — я повернулся к Орри. — Это Фред. Похоже, у него там здорово закрутилось. Поезжай один. Такси быстрее всего поймаешь на Десятой авеню. Если увижу, что Солу моя помощь нужнее, чем Фреду, сразу же еду к вам. Если нет — не приеду.

Вульф сказал Орри, куда ехать, и тот быстро ушел. Затем Вульф снял трубку своего телефона. Я сказал:

— Порядок, Фред. Мистер Вульф тоже слушает тебя.

Вульф спросил:

— Ты где сейчас?

— В аптеке на Девятой авеню, звоню из автомата. Я вроде на что-то напал. Сегодня утром я был у этого из редакции, Арчи меня к нему посылал, и он дал мне кучу материала о Мэтью Берче. Привычек у него было хоть отбавляй, не знаешь, за что уцепиться, но чаще всего он ошивался в одной закусочной, притоне, называется «У Дэнни». Это на Девятой авеню между Пятьдесят четвертой и Пятьдесят пятой улицами. Фамилия этого Дэнни — Пинкус, он букмекер. Забегаловка открылась только в одиннадцать, и часов до двенадцати посетителей вообще не было, а сам Дэнни пришел уже после часа. Рассиживаться я там не стал, просто то и дело входил, выходил и спрашивал всех и каждого о Берче. Ясно, что эти дни там полно полицейских околачивалось, и все, наверное, думали, что я тоже из полиции, ну я в конце концов взял и решился: черт с ним, будь что будет. Подошел к одной теплой компании, сказал, что зовут меня О’Коннор и терзаюсь я из-за того, что мне шепнули, будто мою жену видели с Берчем в машине в прошлый четверг днем, за несколько часов до того, как его убили. В темно-сером «кадиллаке» с коннектикутским номером. Сказал, что эта машина стояла в тот день перед этой самой закусочной.

Вульф проворчал:

— Слишком уж подробно.

— Я тоже так подумал, но я играл на повышение, вы ведь мне вашу версию разрабатывать велели. И эта игра принесла результат. Большинству все, что я говорил, было безразлично, мне только посоветовали обо всем забыть и подыскать себе другую жену. Но потом один из них отвел меня в сторону и стал подробности выпытывать. Малый явно не дурак, и я постарался не сплоховать. Когда я закончил, он сказал, что меня, похоже, просто надули и пустили по ложному следу, но что если кто и может выложить мне о Берче всю подноготную, так это только один человек. И если, мол, я хочу с ним встретиться, то самое подходящее время было бы сегодня вечером между половиной десятого и десятью здесь, «У Дэнни». Того человека звать Липс Игэн.

— Сейчас девять двадцать восемь.

— Знаю. Я уж было собрался пойти туда ровно полдесятого, а потом стал думать. Арчи, ты вообще-то слыхал когда о Липсе Игэне?

— Нет, такого не помню.

— А я вроде припоминаю. Кажется, он работал в свое время на Джо Слокума в районе порта. Если это он, то я, наверно, выложил слишком много своих карт, и они заинтересуются мною. Я подумал, что ты, может, захочешь рядом быть, но если нет, я могу пойти один и сыграть всю партию сам.

— Пойди и сыграй.

— Ладно, — особой радости в его голосе не прозвучало.

— Только подожди, пока я не приеду. На какой стороне авеню эта забегаловка?

— На западной.

— Хорошо. Выезжаю прямо сейчас. На нашем седане. Как увидишь, что я остановился на той стороне, заходи туда и действуй. Буду ждать в машине, пока не услышу, что ты кричишь, или не увижу, как твое тело выносят. Если выйдешь не один, буду следовать за вами. Если один, то иди к центру, и как только я увижу, что «хвоста» за тобой нет, я догоняю тебя и сажаю в машину. Ясно?

— Да, что мне ему говорить?

— Как сказал мистер Вульф, ты выложил все чересчур подробно. Сам себе взвалил на плечи ношу, мистер О’Коннор. Сам теперь и держись. Я подыщу тебе новую жену.

— Еще будут какие-нибудь указания, мистер Вульф?

— Нет. Действуй.

Мы положили трубки. Я достал пистолет и кобуру из ящика, в который положил их, придя домой, и приладил оружие под мышкой. Вульф смотрел на меня с недовольным видом. Перестрелки, рукопашные и подготовка к ним раздражали его, но как детектив-практик он вынужден был считаться с необходимостью ставить людей — меня, к примеру — в такие ситуации, когда их могут запросто подстрелить, зарезать или столкнуть в пропасть. И если учесть его отвращение к подобным вещам, неслыханным расположением ко мне с его стороны было уже то, что он вообще смотрел на меня. Я достал из шкафа в передней старую шляпу и плащ и вышел на улицу.

Выведя машину из гаража за углом, я выехал на Десятую авеню и направился в верхнюю часть города. Моросить стало еще сильнее, туман стал гуще, но благодаря тому, что уличные фонари на Десятой авеню все-таки давали расплывающийся тусклый свет, кое-как ехать было можно. Повернув вправо на Пятьдесят шестую улицу, а затем опять на Девятую авеню, я проехал на левую сторону и притормозил. На углу Пятьдесят пятой была аптека. Впереди через дорогу светилась неоновая надпись «Закусочная «У Дэнни». Я подъехал к обочине тротуара и остановился, не доезжая до того места, на котором я был бы как раз напротив закусочной. Заглушив мотор, я опустил правое стекло, чтобы разглядеть сквозь моросящий дождь, что происходит на улице.

Через полминуты на противоположной стороне появился Фред, он направился к закусочной и вошел в нее. Было девять часов сорок девять минут. Удобно откинувшись на сиденье, я хорошо видел в открытое окно закусочную, правда, машины, проезжавшие время от времени мимо, загораживали ее, но их было немного. Я решил ждать полчаса, до девятнадцати минут одиннадцатого, а потом идти прямо в закусочную и убедиться, что Фред цел и невредим. Однако так долго ждать мне не пришлось. На часах было только две минуты одиннадцатого, когда Фред вышел на улицу с человечком, меньше его раза в два. Правая рука у этого типа была в кармане, и шел он слева от Фреда, поэтому сначала мне показалось, что они просто играют в старую игру, один конвоирует другого, держа палец на спусковом крючке, но тут Фред вдруг остановился и стал прохаживаться взад и вперед по тротуару, а тот человек пошел дальше. Фред стоял у обочины тротуара, не подавая мне никаких знаков, и я замер в напряженном ожидании. Человек свернул влево на Пятьдесят пятую улицу. Прошло три минуты, Фред по-прежнему топтался на месте, а я сидел и ждал, затем с Пятьдесят пятой выехала машина, повернула на авеню и остановилась рядом с Фредом. За рулем сидел спутник Фреда, он был в машине один. Фред сел рядом с ним, и они поехали.

Мотор у меня еще не остыл, поэтому поехать за ними сразу же никакого труда для меня не составило. В темноте я вижу хорошо, так что несмотря на моросящий дождь я ехал за ними, выдерживая дистанцию в квартал, а поскольку на Девятой авеню проезжая часть широкая и движение одностороннее, то я вел машину ближе к тротуару, чтобы меня не было видно из их машины в зеркале заднего обзора. Однако едва я успел подумать обо всем этом и мысленно похвалил себя, как машина впереди резко свернула вправо, на Сорок седьмую улицу. Я тоже срезал угол и, проскочив перед самым капотом огромного, многотонного грузовика, вывернул направо. Их машина маячила впереди. На Десятой авеню она остановилась на красный свет, я тоже притормозил и поехал медленнее. Когда зажегся зеленый, машина свернула на Десятую авеню, и я едва успел вовремя сделать поворот, еще немного, и я бы не заметил, как она прямо на середине квартала повернула и въехала в гараж. Когда я проезжал мимо гаража, машины в нем уже не было видно. Я проехал мимо, свернул на Сорок восьмую улицу, остановился у стены гаража, вышел из машины и перешел на западную сторону авеню.

Надпись на гараже гласила «Гараж Нанна». Это было старое четырехэтажное кирпичное здание, ничем не примечательное ни с той стороны, ни с этой. Обогнув гараж, я вошел через въездные ворота и осмотрелся. Освещение было совсем тусклое, и в полутьме я не мог разглядеть, что находится внутри. На двух верхних этажах света вообще не было. Более или менее светло было только в комнатушке с двумя окнами справа от входа. Там стояли два письменных стола и стулья, но никого не было. Подождав минут десять и никого не заметив, я пришел к выводу, что все это мне совсем не нравится и что было бы неплохо выяснить, по какой причине.

Я завернул за угол, пересек авеню и опять подошел к противоположной стороне гаража. Остановившись прямо посреди въездного пути, я стал вглядываться. Никого не было видно, хотя, разумеется, в этом скопище машин и автобусов мог замаскироваться не один взвод. Я проскользнул внутрь, сразу же подался влево за машину для доставки продуктов, замер и прислушался. Было чуть слышно, как кто-то идет, затем где-то в глубине кто-то начал напевать «Что за прекрасное утро». Когда этот человек подошел ближе, с правой стороны, я, прижимаясь к машине вплотную, перешел к другому ее концу. Он кончил петь, но было слышно, как он идет по бетонному полу. Шел он справа от меня, то есть держался левой стороны, дошел почти до самого входа, затем дверь открылась и закрылась. Он вошел в комнатку. Я двигался быстро, но бесшумно, сначала почти по самой стене, а затем в глубь гаража, пробираясь через автомобили. Если я видел, что бамперы соприкасались, то вообще обходил машины, боясь, чтобы какой-нибудь слабо затянутый болт не загремел под тяжестью моего тела. Пройдя полгаража, я увидел то, что мне было нужно: деревянные ступеньки в самом углу, ведущие наверх, к ним-то я и направился. Однако, подойдя туда, я обнаружил нечто, заслуживающее большего внимания. Там были еще ступеньки, ведущие вниз, и снизу через отверстие доносились голоса. Один из них принадлежал Фреду. Я подошел и встал у самой верхней ступеньки, однако слов разобрать не мог.

В таком положении существует лишь один способ разведать обстановку, если не хочешь демонстрировать свои руки и ноги, прежде чем сам увидишь что-либо. Я лег на левый бок так, чтобы плечо выступало за первую ступеньку, правой рукой ухватился за лестничную стойку и стал осторожно наклоняться, пока мой глаз не оказался на уровне потолка этого полуподвальчика. Сначала я увидел только еще одно скопище автомобилей и запасных частей с расплывающимися в темноте очертаниями. Но когда я буквально вывернул голову, чуть не сломав себе при этом шею, то я увидел и услышал, что голоса доносятся из дверного проема в перегородке, которая, очевидно, была одной из стен встроенной комнаты. Дверь была открыта, но находившиеся в комнате могли обозревать лестницу, только если бы подошли к самой двери.

Я встал и начал спускаться по лестнице как можно медленнее. Когда спускаешься по деревянной лестнице, единственное, что остается, это держаться подальше от середины, ближе к перилам, осторожно ставя ноги, постепенно перенося вес тела на очередную ступеньку в надежде, что плотник в свое время поработал на совесть. Пол в подвале оказался бетонным. Я почти бесшумно подошел к первой машине справа, спрятался за нее, потом скользнул к другой машине, затем к следующей. Притаившись в темноте, я видел теперь всю комнату и слышал, о чем там говорили. Они сидели за деревянным, ничем не покрытым столом посреди комнаты, человечек лицом ко мне, а Фред слева, я видел его профиль. Руки у Фреда лежали на столе. У человечка — тоже, только в одной он держал револьвер. «Интересно, — подумал я, — как это удалось перехитрить Фреда». Однако это можно было выяснить и потом. Я вынул из кобуры пистолет, который мне как раз по руке, и не без удовольствия ощутил его приятную тяжесть. Опираясь на машину, я легко мог держать того типа на мушке. Тем временем он говорил:

— Нет, я не из таких. Человек, который делает в людях дырки только потому, что ему нравится спускать курок, наверняка рано или поздно попадется. Ей-богу, я еще никого не подстрелил. Но я же тебе сказал, Липс Игэн терпеть не может беседовать, когда на него пушку наставляют, это уж его право. Думаешь, чего я эту речь толкаю? — Не двигать руками! — Сейчас ты встанешь, а ведь ты у нас вон какой громила, запросто мне все кости переломаешь, так что лучше выбрось из головы, что я вообще не могу курок спустить. В этом подвальчике свободно можно целый тир устроить. Может, мы и устроим.

По тому, как этот тип держал в руке револьвер, — крепко и твердо, но вместе с тем свободно, не слишком его сжимая, было видно, что он нагло врет. Спускать курок он наверняка любил. Продолжая твердо держать револьвер, он оттолкнул стул, встал и подошел к Фреду сзади. Когда стоишь у человека за спиной, не очень-то удобно доставать у него из левой подмышки пистолет левой же рукой, но он проделал это ловко и быстро. Я видел, как у Фреда на коже появились мурашки, в остальном он воспринял происшедшее, как джентльмен. Малый шагнул назад, взглянул на пистолет Фреда, одобрительно кивнул, засунул его в боковой карман, после чего вернулся на свое место и сел.

— Ты бывал в Питтсбурге, штат Пенсильвания? — спросил он.

— Нет, — ответил Фред.

— Я там встречал как-то одного парня, он самодельными патронами стрелял. Чудно, сроду такого не видел. Говорил, что клал в патрон какую-то свою пороховую смесь, от нее выстрел громче. Только брехня все это. Просто он был маньяк трахнутый, больше ничего. Мне бы если такая ерунда в башку взбрела, я сразу бы смотал удочки, уж лучше бы на прополку вкалывать пошел. Ну и, ясное дело, через пару лет слышу, он здорово на этом подзалетел в Сент-Луисе, штат Миссури. Наверняка теперь забыл и думать такой порох класть.

Он захохотал. До сих пор личной антипатии к нему я не испытывал, но вот этот хохот был уже в высшей степени неприятен.

— В Сент-Луисе, Миссури, бывал?

— Нет, — ответил Фред.

— Я тоже. Он вроде на Миссисипи. Вот бы на эту чертову реку взглянуть. Мне один парень как-то сказал, что там крокодилы водятся. Но черта с два я ему поверю, пока сам не увижу. Лет восемь назад я…

Раздался звонок, в самой комнате, как мне послышалось. Сначала длинный, затем один за другим два коротких и опять длинный. Собеседник Фреда боком подошел к стене, не сводя с него глаз и держа его на прицеле, нащупал большим пальцем кнопку и нажал на нее. Похоже было, что он дал один короткий звонок, два длинных и опять короткий. После этого он, обойдя стол, подошел к двери и встал у порога, широко расставив ноги, лицом к лестнице, но не упуская из виду Фреда. Через минуту наверху послышались шаги, а вскоре на лестнице показались ноги спускавшегося человека. Я низко пригнулся, спрятавшись за машиной. Вполне естественно, что вновь прибывший мог оглянуться, а я еще был не совсем готов присоединиться к этой теплой компании.

— Здорово, Морт.

— Привет, Липс. Вот ждем тебя.

— У него все чисто?

— Сейчас-то чистенький. А то держал под мышкой одну штуковину, температуру мерил.

Я оставался в полусогнутом положении до тех пор, пока вновь прибывший не приблизился к двери и не вошел в комнату, только после этого я медленно выпрямился так, чтобы один глаз поравнялся со стеклом дверцы автомобиля. Морт опять обошел стол и занял прежнее положение. Липс Игэн стоял у стола напротив Фреда. Это был рослый детина с покатыми плечами, весь какой-то серый, если не считать синюю рубашку: серый костюм, серый галстук, серое землистое лицо и несколько седых волос в темной шевелюре. Немного курносый.

— Тебя зовут О’Коннор? — спросил он.

— Да, — ответил Фред.

— Так что там насчет Мэта Берча и твоей жены?

— Мне сказали, что ее видели с ним в машине во вторник днем. Вот я и думаю, что она, может, изменяет мне. А потом его убили ночью.

Фред покачал головой.

— Я только вчера услышал, что ее с ним видели.

— А где их видели?

— Машина стояла перед закусочной Дэнни. Я потому и пошел туда.

— Какая машина?

— Темно-серый «кадиллак», седан с коннектикутским номером. Вы поймите, я хочу узнать только о своей жене. Мне просто нужно проверить ее. Вот он, Морт, или как его, сказал, что вы могли бы помочь мне.

— Да, могу. Что у него в карманах, Морт?

— Я его не обыскивал, Липс. Тебя ждал. Только пушку у него вытащил.

— Давай-ка посмотрим, что там у него.

Морт приказал Фреду:

— Лицом к стене. Руки на стену.

Фред сел.

— Во-первых, — сказал он, — насчет этой фамилии О’Коннор. Я назвал вам ее потому, что не хотел называть настоящую, раз у жены такая же. Моя фамилия — Дэркин, Фред Дэркин.

— Сказано, к стене. Вон туда.

Фред направился к стене. Он сделал три шага, и теперь, чтобы он не исчез у меня из поля зрения, мне нужно было бы податься вправо и смотреть поверх капота, однако вряд ли сейчас стоило так рисковать. Морт тоже исчез. До меня доносились слабые звуки, а потом я услышал голос Морта:

— Стой здесь.

Затем, пятясь назад, Морт опять попал в поле моего зрения, и, достав из кармана Фреда кучу разных предметов, выложил их на стол. Там было то, что обычно находится в карманах у мужчин, но среди прочего я разглядел и желтый конверт с фотографиями, которые я передал Фреду вчера.

Липс Игэн, перебрав все, что лежало на столе, сосредоточил внимание на фотографиях, бумажнике и записной книжке. Особенно долго он изучал фотографии и заговорил уже совершенно другим голосом. Правда, нельзя сказать, что голос его и до этого ласкал слух, но сейчас он звучал просто отталкивающе.

— Его Фред Дэркин звать. Частный сыщик.

— Ну да? Вот сволочь!

Можно подумать, что Игэн назвал Фреда торговцем наркотиками. Он произнес:

— Пусть сядет.

Морт скомандовал, и Фред опять появился в поле моего зрения. Он сел и начал говорить.

— Послушай, Игэн, и у частного детектива есть своя личная жизнь. Я услышал, что моя жена…

— Заткнись. На кого работаешь?

— Я же тебе говорю. Я хотел проверить…

— А я сказал, заткнись. Где взял эти карточки?

— Это совсем по другому делу. По моей работе.

— Тут карточка Берча есть. Откуда они у тебя?

— Я думал, что, может, как-то выйду на убийство этой миссис Фромм и за что-нибудь ухвачусь.

— На кого ты работаешь?

— Ни на кого. Я же говорю. На себя.

— Вранье. Дай-ка сюда револьвер, Морт, и найди мне веревку с плоскогубцами.

Морт протянул ему револьвер, подошел к тумбе с ящиками, выдвинул один и вернулся с коричневым мотком прочного шнура и плоскогубцами. Они были средней величины, и губки у них были чем-то обмотаны, мне только было не видно, чем. Морт подошел к Фреду сзади.

— Руки назад.

Фред не пошевелился.

— Ну что, собственной пушкой по башке получить захотел? Лапы назад!

Фред повиновался. Морт отмотал кусок шнура. Отрезал его ножом, встал на колени, тщательно связал Фреду запястья, затем обмотал концы шнура вокруг стула и завязал их. После этого он взял плоскогубцы. Я не видел, что он делал ими, но мне этого и не требовалось.

— Так больно? — спросил он.

— Нет, — ответил Фред.

Морт захохотал.

— Вообще-то ты с этим поосторожней. Тебе придется на пару вопросиков ответить. Если разволнуешься и вздумаешь дергаться, легко без пальцев можешь остаться. Так что смотри сам. Готово, Липс.

Игэн уселся напротив Фреда, положив руку с револьвером на стол.

— На кого работаешь, Дэркин?

— Я же тебе сказал, Игэн, на себя самого. Ты мне только скажи, видел ты мою жену с Берчем или нет, больше мне ничего не нужно.

Эту фразу он закончил, но где-то на середине дыхание у него стало прерывистым, а к концу он застонал.

Я подумал, что мне можно было бы подождать еще немного, скажем, минуты две: было бы небезынтересно узнать, сколько Фред в состоянии выдержать. Но если бы ему сломали палец, Вульфу пришлось бы оплачивать счет за лечение, а я привык блюсти финансовые интересы шефа. Поэтому я подвинулся вправо, установил руку с пистолетом на капот и, прицелившись в руку Игэна, в которой тот держал револьвер, выстрелил. Затем со всей силой быстро перепрыгнул через капот и после второго прыжка оказался у двери. Я хорошо запомнил, что пистолет Фреда Морт засунул в свой левый карман, и, конечно, при условии, что он не умел стрелять с обеих рук, это, по моим расчетам, давало мне примерно три секунды, если учесть, что стоял он на коленях. Но вставать Морт не стал. Когда я оказался у двери, он метнулся в сторону, спрятавшись за Фреда. Упав навзничь и глядя под стул, на котором сидел Фред, я увидел, как Морт вынимает левую руку из кармана, держа в ней пистолет. Когда я падал, моя рука с пистолетом была вытянута, и сейчас, лежа на полу, я нажал на спусковой крючок. Затем я опять вскочил на ноги, вернее прыгнул, и оказался за стулом, на котором сидел Фред. Морт, по-прежнему стоя на коленях, правой рукой пытался дотянуться до пистолета, валявшегося в полуметре от него. Я ударил его ногой в живот и, увидев, как он корчится от боли, бросился к Игэну. Тот был метрах в трех от меня и, наклонившись, пытался поднять револьвер. Знай я, в каком Игэн состоянии, я бы остановился и понаблюдал за ним. Как мне стало известно чуть позже, пуля не задела его. Она попала в барабан револьвера, выбив его из руки Игэна, который держал его настолько крепко, что от удара у него онемела кисть. Подлетев к Игэну, я схватил его, с размаху припечатал к стене, подобрал револьвер и, услышав позади какой-то шум, резко обернулся. Фред каким-то чудом вместе со стулом добрался до того места, где валялся его пистолет, и уселся, поставив на него обе ноги. Морт корчился на полу. Я стоял, тяжело дыша, меня била дрожь.

— Пресвятой боже! — только и вымолвил Фред.

Я не мог выговорить ни слова. Игэн стоял, привалившись к стене, потирая правую руку левой. У Морта левая рука кровоточила. Когда меня перестало колотить, я сунул револьвер Морта в карман, достал свой нож и, подойдя к Фреду, перерезал шнур. Фред убрал ноги с пистолета, поднял его, встал, и несмелая улыбка появилась на его лице.

— Приляг, отдохни.

— Сейчас. — Я уже почти восстановил дыхание. — Тот птенчик наверху, поди, уже интересуется, что тут у нас. Схожу-ка я, проверю. Смотри, чтобы эта парочка смирно себя вела.

— Дай я схожу. Ты свое уже отработал.

— Нет, взгляну сам. Следи за этими крошками.

— Можешь не беспокоиться.

Я вышел из комнаты, подошел к нижней ступеньке лестницы и прислушался. Тишина. С пистолетом в руке, закинув голову назад, я начал медленно, не торопясь, подниматься.

Вряд ли сторож гаража представлял собой какую-то опасность, но он вполне мог позвать кого-нибудь на помощь по телефону, да и Липс Игэн мог прийти не один. Только что показав себя этаким отчаянным смельчаком, да еще при свидетеле, я теперь рассчитывал остаться в живых, хотя бы ради того, чтобы выслушать потом восторженные похвалы в свой адрес. Поэтому, когда мои глаза оказались на уровне пола, я опять остановился и прислушался. По-прежнему ни звука. Я вылез наверх и встал на бетонный пол. Путь, которым я добрался от въезда в гараж до этого полуподвала, был мне знаком, так что я опять направился по нему в самую гущу тесно стоявших легковых машин и грузовиков. Постоянно останавливаясь и прислушиваясь, я уже прошел примерно половину пути до выхода из гаража, как вдруг почувствовал, что неподалеку справа кто-то стоит. Так часто бывает. Может быть, иногда присутствие человека определяешь и по запаху, я же склонен скорее думать, что оно воспринимается либо на слух, либо зрительно, причем, по-моему, роль этих ощущений, даже вместе взятых, в подобных ситуациях все же настолько ничтожна, что тут, видимо, срабатывает какое-то шестое чувство. Во всяком случае, рядом явно кто-то был. Я остановился и пригнулся. Застыв на месте, я прижался к какому-то грузовику, напрягая зрение и слух. Прошло десять часов, а впрочем, может, и десять минут. Этого было вполне достаточно. Я передвигался со скоростью полметра в минуту к задней части грузовика, чтобы посмотреть, не стоит ли кто за ним. Пока я крался, прошла, наверное, вечность, но наконец я добрался. Остановился, прислушался, затем, вытянув шею, одним глазом заглянул за угол кузова. На расстоянии вытянутой руки там стоял человек и смотрел прямо на меня. Не успел он пошевелиться, как я высунул всю голову.

— Привет, Сол, — прошептал я.

— Привет, Арчи, — ответил он тоже шепотом.

Я обогнул кузов грузовика.

— Где сторож? — шепотом спросил я.

— Орри связал его как раз за служебной комнатой. А сам у входа караулит.

Я перестал шептать.

— Ура! Буду ходатайствовать о твоем повышении. Ты, значит, проследил, как Липс Игэн пришел сюда?

— Не знаю, как его зовут, но мы шли за ним и выследили, как он вошел в гараж. Потом мы решили войти, от дождя укрыться, а сторож нас засек, ну и пришлось его скрутить. Затем услышали два выстрела, я побежал выяснить, в чем дело, почуял, что здесь ты, и остановился, чтоб все обмозговать. Да, ходишь ты, конечно, как медведь.

— Ты тоже хорош. Я такого шума в жизни не слыхал. Говоришь во весь голос, как вздумается. Игэн внизу, в подвале с одним своим дружком. Фред следит, как бы они там не натворили чего.

Удивить Сола невозможно, но на этот раз он был просто поражен.

— В самом деле?

— Пойди взгляни.

— Да как же ты все провернул? У тебя что, локатор в кармане?

— Таков уж этот Гудвин. Просто он всегда оказывается там, где всего нужнее. Ладно, все расскажу потом, а сейчас нам надо кое-что сделать. Давай-ка с Орри поговорим.

Я двинулся первым, Сол за мной. Орри стоял неподалеку от въезда в гараж. При виде меня у него глаза на лоб полезли.

— Что за черт! Ты как здесь?

— Потом. Фред внизу, держит там двух молодчиков. Мы с Солом идем туда, в картишки с ними перекинемся. Сюда могут явиться не вполне дружелюбные ребята, так что будь начеку. Сторож в порядке?

— В порядок его мы с Солом привели.

— Отлично. Наши жизни в твоих руках, так что можешь немного вздремнуть. Пошли, Сол.

В подвале хозяином положения был Фред. Он сидел лицом к двери на стуле, на котором недавно располагался Морт. Теперь Морт растянулся на спине слева у стены, ноги у него были связаны в щиколотках. Точно так же ноги были связаны и у Игэна, этот сидел рядом на полу. Наше с Солом появление явно привлекло всеобщее внимание.

— А-а, вот почему ты так долго, — проворчал явно недовольно Фред. — Зачем нам целая армия?

Липс Игэн что-то пробормотал.

— Нет, — сказал я Фреду, — я его не звал. Он уже был наверху, его Игэн привел. Орри тоже там, так что гараж в нашем распоряжении.

— Черт бы меня побрал. Дай-ка на его револьвер взгляну. — Вытащив револьвер Морта из кармана, я протянул его Фреду, и он внимательно осмотрел его. — Ну да, так я и подумал — в барабан. Игэна ты не задел. У Морта там с рукой что-то, но я ему платком замотал — пока сойдет. Ты ему ногой так двинул, что желудок у него, наверно, к самому горлу прилип, я ему потом и посоветовал посидеть, чтоб желудок на место опустился, а он все-таки полежать захотел.

Я подошел к Морту и, присев на корточки, осмотрел его. Цвет лица был не очень здоровым, но глаза были открыты, причем они отнюдь не остекленели. Я слегка потыкал его в живот, осведомившись, не больно ли ему. Даже не поморщившись, он сказал, чтобы я шел куда-то очень далеко и делал там нечто не вполне приличное, поэтому я поднялся, подошел к Игэну и встал рядом, глядя на него сверху вниз. Сол тоже подошел.

— Меня зовут Арчи Гудвин, — представился я. — Я работаю на Ниро Вульфа. Мои друзья, которые находятся здесь, тоже. Именно это ты хотел узнать у Фреда Дэркина. Так что сейчас тебе все известно, и задавать вопросы теперь наша очередь. На кого работаешь ты?

Игэн не ответил. Даже взглянуть на меня не соблаговолил, а уставился на свои щиколотки. Я сказал Солу:

— Этого обыщу я, а ты займись тем.

Мы приступили к делу. Я выложил все на стол, то же самое сделал и Сол. Среди вещей Морта не оказалось ничего, заслуживающего внимания, разве что водительские права на имя Мортимера Эрвина. А вот среди предметов, которые я извлек из карманов Игэна, один явно представлял интерес. Толстая записная книжка с вынимающимися листками размером примерно десять на двадцать сантиметров, причем на каждой из ста страниц было записано больше десятка фамилий с адресами. Я просмотрел ее. Все фамилии были какие-то странные, а адреса только городские. Передав книжку Солу, я, пока он перелистывал страницы, подошел к комоду с выдвижными ящиками, кроме которого здесь не было другой мебели, где можно было бы что-то спрятать, и тщательно проверил все ящики. Ничего интересного я не нашел. Сол сказал мне:

— Последним здесь записан Леопольд Хэйм, и адрес есть.

Я подошел и взглянул на запись.

— Вот это любопытно. А я и не заметил. — Сунув книжку в боковой карман, не в тот, где лежал револьвер Морта, а в другой, я подошел к Игэну. Он посмотрел на меня снизу вверх — взгляд у него был весьма неприветливый — и опять принялся изучать свои щиколотки.

Я обратился к нему:

— Если в этой книжке тысяча фамилий и если каждый из них выкладывал по десять тысяч, то всего выходит десять миллионов. Скорее всего, эта цифра несколько завышена, но даже если ее сократить на девяносто процентов, все равно у тебя остается кругленькая сумма. Что на это скажешь?

Ответа не последовало.

— Мы не собираемся здесь всю ночь торчать, — сказал я, — но все же должен пояснить тебе, что, хотя мы и не одобряем шантаж, особенно такого рода, сейчас мы расследуем совсем другое. Нас интересует убийство, вернее — три убийства. Поэтому если я тебя и спрашиваю о ваших денежных делишках, то только затем, чтобы узнать хоть что-нибудь об одном из этих убийств. Ответь, например, на такой вопрос: Мэтью Берч занимался шантажом вместе с тобой?

Игэн выпятил нижнюю челюсть и рявкнул на Сола:

— Ух ты, проныра паршивый!

Я кивнул.

— Ну вот, отвел душу, теперь тебе полегчает. Так Берч работал с тобой?

— Нет.

— Кто тебя навел на Леопольда Хэйма?

— Никто.

— Сколько денег причитается тебе и кому остальное достанется?

— Каких денег?

Я пожал плечами.

— Та-ак, ты, значит, об этом у меня спрашиваешь? Сол, возьми-ка его за руки.

Сам я взял Игэна за ноги, мы перенесли его к противоположной стене и опустили рядом с небольшой тумбочкой, на которой стоял телефон. Игэн стал было извиваться, пытаясь сесть, прислонившись к стене, но я сказал Солу:

— Пусть полежит, я пока проверю, работает ли телефон.

Сняв трубку, я набрал номер. Уже после второго гудка в трубке послышалось: «Ниро Вульф слушает».

— Это я — Арчи. Проверяю телефон.

— Уже двенадцать ночи. Откуда, черт возьми, ты звонишь?

— Мы все четверо здесь, в гараже на Десятой авеню. Нас тут клиенты ждут, поэтому времени говорить с вами у меня нет. Дадим о себе знать позже.

— Я уже спать ложусь.

— Да, да, хорошо. Приятных сновидений.

Положив трубку, я приподнял аппарат, отодвинул тумбочку, чтобы не мешала и, поставив телефон на пол у плеча Игэна, сказал Фреду:

— Возьми-ка этот шнур.

Фред подошел ко мне с мотком в руке и спросил:

— Крест-накрест?

— Точно. Метра два с половиной.

Пока Фред отрезал шнур, я разъяснял Игэну:

— Не знаю, знаком ты с этим или нет. Есть такой научный метод стимулирования функций голосовых связок. Если у тебя будут какие-либо возражения против этого метода, то вот телефон. Можешь набрать номер либо главного полицейского управления, СА 6-2000, либо шестнадцатого участка, С1 6-0416, это здесь совсем рядом. Не вздумай только какой-нибудь другой номер набирать. Если позвонишь в полицию, мы сворачиваем всю свою научную деятельность, и ты им сам все расскажешь, мешать тебе никто не станет — даю гарантию. Ну все. Сол, держи его за плечи. Фред, давай сюда.

Мы опустились на корточки по обе стороны от ног Игэна.

Сложного тут ничего нет, однако это довольно чувствительно, особенно если у вашего подопечного хрупкие косточки. Сначала вы складываете веревку вдвое, делаете петлю и затягиваете ее на его левой ноге, у щиколотки. Затем скрещиваете ему ноги так, чтобы правая оказалась сверху, и заводите переднюю часть правой ступни под левую пятку. Для этого нужно непременно согнуть колени. Теперь тяните правую ногу вниз так, чтобы правая щиколотка оказалась как можно больше вровень с левой. Три раза туго обмотайте обе ноги сложенной вдвое веревкой, слегка подзатяните ее, и все готово. Если теперь взять веревку за концы и сильно рвануть вниз, то ваш клиент, вероятнее всего, потеряет сознание, поэтому лучше не делать этого. Даже если вы осторожно потянете веревку вниз, и то работа будет слишком грубая. Достаточно просто держать веревку так, чтобы она оставалась туго натянутой, и следить, чтобы натяжение не ослабевало. Тем временем ваш ассистент держит объект научного исследования за плечи, но и без этой помощи вы полностью контролируете положение. Если сомневаетесь, можете попробовать.

В то время как Сол придерживал Игэна за плечи, а Фред держал шнур, я взял стул, сел и стал наблюдать за выражением его лица. Игэн явно сдерживался, стараясь, чтобы на лице у него ничего не отражалось.

— Тебе сейчас больнее, чем мне, — сказал я ему, — поэтому как только захочешь позвонить в полицию, дай знать. Если со связанными ногами тебе будет не совсем удобно поворачиваться и набирать номер, я перережу шнур. Чуть потуже, Фред, самую малость. Берч тоже занимался этим вместе с тобой?

Я ждал ответа десять секунд. Лицо его исказила гримаса, а дыхание участилось.

— Ты видел Берча в той машине во вторник днем?

Игэн закрыл глаза и попытался оторвать плечи от пола. Еще десять секунд.

— Кто навел тебя на Леопольда Хэйма?

— Дай в полицию позвоню, — произнес Игэн охрипшим голосом.

— Хорошо. Режь шнур, Фред.

Резать Фред не стал, а просто ослабил шнур, размотал его и отвел переднюю часть левой ступни назад, под пятку. Игэн начал медленно и осторожно сгибать и разгибать колени.

— Гимнастикой займешься потом, — сказал я ему. — Набирай номер.

Он перевалился на бок и стал набирать. Мы с Солом следили за его рукой. Номер он набрал правильно — СА 6-2000. Мне было слышно, как ему ответили, и он спросил:

— Главное управление полиции?

После этого он бросил трубку и произнес, обращаясь ко мне:

— Ах ты, сукин сын, так, значит?

— Ну конечно, — ответил я, — я же тебе дал гарантию. Но прежде чем мы вновь приступим к стимулированию функций, запомни вот что: в полицию ты сможешь позвонить только еще раз, не больше. А то ты нас так всю ночь здесь проканителишь. Второе. То, что мы напали на эту запись сейчас, просто здорово. Если ты думаешь, что эта твоя книжка с адресами в любом случае непременно попадет в полицию, то ты ошибаешься. Я отдам ее мистеру Вульфу, он сейчас расследует убийство, и, думаю, вряд ли ему захочется передавать всех, кто тут записан, в руки правосудия. Ни к чему ему все это. Я тебе ничего не обещаю, просто ставлю в известность. Ну все, Фред. Прижми-ка его, Сол.

На этот раз мы не стали спешить. Заведя ему левую ногу за правую, шнур мы затянули чуть потуже. Фред взял в руки концы, а я опять сел на стул. Результат не заставил себя ждать. Ответная реакция последовала куда быстрее. Через десять секунд лицо Игэна исказилось от боли. Еще через десять на лбу и на шее у него выступили капли пота. Лицо его посерело еще больше. Он выпучил глаза, которые чуть не вылезали из орбит. Я уже хотел было сказать Фреду, чтобы он немного ослабил шнур, как Игэн вдруг произнес, задыхаясь:

— Отпусти.

— Чуть послабее, Фред. Просто держи. Берч занимался вымогательством вместе с тобой?

— Да.

— Кто у вас главный?

— Берч был. Развяжите шнур.

— Минутку. Шнур все же лучше плоскогубцев. Кто за главного сейчас?

— Не знаю.

— Врешь. Шнур, видно, развязывать еще рано. Ты видел Берча в машине с женщиной в прошлый вторник днем?

— Да, но машина не стояла у закусочной Дэнни.

— Чуть потуже, Фред. А где ты их видел в машине?

— Они ехали к центру по Одиннадцатой авеню в районе Пятидесятых улиц.

— В темно-сером «кадиллаке» с коннектикутским номером?

— Да.

— Это была машина Берча?

— До этого я ни разу ее не видел. Но Берч был связан с шайкой по угону машин, так что наверняка тот «кадди» был краденый. Вообще, все, к чему Берч ни прикасался, было краденым.

— Ну правильно, раз он мертв, на него все можно валить. А что за женщина с ним была?

— Не знаю, я по другой стороне шел и не разглядел. Развяжите шнур! Пока не развяжете, ни слова больше. — Игэн вновь задышал учащенно, а лицо у него стало совсем серым, поэтому я велел Фреду дать ему передохнуть. Когда ноги Игэну развязали, он захотел было сначала согнуть их, потом выпрямить, но в конце концов передумал, решив, видимо, пока никаких движений ногами вообще не производить. Я продолжал:

— Ты не знаком с ней?

— Нет.

— Мог бы узнать ее?

— Вряд ли. Они просто мимо проехали, и все.

— В каком часу это было?

— Примерно в половине седьмого, может, чуть позже.

Этому, пожалуй, можно было верить, во всяком случае, исходя из уже известных мне данных. Пит Дроссос сказал нам, что, когда женщина в машине попросила его позвать полицию, было без пятнадцати семь. Задавать следующий вопрос мне было в высшей степени неприятно из-за боязни, что Игэн, ответив неверно, уронит себя в моих глазах.

— Кто сидел за рулем? Берч?

— Нет, женщина. Я тогда еще удивился. Берч был не из тех, кто позволяет женщине сидеть за рулем, когда в машине он сам.

Я готов был расцеловать этого подонка. Фактически он подтверждал версию, которую Вульф выдвинул наугад, вслепую, и подтверждал ее так здорово, что сейчас я готов был поставить двадцать против одного в ее пользу. Я хотел было достать фотографии Джин Эстай, Анджелы Райт и Клэр Хоран из конверта Фреда и спросить у Игэна, похожа ли хоть одна из них на женщину, сидевшую в машине, но не стал делать этого. Раз он заявил мне, что не сможет узнать ее, то теперь конечно же он не станет раскрывать передо мной остальные карты, кроме тех, которые ему уже пришлось раскрыть.

Я задал Игэну вопрос:

— Кому ты отдавал деньги?

— Берчу.

— Он мертв. Сейчас кому?

— Не знаю.

— Сдается мне, что шнур мы развязали рановато. Если бы Леопольд Хэйм заплатил тебе десять тысяч или какую-то часть этой суммы, что бы ты стал делать с деньгами?

— Держал бы у себя до тех пор, пока не получил бы распоряжения.

— Распоряжения от кого?

— Не знаю.

Я встал.

— Шнур, Фред.

— Обождите, — взмолился Игэн. — Вы меня спрашивали, как я напал на след Леопольда Хэйма. Так вот, о таких вещах я узнавал двумя путями: от самого Берча и по телефону. Звонила женщина и все мне сообщала.

— Что за женщина?

— Я не знаю. Ни разу ее не видел.

— А как ты узнавал, что это не ловушка? Только по голосу?

— Я знаю ее голос, но есть еще пароль.

— Какой?

Игэн сжал губы.

— Больше тебе не придется им пользоваться, — заверил я его, — так что выкладывай.

— «Сказал мухе паучок»[7].

— Как?

— Это и есть пароль. Так же мне сообщили о Леопольде Хэйме. Вы спрашиваете, кому я должен отдавать деньги теперь, когда Берч мертв. Я думал, она позвонит и скажет.

— Почему она не сказала, когда сообщала тебе о Хэйме?

— Я у нее спросил, а она ответила, что скажет потом.

— Как ее зовут?

— Не знаю.

— По какому номеру ты ей звонил?

— Ей я ни разу не звонил. Связь у меня была только с Берчем. Сейчас я даже не знаю, как ее найти.

— Ерунда. Мы еще поговорим об этом, если опять придется приступить к стимулированию функций. Зачем ты убил Берча?

— Я его не убивал! Убийствами я не занимаюсь.

— Кто же убил?

— Не знаю.

Я сел на стул.

— Я тебе уже сказал, что меня интересует только убийство. Этим шнуром мы могли бы из тебя все внутренности выдавить, но нам это ничего не даст. Нам нужны только факты, а факты мы могли бы проверить. Если ты Берча не убивал и не знаешь, кто убийца, то отвечай прямо, как ты пронюхал об этом и не…

Раздался звонок. Я встал. Сначала два коротких звонка, потом один длинный и один короткий. Я бросил отрывисто:

— Заткните им рты.

Сол ладонью зажал рот Игэну, а Фред направился к Морту. Я подошел к стене, где была вмонтирована кнопка, на которую, как я видел, нажимал Морт, и надавил на нее. Может быть, дав на этот раз один короткий звонок, два длинных и опять один короткий, я ответил и неправильно, но этот вариант был, видимо, не хуже любого другого ad lib[8]. Затем с пистолетом на взводе я вышел из комнаты и встал в трех шагах от подножия лестницы. Сверху донесся чей-то голос, говорили довольно тихо, затем наступила тишина, после этого раздались шаги, сначала чуть слышно, потом громче. Наконец я услыхал голос Орри:

— Арчи?

— Да, здесь.

— Пополнение прибыло.

— Отлично. Веселее будет.

Я услышал, как кто-то начал спускаться по лестнице. Сначала показались черные начищенные туфли, затем отутюженные синие брюки, затем подобранный им в тон пиджак, и довершило картину лицо Дэнниса Хорана. Холеное лицо преуспевающего человека. Сзади стоял Орри, в руке у него тускло поблескивал револьвер.

— Привет, — сказал я.

Хоран не ответил, поэтому я обратился к Орри.

— Откуда он взялся?

— Один, в машине. Въехал в гараж, я сделал вид, что не обратил на него внимания. Он посмотрел на меня, ничего не сказал, подошел к стойке и нажал кнопку. Когда раздались ответные звонки, я решил, что пора действовать, ну, показал ему свою пушку и велел идти. Тот, кто ему в ответ позвонил, может…

— Все в порядке, это я был. Обыскал его?

— Нет.

Подойдя к Хорану, я ощупал его не только в наиболее, но и в наименее вероятных для ношения оружия местах.

— Порядок. Лезь обратно наверх и смотри, не явится ли кто еще.

Орри ушел, а я крикнул:

— Сол, вынимай кляп, связывай ему ноги, а сам давай сюда.

Хоран вдруг направился к двери. Я схватил его за руку выше локтя и с силой развернул лицом к себе. Он сделал попытку вырваться, тогда я вывернул ему руку чуть сильнее.

— Вы не думайте, я ведь не шучу, — сказал я. — По какому номеру вызывать «скорую помощь», я знаю.

— Да, это действительно серьезно, — согласился Хоран. Тенор у него был настолько скрипучий, что гортань явно не мешало бы смазать. — Достаточно серьезно, чтобы покончить с вами, Гудвин.

— Как знать. Но сейчас хозяин положения я, так что раз уж речь зашла о моей голове, берегитесь вы.

К нам вышел Сол.

— Знакомьтесь, это мистер Пэнзер. Сол, познакомьтесь, мистер Дэннис Хоран. На наше совещание мы пригласим его чуть позже, а пока мне нужно позвонить. Отведи его вон к той стене. Да смотри, ничего не сломай ему, если он, конечно, сам не будет на этом настаивать. Оружия при нем нет.

Я направился к двери, вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Фред сидел за столом, массируя палец, а Игэн и Морт находились все в том же положении. Передвинув телефонную тумбочку на место, я поднял аппарат с пола, поставил его, сел и начал набирать номер. На этот раз пришлось подождать, прежде чем в трубке послышалось наконец раздраженное бормотанье.

— Говорит Арчи. Нужен совет.

— Я сплю.

— Пойдите умойте лицо холодной водой.

— Боже мой! Ну что там еще?

— Как я уже докладывал, мы в гараже, все четверо. В подвальчике у нас тут два субъекта. Один — двуногое животное, звать его Мортимер Эрвин, никакого интереса для нас он, видимо, не представляет. Другого зовут Липc Игэн. В водительских правах у него написано не Липc, а Лоуренс. Тот самый тип, что заходил к Солу в гостиницу. Вот этому просто цены нет. У него была записная книжка, сейчас она у меня в кармане, а в ней чуть не тысяча фамилий и адресов, причем последним записан Леопольд Хэйм, так что выводы делайте сами. С Игэном нам пришлось обойтись не очень вежливо, чтобы развязать ему язык, и он стал утверждать, что всем этим делом заправлял Мэтью Берч. Однако я ему не верю. Зато верю, что во вторник днем он видел Берча в том «кадиллаке», а за рулем сидела женщина. Не верю, что Игэн совершенно не знаком с ней и не может ее узнать. Да и…

— Ну так и продолжал бы. Меня-то зачем было беспокоить, раз не кончил еще?

— Потому, что нам здесь помешали. В гараж приехал Дэннис Хоран и дал условный звонок сюда, в подвал. Орри остановил его и привел вниз. Хоран меня сейчас не слышит, а эти двое тут, рядом. Хочу узнать ваше мнение относительно способа стимулирования функций голосовых связок одного из членов коллегии адвокатов.

— Синяков мистеру Хорану вы там не наставили?

— Мы до него почти не дотронулись.

— Вы его уже допрашивали?

— Нет. Я решил сначала вам позвонить.

— Тогда все очень хорошо. Не клади трубку, мне нужно окончательно проснуться.

Прошла минута, а то и больше, прежде чем в трубке опять послышался его голос:

— Как вы там расположились?

— Фред и я — в подвальной комнате с Эрвином и Игэном. Сол держит Хорана за дверью. А Орри наверху, поджидает возможных гостей.

— Пусть мистер Хоран войдет, а ты извинись перед ним.

— Сжальтесь бога ради!

— Понимаю, но он — адвокат, и карты в руки мы ему не дадим. Эрвин или Игэн угрожали кому-то из вас оружием?

— Оба. Фреду. Они отняли у него пистолет, привязали его к стулу и начали было ему пальцы плоскогубцами выкручивать, но я им помешал.

— Отлично. У тебя против них два обвинения: преднамеренное вымогательство денег у Сола и нападение на Фреда с применением оружия. Слушай теперь мои указания.

Я все внимательно выслушал. Кое-что мне было не совсем ясно, и я попросил Вульфа уточнить. Наконец я сказал, что, кажется, все понятно. После этого он приказал мне беречь записную книжку Игэна как зеницу ока, никому о ней не рассказывать и спрятать ее в сейф сразу же, как приду домой.

Положив трубку, я подошел к двери, распахнул ее и сказал Солу, чтобы он привел Хорана. Лицо у Хорана сейчас ничего не выражало. Видимо, он уже решил придерживаться какой-то определенной линии поведения, согласно которой выражение лица у него должно быть совершенно непроницаемым. Безропотно сев, внешне он не проявил абсолютно никакого интереса ни к Эрвину, ни к Игэну, лежавшим на полу, если не считать взгляда, который он мельком бросил в их сторону, входя в комнату.

Я обратился к нему со словами:

— Мистер Хоран, извините меня, я должен сказать кое-что этим людям. Ты слушаешь, Эрвин?

— Нет.

— Ну, как знаешь. Ты совершил преднамеренное вооруженное нападение на Фреда Дэркина и нанес ему телесное повреждение плоскогубцами. А ты слушаешь, Игэн?

— Я вас слушаю.

— Ты тоже совершил вооруженное нападение посредством револьвера, который я выстрелом выбил у тебя из руки. Кроме того, ты пытался вымогать крупную сумму денег у Сола Пэнкера, это второе уголовное преступление. Будь моя воля, я позвонил бы прямо сейчас в полицию, чтобы они приехали и забрали вас, птенчиков, да вот только я работаю на Ниро Вульфа, а он, вполне возможно, захочет поступить иначе. Ему нужно спросить вас кое о чем, и он велел мне привезти вас обоих к нему. Если вы предпочитаете иметь дело с полицией, скажите об этом мне, но учтите, третьего выбора у вас нет. Если вздумаете скрыться, это кончится для вас плохо.

Я повернулся к Хорану.

— Что же касается вас, мистер Хоран, то я приношу вам наши искренние извинения. Мы были несколько возбуждены после стычки с этими субъектами, поэтому Орри Кэтер был чуточку резковат, да и я тоже. Только что я говорил по телефону с мистером Вульфом, он велел выразить вам свое сожаление о том, что его помощники так обошлись с вами. Думаю, что мне следует извиниться еще за один пустяк: когда там, за дверью, я знакомил вас с мистером Солом Пэнзером, я совсем забыл, что сегодня он уже был у вас в конторе, назвавшись Леопольдом Хэймом, и это могло вызвать у вас недоумение. Вот и все, если только вы сами не хотите что-нибудь добавить. Можете заниматься своими делами, и, надеюсь, вы не будете держать на нас зла за случившееся… хотя нет, одну минуту, мне пришла одна мысль.

Я обратился к Игэну:

— Мы хотим быть честными до конца, Игэн, и мне пришло сейчас в голову, что тебе там, у мистера Вульфа, могли бы понадобиться услуги адвоката, а этот человек по случайному стечению обстоятельств как раз и есть адвокат. Его зовут Дэннис Хоран. Я, правда, не знаю, согласится ли он помогать тебе, но, если хочешь, можешь попросить его об этом сам.

Я подумал тогда, да и теперь думаю, что это была одна из самых хитроумных ловушек, расставленных Вульфом, и я готов был отдать свое недельное жалованье за удовольствие наблюдать в тот момент за выражениями их лиц. Игэн изогнул шею, чтобы видеть Хорана, желая, вероятно, получить от него намек или какой-то совет. Но Хорану самому позарез требовался советчик. Мое предложение застало его врасплох. Согласиться было бы рискованно, потому что это связало бы его с Игэном, а ведь Хоран не знал, сколько нам удалось выжать из Игэна. Отказаться тоже было опасно, опасно вдвойне, во-первых, потому, что Игэн мог тогда подумать, что его бросают в беде одного, а во-вторых, потому, что Игэном займется сам Ниро Вульф, и еще неизвестно, как Игэн поведет себя с ним. Вопрос этот был дьявольски сложный и важный, чтобы на него можно было ответить вот так, с ходу, и нужно было видеть, как Хоран хлопал своими длинными ресницами, пытаясь сохранить невозмутимое выражение на лице и лихорадочно перебирая в голове всевозможные варианты.

Первым молчание нарушил Игэн.

— У меня есть при себе немного денег, мистер Хоран, и я мог бы уплатить вам предварительный гонорар. Я так понимаю, что, если человек попал в беду, долг адвоката помочь ему.

— Совершенно верно, мистер Игэн, — голос у него сбивался на писк. — Но в данный момент я очень занят.

— Угу, я тоже занят по горло.

— Несомненно. Да. Разумеется, — Хоран пожал плечами. — Ну, хорошо. Я подумаю, чем я смогу вам помочь. Нам нужно будет поговорить.

Я усмехнулся ему в лицо.

— О чем бы вы ни говорили, наедине вы не останетесь. Пошли, ребята. Развяжите их. Фред, прихвати-ка плоскогубцы на память.

Чтобы нормально выспаться, мне нужно восемь с половиной часов, а еще лучше — девять. Каждое утро, когда в семь тридцать будильник на тумбочке, которая стоит у кровати, включает радио, я поворачиваюсь на другой бок, спиной к нему. Через минуту я поворачиваюсь обратно, дотягиваюсь до репродуктора, выключаю его и уютно устраиваюсь под одеялом, пытаясь представить, что сегодня — воскресенье. Но, увы, мне прекрасно известно, что Фриц приготовит мне завтрак в восемь десять. Две-три минуты я борюсь с желанием позвонить ему по домашнему телефону и сказать, что я немного задержусь, но, в конце концов одолев себя, сбрасываю одеяло, ставлю ноги на пол и начинаю смотреть на вещи реально.

Перед тем как лечь, будильник я поставил на час раньше, на полседьмого, и когда он щелкнул, а из репродуктора полилась очередная слащаво-бодренькая утренняя передача, я выключил радио, и сделав отчаянный, почти бессознательный рывок, сел на кровати, свесив ноги на пол. В горизонтальном положении я провел всего-навсего два часа.

Я принял душ, побрился, причесался, оделся и, спустившись по лестнице, вошел в гостиную.

Картинка была не из веселых. Мортимер Эрвин растянулся на ковре, под головой у него была одна из подушек с кушетки. Липс Игэн лежал на кушетке. Дэннис Хоран сидел в мягком кресле, одежда на нем была измята, очевидно, он так и не спал. Сол Пэнзер сидел на стуле спиной к окну, чтобы, не напрягая зрения, видеть всех своих подопечных как на ладони.

— Доброе утро, — мрачно произнес он. — Сейчас завтрак подадут.

— Это просто невыносимо, — пропищал Хоран.

— А вы не выносите. Кто вас заставляет? Десятый раз вам повторяю: можете идти на все четыре стороны. А что до этой парочки, так они здесь устроились не хуже, чем в люксе. Один вон на кушетке разлегся, другой — на мягком ковре. А мне вот доктора Фолмера в два часа ночи пришлось будить только из-за того, чтобы Морту ручку перевязать: не успели сюда явиться — им уже и доктор на блюдечке. Мы ударяемся в другую крайность. Мистер Вульф подумал, что вы, чего доброго, сочтете, будто он закон нарушит, если станет допрашивать их, прежде чем сообщит обо всем в полицию, поэтому он даже взглянуть на них не вышел. Всю ночь провел в комнате у себя, может, спал, может, из угла в угол ходил — я уж там не знаю. В час сорок семь ночи я при вас звонил в Манхэттенское отделение полиции по расследованию убийств и сказал дежурному, что мистер Вульф хочет сообщить нечто важное инспектору Крамеру лично и будет Крамеру весьма признателен, если тот позвонит ему как можно скорее. Что же касается вашего желания остаться со своим клиентом наедине, то разве мы могли оставить такого негодяя, как Игэн, без присмотра? Да Крамер бы нам за это головы снес. Сол, ты как себя чувствуешь?

— Отлично. Поспал три часа, а в полшестого Фреда сменил.

— Что-то не похоже. Ну ладно, пойду посмотрю, как там завтрак.

Когда я разговаривал с Фрицем на кухне, вошел уже успевший одеться Фред с поразительной новостью. Они с Орри спали как убитые на односпальных кроватях в комнате, выходящей окнами на юг, и вдруг проснулись от стука в пол, стучали из комнаты Вульфа, этажом ниже. Фред спустился выяснить, в чем дело, и Вульф велел тотчас же прислать к нему Орри. Мне пришлось бы довольно долго рыться в памяти, если бы я захотел припомнить другой такой случай, когда Вульф с утра принялся бы за дела, не успев даже позавтракать.

Фриц совсем было сбился с ног — ему надо было приготовить и подать завтрак для восьми человек, не считая себя самого, — но мы с Фредом помогли ему, перенеся в гостиную стол, накрыв его, расставив еду и разложив приборы. Сами же мы устроились на кухне и вовсю расправлялись с кукурузными оладьями, жареной ветчиной и медом, когда, торжественно неся себя, вошел Орри и важно скомандовал Фрицу:

— Оставь-ка этих обжор и немедленно обслужи меня. Мне на задание идти, а я еще ничего не ел. Арчи, сбегай и принеси мне пятьсот долларов, а я пока сяду на твое место. Да скажи мне, как называется вся эта затея, когда на такие деньги надо звонить по телефону самым разным типам, чуть ли не тысяче?

Я не встал со стула, пока не кончил завтракать, выпив вторую чашечку кофе, так что Орри пришлось примоститься на табурете. Только после этого я выполнил его приказания. Гадать, что он собирался делать с пятью сотнями, было бесполезно, но раз большая часть этих денег предназначалась для оплаты телефонных разговоров, то можно было попробовать разгадать эту загадку, просто так, чтобы попрактиковаться. Поскольку Вульфу я докладывал обо всем прямо у него в комнате ночью, разместив предварительно наших почетных гостей внизу, он знал только то, что я ему сообщил, но не больше. Что же это за тысяча человек, которым надо было звонить? Это не могли быть те, кто был перечислен в записной книжке Игэна, так как сама книжка была заперта в сейфе, я видел, что она по-прежнему на месте, когда брал оттуда деньги, да Орри и не просил ее у меня. В общем, я решил еще поразмыслить над этим, только потом, если смогу выкроить несколько свободных минут в такой суматохе (две минуты и впрямь нашлись). Впрочем, Вульф не впервые давал одному из своих помощников задание, не посоветовавшись предварительно со мной.

К восьми часам Фриц сошел от Вульфа вниз с пустым подносом, Орри ушел. Мы с Фредом принесли в кухню всю посуду после завтрака и помогали Фрицу мыть ее, как вдруг в дверь позвонили. Швырнув на стол полотенце, которым вытирал тарелки, я бросился в парадную. На крыльце стояли инспектор Крамер и сержант Пэрли Стеббинс, но мне не пришлось заставлять их ждать, пока я получу указания. Указания у меня уже были, поэтому, метнув взгляд на дверь в гостиную и убедившись, что она плотно прикрыта, я распахнул входную дверь и поздоровался с ними. Они не двинулись с места.

— Мы идем мимо по своим делам, — бросил Крамер. — Что вы мне хотели сказать?

— Ничего. Говорить будет мистер Вульф. Входите.

— У меня нет времени ждать.

— Ждать и не нужно. Он вас сам ждет с нетерпением целых шесть часов.

Они вошли в дом и направились в кабинет. Я пропустил их вперед, и когда мы оказались в кабинете, Крамер прорычал:

— Но его здесь нет.

Я ничего не ответил, а, предложив им сесть, позвонил Вульфу по внутреннему телефону и сообщил, кто к нам пришел. Крамер достал из кармана сигару, покатал ее между ладонями, внимательно посмотрел на кончик с таким видом, будто проверял, не намазали ли ему сигару каким-нибудь редким, малоизвестным ядом и наконец сунул ее в рот, крепко прикусив зубами. Я еще ни разу не видел, чтобы он закуривал. Стеббинс тоже сел, прищурившись, поглядывая на меня. Ему было в высшей степени неприятно, что его начальник, офицер, вынужден приходить сюда в то самое время, когда расследование дела об убийстве в самом разгаре. Досадно ему было бы, пожалуй, и в том случае, если бы он знал, что убийцу мы уже разыскали, собрали против него неопровержимые улики и держим его сейчас готовенького в соседней комнате.

Послышался шум спускающегося лифта, и через секунду вошел Вульф. Он вяло поздоровался со всеми, подошел к своему столу и, прежде чем сесть, спросил:

— Почему вы так задержались? Мистер Гудвин звонил вам более шести часов назад. У меня в доме полно подозрительных типов, и я хочу, чтобы их убрали отсюда.

— Хватит, — грубо отрезал Крамер, — мы спешим. Что еще за типы?

Вульф сел за стол и неторопливо устроился поудобнее.

— Во-первых, — сказал он, — можете ли вы что-нибудь сказать относительно заявления мисс Эстай, будто бы мистер Гудвин предлагал ей за деньги изложить содержание моей беседы с миссис Фромм?

— Нет. Это пусть решает окружной прокурор. Вы тянете время.

Вульф пожал плечами:

— Во-вторых, об этих серьгах-пауках. Миссис Фромм купила их в одном магазинчике в понедельник, одиннадцатого мая, днем. Как вы уже наверняка выяснили, в Нью-Йорке таких серег больше нет и никогда не было.

Стеббинс достал свою записную книжку. Крамер строго спросил:

— Откуда вам известно?

— Навел справки. Я привожу вам факт, а откуда он у меня, это уж мое дело. Серьги она увидела в витрине, выписала за них чек и ушла. Поскольку у вас есть доступ к корешкам ее чековой книжки, вы найдете этот магазин и все проверите, хотя мне трудно придумать для вас более бессмысленную трату времени. За достоверность этого факта я вам ручаюсь, и если вы поразмыслите над ним, вы поймете, что он чрезвычайно важен.

— Чем именно?

— Нет, нет. Истолковывайте уж его сами. Я привожу вам только факты. Вот еще один. Вы Сола Пэнзера знаете?

— Да.

— Вчера он пошел в Ассоциацию помощи перемещенным лицам, сказал, что его зовут Леопольд Хэйм и что остановился он в дешевой гостинице на Первой авеню. Говорил он как с мисс Анджелой Райт, так и с неким мистером Чэйни. Сообщил им, что в Соединенные Штаты он въехал незаконно, боится, как бы его не разоблачили и не выслали из страны. И просил их о помощи. Они ответили ему, что людям в таком положении помочь они ничем не могут, посоветовали ему обратиться к какому-либо адвокату и назвали имя Дэнниса Хорана. Сол сходил к мистеру Хорану, побеседовал с ним и вернулся к себе в гостиницу. Около восьми вечера к нему в номер явился человек и предложил помочь за десять тысяч долларов. Мистер Пэнзер сообщит вам все подробности. Ему были даны сутки на то, чтобы он наскреб денег, сколько сумеет, и когда этот человек ушел, мистер Пэнзер последовал за ним. В этом ему нет равных.

— Знаю, что нет. Ну, а потом?

— Дадим слово мистеру Гудвину. Пока он не начал, должен вам объяснить, что я выдвинул предположение относительно того мужчины, который ехал в машине с женщиной, когда она послала мальчика за полицией. Я предположил, что это был Мэтью Берч.

Крамер широко раскрыл глаза.

— Почему Берч?

— Не стану разъяснять, поскольку это мое предположение полностью подтвердилось. Это был Берч. Вот вам еще один факт.

— Докажите. Это еще нужно обосновать.

— Это сделает мистер Гудвин. Арчи, начни с того, как Фред позвонил вчера вечером, и рассказывай все подряд.

Я начал говорить. Мне и раньше было известно, что когда-то все это придется выкладывать, поэтому во время своего ночного дежурства в гостиной я почти битый час, с половины четвертого до половины пятого, тщательно перебирал в голове все подробности и решил тогда, что опустить нужно лишь два существенных момента: способ, которым мы вызвали Игэна на откровенность, и его записную книжку. О книжке говорить не следовало, и я ничего не сказал. Еще когда мы совещались у Вульфа в комнате, он подчеркнул, что если окажется, что книжка эта является важной уликой, то заявить о ней нам придется, но только при этом условии и ни при каком другом. Опустив эти два момента, я подробно рассказал обо всем. Стеббинс начал было записывать, но оставил это занятие где-то на середине моего повествования. Для него все это было чересчур. Я передал ему револьвер Морта и продемонстрировал плоскогубцы, губки которых были обмотаны черной изоляционной лентой, чтобы не повредить кожу и не оставить на ней кровоподтеков.

После того как я кончил говорить, Крамер и Стеббинс долго смотрели друг на друга. Затем Крамер обратился к Вульфу:

— Тут надо еще кое в чем разобраться.

— Да, — согласился Вульф, — действительно, надо.

Крамер спросил Стеббинса:

— У нас этот Игэн проходил?

— О таком не слыхал, хотя в отделе по расследованию убийств всю жизнь работаю.

— Позвони Роуклифу, скажи, пусть немедленно проверит его.

Я поднялся из своего кресла, Пэрли сел на мое место и набрал номер. Пока он говорил, Крамер сидел, хмуро разглядывая зажатую в руке сигару и задумчиво водя по зубам костяшками пальцев другой руки. Со стороны это выглядело так, будто он пытался окончательно решить — бросить ему жевать сигары или нет. Когда Пэрли кончил говорить по телефону и вернулся на свое место, Крамер перевел взгляд на Вульфа.

— Хоран запутан по уши в этой истории, но пока мы не имеем права задерживать его здесь.

— Я его и не держу. Он сам не желает расставаться со своим клиентом.

— Ну да, знаю. Должен признать, вы все это ловко придумали. Сразу стало видно, что за штучка этот Хоран. Если Игэн у нас заговорит, то дело будет закончено.

Вульф покачал головой:

— Игэн может и не назвать убийцу. Вполне возможно, что об этих убийствах ему известно так же мало, как и вам.

Колкость была, пожалуй, слишком язвительной, но Крамер пропустил ее мимо ушей.

— Возможность сознаться мы ему предоставим, — заявил он. — Даже не одну. Мне еще нужно во всем этом разобраться. Пока ведь не доказано окончательно, что в машине рядом с женщиной сидел Берч. А если предположить, что это был не он? Если допустить, что это один из тех бедолаг, которые у них на крючке висят. А женщина как раз была членом их шайки, именно она звонит Игэну и наводит его на очередную жертву. Она думала, что этот мужчина хотел ее убить, вот и попросила мальчика полицию позвать. От мужчины она каким-то образом отделалась, но в тот день вечером ему удалось захватить Берча, который и стоял во главе всей шайки, и он убил его. Но теперь он понимает, что мальчик может его опознать — он, кстати, вполне мог и эту женщину потом убить, но тело ее пока не найдено, — и на следующий день убивает мальчика. Потом, раз он знает, что Ассоциацию возглавляет миссис Фромм, он убивает и ее. Бог мой, теперь же все становится ясней ясного — эта шайка вымогателей и участие в ней Хорана. А люди, подобные тем, от отчаяния пойдут на все, в Нью-Йорке их тысячи, въехали сюда незаконно, боятся, что из страны их вышвырнут в два счета. Для вымогателей они просто клад. Где-то должен быть список тех, кого эти подонки надували, вот бы достать его. Готов побиться об заклад, что имя убийцы в том списке. Согласны?

— Нет.

— Что-нибудь не так? Почему нет?

— Вы недостаточно во всем разобрались, мистер Крамер. Но коль скоро вы так ухватились за версию, что преступником является якобы жертва вымогателей, то вы явно в затруднительном положении. Совершено три убийства. Даже если предположить, простоты ради, что действовал только один убийца, то разве со всех остальных, кто мог быть замешан, подозрения уже сняты?

— Нет.

— А с кого сняты?

— Окончательно ни с кого. Тут, конечно, свои трудности. К примеру, миссис Хоран утверждает, что в пятницу вечером ее муж вернулся домой через десять минут после того, как он вышел проводить миссис Фромм до машины, что он лег спать и всю ночь провел дома. Но ведь это свидетельство жены о своем муже. Если вы уже можете назвать предполагаемого преступника, не стану вам мешать, я весь внимание. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Да.

— Черт подери! Назовите же его.

— Вопрос был поставлен: подозреваю ли я кого-нибудь, а не могу я назвать преступника или нет. Возможно, через час или через неделю я смогу назвать его, но только не сейчас.

Крамер проворчал:

— Одно из двух. Либо вы здесь на публику работаете, либо что-то скрываете. Я признаю, что улов у вас богатый: эта шайка вымогателей, Игэн да и с Хораном тоже здорово подвезло — премного вам обязан. Отлично. Но среди них убийцы нет. Хотите честную игру, пожалуйста, я к вашим услугам. Я рассказываю вам все, что мы раскопали, спрашивайте, что угодно, — мне ясно, вам нужно именно это, — а вы в свою очередь тоже выкладывайте мне все, что есть у вас.

При этих словах Стеббинс скрипнул креслом, но тут же попытался сделать вид, что это не он.

— Теоретически, — сказал Вульф, — это честное и откровенное предложение, но фактически оно бессмысленно. Потому что, во-первых, я уже и без того рассказал вам обо всем, что у меня есть, а во-вторых, у вас нет ничего такого, что могло бы понадобиться мне или что я хотел бы знать.

Крамер и Стеббинс уставились на Вульфа, в их взглядах сквозило удивление и подозрение одновременно.

— Вы уже сказали мне, — продолжал Вульф, — что сейчас, спустя более трех дней после убийства миссис Фромм, подозрение ни с кого не снято. Для меня этого вполне достаточно. На сегодняшний день у вас накопилась масса всевозможных донесений и показаний — десятки тысяч слов. И я охотно допускаю, что там можно обнаружить факт или фразу, которые представили бы для меня интерес, но даже если вы принесете все эти бумаги сюда, рыться в них я не стану. Ну, например, сколько страниц у вас накопилось в деле мисс Анджелы Райт, — что она собой представляет, ее знакомства, связи, последние контакты.

— Хватит, — проворчал Крамер.

— Разумеется. Не стану утверждать, что все это ни к чему. Такие груды справок часто помогают получить тот или иной ответ на вопросы, которые возникают в ходе следствия. Однако очевидно, что в данном случае ни к какому ответу они вас не приблизили ни на йоту, иначе сейчас вы попросту не сидели бы здесь. Нашел бы я в ваших досье ответ на такой вопрос: почему человек, который убил мальчика среди бела дня, когда на улице было полно народу, пошел на такой риск, не опасаясь, что кто-то из прохожих может запомнить его, а потом опознать? Или на такой: как объяснить эту историю с серьгами — миссис Фромм покупает их одиннадцатого мая, девятнадцатого мая они на другой женщине, а двадцать второго — их опять надевает миссис Фромм? Кроме этого, вам о серьгах что-нибудь известно? Носил их кто-нибудь когда-нибудь?

— Нет.

— Вот и ответы на все мои вопросы, но, поскольку я не могу сказать вам, какие это ответы, если не назову предполагаемого преступника, с этим придется подождать. А пока…

Вульф умолк, потому что дверь из передней вдруг приоткрылась ровно на столько, чтобы Фреду Дэркину просунуть голову и подать мне знак выйти. Я встал, но Вульф спросил его:

— В чем дело, Фред?

— Сообщение для Арчи от Сола.

— Говори. От мистера Крамера у нас секретов нет.

— Слушаюсь, сэр. Хоран хочет поговорить с вами, прямо сейчас. Срочно.

— Знает он, что здесь мистер Крамер и мистер Стеббинс?

— Нет, сэр.

Вульф обратился к Крамеру:

— Этот тип Хоран — гиена на двух ногах. Меня он просто раздражает. Думаю, что вы предпочли бы допросить его у себя, да и тех двоих тоже. Почему бы вам не забрать их отсюда?

Крамер испытующе посмотрел на Вульфа. Затем он вынул сигару изо рта и, подержав ее с полминуты в руке, опять прикусил зубами.

— Я уже было считал, — начал он не совсем решительно, — что собственными глазами видел, как вы расставили здесь все свои мудреные сети, которые только можно расставить. И вот нате вам, еще одна. Будь я проклят, если я хоть что-нибудь понимаю! Хоран и этот адвокат Мэддокс сидели у вас вот здесь, а вы их выставили, Пола Каффнера тоже. Сейчас Хоран и те двое у вас в гостиной, а вы даже не желаете их видеть и все равно утверждаете, что напали на след убийцы. Я слишком хорошо вас знаю, потому и не спрашиваю, почему, но мне бы чертовски хотелось это выяснить.

Он повернул голову в сторону Фреда.

— Давай Хорана сюда.

Не двигаясь с места, Фред смотрел на Вульфа. Тот тяжело вздохнул.

— Выполняй, Фред.

Какое-то мгновение мне казалось, что Дэннис Хоран действительно повернется и уйдет. Он вошел быстрым уверенным шагом, как человек, имеющий какую-то определенную цель, резко остановился, увидев, что мы не одни, сделал еще четыре шага и, узнав Крамера, встал как вкопанный. Тут-то я и подумал, что он собирается удрать.

— О-о! — воскликнул он. — Не стану вам мешать.

— Вы не помешаете, — успокоил его Крамер. — Присаживайтесь. Речь как раз шла о вас. Если хотите что-то сказать, выкладывайте. Мне уже известно, как вы очутились здесь.

Учитывая обстановку, в которую он попал, и все обстоятельства, а также нелегкую бессонную ночь перед этим, надо сказать, что владел он собой довольно хорошо. В считанные секунды ему пришлось решать, следует ли как-то менять тщательно разработанный план своего поведения из-за непредвиденного присутствия здесь представителей закона, и, по всей вероятности, он справился с этой задачей за то время, пока ставил между Стеббинсом и Крамером кресло и усаживался в него. Усевшись, он перевел взгляд с Крамера на Вульфа, потом опять на Крамера.

— Я рад, что вы здесь, — сказал он.

— Я тоже, — заявил Крамер.

— Потому что, — продолжал Хоран, — вы, возможно, считаете, что мне следует извиниться перед вами, а я с этим согласиться не могу. — Тенор у него упал тона на два ниже. — Вы, вероятно, полагаете, что мне следовало бы рассказать вам о беседе, которая произошла в пятницу вечером между миссис Фромм и мной.

Взгляд Крамера стал еще тяжелее.

— Вы ведь уже рассказывали нам об этом.

— Да, но не все. Мне пришлось принимать чрезвычайно трудное решение, и я думал, что поступаю правильно, но сейчас такой уверенности у меня уже нет. Миссис Фромм сообщила мне, что могло бы повредить Ассоциации помощи перемещенным лицам в случае, если бы это получило огласку. Она была президент, а я — юрисконсульт Ассоциации, поэтому то, что она сообщила мне, огласке не подлежало. Разумеется, как правило, юристу не полагается держать подобные сведения в тайне, но мне пришлось решать — не тот ли это случаи, когда на первое место выступают интересы общественности. И я пришел тогда к заключению, что в этом вопросе Ассоциация вполне может положиться на мое благоразумие.

— Думаю, если мы сейчас заглянем в протокол, то увидим, что вы тогда ни единым словом не намекнули на то, что утаиваете какие-то сведения.

— Да, пожалуй, — согласился Хоран. — Скорее всего, я в тот раз заявил, что рассказывал обо всем, о чем у нас с ней шла речь, но ведь теперь вы знаете, как все получилось. — Хоран решил было улыбнуться, но тут же передумал. — Я принял тогда одно решение, только и всего, а сейчас считаю, что оно было неверным. Во всяком случае, в настоящее время я хочу свое прежнее решение изменить. В тот вечер, после ужина миссис Фромм отвела меня в сторону и рассказала мне нечто потрясающее. По ее словам, она получила информацию о том, что некто, связанный с Ассоциацией, снабжает какого-то вымогателя или шайку вымогателей фамилиями людей, которые проживают в стране нелегально; что людей этих преследуют, что вымогателем или главарем этой шайки является некий Мэтью Берч, которого убили во вторник ночью, что в этих делах замешан человек по имени Игэн и что…

— Вы разве не адвокат Игэна? — строго спросил Крамер.

— Нет. Это ошибка. Я поддался минутному порыву. Потом я все обдумал и уже поставил Игэна в известность, что быть его адвокатом я не смогу. Миссис Фромм сообщила мне также, что вымогатели встречаются в гараже на Десятой авеню, она сказала, как называется гараж, и дала мне адрес. Ей хотелось, чтобы я пошел туда той же ночью, в пятницу к двенадцати часам. Она сказала еще, что в гараже на второй колонне слева есть кнопка и что я должен нажать на нее и подать сигнал: два коротких звонка, один длинный и еще один короткий, а после этого пойти в конец гаража и спуститься по лестнице в подвал. Она предоставила мне самому решать, как вести себя с теми, кого я застану там, но она настаивала, что главное — не допустить скандала, который мог бы скомпрометировать Ассоциацию. Это так на нее похоже! Всегда думала только о других, о себе — никогда.

Хоран замолчал, сделав вид, будто на него нахлынули воспоминания.

Крамер спросил:

— И вы пошли?

— Вы же знаете, что нет, инспектор. Как вам уже говорила моя жена и я сам, я проводил миссис Фромм до машины, вернулся домой и лег спать. Я обещал миссис Фромм обдумать все это. Возможно, я и пошел бы в гараж на следующий вечер, в субботу, но утром пришло известие о смерти миссис Фромм, и этот страшный удар…

Хоран опять выдержал паузу. Затем продолжил:

— Откровенно говоря, я надеялся, что вы найдете убийцу и установите, что между этим преступлением и деятельностью Ассоциации не было никакой связи. Поэтому я и не стал ничего вам рассказывать о нашей с ней беседе. Но прошло воскресенье, понедельник, и у меня возникли опасения, что я совершил ошибку. Вчера вечером я решился кое-что предпринять. Около двенадцати ночи я поехал в этот гараж, завел машину прямо внутрь и там на второй стойке отыскал кнопку. Я нажал ее, дал точно такой сигнал, как мне сказала миссис Фромм, и услышал ответный сигнал, звонок. Только я направился в глубь гаража, как какой-то человек, прятавшийся поблизости, навел на меня револьвер и приказал мне идти, куда он укажет. Я подчинился. Он довел меня до лестницы и приказал спускаться. Внизу стоял другой человек с пистолетом, его я узнал — это был Арчи Гудвин.

Движением головы он показал на меня, но я никак не отреагировал на это. Он продолжал:

— Я видел его в субботу вечером в этом кабинете. Поскольку больше мне нечего было бояться за свою безопасность, я, естественно, возмутился тем, что на меня наведено оружие, и выразил по этому поводу протест. Гудвин позвал из какой-то комнаты еще одного человека, тоже с оружием, меня поставили лицом к стене и велели стоять так. Этого мужчину я уже видел раньше. Он приходил ко мне на прием вчера утром, назвался Леопольдом Хэймом, и я…

— Знаю, — отрывисто бросил Крамер. — Кончайте с гаражом.

— Конечно, инспектор, как вы хотите. Через некоторое время Гудвин велел этому человеку, он называл его Сол, привести меня в комнату. Там уже были трое, один явно тоже с Гудвином, а еще двое лежали на полу со связанными ногами. Гудвин сказал, что минуту назад он позвонил Ниро Вульфу, и извинился передо мной. Затем он начал говорить с теми двумя на полу, сказал, что они совершили уголовное преступление и что он повезет их к Вульфу на допрос. После этого Гудвин сообщил одному из них, тому, которого он называл Игэн, что я адвокат и, возможно, дам согласие представлять интересы Игэна. Когда этот человек попросил меня об этом, я согласился, а теперь должен признать, что мое решение было необдуманным. Я объясняю это, хотя и не оправдываюсь перед вами за случившееся, тем, что я не совсем владел собой в тот момент. Мне отдавали приказы вооруженные люди, и, кроме того, меня возмутило самовольное решение Гудвина везти этих двоих в дом к своему шефу, тогда как согласно закону полагалось уведомить обо всем представителей власти. Как бы то ни было, я согласился и приехал с ними сюда, где меня и продержали всю ночь. Я…

— Нет, — возразил я. — Вношу поправку. Не продержали. Я вам несколько раз говорил, что вы можете уйти, как только захотите.

— Но вы задерживали их, а меня удерживало глупое обязательство, которое я дал раньше. Признаю, что оно было неразумным, и сожалею о нем. Я проанализировал все эти события и вынужден был прийти к заключению, что смерть миссис Фромм все же могла быть как-то связана с деятельностью Ассоциации, а в этом случае рассказать обо всем — мой прямой долг. Именно его я сейчас и выполняю — полностью и искренне, и надеюсь, что тем самым помогаю вам.

Хоран достал из кармана платок и вытер лоб, лицо и шею.

— У меня не было возможности совершить утренний туалет, — произнес он извиняющимся голосом.

Он нагло лгал. У нас была отлично оборудованная ванная, двери из которой выходили как в коридор, так и в кабинет, и Хоран в ней побывал. Если же тогда он, не решив еще, что «выполнит свой долг полностью и искренне и поможет тем самым полиции», не захотел упускать Игэна из виду даже на такое короткое время, которое требуется, чтобы умыться, то это уж его дело.

Взгляд Крамера отнюдь не смягчился.

— Мы всегда благодарны за помощь, мистер Хоран, — сказал он, однако в голосе его благодарности явно не прозвучало. — Даже когда она несколько запоздала. Кто слышал ваш разговор с миссис Фромм?

— Никто. Как я сказал, она отвела меня в сторону.

— Кому-нибудь вы это рассказывали?

— Нет. Она велела мне молчать.

— Кого именно она подозревала?

— Я сказал вам. Мэтью Берча и человека по фамилии Игэн.

— Нет. Я имею в виду, кто из людей, которые имеют отношение к Ассоциации.

— Она не сказала. У меня создалось впечатление, что никого конкретно она не подозревала.

— От кого она получила эти сведения?

— Не знаю. Она мне не сказала.

— В это трудно поверить, — Крамер явно сдерживался. — Она все описала с такими подробностями: имена Берча и Игэна, название и адрес гаража, даже кнопку на столбе и как подавать сигнал. Что же, и она не сказала вам, откуда все это стало ей известно?

— Нет.

— А вы у нее спрашивали?

— Разумеется. Но она ответила, что не может ничего сказать мне, так как сообщили ей об этом строго конфиденциально.

Мы не сводили с Хорана глаз, все четверо. Его же глаза с воспаленными красными веками и длинными ресницами остановились на Крамере. Всем нам, включая и самого Хорана, ситуация была предельно ясна. Мы знали, что он врет напропалую, и ему было отлично известно, что мы это знаем. Он увяз в этом деле по уши и теперь старался выкарабкаться. Ему пришлось срочно выдумывать, точнее — высасывать из пальца нечто такое, чем можно было бы объяснить и свою поездку в гараж, и особенно то, почему он нажал кнопку и подал условный сигнал — и надо сказать, в целом со своей задачей он справился. Миссис Фромм была мертва, и ссылаться на нее теперь можно было как угодно, а раз Берч тоже мертв, Хоран ничем не рисковал, называя его имя. Вся трудность заключалась в Игэне! Совершенно не принимать его в расчет Хоран не мог, тот был за стенкой, в соседней комнате. Но и поддерживать Игэна он тоже никак не мог, ведь это означало бы стать адвокатом вымогателя, чья преступная деятельность изобличена, причем разоблачение могло повредить Ассоциации, юрисконсультом которой является сам Хоран, — нет, разумеется, об этом нельзя было вести и речи. В общем, Игэна приходилось бросать волкам на растерзание. Мне, во всяком случае, все представлялось именно так, и поскольку кто-кто, а уж я-то отлично знал остальных троих и наблюдал за выражением их лиц, когда они смотрели на Хорана, мне ясно было — точно такая же картина рисовалась и им.

Крамер посмотрел на Вульфа, вопросительно подняв брови. Вульф покачал головой. Крамер сказал:

— Пэрли, приведи Игэна.

Пэрли встал и вышел. Хоран удобнее расположился в кресле, став как-то внушительнее, и сел прямо. Пружина закручивалась все туже, но он сам напросился на это.

— Вы же понимаете, — обратился он к Крамеру, — что этот человек, по всей вероятности, отпетый уголовник и терять ему нечего. Вряд ли его показания могут заслуживать доверия.

— Да-да, — только и сказал Крамер, ничего больше не ответив. — Гудвин, не могли бы вы поставить кресло для Игэна вон там, рядом с вами, чтобы он сидел лицом ко мне?

Я выполнил его просьбу. Выходило, что Стеббинс теперь окажется между Игэном и Хораном. А Вульф сможет видеть Игэна только в профиль, но раз он не стал возражать, я поставил кресло, как просил Крамер. Пока я занимался этим, Стеббинс уже привел Игэна.

— Давайте его сюда, — сказал я Стеббинсу, и он подвел Игэна к креслу.

Усаживаясь, «отъявленный уголовник» пристально смотрел на Дэнниса Хорана, но тот не удостоил его взглядом. Хоран не сводил глаз с Крамера.

— Ты Лоуренс Игэн? — осведомился Крамер. — А зовут тебя Липс Игэн?

— Да, это я. — Голос у Игэна был хриплый, и он откашлялся.

— Я инспектор полиции. Это — Ниро Вульф. Скоро мне о тебе доложат. Приводы в полицию у тебя есть?

Игэн помешкал с ответом, потом буркнул:

— Вот доложат и узнаете.

— Узнаю, а пока я тебя спрашиваю.

— Пускай лучше доложат. А то, может, я забыл.

Крамер не стал настаивать.

— Вот этот человек, рядом с тобой, Арчи Гудвин, рассказывал мне все, что произошло вчера, начиная с того, как ты зашел к одному человеку в гостиницу на Первой авеню — думал, что его Леопольд Хэйм зовут, — и кончая тем, как тебя привезли сюда. Обо всем этом я с тобой после поговорю, а пока хочу сказать, как обстоят твои дела. Ты, может, думаешь, что тут сидит твой адвокат, который выгораживать тебя станет, так вот — не думай. Мистер Хоран говорит, что уже сказал тебе, что не может, да и не намерен представлять тебя в качестве адвоката. Сказал он тебе об этом?

— Да-а.

— Не мямли. Громче отвечай.

— Да!

— Когда?

— Примерно полчаса назад.

— Значит, тебе известно, что тебя здесь никто не представляет, как адвокат. Тебе будут предъявлены два обвинения: вооруженное нападение и преднамеренное вымогательство. По первому есть два свидетеля — Фред Дэркин и Арчи Гудвин, так что с этим все ясно. Но ты, наверно, думаешь, что по второму — свидетель только один, Сол Пэнзер, он же Леопольд Хэйм, так вот здесь-то ты и ошибаешься. Его показания мы теперь можем подкрепить другими. Мистер Хоран говорит, что в пятницу вечером один вполне надежный человек, который по своему положению был в курсе дела, сообщил ему, что ты замешан в вымогательстве денег у людей, которые въехали в страну нелегально. Он говорит, что обещание представлять тебя в качестве адвоката было дано им необдуманно, это был порыв, о котором он теперь сожалеет. Он говорит, что не станет адвокатом такого отпетого уголовника, как ты. Он…

— Этого я не говорил, — взвизгнул Хоран. — Я только…

— Молчать! — рявкнул Крамер. — Еще одно слово, и я удалю вас отсюда. Говорил, будто тебе сообщили, что Игэн в шайке вымогателей? Да или нет?

— Да.

— Говорил, что не желаете быть его адвокатом?

— Да.

— Называли его отпетым уголовником?

— Да.

— Тогда помолчите, пока вас не выставили. — Крамер опять обратился к Игэну: — Думаю, ты имеешь право знать, что нам порассказал тут мистер Хоран, но чтобы уличить тебя в вымогательстве, нам его показания и ни к чему. Леопольд Хэйм был не первым, мы наверняка доберемся и до остальных. Так что меня это не волнует. Хочу кое о чем спросить тебя в присутствии мистера Хорана. Встречался ты с ним когда-нибудь раньше, до того, как вы увиделись этой ночью?

Игэн ритмично задвигал челюстью, язык он свой жевал что ли, во всяком случае, что-то он точцо жевал. В углу рта у него выступила слюна, которую он вытер тыльной стороной ладони. По-прежнему работая челюстью, он сцепил пальцы рук и крепко сжал их. Раздумывал он чертовски долго.

— Ну? — осведомился Крамер.

— Мне надо подумать, — буркнул Игэн.

— Шевелись быстрее. Не будь дураком. Ты у нас вот где сидишь, — Крамер поднял руку и сжал ее в кулак, — за нападение и вымогательство. Вопрос простой: встречался ты с мистером Хораном до того, как вы увиделись этой ночью?

— Ну, кажется. Слушайте, может, мы с вами сумеем договориться?

— Нет. Договариваться не будем. Вот если окружной прокурор и судья пожелают от тебя какие-нибудь сведения получить — это их дело. Часто они на такое идут, сам знаешь.

— Ну, знаю.

— Тогда отвечай на вопрос.

Игэн глубоко вздохнул.

— Да, черт подери, вы правы, я встречался с ним раньше. Много раз. Десятки раз. — Он злобно посмотрел на Хорана. — Верно, приятель? Продал, сволочь, гад ползучий!

— Это ложь, — хладнокровно произнес Хоран, глядя Игэну прямо в налитые злобой глаза. Он обратился к Крамеру: — Вы сами подвели его к этому, инспектор. Вы спровоцировали его на такое заявление.

— Тогда, — съязвил Крамер, — спровоцирую-ка я его еще кое на что. Как имя мистера Хорана?

— Дэннис.

— Где его адвокатская контора?

— В Восточном районе, на Сорок первой улице, дом 121.

— Где он живет?

— Грэмерси-Парк, 315.

— Какая у него машина?

— «Крайслер», седан, модель пятьдесят первого года.

— Какого цвета?

— Черного.

— Его служебный телефон?

— Р-34141.

— Домашний?

— Р-86307.

Крамер обратился ко мне:

— Была у этого человека хоть какая-то возможность получить эти сведения минувшей ночью?

— Не было.

— Тогда этого нам пока достаточно. Мистер Хоран, вы задержаны как важный свидетель по делу об убийстве. Пэрли, отведи его в соседнюю комнату… кто там сейчас?

— Дэркин и Пэнзер с этим Эрвином.

— Скажи им, пусть подержат там Хорана, и приходи назад.

Хоран поднялся. Он был спокоен и преисполнен достоинства.

— Предупреждаю вас, инспектор, вы совершаете грубую ошибку, о которой еще пожалеете.

— Посмотрим, мистер Хоран. Проводи его, Пэрли.

Хоран, а за ним Пэрли вышли. Крамер встал, подошел к мусорной корзине у моего стола и, выбросив в нее остатки своей сигары, опять уселся в красное кожаное кресло. Он хотел было что-то сказать Вульфу, но, увидев, что тот сидит, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами, передумал. Вместо этого он спросил у меня, слышно ли его в соседней комнате, на что я ответил отрицательно — стена была звуконепроницаема. Вернулся Пэрли и направился к своему креслу. Крамер обратился к Игэну:

— Ладно, давай напрямик. Хоран в вашей шайке?

— Сначала договориться надо, — упрямо возразил Игэн.

— Какого дьявола! — с отвращением рявкнул Крамер. — Ты же сидишь по уши! Да будь у меня этих договоров полные карманы, ни один бы не стал на тебя изводить. Нужны тебе смягчающие обстоятельства, так их еще заработать надо. Вот давай быстрей и зарабатывай. Хоран у вас в шайке?

— Да.

— Чем именно он занимается?

— Говорит мне, как и что лучше обтяпать с этими, ну, которые хотят, чтоб у них все в норме было. Он ведь адвокат, черт бы его подрал! А то и сам наведет на кого. Вот и на этого Леопольда Хэйма навел, пропади он пропадом.

— Деньги ты ему отдавал?

— Нет.

— Никогда?

— Нет, ему кусок от Берча идет. Шел, то есть.

— А тебе откуда это известно?

— Берч говорил.

— Как ты начал этим заниматься?

— Да Берч все. Пару лет назад предложил мне, я согласился, ну и все завертелось. Месяца через три-четыре в Бруклине с одним там что-то не заладилось, ну, Берч тогда и устроил мне в этом гараже встречу с адвокатом, чтоб разузнать у того, кто и что. Адвокат был Хоран. Так я с ним и встретился впервые, а уж потом-то мы виделись, не знаю, раз двадцать.

— И все время в гараже?

— Все время. Кроме как в гараже, я его вообще нигде не видел, но по телефону разговаривал.

— Есть у тебя что-нибудь, его рукой написанное? Может, посылал тебе что или сам давал?

— Нет.

— Ни одного клочка? Ничего?

— Говорю нет. Ублюдок вонючий!

— Присутствовал кто хотя бы на одной из твоих встреч с Хораном?

— Ясное дело, Берч сколько раз был.

— Он мертв. А еще кто-нибудь?

Игэн стал вспоминать.

— Нет.

— Ни разу?

— В подвале вместе с нами нет. Ночной сторож в гараже, Бад Хэскинс, уж он-то точно видел, всякий раз, как тот приходил. — Глаза Игэна загорелись. — Бад его видел, точно!

— Без сомнения, — на Крамера это сообщение Игэна не произвело особого впечатления. — К этому Хоран уже подготовился или думает, что подготовился. Скажет, как можно не верить ему, всеми уважаемому представителю закона, и верить какому-то отъявленному уголовнику вроде тебя, которого дружок выгораживает, да еще добавит, что ты этого Хэскинса подговорил. Не скажу, конечно, что Хэскинс для нас тут совсем бесполезен… Вы куда?

Вульф поднялся, отодвинул кресло, встал и уже сделал шаг в сторону. Он посмотрел на Крамера сверху вниз.

— Наверх. Девять часов.

Пройдя между своим столом и Крамером, он двинулся дальше. Крамер возмутился:

— Вы, в самом деле… Вы уходите сейчас, когда…

— Когда что? — спросил Вульф. На полпути к двери он обернулся: — Вы загнали этого негодяя в угол и теперь вытягиваете из него показания, чтобы доказать участие другого негодяя, этого отвратительного Хорана, в самом бесчестном и подлом из известных доселе предприятий. Признаю, что это необходимо, в самом деле вы замечательно провели допрос, но я вам уже помог и больше вам не нужен. Да и потом, я не вымогателей разыскиваю, а убийцу. Мой режим вам известен. В одиннадцать часов я к вашим услугам. Был бы вам весьма признателен, если бы вы очистили мой дом от этих ничтожеств. С неменьшим успехом вы можете заняться ими в другом месте.

— Да уж будьте уверены, займусь! — Крамер встал. — Я забираю с собой и ваших людей, всех четверых: Гудвина, Пэнзера, Дэркина и Кэтера, и не знаю пока, когда мы сможем их отпустить.

— Первых троих можете забирать, а мистера Кэтера — нет. Его нет здесь.

— Мне он нужен. Где он?

— Он не может пойти с вами. Он на задании. Неужели вам мало всего того, что я дал вам за одно только утро? Арчи, ты не помнишь, Орри куда отправился?

— Нет, сэр. Не могу вспомнить, хоть убейте.

— Хорошо. Тогда и не вспоминай. — Он повернулся и вышел из кабинета.

Мне еще ни разу не приходилось видеть столько всякого начальства за один день, сколько за эти восемь часов с девяти утра до пяти вечера во вторник, спустя ровно неделю после того, как Пит Дроссос прибежал к Вульфу посоветоваться насчет своего дела. В десятом участке — не кто иной, как заместитель комиссара полиции. На Центральной улице, дом 240 — сам Скиннер, комиссар. На улице Леонардо, 155 — Боуэн, окружной прокурор, собственной персоной, а по обе стороны от него сидели его помощники и среди них Манделбаум.

Голову мне это, однако, не вскружило, ведь я-то понимал, что заварилось все не из-за моей выдающейся личности. Во-первых, расследование убийства миссис Фромм, связанного, как выяснилось, еще с двумя убийствами, топталось на месте вот уже целых четыре дня. Одного этого с избытком хватило бы на десятки литров чернил в день, не говоря уже о громогласных сотрясениях воздуха. Во-вторых, в связи с приближающимся избранием мэра всякого рода предвыборные махинации к тому времени были в самом разгаре, поэтому и Боуэн, и Скиннер, и Нири, что называется, землю рыли, стараясь довести расследование до конца как можно скорее. По-настоящему сенсационное убийство, убийство по высшему разряду открывает кое-какие, отнюдь не малые возможности перед тем, кто отдает всего себя служению обществу, кто готов взвалить на свои плечи дополнительную ответственность уже на другом, более широком поприще.

В Манхэттенском отделении по расследованию убийств, в десятом полицейском участке нас развели по отдельным кабинетам, но в этом не было ничего страшного. Единственное, о чем надо было держать язык за зубами, это способ, которым нам удалось разговорить Игэна, и его записная книжка, но Сол и Фред это прекрасно знали. Целый час я просидел в каком-то кабинете со стенографисткой, прежде чем было напечатано мое заявление, которое я прочел и подписал, после чего меня проводили в кабинет Крамера на допрос к заместителю комиссара Нири. Ни Крамера, ни Стеббинса там не было. Нири говорил, пожалуй, немного грубовато, но вполне дружелюбно. Вел он себя так, будто хотел сказать, что, если бы нас с ним оставили наедине минут на сорок, мы бы это дело распутали сами, но вся беда заключалась как раз в том, что не прошло и двадцати минут, как ему позвонили, и он был вынужден отпустить меня. Когда в сопровождении целой свиты я шествовал по коридору, спускался по лестнице к выходу, городские служащие, с которыми я был едва знаком и незнаком совсем, любезно приветствовали меня. Со стороны, вероятно, могло показаться, что мою фотографию обязательно напечатают в вечерних газетах, а там, кто знает, может, я выставлю свою кандидатуру и на пост мэра. Приветствия я принимал с видом человека, который понимает, в чем дело, какой энтузиазм он вызывает у населения, но который страшно занят.

На улице Леонардо сам окружной прокурор Боуэн держал у себя на столе копию моего заявления и в течение всей нашей беседы то и дело прерывал меня, сверяясь с текстом, находя нужное место и кивая мне с таким видом, будто ему хотелось сказать: «Ну, ладно. Может быть, вы и не лжете, в конце концов». Он не стал поздравлять меня с тем, что нам удалось задержать Эрвина и Игэна и так ловко раскрыть Хорана. Напротив, он даже намекнул на то, что, поскольку я отвез их к Вульфу в дом, а не вызвал полицию в гараж, меня вполне можно было бы засадить на пять лет за решетку, если бы только у него было время основательно заняться всем этим самому. Зная Боуэна, я не придал последним словам особого значения и постарался не выводить его из душевного равновесия. Бедняге и без того приходилось в тот день нелегко. В субботу и воскресенье отдых у него наверняка полетел ко всем чертям, глаза покраснели от недосыпания, телефон трезвонил, не переставая, помощники вбегали и выбегали, а одна из утренних газет в списке наиболее вероятных претендентов на пост мэра напечатала его фамилию четвертой. Ко всему сказанному надо добавить, что, поскольку Сол, Фред и я разоблачили шайку вымогателей, к делу Фромм — Берч — Дроссос теперь наверняка подключается еще и ФБР, которое, как ни больно это было сознавать, могло раскрыть убийства. Не удивительно поэтому, что окружной прокурор не предложил мне пойти с ним куда-нибудь пообедать.

И вообще никто не предложил. Казалось, никому и в голову не приходило поинтересоваться, ел я или нет. А между тем завтракал я еще рано утром. Когда беседа в кабинете Боуэна кончилась, был уже первый час; мысленно я уже облюбовал один известный мне ресторанчик, где подавали свиные ножки с кислой капустой, но Манделбаум сказал, что хочет задать мне несколько вопросов, и повел меня вниз, к себе в кабинет. Там он уселся за стол, предложил сесть мне и начал:

— Насчет того, что вы вчера предложили мисс Эстай?

— Боже мой! Опять?

— Но сейчас все выглядит иначе. Мой коллега Рой Бонино в данный момент у Вульфа и как раз наводит об этом справки. Давайте не будем ломать комедию и предположим, что Вульф посылал вас к ней с таким предложением. Вы же сами говорите, что противозаконного тут ничего нет, так почему бы нам и не предположить такое?

Мне хотелось есть.

— Ну ладно, давайте предположим, что тогда?

— Тогда можно допустить, что Вульф знал об этой шайке шантажистов до того, как он послал вас к ней с этим предложением. Он считал, что для мисс Эстай будет жизненно важным узнать, что же именно миссис Фромм рассказала об этом Вульфу. Я не жду от вас такого признания, мы подождем, что Вульф сообщит Бонино. Но мне нужно знать, какова была реакция мисс Эстай, что она сказала, дословно.

Я покачал головой:

— Если мы будем и дальше беседовать только в свете ваших предположений, у вас сложится просто неверное представление обо всем. Можно я выскажу другое предположение?

— Давайте.

— Допустим, что ни о каком вымогательстве Вульф ничего не знал, а просто захотел расшевелить их. Допустим, что он не выделял именно мисс Эстай, а просто она оказалась первой в списке. Допустим, что такое же предложение я сделал не только ей, но также миссис Хоран, Анджеле Райт, Винсенту Липскому и сделал бы его еще кое-кому, если бы мистер Вульф не приказал мне вернуться домой, поскольку у него в кабинете сидел Пол Каффнер и обвинял меня в том, что я будто бы вымогал деньги у мисс Райт. Разве такое предположение не выглядит куда интереснее?

— Да, наверняка. Так, так… Ясно. В этом случае я хочу знать, что все они ответили вам. Начинайте с мисс Эстай.

— Мне придется все самому выдумывать.

— Ясное дело, у вас это неплохо получается. Давайте.

Так прошел еще почти целый час. Когда я кончил выдумывать и изобретать ответы на массу заковыристых вопросов, Манделбаум собрался уходить, попросив меня подождать его в этом кабинете. Я сказал, что хотел бы пойти пообедать, но он не разрешил, сказав, что я ему вскоре понадоблюсь. Я согласился ждать — так прошло еще двадцать минут. Наконец он вернулся, но сказал, что Боуэн опять хочет меня видеть, и вежливо попросил меня пройти к нему в кабинет. У самого же Манделбаума были какие-то другие дела.

Когда я вошел в кабинет к Боуэну, там никого не было. Опять пришлось ждать. Я посидел немного, размышляя о свиных ножках, как вдруг дверь распахнулась и вошел молодой человек с подносом — я возликовал: хоть одна чуткая душа нашлась в этом содоме. Он, однако, подошел к столу Боуэна, даже не удостоив меня взглядом, поставил поднос на промокательную бумагу и вышел. Едва за ним закрылась дверь, я подошел к столу и, приподняв салфетку, увидел весьма аппетитный сандвич с горячей солониной и увесистый кусок вишневого пирога. Там стояла также поллитровая бутылка молока. Создавшееся положение требовало присутствия духа, которого мне было не занимать. У меня ушло секунд восемнадцать на то, чтобы опять сесть в кресло, установить поднос на колени и откусить порядочный кусок сандвича. Я уже было собрался проглотить его, как вдруг дверь открылась, и в кабинет вошел окружной прокурор.

Чтобы не поставить его в затруднительное положение, я сразу же заговорил:

— Благодарю вас, мистер Боуэн, за то, что вы позаботились обо мне и приказали принести это. Не то чтобы я очень проголодался, но знаете, как говорят, подкрепиться никогда не мешает. Да здравствует будущий мэр Боуэн!

И вот тут он показал, из какого он был сделан теста. Какой-нибудь мелкий человек либо отнял бы у меня поднос, либо подошел бы к столу, снял трубку и сказал, что какой-то невежа слопал его обед и что ему в кабинет нужно подать еще один. Он же только неприязненно посмотрел на меня, повернулся и вышел. Вернулся Боуэн через три минуты с другим подносом, который он поставил себе на стол. Не знаю уж, у кого он его конфисковал.

Боуэну нужно было выяснить восемьдесят пять или девяносто вопросов в отчете, который ему только что представил Манделбаум.

Таким образом, было уже три часа, когда меня опять в сопровождении целой свиты доставили на Центральную улицу, 240; а когда меня ввели в личный кабинет комиссара полиции Скиннера, было уже около четырех. Если вы думаете, что, вызвав для беседы столь важную персону, как я, Скиннер приказал, чтобы его не отвлекали, разве что произойдут какие-то серьезные беспорядки, то вы ошибаетесь. Урывками ему все же удалось задавать мне весьма существенные для следствия вопросы, такие, к примеру, как шел ли дождь, когда я входил в гараж, обменивались ли Хоран и Игэн взглядами, как давние знакомые, но по большей части, когда он не отвечал на звонки четырех стоящих у него на столе телефонов, когда не звонил сам, не разговаривал с какими-то постоянно входившими в кабинет личностями или не просматривал принесенные только что бумаги, он расхаживал взад и вперед по своему просторному, обставленному красивой мебелью кабинету с высокими потолками.

Около пяти явился окружной прокурор Боуэн в сопровождении каких-то двух помощников с набитыми портфелями. Видимо, у них было намечено совещание на высоком уровне. Послушать стоило, оно могло оказаться весьма поучительным, если только меня не собирались выставить из кабинета, поэтому как можно незаметнее я поднялся со стула рядом со столом Скиннера, отошел в сторонку и примостился в кресле у стены. Скиннер был слишком занят и не заметил меня, остальные же, видимо, полагали, что он приберегает меня на десерт. Они расселись вокруг стола, и совещание началось. Память у меня хорошая от природы, да к тому же я ее неплохо натренировал за годы работы с Вульфом, так что я мог бы полностью воспроизвести все, что услышал в течение следующего получаса, да только делать этого я не собираюсь. Иначе в следующий раз, если мне придется вот так же кантоваться у стены при переговорах столь мудрых голов, меня просто-напросто выведут. Да и в конце концов, кто я такой, чтобы мешать доверительной беседе всеми уважаемых людей во время их работы на своих столь ответственных государственных постах?

И все же кое-что такое, о чем надо рассказать, произошло. В самый разгар бурного обсуждения, что им следует и что не следует сообщать ФБР, их прервали. Сначала зазвонил телефон и Скиннер что-то проговорил в трубку, затем открылась дверь и вошел еще один человек. Это был инспектор Крамер. Подходя крупными шагами к столу, он бросил взгляд на меня, но мысли его витали в более важных сферах. Приблизившись к столу вплотную, он выпалил, не переводя дыхания:

— Этот Уитмер, который сказал, что сумеет опознать водителя той самой машины, что мальчишку Дроссоса сбила, только что на опознании из целой группы мужчин выбрал Хорана. Клянется, что это тот самый.

Все в растерянности уставились на Крамера. Боуэн пробормотал:

— Черт подери!

— Ну так что? — с раздражением спросил Скиннер. Крамер, нахмурившись, смотрел на него сверху вниз. — Не знаю. Мне об этом известно стало только минуту назад. Если мы это показание примем, у нас опять все кувырком полетит. Во вторник в машине с женщиной Хоран быть никак не мог. Его алиби во вторник нам и бульдозером не сдвинуть, да и потом мы же предполагаем, что это Берч был. Дальше, зачем Хорану убивать мальчишку? Сейчас, когда он у нас только в вымогательстве обвиняется — тут-то он крепко засел, — из него еще кое-что можно, конечно, выкачать, но если на нем и в самом деле убийство висит, нам его ни в жизнь не расколоть. Мы, понятно, должны учесть показания Уитмера и разобраться до конца, но нам это так все запутает — хуже некуда. Я вам точно говорю, комиссар, нужен какой-то закон против свидетелей-очевидцев, пусть тоже ответственность несут.

С лица Скиннера не сходило недовольное выражение.

— Полагаю, что вы преувеличиваете, инспектор. Очевидцы нередко оказывают существенную помощь следствию. Возможно, это как раз то самое недостающее звено, которого нам так не хватало. Садитесь, и давайте все обсудим.

Крамер только стал пододвигать себе стул, как вдруг зазвонил телефон. Скиннер снял трубку с красного аппарата, первого слева, произнес несколько слов и посмотрел на Крамера.

— Это вас. Ниро Вульф. Говорит, что очень важно.

— Я возьму трубку в приемной.

— Нет, говорите здесь. Голос у него ужасно самодовольный.

Обогнув стол, Крамер подошел к Скиннеру сбоку и взял трубку.

— Вульф? Крамер слушает. Что вам нужно?

После этого Крамер почти не говорил, а в основном слушал. Остальные сидели, наблюдая за выражением его лица, я — тоже. Видя, как красное лицо Крамера постепенно багровело, а глаза все сужались и сужались, пока не превратились в щелочки, я уже хотел было вскочить со стула и мчаться прямо на Тридцать пятую улицу, но счел не вполне разумным привлекать к себе внимание. Я сдержался до конца. Когда Крамер положил наконец трубку, зубы у него были стиснуты, а ноздри нервно подрагивали.

— Этот толстый сукин сын, — произнес он, шагнув назад. — Самодовольный, это уж точно. Заявляет, что ему все же удалось отработать гонорар миссис Фромм. Ему нужны сержант Стеббинс и я. Ему нужны шесть человек, которые замешаны больше всего. Ему нужны и Гудвин, и Пэнзер, и Дэркин. Ему нужны три или четыре женщины-полицейские в возрасте от тридцати пяти до сорока лет. Гудвин ему нужен немедленно. Больше ему не нужно ничего. — Крамер обвел всех глазами. — Он сказал, что привезет убийцу. Так и подчеркнул: «Убийцу!»

— Он просто маньяк, — со злостью произнес Боуэн.

— Ради бога, да каким же это образом? — спросил Скиннер.

— Это невыносимо, — сказал Боуэн. — Немедленно доставьте его сюда!

— Он не поедет.

— Примените силу.

— Только если будет ордер.

— Я выпишу вам.

— Тут он рта не раскроет. Внесет залог и все. Потом вернется домой и пригласит их всех сам, но уже без нас.

Все они переглянулись, и каждый увидел на лице другого то же, что видел я. Выбора не было.

Поднявшись с кресла, я радостно произнес:

— До скорой встречи, джентльмены! — и вышел.

В близких отношениях с женщинами-полицейскими я никогда не был, однако время от времени они попадались мне на глаза, и должен отметить, что тот, кто подбирал этих трех для спектакля у Вульфа, имел недурной вкус. Не то чтобы они были сногсшибательными красотками, нет, но я все-таки был бы готов пригласить любую из них в забегаловку на углу и угостить стаканчиком кока-колы. Правда, что немного мешало, так это их профессиональное выражение глаз (которыми они стреляли по сторонам), но поставить это им в вину было бы несправедливо, ведь они находились на службе, да еще и в присутствии инспектора, и вполне естественно, что им надлежало выглядеть собранными, подтянутыми и вообще, что называется, на высоте. Все три пришли в штатском, а на одной отлично сидело какое-то особенно красивое голубое платье в мелкую белую полоску, выглядевшее очень элегантно.

Домой я вернулся еще до того, как начали прибывать приглашенные, и успел сделать Вульфу краткий отчет за минувший день, который его, судя по всему, не очень заинтересовал, а Фрицу и Орри — успел помочь принести и расставить кресла и стулья. Когда первые приглашенные позвонили в дверь, Орри скрылся в гостиной, плотно закрыв за собой дверь. Я только что заходил туда за стульями и видел, кого он там прячет, — это был пожилой мужчина в очках, с покатыми плечами, пояс у него был затянут чересчур туго. Орри представил нас друг другу, и я узнал только, что зовут его Бернард Левин, больше ничего.

Как рассаживать людей, еще раньше указал сам Вульф.

В первом ряду сидели шесть женщин. Анджела Райт, Клэр Хоран и Джин Эстай, а между ними — женщины из полиции. Инспектор Крамер сидел в красном кожаном кресле, а слева от него, рядом с Джин Эстай — Пэрли Стеббинс. За спиной Джин Эстай посадили Липса Игэна так, чтобы Стеббинс мог схватить его, в случае, если тот разволнуется и начнет пытать кого-нибудь плоскогубцами. Слева от Игэна во втором ряду сидели Хоран, Липском и Каффнер. Сол Пэнзер и Фред Дэркин расположились сзади.

Я сказал, что Крамер сидел в красном кожаном кресле, но в действительности пока оно лишь предназначалось для него. Он настоял на том, чтобы поговорить с Вульфом с глазу на глаз, и они ушли с ним в столовую. Не знаю уж, что Крамер хотел от Вульфа, но судя по выражению его лица, когда он входил в кабинет, шагая впереди Вульфа, вряд ли ему удалось добиться своего. Зубы у Крамера были стиснуты, губы поджаты, а лицо побагровело. Он встал, глядя на собравшихся, и начал говорить лишь после того, как Вульф подошел к своему креслу и уселся в него.

— Хочу, чтобы всем было ясно: вся эта процедура является официальной только до определенной степени. Вы приглашены сюда управлением полиции с согласия окружного прокурора, и это придает встрече оттенок официальности, но сейчас Ниро Вульф будет действовать уже исключительно от своего имени, и у него нет права настаивать на том, чтобы присутствующие отвечали на вопросы, которые он захочет задать. Это всем понятно?

Раздались утвердительные голоса. Крамер распорядился:

— Приступайте, Вульф, — и сел.

Вульф посмотрел слева направо, затем — справа налево.

— Мне несколько неловко, — сказал он просто. — До этого я видел только двоих из присутствующих — мистера Хорана и мистера Каффнера. Список мне мистер Гудвин дал, но я хотел бы уточнить, кто есть кто. Вы — мисс Джин Эстай.

— Да.

— Мисс Анджела Райт.

Та кивнула.

— Миссис Дэннис Хоран?

— Да, это моя фамилия. Думаю, что не…

— Пожалуйста, миссис Хоран, — резко оборвал ее Вульф, — если вы хотите что-то сказать, чуть позже. Вы — мистер Винсент Липском?

— Верно.

Вульф опять обвел всех взглядом:

— Спасибо. Пожалуй, мне впервые в жизни приходится выявлять убийцу из группы людей, с большинством из которых я совершенно не знаком. Возможно, звучит это чересчур самоуверенно, но давайте посмотрим сами. Мистер Крамер вам сообщил, что у меня нет полномочий настаивать на том, чтобы на мои вопросы давались ответы, но относительно этого могу вас успокоить. Вопросов я задавать не буду. Ни одного. По мере того, как я буду продолжать, необходимость задать вопрос-другой может возникнуть, однако я сомневаюсь в этом.

Крамер издал звук, отдаленно напоминающий громкое рычание. Все посмотрели на него, однако он этого не заметил. Он глаз не сводил с Вульфа.

— Вообще-то я буду задавать вопросы, — продолжал Вульф, — но самому себе, и сам же буду на них отвечать. Дело это настолько запутанное, что вопросов могла бы набраться не одна сотня, но я ограничусь минимумом. К примеру, я знаю, почему миссис Фромм надела эти золотые пауки, когда пришла ко мне в пятницу днем, — они, в числе прочего, должны были помочь ей преднамеренно ввести меня в заблуждение. Но вот для чего она надела их в пятницу вечером, когда поехала на ужин к Хоранам? Очевидно, в надежде, что кое-кто будет поражен при виде этих серег. Еще один пример: зачем мистер Хоран поехал минувшей ночью в гараж? Потому что он понял, что из-за своей жадности поступил глупо, дав Игэну фамилию и адрес Леопольда Хэйма в сложившихся обстоятельствах, и он был встревожен — не без оснований. Полагаю, что…

— Я протестую! — Тенор Хорана срывался на писк. — Это клевета! Инспектор Крамер, вы заявили, что Вульф говорит от своего имени и за свои слова отвечает сам, но за то, что нас привезли сюда ответственны вы.

— Можете подать на него в суд за клевету, — отрывисто бросил Крамер.

— Мистер Хоран, — Вульф показал на него пальцем, — на вашем месте я не стал бы кипятиться из-за обвинения в вымогательстве. Вы увязли по уши и отлично знаете это, а вот сейчас вам угрожает куда большая опасность — вас могут опознать как убийцу Питера Дроссоса. Избежать тюремной решетки вам, скорее всего, уже не удастся, но с моей помощью вы можете сохранить себе жизнь. Когда мы покончим со всем этим, вы мне будете кое-чем обязаны.

— Это уж точно!

— Прекрасно. Только не пытайтесь возвращать мне свой долг ни в моем, ни в вашем понимании этого слова. Итак, я хотел сказать, что, по моему мнению, большинству из нас ничего не известно о целом предприятии мошенников, вымогавших деньги, что повлекло за собой гибель троих человек, поэтому вы не сможете следить за ходом всех моих рассуждений. Однако с этим можно обождать. Но вот один из нас наверняка сможет это сделать.

Вульф подался немного вперед, локти его остались лежать на подлокотниках кресла, а всеми десятью пальцами он уперся в стол.

— Так вот. Не хочу сказать, что я могу назвать преступника без какой бы то ни было помощи, кое-что мне уже подсказали. На днях одному из вас было весьма трудно рассказать мистеру Гудвину о своих действиях в пятницу вечером и во вторник днем, без всякой к тому необходимости. Этот же человек сделал странное замечание, что, мол, прошло пятьдесят девять часов с того времени, как была убита миссис Фромм, — точность необыкновенная! Но все это хотя и имело для меня значение, главным отнюдь не являлось.

Вульф сложил пальцы рук на своем большом животе.

— Однако есть еще два момента, которые свидетельствуют о куда более существенном. Прежде всего — серьги. Миссис Фромм купила их одиннадцатого мая. Какая-то другая женщина носила их девятнадцатого мая. Она, должно быть, либо получила их от миссис Фромм в подарок или на время, либо взяла их тайком. В любом случае, они вновь оказались у миссис Фромм, и та надела их спустя три дня, двадцать второго, в пятницу, — а для чего? Чтобы выдать себя за женщину, на которой эти серьги были во вторник! Следовательно, миссис Фромм знала, кто эта женщина, она в чем-то подозревала ее, и, наконец, — что свидетельствует о самом главном — у нее была возможность либо открыто, либо тайком получить свои серьги обратно.

— Ио чем же это свидетельствует? — требовательно спросил Крамер.

— О том, кто эта женщина. Вывод, правда, не окончательный, но дающий пищу для размышлений. Это должна быть женщина, к вещам которой, равно как и к ней самой у миссис Фромм был свободный доступ, независимо от того, как миссис Фромм брала назад свои серьги, тайно или явно. Разумеется, в ваших расчетах, мистер Крамер, все это было, и вы разработали эту версию самым тщательным образом, но безрезультатно. То, что вы накопили огромное количество отрицательных результатов в этом деле, оказало мне неоценимую услугу. Ваши способности помножить два на два бесспорны. Вы знали, что мое объявление о женщине с серьгами в виде пауков появилось в газете в пятницу утром, и что, когда миссис Фромм пришла ко мне сюда в пятницу днем, серьги были на ней, и что тот факт, что она вернула себе серьги за столь короткий промежуток времени — два или самое большее три часа, — представляет собой хорошую рабочую гипотезу. Вот если бы ей пришлось ехать за ними куда-то далеко, вы бы обнаружили это и сделали соответствующие выводы, тогда здесь бы вы сейчас не сидели. Разве не так?

— Могли бы и не говорить этого, — прорычал Крамер, — о том, что их купила миссис Фромм, я узнал только сегодня утром.

— Но все равно вы знали, что они, по всей видимости, единственные в своем роде. Миссис Фромм купила серьги, когда случайно увидела их в витрине. Мистер Игэн сказал, что женщина, которая звонила ему, называла пароль «Сказал мухе паучок». Возможно, и даже вполне вероятно, что миссис Фромм невзначай услышала, как кто-то пользовался этим необычным паролем, и фактически это могло быть одной из основных причин, которые вызывали у нее подозрение. А когда она увидела серьги в виде пауков, что-то толкнуло ее использовать их в игре.

Вульф глубоко вздохнул, что при его габаритах, если бы проверить на спирометре, наверняка составляло литров восемь, и с шумом выдохнул.

— Продолжаю. Тот, кто задавил мальчика, Пита Дроссоса, странный человек, поступки его труднообъяснимы, а понять мотивы его поведения прямо-таки невозможно. Самое простое предположение, что это тот самый мужчина, который днем раньше ехал в машине с женщиной и который якобы опасался, что мальчик мог бы опознать и наверняка опознал бы его, отпало сразу же, как только я узнал, что в машине сидел Мэтью Берч, которого убили во вторник вечером; но как бы там ни было, поведение этого человека было необычным. Я поставил себя на его место. Допустим, мне почему-то понадобилось убить этого мальчика, для чего мне нужно подъехать к перекрестку среди бела дня и, когда мальчик появится, если он вообще появится, и если представится возможность, задавить его. Вряд ли я могу надеяться, что мне вдруг повезет и такая возможность мне представится с первого же раза; ясно, что рассчитывать на это мне не приходится. Рассчитывать мне следует на то, что этот перекресток я буду вынужден проехать несколько, возможно много, раз. Вокруг будут люди. У них, конечно, не будет повода специально обращать на меня внимание, до того как я улучу момент и задавлю мальчика, и тем не менее случайно меня могут заметить многие. — Вульф сделал вопросительный жест. — Что же мне нужно делать? Маску я, разумеется, надеть не могу, но есть ведь и другие средства. Скажем, вполне можно было бы приклеить бороду. Но все возможные средства я отвергаю и изменить внешность даже не пытаюсь. В коричневом костюме и фетровой шляпе я осуществляю свой предельно рискованный замысел — убиваю мальчика. В этом случае очевидно, что я — либо тупица, каких мало… либо женщина! Я склонен считать себя женщиной, хотя бы в качестве рабочей гипотезы. Ведь если я — женщина, все сразу упрощается, поскольку в большинстве ролей могу выступать именно я. Я участвую в вымогательстве, возможно, даже главарь. До миссис Фромм доходят об этом какие-то слухи, их недостаточно для того, чтобы немедленно что-то предпринять, но вполне достаточно, чтобы возбудить в ней подозрение. Она осторожно задает мне вопросы. Дарит мне серьги в виде пауков. Во вторник днем я встречаюсь с Мэтью Берчем, одним из своих сообщников. Он велит мне садиться за руль, что совершенно необычно, потом вдруг достает револьвер и тычет в меня дулом. Какова бы ни была причина такой враждебности, я хорошо знаю, что это за человек, и опасаюсь за свою жизнь. Он приказывает мне ехать куда-то. На перекрестке, где мы останавливаемся на красный свет, к машине подбегает какой-то мальчик и начинает протирать стекло с моей стороны. Его лицо оказывается совсем рядом, и я говорю одними губами: «Помоги! Позови полицию!» Загорается зеленый свет, Берч тычет револьвером мне в бок, и мы уезжаем. Я оправляюсь от испуга, потому что я — тоже сильная натура. Мы куда-то едем, потом каким-то образом в какой-то момент я застигаю его врасплох и нападаю. Мое оружие — молоток, гаечный ключ, дубинка, его собственный револьвер… но я в него не стреляю. Я оставляю Берча с собой в машине, беспомощного, без сознания, а поздно вечером еду в отдаленный глухой переулок, вытаскиваю его на мостовую, переезжаю его, ставлю где-нибудь машину и отправляюсь домой.

Крамер проговорил отрывисто:

— Все это я и сам мог рассказать. А доказательства где?

— Сейчас вы их получите. Назавтра я осознаю, что мальчик представляет для меня опасность, которую необходимо устранить. Если подозрения миссис Фромм каким-либо образом укрепятся и моя связь с Берчем будет установлена, мальчик сможет меня опознать и подтвердить, что с Берчем в машине была я. Я очень жалею о том, что поддалась минутной слабости, когда попросила мальчика позвать полицию и заставила его тем самым пристально посмотреть на нас. Существования такой опасности допустить я не могу. Поэтому днем, переодевшись мужчиной, я беру машину с того места, где я ее оставила, и проделываю все, как уже говорилось только что. На этот раз машину я ставлю подальше от центра города, а домой добираюсь на метро.

После всего этого я уже, разумеется, представляю собой ущербную личность, этакую самовлюбленную свинью, однако с клыками разъяренного кабана. В пятницу утром миссис Фромм берет серьги-пауки и уходит в них из дому. К вечеру она возвращается, разговаривает со мной и среди прочего сообщает, что поручила Ниро Вульфу провести расследование. Вот это уже в высшей степени неосмотрительно с ее стороны, ей следовало хотя бы догадываться, насколько я опасна. Подтверждение этому она получила в тот же вечер, хотя узнать об этом ей было так и не суждено. Я отыскиваю ее машину, которая стоит неподалеку от дома Хоранов, и прячусь за спинкой переднего сиденья, в руке я сжимаю гаечный ключ. Хоран спускается проводить ее, но…

— Остановитесь! — Крамер резко оборвал Вульфа. — Вы обвиняете Джин Эстай в убийстве бездоказательно. Я уже сказал, что вы несете ответственность за свои слова, но всех присутствующих пригласил сюда я, и должен же быть какой-то предел. Приведите хотя бы один факт, иначе я лишаю вас слова.

Вульф поморщился.

— У меня есть такой факт, мистер Крамер, но он еще не проверен окончательно.

— Давайте послушаем.

— Отлично. Арчи, позови их.

Поднимаясь со стула, чтобы направиться к двери, ведущей в гостиную, я увидел, что Пэрли Стеббинс отдавал Вульфу дань уважения, большую, чем тот когда-либо получал в своей жизни. Он повернул голову и, опустив глаза, пристально смотрел на руки Джин Эстай. Вульф-то ведь всего-навсего высказал голословное обвинение. Как заявил Крамер, ни единого, даже крохотного доказательства Вульф не привел. И на лице Джин Эстай не отразилось никакого испуга. И тем не менее Пэрли, сидевший рядом с нею, не сводил глаз с ее рук.

Распахнув дверь, я позвал:

— Давай, Орри.

Когда они входили, одни из присутствующих повернули головы и посмотрели на них, другие же никак не прореагировали. Орри остался у входа, а я провел Левина между рядами стульев, на которых сидели приглашенные, и предложил ему сесть на специально приготовленный для него стул рядом с моим письменным столом, откуда ему отлично был виден весь первый ряд. Левин старался скрыть волнение, но чуть было не сел мимо, едва задев за самый краешек стула, поэтому мне пришлось предложить ему устроиться поудобнее.

Вульф задал вопрос:

— Ваше имя Бернард Левин?

— Да, сэр, — Левин облизнул губы.

— Вот этот человек у моего стола — инспектор Крамер из Нью-Йоркского управления полиции. Он здесь по долгу службы, но в качестве наблюдателя. Вопросы я задаю от себя лично, и вы можете отвечать по своему усмотрению. Вам все понятно?

— Да, сэр.

— Меня зовут Ниро Вульф. Вы когда-нибудь видели меня раньше?

— Нет, сэр. Я, конечно, слышал о вас…

— Чем вы занимаетесь, мистер Левин?

— Я совладелец частной фирмы «Б. и С. Левин». У нас с братом магазин мужской одежды в Ньюарке[9] на улице Филлмор, 514.

— Почему вы оказались здесь? Как это произошло? Просто расскажите нам.

— Ну, к нам в магазин позвонил человек и сказал…

— Извините, пожалуйста. Когда?

— Сегодня днем, около четырех часов. Он сказал, что его жена на прошлой неделе, в среду, купила в нашем магазине фетровую шляпу и коричневый костюм, и спросил, помним ли мы это? Я ответил, что, разумеется, помню — я ее обслуживал. Тогда он спросил, чтобы не вышло недоразумения, могу ли я описать ее, и я сделал это. Потом он…

— Извините, пожалуйста. Он сам описал жену или попросил вас описать ту покупательницу?

— Как я уже сказал. Он никого не описывал. Он попросил сделать это меня, и я описал ее.

— Продолжайте.

— После этого он сказал, что хочет прийти и, возможно, обменять шляпу и спросил, буду ли я в магазине. Я ответил, что буду. Примерно через полчаса, может чуть больше, он явился. Показал мне удостоверение нью-йоркского детектива со своей фотографией, в котором стояло его имя, Орвалд Кэтер, и сказал, что женщина, которая купила костюм, не его жена, а он расследует одно дело. Сказал, что работает на Ниро Вульфа, знаменитого детектива, что сейчас все дело у них уперлось в костюм и шляпу и что он просит меня поехать с ним в Нью-Йорк. Вот с этим сложнее было. Мы с братом не любим во всякие неприятности попадать. Мы не «Братья Брукс», но у нас свой честный небольшой бизнес…

— Да-да. Но вы все-таки решили приехать?

— Мы с братом решили. Мы все решаем вдвоем.

— Оказывал ли на вас мистер Кэтер давление? Предлагал ли он вам деньги?

— Нет, он просто уговорил нас. Уговаривать — это у него здорово получается. Из него бы хороший коммивояжер вышел. Ну, мы сели с ним в метро, и он привел меня сюда.

— Вы знаете, для чего?

— Нет, точно он мне не сказал. Сказал только, это что-то весьма важное насчет костюма и шляпы.

— Он не намекал, что вас попросят опознать женщину, которая купила костюм и шляпу?

— Нет, сэр.

— И никого вам не описывал?

— Нет, сэр.

— В таком случае вам ничто не должно помешать, мистер Левин. Я спрашиваю вас о той самой женщине, которая купила в вашем магазине коричневый костюм и фетровую шляпу в прошлую среду. Похож ли на нее кто-нибудь из находящихся в этой комнате?

— Конечно. Я сразу же узнал ее, как только сел. Вот та женщина с краю. — Он указал на Джин Эстай. — Это она.

— Вы уверены?

— На все сто процентов.

Вульф повернул голову.

— Это устроит вас в качестве доказательства, мистер Крамер?

Конечно же у Джин Эстай, сидевшей между сержантом и женщиной из полиции, было четыре или пять минут на размышления. Увидев Левина, она сразу же поняла, что с покупкой одежды влипла крепко, поскольку С. Левин наверняка подтвердит показания Б. Левина. Так что она успела подготовиться и не стала ждать, пока Крамер ответит на вопрос Вульфа.

— Все верно, — произнесла она, — доказательство налицо. Я была круглой дурой. Костюм и шляпу я купила для Клэр Хоран. Она попросила меня, и я это сделала. Я принесла пакет…

Мы все-таки правильно поступили, посадив между приглашенными дамами женщин-полицейских. Сейчас это сработало на славу. Когда миссис Хоран рванулась со своего стула к Джин Эстай, ее остановили так быстро и так бесцеремонно, что она уселась прямо на колени сидевшей рядом женщине из полиции, которая профессионально применила особый прием. Несколько мужчин, сидевших в следующем за этим ряду, вскочили, раздались громкие голоса, среди них бас инспектора Крамера. Пэрли Стеббинс, который, естественно, был немного озадачен, оставил Джин Эстай на попечение своей очаровательной коллеги и сосредоточил все внимание на Дэннисе Хоране, который вскочил со стула, намереваясь высвободить жену из железной хватки блюстительницы порядка, поймавшей ее, как муху на лету. Почувствовав на своем плече тяжелую руку Пэрли, Хоран резко подался назад, затем рывком выпрямился и обратился к тому, кого это непосредственно касалось.

— Это ложь! — пропищал он. Дрожащим пальцем он указал на Джин Эстай. — Она лгунья и убийца! — Он повернулся и перевел палец на Липса Игэна. — Ты знаешь это, Игэн. Знаешь, что Берчу стало известно о том, что она его надувала и обсчитывала, знаешь, что Берч имел в виду, когда говорил, что возьмется за нее. Дурак он был, что понадеялся справиться с ней. А сейчас она шьет мне убийство и тебя хочет примазать. Неужели ты допустишь это?

— Нет! — буркнул Игэн. — Я и так уже втянут по уши. Пусть теперь сама попрыгает, стерва бешеная.

Хоран повернулся лицом к Вульфу.

— Вы раскололи меня, Вульф, будьте вы прокляты! Уж я-то знаю, что моя игра кончена. Обо всем этом моей жене ничего не было известно, ровным счетом ничего, а я ничего не знал об убийствах. Кое-что подозревал, но знать — ничего не знал. Теперь я могу рассказать вам все, что мне действительно известно.

— Мне это ни к чему, — мрачно проговорил Вульф. — Для меня эта игра тоже окончена. Мистер Крамер, пожалуйста, освободите мой дом от этой мерзости. — Уже другим тоном он добавил, обращаясь к собравшимся: — Этот эпитет, леди и джентльмены, относится только к тем, кто его заслужил.

Я полез в нижний ящик своего стола за фотоаппаратом. Лон Коэн, по-моему, вполне заработал хороший снимок Бернарда Левина, сидящего в кабинете Ниро Вульфа.

Спустя три дня, в пятницу, в одиннадцать часов утра я сидел за своим столом и печатал письмо одному садоводу, любителю орхидей, когда из оранжереи спустился Вульф и вошел в кабинет. Однако вместо того чтобы направиться к своему столу, он подошел к сейфу, открыл его и что-то достал. Изогнувшись, я посмотрел, что он делает — терпеть не могу, когда своим неумелым обращением он портит вещи. То, что Вульф взял, было записной книжкой Липса Игэна. Он запер сейф и направился к двери.

Я встал, намереваясь пойти следом, но Вульф обернулся и сказал:

— Нет, Арчи. Не хочу, чтобы ты стал соучастником преступления, или это всего лишь судебно наказуемый проступок?

— Вот еще! Был бы рад разделить с вами тюремную камеру.

Вульф прошел на кухню, достал из шкафа большую сковороду, положил ее на стол и аккуратно застелил дно алюминиевой фольгой. Я сел на табурет и стал наблюдать за ним. Вульф раскрыл книжку с вынимающимися листками, вынул один, смял его и положил на сковороду. Когда образовалась кучка из десяти или более листков, он поднес к ней спичку, после чего стал добавлять к этому маленькому костру листок за листком, пока от книжки не осталась одна обложка.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес он и направился к раковине мыть руки. Я бросил обложку в корзину для мусора.

Тогда я подумал, что Вульф несколько опережает события, поскольку могло вдруг оказаться, что полиции понадобятся еще дополнительные сведения. Но это было несколько недель назад, а сейчас, когда Хорана и Игэна уже судили, вынесли им обвинение и огласили приговор и когда присяжным заседателям — семерым мужчинам и пяти женщинам — потребовалось всего-навсего четыре часа, чтобы приготовить к смерти Джин Эстай, какого черта волноваться из-за этого сейчас.

Джон Эдгар Гувер — начиная с 1924 г. на протяжении нескольких десятилетий — бессменный директор Федерального Бюро Расследований США (прим. пер.).

Шейкер — сосуд, как правило, металлический, для смешивания коктейлей (прим. пер.).

Levée (фр.) — «Запрет снят», «Санкции отменены» — дипл. термин (прим. пер.).

Bona fide (лат.) — честно; без обмана, без всякого злого умысла.

Post mortem (лат.) — после смерти.

Генри Робинсон Люс — бывший главный редактор и владелец журналов «Тайм», «Лайф», «Форчун» и «Спортс иллюстрэйтед» (прим. пер.).

Строчка из известного в англоязычных странах стихотворения Мэри Ховетт (1799–1888): «Заходите ко мне в гости, — Сказал мухе паучок…» (прим. пер.).

Ad lib (лат.) — неподготовленный, импровизированный.

Ньюарк — пригород Нью-Йорка. Входит в городскую агломерацию Нью-Йорка. Население около 500 тысяч (прим. пер.).