Перевод с французского А. Гараджи

© Jean-Luc Nancy, 2021

© Алексей Гараджа (РГГУ), перевод, 2021

© Константин Ерёменко, дизайн-макет, 2021

© Yves Gevaert Éditeur, Bruxelles, 2001

© Librairie C. Klincksieck et Cie, Paris, 2007

© Музей современного искусства «Гараж», 2021

Публикуя текст Жан-Люка Нанси «Очевидность фильма: Аббас Киаростами», Музей современного искусства «Гараж» запускает серию книг о кино, которая будет непосредственно связана с нашей кинопрограммой Garage Screen. Возникнув в 2012 году, она быстро развивалась, став полноценной и важной частью Музея. В 2017 году мы впервые построили напротив Музея одноименный летний кинотеатр, а с 2018-го проводим конкурс для молодых архитекторов из России и СНГ на разработку архитектурной концепции Garage Screen.

Нам хочется верить, что за последние годы наша киноплощадка стала для Москвы своеобразной временной синематекой – местом, где новое кино вступает в диалог с современным искусством и другими художественными практиками, а фильмы предшествующих эпох раскрываются как актуальные здесь и сейчас. Кинопрограмма Музея «Гараж» разнообразна и развивается сразу в нескольких направлениях – от синематечного до фестивального и прокатного, от междисциплинарного до узкопрофильного, поэтому запуск книжной серии о кино является совершенно логичным этапом на пути развития Garage Screen.

Кинопрограмма Garage Screen не стремится подвести под кино некий общий знаменатель и ответить на непреходящий вопрос «что такое кино?», но, скорее, старается сохранять и развивать чувствительность и восприимчивость по отношению к самым разным проявлениям киноформы и разным типам киноязыка. Точно так же и книжная серия Garage Screen не ставит своей целью представить лишь один единственный взгляд на кино – его историю или теорию, его политическое измерение или место в повседневности. Но мы очень рады, что в силу исключительно естественных, нефорсированных обстоятельств первой публикацией в нашей серии стала книга современного французского философа Жан-Люка Нанси об иранском режиссере Аббасе Киаростами, почти полная ретроспектива которого станет главным событием сезона Garage Screen 2021. Глубокий, концептуальный и в каком-то смысле поэтический текст Нанси, который в этом плане конгениален удивительным в своей «сложной простоте» фильмам Киаростами, не только является замечательным комментарием к его творчеству, но и на примере его картин раскрывает основополагающие и онтологические процессы, определяющие природу, материю и философию кино.

Аббасу Киаростами повезло со зрителем. Им оказался французский философ Жан-Люк Нанси. Философы редко пишут о кино, еще реже действительно пишут о нем, а не используют как повод, порой случайный, для изложения собственных теорий, которые с тем же успехом могли бы быть изложены на каких-то иных примерах.

Замечательное качество текстов Нанси о Киаростами в том, что он смотрит фильмы, очень внимательно, и порой видит больше, чем кинокритики или киноведы. Текст о Киаростами, который лег в основу этой книги, был заказан для сборника, который журнал Cahiers du cinéma готовил в 1994 году к столетию кино. Выбор фильма «И жизнь продолжается» был для Нанси случайным: как он сам признается, на тот момент это был первый фильм иранского режиссера, который он видел, и ему не хотелось слишком глубоко погружаться в предмет. Но он не просто пишет по заказу. Его просмотр сродни литературному close reading, пристальному чтению. И понять, насколько Нанси оригинален и одновременно точен, можно, сравнив его текст с любым конвенциональным киноведческим исследованием.

Нужно сразу заметить, что комментарии Нанси – это европейский и подчеркнуто светский, приземленный взгляд. Он не экзотизирует фильмы Киаростами, не выискивает глубокую восточную символику. Чтобы понять разницу, достаточно сравнить его прочтение фильмов с интерпретациями, существующими в англо-американской критике. В картине «Ветер унесёт нас» в фамилии невидимой заказчицы, с которой общается по телефону главный герой фильма Бехзад, – Годарзи – исследователи часто усматривают связь со словом «Бог», как если бы герой ждал инструкций от Аллаха. Его поездки на гору, чтобы поймать телефонную сеть, трактуются как аллюзия на вознесение пророка Мухаммеда на небеса. А сцена, снятая изнутри зеркала, глядя в которое бреется Бехзад, якобы указывает на его пограничное состояние между мирами явленного и сокрытого, символом которого в суфизме является зеркало[1].

Здесь неизбежно встает вопрос о том, насколько мы в принципе компетентны, чтобы писать о произведении, вышедшем из чужой культуры. Не вкладываем ли мы в такое произведение свои собственные смыслы и категории, которых в нем быть не может, и, наоборот, не упускаем ли смыслы, очевидные соотечественникам автора. Этот вопрос касается практически любых режиссеров с условного «Востока», добившихся международного признания, будь то Киаростами или Хон Сан-су и Апичатпонг Вирасетакул. Нельзя сказать, что Нанси совсем устраняется от решения этого вопроса, хотя и признается, что плохо разбирается в тонкостях иранской ситуации. Он строит свою концепцию по нескольким осям. С одной стороны, есть ось большого персидского фигуративного искусства и запрета на изображение. С другой – ось «иудео-греческой» полярности, как он ее называет. «…Так выстраивается сложная конфигурация отношений между присутствием и отсутствием, с одной стороны, и видимостью и реальностью – с другой». Обе оси образуют диалектику образа и взгляда. Образы могут быть запрещены или не запрещены. Взгляд может схватывать реальность или сам быть захвачен видимостями. Образуется понятийный аппарат (присутствие, отсутствие, реальность, видимость), позволяющий прочитывать не только те фильмы, которые Нанси видел на момент написания этих текстов, но и последующие. Вокруг «воплощенного взгляда» организуются основные темы творчества режиссера: отношения между мужчиной и женщиной, отношения между смертью и жизнью, отношения между традицией и современным миром. В каждой паре один полюс оказывается, скорее, явлен, второй – скрыт. В фильме «Сквозь оливы» мужчина режиссирует, женщина ассистирует, «присматривает за съемкой», то есть не выделяется. Тахэре, девушку, играющую главную роль в снимаемом фильме, в итоге приходится убрать из него из-за строптивого нрава, то есть тоже в некотором роде скрыть. Тем не менее Нанси подчеркивает принципиальную неустойчивость и обратимость этих полюсов: «…нет никакой возможности зафиксировать различие полюсов – скажем, расположив на стороне образа мужчину, повседневную жизнь и современный Иран, как поначалу могло бы возникнуть искушение сделать. На самом деле не существует никаких устойчивых или просто различных полюсов: есть лишь движение от одного к другому и энергия этого движения…» Киаростами нередко обвиняли в том, что в его фильмах мало женских образов, пока он не снял «Десять» (2002) и «Ширин» (2008). В «Ширин» лица женщин, сидящих в кинотеатре, явлены, а само изображение, экранизация одноименной классической персидской поэмы, скрыто от нас, зрителей.

Нанси не ограничивается в книге творчеством Киаростами. Как и подобает философу, он стремится выйти через его фильмы на общие соображения о сущности кинематографа как медиума, не сводимого к отдельным стилям и персоналиям. Нанси называет эту проблематику «утверждением кино», и это утверждение очевидности. Казалось бы, так просто, очевидность – значит банальность или заурядность, в лучшем случае повседневность, а где повседневность, там и реализм. Первое, что можно прочитать о Киаростами в любой энциклопедии: представитель иранской новой волны, испытал на себе влияние синема верите. Однако Нанси пишет о том, что «очевидность – не то, что попадается на глаза, легко подстраиваясь под определенный смысл», «это истина, но не как соответствие какому-то заданному критерию, а как потрясение». Очевидность оказывается неочевидностью. Очевидность – это стремление сделать «реальным для взгляда» то, что было размытым и неотчетливым. Нанси перечисляет постоянных «героев» фильмов Киаростами – холмы, дороги, камни, бока машин, строительный мусор и прочий сор. Эти постоянные, даже навязчивые детали проявляют свойства, которые в этих фильмах перенимает само зрение, зрение режиссера или камеры, зрение, передающееся зрителю: трещина на стене словно рассекает глаз, дорожная пыль застилает обзор, который и так зачастую жестко ограничен выемкой окна автомобиля. Очевидность в понимании Нанси – это проблематизация зрения и взгляда.

В своем тексте он не упоминает имен теоретиков кино, но в одном месте скрыто полемизирует с теорией аппарата Жан-Луи Бодри. Бодри первым провел напрашивавшуюся аналогию между платоновской пещерой и кинематографом. Подобно узникам этой пещеры, зрители в кинозале обездвижены и прикованы, приклеены к поверхности проекции. Как и узники, они смотрят на тени на стене, которые отбрасывают реальные вещи (у Платона специальные кукловоды, невидимые пленникам пещеры, проносят предметы, отбрасывавшие эти тени). И те и другие не имеют доступа к истинной реальности и не могут убедиться в том, что образы нереальны, пассивно погружаясь в грезу[2]. Нанси, с одной стороны, превозносит эту пассивность: в кино «не может идти и речи о перемене угла зрения или дистанции взгляда, или о том, чтобы смотреть и при этом замечать окружение вещи, на которую направлен взгляд». Эта фиксация делает кино не просто взглядом на репрезентацию и отличает его от остальных искусств – живописи, фотографии, театра. С другой – в его теории сам взгляд, несмотря на прикованность зрителя к креслу и глаз к экрану, становится активным: «Здесь взгляд есть внедрение в пространство, он в первую очередь – проникновение и лишь во вторую – рассмотрение или созерцание». Стена, на которой располагается экран, – не поверхность, на которую проецируются образы, она – выемка, отверстие, раскрывающее реальность:

Если Бодри писал о кинозале как о пещере, Нанси пишет об автомобиле как о «смотровой коробке», передвижном кинозале, активной пассивности. Пристрастие иранских режиссеров к съемкам в машине и из машины имеет прагматическое объяснение[3]. Частное пространство дома и квартиры защищено в Иране всевозможными запретами, в том числе в силу гендерной сегрегации. В иранских сериалах, например, герои, показанные у себя дома, одеты так, как будто они на улице, в публичном пространстве. Автомобиль же имеет неопределенный статус – не то чтобы частное пространство, но и не совсем общественное: именно этой «лазейкой» в нормах приличий воспользуется Киаростами, снимая фильм «Десять». Тем не менее он сам в одном интервью проводит аналогию между автомобилем и кинозалом, вторя словам Нанси: «На самом деле автомобиль не сильно отличается от кинематографа. Один большой экран перед нами, два экрана по бокам. Можно даже подняться на холм как на подъемном кране. Автомобиль – передвижной кинотеатр»[4].

Полемизирует Нанси и с еще одним кинотеоретиком, не называя его, – Кристианом Метцем, антагонистом Андре Базена. В частности, когда пишет:

Метц поначалу рассматривал кино как язык, когда создавал свою семиологию кинематографа, а затем стал видеть в нем источник воображаемых означающих, подменяющих отсутствие иллюзорным присутствием. Споря с Метцем и с Бодри, Нанси настойчиво повторяет, что в кино речь не идет о видении, «глядящем или подсматривающем, фантазирующем или галлюцинирующем», но только «об открытии зрения на нечто реальное», что кино представляет мир, «где взгляд на реальность решительно вытесняет всякого рода видения, предвидения и ясновидения». Нанси выступает последователем Андре Базе-на и его взгляда на кино как на онтологическое искусство, показывающее бытие.

Но для того, чтобы взгляд стал активен и мобилизован, он не должен видеть все без труда, не должен растворяться в тотальности зрения. Взгляд интенсифицируется благодаря тому, что в фильмах Киаростами он постоянно наталкивается на помехи, препятствия. Благодаря диалектике явного и скрытого, предъявленного и изъятого из поля зрения, которая работает в каждом из них. Нанси раскрывает в своем тексте эту особенность кинематографа Киаростами. Этот кинематограф кажется умиротворенным и умиротворяющим, и зритель не всегда осознает дискомфорт, который испытывают его глаза, например из-за навязчивой дополнительной рамки, которую в кадре создает боковое или ветровое стекло автомобиля. Или из-за слишком дальнего плана, на котором нельзя толком разглядеть, что именно происходит. Такой дискомфорт может быть инсценирован в фильме напрямую, как в «Крупном плане»: нам очень хочется узнать, что же происходит в доме, куда отправился журналист, чтобы поймать с поличным мошенника, выдающего себя за режиссера Махмальбафа, но вначале нам приходится топтаться во дворе вместе с безымянным таксистом, который вскоре исчезнет из сюжета. Только ближе к концу фильма Киаростами во флешбэке, редком для его кино, показывает, что́ на самом деле происходило в доме. Здесь очевидность, о которой пишет Нанси, разыгрывается на уровне взаимодействия сюжета и фабулы: ее никак не удается ухватить, раскрывшись, истина о нелепом мошеннике «сохраняет некую тайну, некий сущностный запас». Во «Вкусе вишни» и «Ветер унесёт нас» Киаростами показывает окружающий мир много и щедро, больше, чем в фильмах «Кокерской трилогии» («Где дом друга?», «И жизнь продолжается», «Сквозь оливы»). Но все равно взгляд – героя ли, зрителя – не видит всего. В «Ветер унесёт нас» Бехзад так и не увидел погребальный обряд, ради которого приехал в деревню. Зритель же, в свою очередь, не видит землекопа, которого Бехзад в итоге спасает от смерти, – он несколько раз с ним разговаривал, когда тот был в траншее, мы слышим только голос, а когда землекопа увозят в больницу, видим только его ноги в окне машины.

У «Вкуса вишни» есть странная кода, как будто обнуляющая весь фильм. Сначала мы путешествуем с главным героем, который собирается покончить жизнь самоубийством и ищет человека, который бы ему помог. Находит, договаривается, едет на место, где хочет быть захороненным. Лежит в темноте и смотрит на вышедшую луну. После чего в фильме следует затемнение, длящееся довольно долго. Кажется, что фильм кончился. Но вдруг рассветает, мы видим то же место, видим группу солдат, которая мелькала в фильме и раньше. Не сразу становятся заметны некоторые различия: зернистое видео вместо киносъемки, весна вместо осени. Это съемки, словно говорит нам Киаростами, до этого вы смотрели фильм. Киаростами давал разные объяснения этой коде: прагматическое – она позволила пройти цензуру, сгладив острые углы, поскольку тема самоубийства в исламе является запретной; лирически-метафизическое – это рай, поэтому солдаты счастливы и держат не винтовки, а цветы. Неважно, знал Нанси об этих объяснениях или нет: для него в этой коде демонстрируется тот самый взгляд, «которым надлежит смотреть, но который сам ускользает из виду». Зритель понимает, что смотрит фильм, что где-то за кадром должна быть камера и съемочная площадка, что он смотрит чужими глазами, но на время просмотра зритель подвешивает, приостанавливает это свое знание, забывает о том, что его взгляд – заемный, чужой. Киаростами в финале «Вкуса вишни» предъявляет зрителю этот взгляд, которым тот смотрел, но которого не мог видеть, в котором должен был раствориться на время фильма. И в этом есть некоторый шок, несмотря на эдемическое настроение, царящее в этой сцене. Шок от того, что слепое пятно, которое было условием зрения, стало видимым.

Эта стихия затруднения, игры данного и неданного захватывает не только изображение, но и звук. Нанси замечает, что музыка в фильмах Киаростами всегда прерывиста. В финале «Крупного плана» встреча самозванца с настоящим режиссером Махмальбафом, пришедшим познакомиться с ним к зданию суда, снимается издалека, из машины, поэтому ее не очень хорошо видно, но вдобавок звук у микрофона, закрепленного на Махмальбафе, тоже «барахлит», то пропадает, то возвращается. Нам приходится мучительно всматриваться и вслушиваться в этот по-настоящему драматический момент:

Тема кино о кино, наряду со стиранием границ между игровым и документальным, едва ли не первое, что приходит в голову при упоминании Киаростами. Эту тему принято считать постмодернистской и нарциссической. В 1990-е она часто соединялась с другой темой: конца кинематографа, как, например, у Вендерса в «Положении вещей». Кино больше не может просто так рассказывать истории. Оно берется их анализировать и препарировать, но не в состоянии показывать, утратив изначальную чистоту и простодушие. Однако в фильмах Киаростами, как считает Нанси, дело обстоит иначе: «…там, где все могло бы, в конечном счете, выглядеть как замкнутая петля – разновидность аутизма, который случается производить кинематографу, когда он замыкается на самом себе, – речь на самом деле идет о чем-то совершенно другом: о внимательности к миру, в котором кинематограф оплодотворяет взгляды, то есть отношения к реальности и смыслу». В обращении Киаростами к этой теме Нанси видит знак проникновения кино в повседневный опыт, как у самозванца из «Крупного плана». Выдавая себя за Махмальбафа, он не извлекает выгод из своего мошенничества, он даже не мифоман. Он спонтанно захотел стать причастным к кино, потому что уже причастен к нему, как все и каждый, теперь, когда оно стало частью структуры человеческого опыта и восприятия. У Киаростами кинематограф не замыкается сам на себе, потому что его «неотъемлемая данность» – «непрестанное движение, переходящее в ажитацию… род лихорадочности и нетерпения, пронизывающие практически все его фильмы и образующие уникальный контрапункт с медлительностью, почти что неподвижностью большого количества его планов». Это настойчивое, упорное движение, которое лучше всего передает фильм «И жизнь продолжается», подробно разбираемый Нанси, возникает потому, что творец никогда не предстает отдельно от своего творения, они рождаются одновременно: «…происходит одновременный старт режиссера-постановщика и постановки…»

Отсюда важный мотив рождения, который Нанси постоянно отмечает в фильмах Киаростами. В «И жизнь продолжается» режиссер и его сын, остановившись передохнуть в дороге, видят среди деревьев колыбель с младенцем. В «Ветер унесёт нас» женщина, у которой живет Бехзад, беременна, но он пропускает рождение ребенка (так же как пропустит смерть старухи и обряд, который он приехал снимать), решив при виде младенца в колыбели, что в доме две женщины – одна беременная, а другая с маленьким ребенком. «Может быть, во всех этих случаях речь идет о рождении взгляда – в каждое мгновение, с каждым кадром, неважно, где задерживается этот взгляд…»

И в этом предъявлении мира, в его рождении/становлении Нанси видит специфику кино как искусства. Он разовьет эту мысль в интервью итальянскому журналу Fata Morgana[5]. В нем он говорит о том, что кино ввело в мир нечто, ранее неведомое и невозможное, – сцепление изображений, неумолимо следующих одно за другим. Эти образы рождаются ex nihilo. Поэтому для него так важен момент начала фильма: изображения начинают цепляться одно за другое, и рождается мир. До этого сцепления изображений нет ничего, подчеркивает Нанси: ни мира, ни образов. Парадокс в том, что кино, с одной стороны, – аппарат регистрации и фиксации, с другой – воспроизводства, репродуцирования. Но вместе с тем оно не воспроизводит и не фиксирует, но показывает мир в его становлении.

Становится понятно, что так «зацепило» Нанси в фильмах Киаростами: отсутствие предзаданности, неумолимое движение, которое, раз запустившись, уже не может прекратиться, несмотря на все помехи. Или запускается снова и снова, как во «Вкусе вишни» – роуд-муви, отличающемся от классических образцов этого жанра тем, что протагонист движется не по прямой, а кружит на одном месте. Или как в «Ветер унесёт нас», где главному герою приходится снова и снова садиться в машину и подниматься в гору, чтобы поймать связь и ответить на телефонный звонок. «…Зигзаг, выписываемый каким-нибудь человеком или машиной на фоне неменяющегося пейзажа, единой траекторией прорезает пять фильмов, начиная с картины “Где дом друга?”» – исчерпывающее описание кино Киаростами.

Но это может быть не только зигзаг дороги. В «Ветер унесёт нас» это еще и место действия – затерянная горная деревня с особой архитектурой, которую Киаростами очень долго подбирал для съемок. Ее топология жестко задает зигзагообразный маршрут, которым герои движутся из одной точки в другую. Этот всегда кружной путь: деревня устроена так, что нигде нельзя срезать, пройти по прямой, нужно снова и снова повторять прихотливый и утомительный маршрут. Настойчивость движения находит отражение не только в географии, которую выбирает Киаростами, но и в навязчивых вопросах, на которых часто строится у него диалог, в том, «насколько он множит сцены с вопросами – порой чуть ли не допросами, – когда один из персонажей спрашивает у другого, что тот делает, откуда пришел и т. д.». Настойчивое сцепление вопросов и ответов вторит не менее настойчивому сцеплению образов друг с другом.

В начале книги Нанси пишет о том, что не ставит своей целью ухватить «какие-нибудь жанр, стиль, личность или кинематографическую оригинальность», не хочет копаться в «кинематографических нюансах». Он хочет ухватить «определенное утверждение кино – причем в некотором смысле утверждение кино посредством себя самого». В Киаростами он видит «не просто очередного нового автора», а главного свидетеля этого нового утверждения кино, его вечного возобновления, но в то же время пишет о том, что «Киаростами не одинок: есть множество других стилей и самых разных взглядов». Однако они указывают на свойство кинематографа, которое Нанси считает одним из главных, – настойчивое предъявление очевидности мира. Поддавшись этой настойчивости, дав ей себя увлечь, Нанси дает гораздо более убедительный и, что еще важнее, увлекательный очерк личности, стиля, кинематографических нюансов – всего того, во что поначалу не собирался вдаваться.

Инна Кушнарёва,

кинокритик

Аббаса Киаростами невозможно представлять в узко кинолюбительском ключе. Даже если, как и любой художник, он принадлежит истории искусства (в его случае, разумеется, – истории иранского кино, тесно связанного с европейским, русским и индийским кинематографом), его связь с этим искусством отвечает двойной мотивации. Первая, конечно, кинематографическая, вторая же – дидактическая.

Я намеренно, в качестве провокации, употребляю это несколько чопорное слово. Под дидактическим искусством понимают искусство, несущее в себе некое послание (моральное, религиозное, политическое), и его формы по умолчанию подчинены этому посланию. Однако подлинное искусство, конечно, никогда не подчинялось этому принципу. Благочестивые лубочные картинки никогда не смешивались с иконописью или европейской живописью на религиозные темы; военная музыка никогда вполне не относилась к музыкальному творчеству. Если говорить о кино – самом популярном искусстве из всех, когда-либо существовавших, – всем понятно, что пропагандистские либо рекламные ролики считаются фильмами лишь по технике своего производства, но не по кинематографической мысли.

Кинематографическая мысль направлена на саму материю фильма – это взгляд, движение которого открывает пространство, преобразует его, приближает либо отдаляет, делает созвучным краскам и звукам и таким образом дает жить собственной жизнью. Если мысль всегда состоит в отношении к избытку, к тому, что превосходит знание, тому, что неисчерпаемо или несводимо к науке, морали, общественному устройству или вообще ко всякой данности, установленной в силу необходимости, – тогда мысль искусства состоит в раскрытии – в определенном чувственном регистре – доступа к этому избытку. В живописном полотне содержится больше того, что оно показывает, в музыкальном произведении – больше того, что оно дает услышать. Так и в фильме есть не только то, что выводится на сцену, его история, перипетии, отдельные сцены и эпизоды. Есть хорошие фильмы, которые ограничиваются тем, что потакают нашему вкусу к историям, к эмоциям, сильным либо мягким. Но великий фильм выходит за рамки и повествования, и эмоций. Вот только один пример, хотя и первостепенный в истории мирового кинематографа: «Иван Грозный» Эйзенштейна не просто рассказывает историю выдающегося царствования, он дает возможность увидеть, услышать и даже потрогать, чуть ли не пригубить, целый мир непомерности – не только в смысле осуществления власти, но и в плане отношения к несоизмеримому как таковому (без чего, впрочем, ни одна власть не достойна осуществляться).

Так вот, эта картина выполняет дидактическую функцию в том смысле, который я здесь имею в виду. Она не знакомит нас с историей Ивана IV (с чем отлично справляются книги), но подводит зрителя к мысли, о которой только что говорилось. Она передает зрителю визуальные, звуковые и кинетические элементы этой мысли. Она учит тому, что история дает почувствовать, испытать и обдумать больше, чем то, что она рассказывает.

Именно в этом смысле Киаростами является дидактическим режиссером: ему важно передать смысл того, что выходит за рамки любого повествования, любой информации. В фильме «И жизнь продолжается» речь идет о поисках выжившего при землетрясении, поисках, наводящих на мысль о неисчерпаемости исканий через все препятствия и драмы, исканий, ценность которых заключена скорее в непрестанном движении и упорстве, чем в результате (который и в конце фильма подвисает, оставаясь неопределенным).

Не случайно Киаростами занимался образованием молодых людей в «Кануне», Центре интеллектуального развития детей и подростков. Поначалу эта организация была нацелена на публикацию книг, но затем, благодаря Киаростами и ряду других режиссеров, тут стали выпускать и фильмы. Киаростами поставил множество рассчитанных на молодежную аудиторию картин с характерными названиями типа «Домашняя работа» или «Посвящение учителям»: это были не уроки в формальном смысле, но они передавали вкус к передаче [навыков, знаний или просто информации, эмоций, образов и т. д.] как таковой. Даже короткий фильм о малярах («Как с пользой провести досуг: профессия – маляр»), в котором преподается настоящий урок ремесла, вместе с тем подводит, благодаря качеству образного ряда, к живым чувствам и эмоциям от простой покраски стула или двери.

Передача – вот, пожалуй, самое подходящее слово, чтобы охарактеризовать эту дидактику. Преподавать – это не столько вдалбливать в голову понятия либо умения, сколько передавать динамику, вкус и чувствительность. Именно так у Киаростами мы видим передачу и опыта (например, в фильме «Ветер унесёт нас»), и эмоций от увиденного (в работах «Ширин» или «Наблюдая тазию»). Однако всякий раз в игру на самом деле включается не только и не столько описание или нарратив передачи: в первую очередь передается, наравне с чувствительностью, сама фактура фильма, его способ приковывать взгляд.

В этом, несомненно, состоит одна из важнейших функций окна автомобиля, о котором так много говорилось и которое действительно играет значимую роль в фильмах Киаростами. Это окно – рамка, которая движется (или останавливается) вместе с машиной. Так получаем то, что в геральдике называется «принципом матрешки» [mise en abyme]: главный мотив герба повторяется в его центре. Рамка образа – то, что в материальном смысле определяет образ, – задается в визуальном ряде как рамка, через которую персонажи видят и смотрят – а иногда их самих видят и на них смотрят снаружи. По крайней мере однажды, в картине «И жизнь продолжается», ребенок, прилегший на заднем сиденье автомобиля, делает пальцами жест кадрирования или обрамления. Это одновременно напоминает о работе его отца-режиссера и размещает в фильме по принципу матрешки кадры автомобильных окон или тот факт, что ведется поиск мальчика, сыгравшего в другом фильме («Где дом друга?»), а значит, и этот самый фильм как таковой, его сущностную природу. И словно с целью ярче подчеркнуть увязание в этой «природе», по ходу поисков отец использует небольшую афишу фильма «Где дом друга?» с изображением пропавшего ребенка – показывает ее другим детям, чтобы те его опознали.

Можно сказать, что разыскиваемый мальчик с афиши – это фильм, продолжением которого является фильм, который мы смотрим. Такое кадрирование, умножение кадров как бы говорит: «Глядите, вот та реальность, которую мы ищем».

Название книги – «Очевидность фильма» – и было продиктовано этим приглашением или приказом: «Глядите!» Говоря кому-то «гляди!», мы хотим, чтобы человек что-то заметил, чтобы он обнаружил какую-то деталь или особенность того, что находится у него перед глазами. Образ стремится показать себя как образ во всей своей смысловой многоплановости. Он хочет стать очевидным, как говорят о том, что «раскрывается», «всплывает на поверхность», «делается явным».

Иллюстрируя такой выход к очевидности (хоть и в совершенно иной манере), Кирилл Серебренников в своем фильме «Лето» накладывает на отснятые кадры рисунки и пузырьки с репликами мультяшных персонажей, которые транслируют мысли и чувства героев. А сам фильм вместе с тем – это история одного откровения, откровения певца и музыкального жанра.

У Киаростами всё так, как если бы под изображением бежали субтитры: «Глядите внимательно! Поймите, что эти кадры показывают вам больше того, что изображают». Так, во «Вкусе вишни» взгляд главного героя закрывается землей, словно лишь дойдя до такого состояния, ослепленный и погребенный, он может начать смотреть. А в фильме «Как влюблённый» социальные роли профессора на пенсии и молодой девушки, занимающейся проституцией, чтобы оплачивать учебу, мало-помалу раскрывают некую истину любви – пусть и недосягаемую.

Очевидность – это истина, проступающая сквозь видимости и вопреки им. Любовь пробивается на свет наперекор враждебным видимостям, жизнь продолжается наперекор землетрясению, а священная сила погребального ритуала (в картине «Ветер унесёт нас») раскрывается через женские лица, выразительно свидетельствующие о том, что режиссер не будет допущен на церемонию.

Возможно, лучшим символом и отражением этой очевидности является финальный кадр фильма «Сквозь оливы». Парень бежит за девушкой, которая уже довольно далеко, а зритель остается на месте вместе с камерой; и мы видим, как на большом расстоянии две маленькие точки сближаются, и в слиянии этих далеких точек в необъятных полях угадывается поцелуй.

В каком-то смысле все великие фильмы выделяют эту очевидность. Я упомянул картины только двух других режиссеров, но следовало бы назвать и многие другие картины (например, «Лето с Моникой» Бергмана, «Хорошую работу» Клер Дени, «Токийскую повесть» Одзу, «2001 год: Космическая одиссея» Кубрика или же «Страсть» Годара). Все великие фильмы можно смотреть и анализировать с точки зрения этой очевидности. И можно сказать, что Аббас Киаростами пришел в кино, чтобы саму эту очевидность сделать очевидной.

С приложением Беседы Аббаса Киаростами и Жан-Люка Нанси, записанной Мождэ Фамили и Терезой Фокон

История у этого очерка извилистая, незавершенная и, по-видимому, незавершимая – по образу тех историй, которые рассказывают нам фильмы Киаростами – рассказывают лишь затем, чтобы завести их в закоулки, сокрытые за гранью универсума историй, и потерять их там. Но такую параллель я провожу не от желания исследовать мой предмет миметически, через подражание ему. Это результат цепочки случайностей и меняющихся планов – всего того, что на самом деле вовсе не чуждо манере и характеру работы самого Киаростами.

К столетию кинематографа в 1994 году журнал Cahiers du cinéma[7] планировал выпустить книгу, в которой сотня авторов написала бы о сотне фильмов из истории этого кинематографического столетия. В ответ на предложение участвовать в издании я выбрал «И жизнь продолжается» – фильм 1992 года, с которым Киаростами удалось выйти за рамки признания лишь в узких кругах[8]. И для меня он был первым фильмом этого автора – таковым он и оставался на тот момент, когда я закончил писать текст, предназначавшийся для того сборника.

Мой выбор был обусловлен двумя причинами: очевидностью силы впечатления, которое фильм на меня произвел, и моим решением взять как можно более современный фильм – мне не хотелось углубляться в историю кино: с одной стороны, я мало с нею знаком, а с другой – слишком часто ретроспективные обзоры кино, как мне кажется, отмечены печатью мечтательной ностальгии (доходящей даже до восприятия кино всего лишь как артефакта прошлого). Две эти причины друг с другом перекликались: очевидность фильма[9] была очевидностью безусловно современного кино – свидетельством тому и его тема (землетрясение, поразившее Иран за несколько месяцев до съемок), и страна происхождения (Иран – новичок на мировой кинематографической авансцене, и это Иран уже после Хомейни, умершего в 1989 году: история картины «И жизнь продолжается» связана с фильмом «Где дом друга?», датируемым 1987 годом[10]), и его жанр, который невозможно определить просто как рассказ, документ или аллегорическую рефлексию.

В более емком, глубоком смысле поражала в этом фильме актуальность упора на настоящее время его сюжета: взгляд впечатляла своим уверенным давлением какая-то особенная сила, не занятая прошлым как таковым, пусть и недавним, но вместе с тем и не совсем вневременная. Это фильм, который упрямо придерживается одной-единственной темы (которую, впрочем, невозможно резюмировать) и при этом нескончаем (не имеет финальной развязки), а главное – настаивает на собственной незавершенности, в результате чего продолжается и за пределами самого себя (так же как он начался прежде своего начала, открываясь колющим, вырезающим взгляд планом сквозь окошко машины у будки оплаты, под шум моторов и радиоприемников, через которые прорезается звонок из Красного полумесяца); и на всем протяжении раскручивается клубок вопросов, одновременно монотонных и полиморфных, повторяющихся и переменчивых: Где они? – Как проехать? – Что вы делаете? – Отчего это землетрясение?..

Фильм властный, суровый (соблазнительный своей суровостью) – не дающий расслабиться своим жестким накатом (движение машины, движение объектива внутри и вне ее: фильм, чей сюжет раскручивается, как пленка), а также императивностью своего наказа. Он будто говорит: глядите, я не позволю вам развеяться, отвлечься, глядите, не ждите сюжетных перипетий и развязки, проявите внимание к каждому образу ради него самого и к тому, как образы выстраиваются друг за другом, спутываются и распутываются…

История вторая

Книга ста фильмов не удалась – по финансовым причинам, как нам было сказано. Для некоторых из уже отправленных текстов поступили другие предложения. Мой был принят Терезой Фокон в журнал Cinémathèque[11]: он вышел под заголовком «Об очевидности». Четыре года спустя Тереза встретилась со мною и познакомила с Ивом Гевартом, издателем из Брюсселя; вместе они предложили мне подумать о том, чтобы развернуть данный текст в книгу. Сперва я согласился было, но вскоре порыв мой угас – мне трудно было придумать, как перейти от рецензии, сосредоточенной на одном конкретном фильме, к чему-то большему, что не вылилось бы в неуклюжую череду таких же частных рецензий. Кроме того, вышли и другие картины Киаростами, которые я не сразу увидел, потому что в то время болел. Среди них были фильмы «Сквозь оливы» и «Вкус вишни», а «Ветер унесёт нас» вот-вот должен был появиться на экране[12]. Я был в растерянности: слишком много материала – каждый фильм требовал особого пояснения – и нет формы или схемы, чтобы его освоить. Конечно, все эти фильмы были связаны близким родством, но от одного к другому наблюдалась некая смена регистра или, может быть, уклона. Возможно, это напоминало крутые повороты дорог среди холмов в фильмах «Где дом друга?», «И жизнь продолжается» и «Вкус вишни», как и в скоро появившемся «Ветер унесёт нас». Это зигзагообразное движение превращалось в своеобразную подпись Киаростами, подтверждавшую идентичность его работ, и в то же время сбивало с толку любого, кто хотел бы охватить его творчество так, чтобы зафиксировать взглядом подвижную перспективу этой идентичности. Затем Франческа Исидори, радиопродюсер, попросила меня дать интервью о Киаростами. Это дало мне возможность остановиться и перевести дух. Я, кажется, понял, что́ нужно попытаться ухватить: не столько какие-нибудь жанр, стиль, личность или кинематографическую оригинальность, сколько определенное утверждение кино – причем в некотором смысле утверждение кино посредством себя самого. Утверждение, которое уводило бы нас как от копания в стилях и кинематографических нюансах, так и от раздумий об истории кино и его будущем, подталкивая к своего рода вступлению – впрочем, заряженному уже целым столетием истории седьмого искусства. Этим я хочу сказать, что кино всегда начинается как бы сызнова, его непрерывность есть его вечное возобновление.

Киаростами – не просто очередной новый автор. Он также выдающийся свидетель как раз того, что кино вечно возобновляется, а именно снова и снова подступает к тому, чем оно, собственно, является, к тому самому, что оно вопреки всему не перестает снова и снова ставить на кон и возвращать в игру. С его приходом меняет свой облик мир, культура мира – то, что мы когда-то называли «цивилизацией». Но тут мы имеем не просто «цивилизацию образа», которую кое-кто не преминул раскритиковать с позиций вульгарного и реактивного платонизма[13]. Тут другой мир принимает другие формы – и пытается в них освоиться. Киаростами не одинок: есть множество других стилей и самых разных взглядов. Но все они имеют отношение к настойчивости кино – настойчивости его очевидности: вот снова навязалось это слово, хотя развязки оно совсем не сулит. Кино (а с ним телевидение, видео и фотография, которые в фильмах Киаростами фигурируют далеко не случайным образом) делает очевидной некую форму мира – форму или смысл.

Всякая очевидность всегда включает слепое пятно именно в том самом, что делает ее очевидной: поэтому своеобразной опорой для нее служит глаз. Это «слепое пятно» не приводит к потере зрения: напротив, оно образует отверстие для взгляда, на который оно давит, заставляя глядеть. Я попытался наметить, не сводя их воедино, моменты и фрагменты этого давления, которое, по-видимому, призвано осуществлять кино Киаростами – и которое выжимает из него или выражает через него нечто, относящееся к сущности кино и нашего пребывания с ним сегодня, потому что мы больше не можем жить без него – без такого кино, и именно об этом он и сам говорит в своих произведениях[14].

(Добавлю еще только одно: сейчас, когда я пишу эти строки, на дворе январь 2000-го, и по определению мой взгляд на творчество Киаростами не может проникнуть дальше. И да, в моей видеотеке есть его фильмы – все, за исключением последнего, «Ветер унесёт нас», который я имел возможность посмотреть однажды в кинотеатре.)

Взгляд

Вот кино, которое выражает – с силой и сдержанностью, изяществом и строгостью – необходимость взгляда и использования его. Не очередную проблематику репрезентации вдобавок к уже имеющимся, по праву разметившим вехами историю кино, но скорее некую аксиоматику взгляда: очевидность и определенность кинематографического взгляда [regard] как внимания [égard] к миру и его истине. Такое кино (для которого имя Киаростами служит мне примером и эмблемой, но которое этим именем не ограничивается) утверждает, что данная аксиоматика является на свет здесь и сейчас, на этом рубеже столетий, прокладывая новый путь для весьма уже древнего, столетнего кино.

Киаростами настойчиво, с упрямой мягкостью, твердит: ваши глаза, ваш габитус, ваш этос напитаны не менее чем столетием существования кино. Оно укоренилось в вашей культуре – то есть в вашем образе жизни, – словно олива, которую больше невозможно представить себе в диком состоянии, или другие деревья, которые мне так нравится снимать и разглядывать. Вы больше не открываете его для себя и не приходите в изумление, как дети перед волшебным фонарем. Вы уже сочинили и затем разрушили уйму кинематографических жанров и мифов о кино. Вы перебрали немало способов, формулируя его отношение к реальности и к иллюзии, к истории, сновидению и легенде, его приемы работы с изображением и пленкой, его технику съемки и монтажа. Со временем, в процессе привыкания, вы перебрали все его возможности репрезентации. Но тут вы понемногу нащупали еще одну возможность взгляда, который в строгом смысле уже не назовешь ни взглядом на репрезентацию, ни репрезентативным взглядом.

По мере превращения кино в одну из форм нашей культуры и жизни, развился взгляд, который определенно не является больше взглядом на репрезентацию (живопись или фотографию, театр или зрелище вообще) и чье отличие в первую очередь, очевидно, характеризуется особенностью его установки: в кино не может идти и речи о перемене угла зрения или дистанции взгляда, или о том, чтобы смотреть и при этом замечать окружение вещи, на которую направлен взгляд. Зритель прикован к своему месту в темноте зала, о котором не скажешь, что кинообраз находится внутри него (как могло бы находиться какое-то другое изображение), поскольку на самом деле он образует целую стену этого зала. Так самый зал становится местом или устройством взгляда, смотровой коробкой [boîte à regard], а точнее – коробкой, составляющей или образующей так называемый глазок, un regard, как по-французски говорят об отверстии, предназначенном для наблюдения или осмотра, позволяющем направить взгляд на предмет или объект (в недра механизма, канализации)[15]. Здесь взгляд есть внедрение в пространство, он в первую очередь – проникновение и лишь во вторую – рассмотрение или созерцание.

Киаростами подчас с места в карьер заставляет экран – и конечно же фильм вместе с ним – выступить в роли отверстия, открытого в некое пространство или целый мир: распахнутая дверь крупным планом в начале фильма «Где дом друга?» (мотив двери проходит затем через весь фильм, от двери школьного класса до дверей домов) или окна машины в картинах «И жизнь продолжается» и «Вкус вишни», которые «открывают» («затевают») фильм и потом уже почти непрестанно продолжают задавать и замерять его отверстие (глазок).

В этой глазковой коробке [boîte-regard] кино взгляд уже не обращен с самого начала на зрелище либо представление, но прежде всего (впрочем, не подавляя тем самым зрелища) он встраивается [s’emboîte] в глазок другого взгляда – взгляда режиссера. Так, в начале фильма «Сквозь оливы» актер, играющий режиссера, представляется нам и называет себя, глядя нам в лицо. Наш взгляд встраивается в его и идет за ним след в след: в начале «Крупного плана» – резкий проезд грузовика влево на крупном плане открывает нам на другой стороне улицы двух военных, которые следуют по пятам за каким-то человеком, бодро шагающим вправо, и это двойное движение уже уносит наш взгляд – или его «заводит [enlève]», как говорят сегодня о том или ином персонаже, который «заводит» группу, задает ей движение и настроение. Речь тут не о пассивности или, тем более, захваченности в плен: речь идет о том, чтобы подстроиться под некоторый взгляд, с тем чтобы и сами мы, в свою очередь, получили возможность взглянуть. Наш взгляд не сковывается, а если и захватывается, то лишь потому, что он востребован, мобилизован. Конечно, это сопряжено с определенным давлением, действующим как обязательство: захват образа несомненно является неким этосом, диспозицией и поведенческим актом в отношении окружающего мира.

Окна машины в фильме «Вкус вишни» (1997)

Двери в фильме «Где дом друга?» (1987)

Военные и журналист. Кадр из фильма «Крупный план» (1990)

Киаростами мобилизует взгляд: он призывает и оживляет его, он сообщает ему бдительность. Его кино сопровождает нас прежде всего и, по сути, ради того, чтобы открывать глаза. Вот чем заняты кадры, открывающие каждый фильм, и вот к чему возвращаются в каждом фильме, словно отбивая такт этого зачина, некоторые запоминающиеся планы: кадрирование автомобильного окна, сцена фотографирования, план в зеркале заднего обзора, а еще (в фильме «Ветер унесёт нас») – затяжной план, на котором собирающийся бриться «режиссер» («инженер», этнолог, в любом случае фотограф) показан как бы изнутри зеркала, в которое смотрится, – невозможный план обратного взгляда, устремленного на себя же самого, взгляда, который сам по себе невероятен или бесконечен; никакой рефлексивности в этом кадре, поскольку это нам, а не «ему самому», приходится всматриваться в этот взгляд, созерцающий бритье, тогда как мы заняты вопросом, что́ же тайно заставляет его охотиться за образами – его, который занят не своим делом, заглядываясь на то, что его не касается, – стремясь ухватить образ траура, который он не сможет себе присвоить. Но именно так – с ним или вопреки ему – мы обретем правильный угол зрения, то есть проявим должное внимание к этому трауру, к женщинам, которые его соблюдают, и к их незапамятному обряду.

Этнолог в зеркале заднего вида в фильме «Ветер унесёт нас» (1999)

Реальность

Здесь разговор не о завороженности образом: речь идет о том, насколько образ реалистичен и неповторим и насколько он может открывать глаза на подлинную реальность. Реальность образа есть доступ к самой реальности, у которой существует плотность и сопротивление – смерти, например, или, например, жизни. Значит, под взглядом режиссера, в который нам надо встроиться, нет места никакой рефлексии или жонглированию образами и идеями. Здесь нет речи ни о формализме, ни о нарциссизме видения (если угодно – «символическом» и «воображаемом» его измерениях). Речь вообще не идет о видении – глядящем или подсматривающем, фантазирующем или галлюцинирующем, идеативном или интуитивном, – но единственно о взгляде: об открытии зрения на нечто реальное, навстречу которому взгляд уносится, бросается [se porte] и которое, в свою очередь, он притягивает обратно к себе. Речь идет именно об этом «броске» и его дальности: о том, как взгляд бросается на интенсивность некоторой очевидности и ее уместности или правильности [justesse]. Конечно, это не очевидность простой данности (данной попросту или эмпирически, если что-то подобное вообще возможно), но очевидность того, что демонстрируется, стоит только взглянуть. Здесь кино предлагает нечто весьма далекое от видения, которое лишь «просматривает» (смотрит, «чтобы видеть»): в определенном смысле берет на себя функцию питания [mise en puissance] взгляда, как бы подпитывает его, дает ему импульс к вышеупомянутому броску. И если этот взгляд озабочен тем объектом, на который он «набрасывается», он определенно способен вовлекаться в реальность, которая в данном случае как раз сопротивляется поглощению всевозможными видениями («мировоззрениями», представлениями, воображениями).

Кино всегда было искусством воображаемого (или «мифа»), и оно было семиологией (комбинаторикой знаков, «языковой практикой», как раньше говорили). Под этими двумя ярлыками оно совершенно не могло реализовать своего отличия от живописи и фотографии, с одной стороны, и театра и цирка – с другой. Не переставая отвечать или соответствовать этим разнородным регистрам, разрываясь и растягиваясь между ними, здесь и сейчас оно становится иной формой презентации – каковой оно, конечно, было с самого начала, но которую только сегодня оно выявляет как таковую. Если точнее, кино становится тем искусством взгляда, которое делает возможным и которое требует мир, отсылающий только к себе самому и своей собственной реальности: вот почему картина «И жизнь продолжается» занимает на сегодняшний день ключевое место в творчестве Киаростами. Речь идет о жизни, о течении жизни, движении ни к чему иному, как к смерти, которая странным, болезненным образом составляет часть жизни – точно так же, как рождение, любовь, трансляция чемпионата мира по футболу или съемки кинофильма.

Конденсационный след в фильме «Вкус вишни»

Смерть составляет часть жизни, вместо того чтобы делать жизнь частью чего-то иного, нежели сама жизнь. Смерть не является ни противоположностью жизни, ни переходом в какую-то иную жизнь: она сама есть то слепое пятно, которое открывается взгляду, и именно такой взгляд снимает на пленку жизнь (как происходит в конце «Вкуса вишни») – взгляд, которым надлежит смотреть, но который сам ускользает из виду, принадлежа к иному порядку (как показано в фильме «Ветер унесёт нас»). Вот почему смерть также всегда близка к рождению: в картине «И жизнь продолжается» мы видим плачущего ребенка в гамаке среди деревьев, сомкнувшихся вокруг него как стражи жизни, а в фильме «Ветер унесёт нас» – наблюдаем беременность и следом рождение младенца. Может быть, во всех этих случаях речь идет о рождении взгляда – в каждое мгновение, с каждым кадром, неважно, где задерживается этот взгляд: на каком-то образе, чьем-то лице, растворяется ли в пейзаже или на голубом экране неба, прорезанном в вышине полоской от пролетающего самолета («Вкус вишни»).

Кино представляет [présente] – то есть делится ею или сообщает – интенсивность взгляда на мир, неотъемлемой частью которого оно само является (как кино в собственном смысле, так и в качестве видео, телевидения, но также и в качестве фотографии и музыки: к этим темам мы еще вернемся). Оно составляет его часть в совершенно определенном смысле, вносит свой вклад в структурирование мира, каков он есть сейчас: это мир, где взгляд на реальность решительно вытесняет всякого рода видения, предвидения и ясновидения.

Беременность

Так выстроилась новая конфигурация опыта: она принесла нам не только изобретение своего рода сверхштатного искусства[16], но и, главное, то, что может быть названо новой беременностью, если понимать под этим – в точном соответствии с термином – некую форму и силу, которая предваряет и пестует назревшее появление на свет, выплеск в мир определенной схемы опыта, которая принимает очертания на наших глазах.

В качестве аналогии мы, вероятно, вправе допустить, что и книгопечатание, возможно, было беременностью такого порядка – исходя из того, как оно моделировало и трансформировало опыт благодаря новым условиям чтения и письма, передачи информации, знания и власти, репрезентации. Или возьмем еще беременность музыки и всей вселенной звуков – с тех пор как она стала всецело (ре)продуцируема. Легко напрашиваются и другие аналогии. Но в каждом случае речь идет о некоторой переконфигурации опыта, а стало быть, и мира.

Таким образом, кино оказывается (разумеется, наряду с фотографией и от нее отталкиваясь: об этом Киаростами никогда не забывает и к этому следует еще вернуться) совсем не тем относительно новым материальным носителем унаследованных модусов опыта (рассказа и чувства, мифа и грезы и т. д.), каким его обычно представляют. Кино, конечно, служит таким носителем, но далеко этим не ограничивается: оно образует свою собственную стихию – стихию взгляда и реальности, насколько та открывается взгляду. Кино – всё в одном, оно вездесуще, может снять на пленку все что угодно, от одного края земли до другого (отсюда показанные издалека крошечные силуэты в конце фильма «Сквозь оливы»), и повсюду может показывать свои образы (к примеру, подробности чемпионата мира по футболу в фильме «И жизнь продолжается»). Но кино также присутствует в опыте всех и каждого – например, того персонажа фильма «Крупный план», который узурпирует личность всем известного режиссера, чтобы благодаря этой имитации соприкоснуться с тем, что он считает реальностью проявления жизни, выраженной через страдания.

Тахэре и ее возлюбленный. Крошечные силуэты в фильме «Сквозь оливы» (1994)

Цветы в фильме «Крупный план»

В этом фильме то, что могло бы оказаться историей безобидного помешательства или же обличением самой кинематографической иллюзии, заканчивается обратным – появлением истинного режиссера, а то и обоих истинных: сымитированного и самого Киаростами, и в то же время – возвращением к реальности, отмеченным своего рода прогрессирующим затуханием фильма, звук которого то и дело пропадает, в то время как образы расфокусируются и теряются в интенсивной круговерти отражений, скачущих с ветрового стекла на зеркала заднего вида (звездно мерцающие, полные отблесков), и мы слышим: «Теперь я понял все!» – и букет красных цветов, чей цвет явно выбран сознательно, прорезает иссиня-серую картину шумной улицы, указывая на сущностный признак кино как такового: раскрытие бутона взгляда посреди будничной суеты.

В этом финале камера, на первый взгляд, ведет себя на полицейский манер, расследуя и любопытствуя, охотясь за видом, за еще одним ракурсом самозванца, отбывшего свое наказание. На самом деле она ничего не выслеживает и ничего не схватывает – поскольку кто же, как не режиссер, воплощает, реализует все эти разрывы и замутнения, – но раскрывает все кино, которое могло бы показаться увязшим в собственном хитросплетении, на реальность.

Сверхштатное искусство

Когда придумали выражение «седьмое искусство» применительно к кино, имелась в виду «система изящных искусств», с давних пор остававшаяся более или менее устойчивой. Такое наименование осуществляло двойную операцию: открыть эту систему разросшейся множественности и одновременно придать искусству кино достоинство, поначалу казавшееся недосягаемым для подобного рода развлекательного зрелища. Но на самом деле операция эта предваряла и, возможно, зачинала куда более глубокий переворот: само «искусство» начало мутировать; отныне стало просто невозможно перечислить все новоявленные добавочные искусства – видео, перформанс, боди-арт, инсталляцию и т. п. – и не потому, что эти новые разновидности слишком многочисленны, но потому, что перечисление не имеет смысла, поскольку само искусство как таковое становится по существу множественным и даже многочисленным; иными словами, «искусство» теряет свое мнимое единство (каковым оно, несомненно, никогда и не обладало), но в то же время с невиданной прежде остротой вновь поднимает вопрос о своей, так сказать, по сути множественной сути; с другой стороны, эта множественность не только характеризует разнообразие различающихся друг от друга искусств, но и является внутренним свойством некоторых из них – потенциально, может быть, и всех: вот и оказывается, что кино строится как раз из внутренне ему присущей множественности, а то и нескольких: картинок, образа как такового, музыки и слова, наконец движения; Киаростами охотно подчеркивает эти множественности – своей трактовкой музыки (всегда непродолжительной в его фильмах), своим интересом к фотографии (сцены фотографирования, фотографии на стене), раздвоением режиссера на два персонажа; но прежде всего, вся его поза и манера – и особенно то, как он представляет режиссера (или режиссеров), – отмечает решительный разрыв с классической позой «художника» перед лицом «творения»: на смену этой полярности, которая также принадлежит к старой «системе изящных искусств», приходит одновременный старт режиссера-постановщика и постановки; первый не прекращает, в каком-то смысле, движения – находящегося внутри фильма и выходящего за его рамки, чтобы снова в него вернуться; сквозь это непрестанное движение, переходящее даже в ажитацию, представленную как неотъемлемая данность кино (в фильмах «Сквозь оливы» и «Ветер унесёт нас»), в род лихорадочности и нетерпения, пронизывающие практически все его фильмы и образующие уникальный контрапункт с медлительностью, почти что неподвижностью, большого количества планов (зигзаг, выписываемый каким-нибудь человеком или машиной на фоне неменяющегося пейзажа, единой траекторией прорезает пять фильмов, начиная с картины «Где дом друга?», и делается чем-то вроде эмблематического итога кино), – сквозь это непрестанное движение упорно заявляет о себе замысел подчинить «эстетику» чему-то другому, что для начала, по крайней мере на пробу, мы назовем «дидактикой» и «эвристикой»: очевидно и ощутимо, что этот режиссер прежде всего старается научить нас чему-то; очевидно, как он все время множит короткие сцены уроков – преподаваемых чаще всего взрослым человеком более юному, хотя и сам взрослый тоже старается отыскать нечто, – как он множит сцены с вопросами – порой чуть ли не допросами, – когда один из персонажей спрашивает у другого, что тот делает, откуда пришел и т. д.

Кадр из фильма «Ветер унесёт нас»

Конечно, далеко не маловажно, что Киаростами сам долгое время проработал в образовательном учреждении и что он неоднократно дает увидеть реальность своей страны как реальность одного из тех государств, где образование, даже начальное, остается настоятельным условием, необходимым для полноценного вступления в социум современного мира. Но его кино абсолютно не совпадает с дидактическим кино, каким мы его находим в ряде концепций «документалистики», и это несмотря на то, что в некоторых своих аспектах фильмы Киаростами нарочито напоминают документальное кино или репортаж. Позиция и ставка «искусства» у него смещаются: созерцание творения искусства заменяется движением интереса, запущенного в игру, и образования, в точном смысле слова educatio, означающего «выведение из», – если можно так выразиться, «образования взгляда» смотреть на мир, смотреть на этот мир, в котором живет кино; взгляд словно берется за руку и увлекается в путешествие, которое, однако, ничего общего не имеет с инициацией, не ведет к какой-либо тайне, но прежде всего сводится к тому, чтобы расшевелить взгляд, взволновать его, даже встряхнуть, заставить «бросаться» дальше, ближе, точнее; как следствие, мы оказываемся далеко в стороне от того, что могло оформить идею какого-то сверхштатного искусства, оказываемся на самом деле перед масштабной встряской всего искусства, перед кинематикой, возвращающей на кон все наше отношение к миру: потому что мир этот вот-вот повернется на своих шарнирах и потому что «кино», далеко не сводящееся к простой регистрации форм движения, уже более века является одним из вдохновителей и возбудителей этого сдвига: именно об этом говорит замена словом кино слова кинематограф – не просто сокращение, а нечто куда более значимое.

Кино становится чем-то гораздо большим, чем репрезентация, становится движением реальности. Потребуется еще немало времени, чтобы иллюзия реальности, с которой сразу же связали двусмысленный престиж и обаяние кино – как будто оно попросту довело до крайности старинный миметический инстинкт Запада, – исчезла, по крайней мере в перспективе, из нашего осознания кино – или из его самосознания – и чтобы место ее заняла мобилизация взгляда.

Несомненно, иллюзионистская тема, вместе со всеми парадоксами репрезентации, все еще присутствует – однако она больше не наделена той функцией, или функциями, какие ей отводились в «фильмах о фильме» (например, в «Американской ночи» Франсуа Трюффо). В противоположность тому, что поначалу, кажется, усмотрели некоторые комментаторы в творчестве Киаростами, эта тема никогда не входит в его замысел. Его не интересует фильм о фильме или фильм в фильме, он не затягивается в водоворот этой рекуррентности [mise en abyme]. Тема обмана у него не ведет ни к чему другому, как к правде, а тема видимостей вводится только затем, чтобы подчеркнуть то, как вместе и сразу мобилизуются взгляд и реальность. Так обстоит дело со всей фабулой «Крупного плана», как и другого фильма – «Сквозь оливы», где раскрывается ряд уловок и обманов, потребовавшихся для постановки фильма «И жизнь продолжается», но таким образом, что это разоблачение оказывается введением в новую историю, столь же действенную, как и первая, ни больше ни меньше: просто еще одна грань реальности, коих у реальности всегда в избытке.

Перекатывание вещи

Словно репризой одной основной кинематической темы (основной в смысле «основной ноты»), последний поставленный режиссером фильм («Ветер унесёт нас») снова проигрывает сцену, показанную в «Крупном плане»: тут фигурирует аэрозольный баллончик, там – яблоко, обе вещи катятся по земле, довольно долго, и камера следит за их скачкообразным, бесцельным движением в течение фильма – движением, которое, кажется, может и выпасть за рамки собственно фильма (его сценария, его замысла), – но при этом концентрируя на нем качество кинематики или кинетики в чистом виде: толику движения как такового, даже не с целью «изобразить» кино, а чтобы скатать или раскатать внутри него некий нескончаемый завод [entraînement]. Все крутится, но во вращении приходит ни к чему иному, как к обездвиженности, остановке (почти как стоп-кадр), которая устанавливает истину движения – так же как движение исчерпывает всю истину вещи, чья форма побуждает ее катиться. Так что машина, которая катится сквозь эти фильмы – как сквозь оливы, – тоже дважды являет кинематическую истину: во-первых, в качестве смотровой коробки, а во-вторых – непрестанного движения.

Но что это за движение, составляющее, таким образом, бытие кино (не его предмет, не то, что оно будто бы представляет или воспроизводит, как думают, когда всё кино в целом считают не больше чем «анимированной картинкой»)? Движение есть то, что «происходит лишь тогда, когда целое не дано и не задаваемо»[17]. Движение – это не перемещение или перенесение чего-либо, которые могут происходить между двумя данными местами внутри какой-либо целостности, тоже данной. Напротив, это то, что происходит, когда то или иное тело попадает в ситуацию и состояние необходимости найти свое место – которого, стало быть, у него нет или уже нет. Я двигаюсь (физически или духовно), когда я не есть – онтологически – там, где я есть, – локально. Движение уносит меня в другое место, но это «другое место» не дано наперед: мое прибытие – вот что сделает его «там», куда я прибуду из «здесь». Все фильмы Киаростами, о которых я здесь говорю, с впечатляющей согласованностью заканчиваются указанием на другое место: новый горизонт, новую даль, которая становится близкой, новое присвоение за счет открытия другого «там». Чтобы не вспоминать слишком много, ограничусь лишь примером из фильма «Где дом друга?»: рука учителя пролистывает тетрадь с домашним заданием, которое ребенок сделал вместо своего друга; между листов показывается засушенный цветок; учитель ставит хорошую оценку и закрывает тетрадь: она стала новым местом дружбы и в то же время – местом иллюзии учителя, как и некоторой истины образования. Это то место, куда записывается движение письма – того письма, которое учитель принимает за другое, но которое также есть запись – кинематография – безостановочных, перехватывающих дыхание забегов с целью вернуть эту тетрадь, заполняющих весь фильм.

Аэрозольный баллончик в фильме «Крупный план»

Яблоко в фильме «Ветер унесёт нас»

Движение – не противоположность неподвижности, или, если угодно, неподвижность не является статичной – неподвижность, в которую во всех этих фильмах облекается то пейзаж, то какой-нибудь персонаж, застывший у руля своей машины, а иногда и камера, удерживающая долгие, фиксированные планы, где изображение часто почти не нарушается подвижными объектами: движение есть отверстие, открытое на неподвижное, присутствие, коль скоро оно действительно в наличии, представлено, то есть выставлено вперед, предложено, доступно, место ожидания и размышления – присутствие, которое само становится переходом к присутствию или погружением внутрь него. Так, в одном из заключительных эпизодов «Вкуса вишни» человек, ожидающий встречи со смертью, сидит на закате дня на высоком холме, откуда глазам его открывается городской пейзаж, усеянный строящимися высотками и подъемными кранами, один из которых начинает поворачиваться – одинокое замедленное движение на фоне сумерек. Тут задумываешься, какие средства использовались, чтобы получить этот образ, – позвонили на кран по телефону или просто выждали момент? Но эти досужие размышления не выпадают из фильма: они включены во взгляд, который возбуждает и ведет стрелою подъемного крана режиссер. Они приводят этот взгляд в движение вовнутрь самого фильма: они, можно сказать, превращают его во взгляд, снимающий на пленку, – и всё так, как будто Киаростами не переставал подгонять своего зрителя под фильм – однако не с целью обучить его какой-либо технике, но чтобы открыть ему глаза на движение, которое есть взгляд.

Сцена заката в фильме «Вкус вишни»

Взгляд/Образ

Образы и знаки Киаростами всюду заменяет взглядом. Точнее, не «заменяет» даже – в том смысле, что не вынуждает исчезнуть ни образы, ни знаки, но мобилизует эти последние во взгляд, а взгляд – в реальность. Взгляд: точность наводки, чувствительности пленки, освещения – время года, суток, захват объективом, каковым становится машина, – кино, короче, и ничего больше… но, если можно так выразиться, кино усиленное, изнутри теснимое к некоторой сути, которая по большей части отрывает его от репрезентации и поворачивает к присутствию (тем самым также схватывается подлинный механизм названной «репрезентации»). А присутствие – не дело зрения: оно дается во встрече, в беспокойстве, в заботе. Вот почему взгляд слагается также из вопросов, то и дело встающих в этих фильмах: Откуда идешь? – Откуда ты? – Что ты делаешь? – Что думаешь о том-то? – вопросов, которые очень часто оторваны от того, что по более или менее общему признанию составляет «действие» картины (это бросается в глаза, к примеру, в фильме «Крупный план», где подобная игра вопросов разыгрывается между персонажами, ожидающими в машине, в то время как «основное действие» разворачивается в доме); потому что вопросам этим совершенно не свойственна природа принуждения, допроса, по их качеству и нацеленности они выказывают уважение, внимание к другому, и взгляд – это внимание [le regard est égard].

Образы и знаки не исчезают: напротив, они утверждаются больше, чем когда-либо. В центре фильма «И жизнь продолжается» – изображение на стене, его разглядывает режиссер: оно перенесло землетрясение и остается рассеченным, вместе со стеной, длинной трещиной. В фильме «Ветер унесёт нас» – тоже картины, висящие на стенах, а иногда и в комнатах, куда камера не заглядывает, предоставляя нам лишь догадываться об их наличии. В этом последнем фильме фотография становится объектом запрета (некая женщина запрещает использовать фотоаппарат) – который не может не навести на мысль о великом монотеистическом запрете: монотеизм – это прежде всего сокровенность божества в сердце отсутствующего присутствия (deus absconditus). Запрет, на котором настаивает женщина, – этот отказ, это отвержение – созвучен уважению к смерти и трауру, образы которых фотограф, напротив, стремится запечатлеть (два сталкивающихся взгляда, два способа проявить уважение). Но сам этот запрет разыгрывается как бы на границе монотеизма и в столкновении (что не означает наперекор) с изобразительным рядом самого фильма, сделанным с большей пышностью кадров, чем это было в предыдущих фильмах: съемка не так суха, насыщена белизной деревенских домов и волнующихся нив – как будто сила красок и объемов, их изобилие, я бы сказал, беременность, бьет через край и компенсирует запрет на съемку, то есть сокровенность тайны смерти заключается в самом сердце жизни.

Этнолог и женщина, запретившая себя фотографировать. Кадр из фильма «Ветер унесёт нас»

Под конец нам будет показан тот фотограф (этнолог собственной страны, ее отеческих обрядов), кому деревенская женщина запретила пользоваться фотоаппаратом, – лицом на камеру, как раньше он был снят из недр своего зеркала: уже под утро он собирается фотографировать женщин, спешащих к дому той, что умерла – умерла слишком поздно, не уложившись в сроки команды этнологов, приехавшей составить отчет о погребальных обрядах. Фото, снятое на лету [au vol], схваченное, украденное – как, может быть, любое фото вообще, любой кадр фильма: так что же, всего лишь какое-то воровство есть условие для дара взгляда? Надо ли обкрадывать реальность, чтобы ее воплотить [réaliser]? Должен ли фотограф быть вором?

Таким образом, украденная фотография, оторванная от своего «субъекта» (а значит, ставшая объектом, захваченная объективом), одновременно может оказаться и фотографией, дарованной этому субъекту, его истинным бытием, его присутствием, его, можно сказать, сообщением. Так, в фильме «Сквозь оливы» возникает необходимость в некотором смысле украсть у Тахэре – девушки, отобранной на роль, – именно то, что позволяет ей играть эту роль: нужно лишить ее платья, заставить подняться [на второй этаж], забросать самыми разными требованиями, связанными со съемочным процессом, так же как в фабуле фильма, снимаемого в фильме, она показана объектом требований со стороны своего молодого мужа, одновременно оставаясь при этом – в фабуле фильма, который мы видим на экране, – объектом любовных ожиданий своего партнера. Это взаимопроникновение фабул само по себе имеет лишь одну функцию – обострить наши собственные ожидания, привлечь наш взгляд к реальности как она есть: к истине Тахэре – не истине о ней, но истине, которая может и должна являться из нее самой, – той истине, что забрезжит вдалеке, в последнем кадре, крошечным силуэтом девушки, когда с ним на мгновение сольется силуэт молодого человека, который нагоняет ее, затем возвращается к нам, к камере, тогда как вдали, в глубине экрана с исчезающим, как и во всякой концовке фильма, изображением, тайна облекается всей плотностью реальности, не исчезая и не становясь прозрачной. Образ, возможно, и вправду – кража, отрывающая у реального его реальность, чтобы вернуть ее подтвержденной, заверенной, скрепленной в своей силе (в силе образа – убежище от предательств образа). (Еще до того, как фильм заканчивается, режиссер увольняет Тахэре: она слишком часто отказывалась выполнять то, что от нее требовали. Но это значит, что неудача в симуляции дала ей преуспеть в реальности. Истории симуляции здесь не совпадают с историями иллюзии – совсем наоборот.)

Этнолог фотографирует женщин, идущих на похороны.

Кадры из фильма «Ветер унесёт нас»

Образы Киаростами, можно сказать, раскинуты между двух полюсов традиции его родной страны (традиции, с которой в силу внимания к погребальным обрядам плотно соотносится фильм «Ветер унесёт нас»): во-первых, доподлинно персидским полюсом большого фигуративного искусства, одного из самых древних и «чреватых» – беременных – в истории средиземноморского искусства, и, во-вторых, исламским полюсом, где воздержание от фигурации доведено до апогея в лоне монотеистической традиции. Эта раздвоенность, полярность, приходя в кино (в западный мир), пересекается с другой, иудео-греческой, дающей другую схему амбивалентности по отношению к образам: так выстраивается сложная конфигурация отношений между присутствием и отсутствием, с одной стороны, и видимостью и реальностью – с другой. Эта конфигурация – продуктом и в то же время составным элементом которой выступает теперь кино – определяет мир, который прежде всего отличается от всех миров, где присутствие (бытие, вещь, реальность и сообщение смысла) является первичной данностью (как, например, в символах и обрядах традиционного траура). В мире, который мы называем своим, данность изначально сокрыта: непрозрачна либо заслонена (вспомним еще раз о кадрах, «открывающих» эти фильмы: дверь или грузовик, заграждающий весь экран, проезд по туннелю…).

Тахэре показывает новое платье. Кадр из фильма «Сквозь оливы»

Стало быть, образ определяет мир, в котором данность должна быть как-нибудь передана [le donné doit être redonné]: должна быть воспринята и претворена, чтобы быть тем, что́ она есть. (Отсюда одержимость монотеизма – это одержимость образами, поскольку их создание воспроизводит жест Творца: не повторять жеста божественного гончара – такова, в частности, мотивация исламской традиции. Кроме того, шиитская традиция, возможно, особенно чувствительна к измерению божественного отсутствия и сокровенности.) Но передать реальность, чтобы ее воплотить, означает, собственно, разглядеть ее[18].

Мать. Кадр из фильма «Крупный план»

В историях о съемках фильма и фотографии – как и в историях о мнимом режиссере и человеке, с открытыми глазами ищущем возможную смерть (если допустимо подытожить таким образом картину «Вкус вишни»), – вокруг этого воплощающего взгляда завязывается и разыгрывается следующее тройственное отношение:

(1) отношение между мужчиной (режиссером, фотографом) и женщиной (присматривающей за фотографией, съемкой – госпожа Шива в фильме «Сквозь оливы»; бдительной и оберегающей – мать в «Крупном плане»; охраняющей – старуха с ковром из фильма «И жизнь продолжается»; наконец, той, кто играет роль тайной женщины, – Тахэре; сюда же можно добавить студенток из Музея естественной истории во «Вкусе вишни»: их самих мы не видим, но слышим, как к ним обращается преподаватель, объясняя, как подготовить мертвую птицу для таксидермии, – охрана смерти путем симуляции жизни);

(2) отношение между смертью и жизнью, обусловленное не противопоставлением и не диалектикой, но взаимной чреватостью – беременностью или оплодотворением: они существуют друг для друга и внутри друг у друга – жизнь, которая продолжается и которая есть «жизнь и ничего больше», следующая своей трудной тропой, с петляющими подъемами и бесконечными спусками, грядущая никуда и повсюду, и всегда проходящая через смерть, которая остается тайной, непостижимой и неусваиваемой – как кость, подобранная на кладбище, которую этнолог в конце концов бросает в речку в конце фильма «Ветер унесёт нас», – но образует в то же время место или инстанцию взгляда, обращенного к самому свету: луна в разрывах облаков и грозовые зарницы, на которые смотрит, лежа в своей яме, человек, чей взгляд становится, пронизывая черноту, взглядом видеокамеры в лучах утреннего солнца («Вкус вишни»);

(3) отношение между древним и современным Ираном как отношение между традицией, либо не поддающейся усвоению (погребальные обряды, во время которых женщины раздирают лица ногтями), либо отвергаемой (мнение стариков об образовании) и всегда подвешенной в неустойчивом равновесии, подобно рассеченному трещиной изображению на стене, и современным миром – трудным, но необходимым (он знает, как строить более устойчивые к подземным толчкам дома, он может дать образование), жестким и хаотичным, как стройплощадка, сильным и завораживающим, как ее краны и бульдозеры: оливы и нивы против бетона и армии.

Кость, подобранная на кладбище. Кадр из фильма «Ветер унесёт нас»

Уважение

В этом тройственном отношении, тщательно собранном и сплетенном – так, что все три пряди оказываются гомологичны, но не просто параллельны, настолько плотно они друг с другом состыкованы, – возникает род напряжения, образующего ток между образом и безобразием [le sans-image], но при этом нет никакой возможности зафиксировать различие полюсов – скажем, расположив на стороне образа мужчину, повседневную жизнь и современный Иран, как поначалу могло бы возникнуть искушение сделать.

На самом деле не существует никаких устойчивых или просто различных полюсов: есть лишь движение от одного к другому и энергия этого движения, и фильм является захватом этой энергии (в том смысле, что он тоже забирает эту силу, чтобы вновь передать и воплотить ее). Эта энергия – энергия взгляда мобилизованного, активированного, одушевленного, а именно – сила внимания к тому, что представляется взгляду. Внимание и взгляд [égard et regard] – почти одно и то же слово: взгляд – это также оглядка [le re-garde], подача вспять, способствующая усилению охраны [garde] и осмотрительности [prise en garde] (ср. германский корень wardon/warten). Чтобы хранить, необходимо, не смыкая глаз, присматривать, блюсти и наблюдать, быть начеку, не ослаблять внимания. Нас заботит то, что впереди, и то, как именно оно себя представит: и мы даем ему себя представить – а значит, оставляем ему также пространство для отступления, где, укрывшись, присутствие удерживается в запасе, в резерве, где оно само хранит свою удержанность, сдержанность, подобно всем этим девушкам за их черными покровами – мрачной массе, откуда проступают светлые лица, которые разглядывает режиссер, чтобы выбрать среди них одну (ею окажется Тахэре).

Тахэре и другие девушки. Кадр из фильма «Сквозь оливы»

Взгляд – это внимание, а значит – уважение [respect]. Слово уважение тоже связано со взглядом (respicere[19]): это взгляд, обращенный к чему-то, руководимый внимательностью, блюсти-тельностью или осмотрительностью. Справедливый взгляд – это уважение к реальности, на которую направлен взгляд, то есть внимательность и открытость по отношению к собственной силе этой реальности и ее абсолютно внешней природе: взгляд не захватит эту силу, но позволит ей самой сообщить о себе или сам сообщится с нею. Смотреть, в конечном счете, – не что иное, как осмысливать реальность, подвергать себя испытанию на оселке смысла, не поддающегося укрощению.

Захват изображения в фильме – который неустанно прокручивается через образ машины, с ее окнами, ветровым стеклом и зеркалом заднего вида, всеми этими захватчиками видов, – является захватом лишь затем, чтобы вылиться в освобождение. Наводка, освещение, длительность плана, движение камеры – все это высвобождает движение, которое есть движение присутствия в процессе своего становления. «Реализатор», то есть режиссер, реализует не что иное, как осуществление реальности – реальности, которую делает возможной уважительный взгляд.

Но было бы неверно подозревать в идее уважения что-либо чопорное либо заискивающее. На власть режиссера не давит никакой иной авторитет, он сам подчиняет себя взыскательности взгляда: когда настраивает свет и звук, когда выбирает девушку, одну из тех двадцати, которые почти все тоже могли бы подойти, или когда выстраивает созвучную его мыслям декорацию – приказывая, например, отнести на балкон столько-то горшков с цветами (сквозной мотив, проносящийся от «И жизнь продолжается» до «Ветер унесёт нас», захватывая и «Сквозь оливы», не говоря уже о сочных красках коды к картине «Крупный план»). Далеко не склоняясь перед чем-то высшим, уважение, напротив, поднимается на одну высоту с тем, что оно уважает: на одну высоту в инаковости. Эта инаковость – инаковость другого взгляда. «Крупный план»– фильм о взглядах, которые бросают кинозрители друг на друга, поклонники на режиссеров, режиссеры на зрителей, судьи на самозванцев, режиссеры на судей, режиссеры на других режиссеров. Опять-таки, там, где все могло бы, в конечном счете, выглядеть как замкнутая петля – разновидность аутизма, который случается производить кинематографу, когда он замыкается на самом себе, – речь на самом деле идет о чем-то совершенно другом: о внимательности к миру, где кинематограф оплодотворяет взгляды, то есть отношения к реальности и смыслу.

Кинорежиссер и имитатор. Кадр из фильма «Крупный план»

И в этом смысле фильмы Киаростами – о взаимном уважении живых существ, с которыми он сталкивается, с которыми обменивается или скрещивается взглядами: мужчина и женщина, ребенок и взрослый, горожанин и деревенский житель, верующий и неверующий, разные профессии, ситуации; в каком-то смысле все его фильмы – непрерывная вариация, в коей то или иное отклонение задает импульс и движение внутри подобной полифонии. Основополагающий двойной регистр – это, возможно, столкновение мира традиционного и мира сегодняшнего, в той мере, в какой первый предстает миром данного, доступного смысла (смысла рождения, страдания, смерти, любви и труда), тогда как второй оказывается миром, где смысл должен быть воссоздан, что не означает – заново усвоен (как некий древний смысл, на поиски которого снова нужно пуститься), а наоборот – «переоткрыт» к постижению бесконечности, каковая, собственно, есть бесконечность смысла или истины. Кино делается одновременно метафорой и реализацией этого воссоздания, переплетенными друг с другом, как происходит и в истории о самозванце, желавшем найти выражение для страдания своей жизни, и в истории этнолога, которому приходится отказаться от мысли уловить на пленку смерть и траур.

Раскинутый между двумя мирами, образ дает разом ощущение прерывности и непрерывности, так же как в структуру фильма вплетены движение и перерывы в движении (ведь не найдется ни одного фильма Киаростами, где не использовались бы цезура, хиатус, синкопа или какое-то неизвестное: всегда налицо по крайней мере одна вещь или один человек, которых невозможно ни увидеть, ни обнаружить). Изображение в фильме «И жизнь продолжается» не просто рассечено трещиной: оно само есть трещина, разрыв и вместе с тем непрерывность между прошлым (изображенный человек со старомодной трубкой) и настоящим (взгляд персонажа, то есть режиссера). Образ раскрывает друг на друга два взгляда: свой собственный и взгляд того, кто на него смотрит. Это раскрытие не только завязывает взаимодействие, но одновременно освобождает пространство – необходимую и уважительную дистанцию. Фильм – не репрезентация, это привлечение взгляда, это тяга к движению, или, вернее, за движением картины, при этом фильм определяет, как ни странно, только одну сторону пространства – сторону коробки кинозала, куда фильм проецируется, где образ перехватывается и представляется, – как сторону взгляда, его наведения, дистанции и фокусировки. Экран Киаростами больше напоминает не театр, где исполняется спектакль [un fable] или проводится показ, а своего рода выемку [un évidement], куда проскальзывают образы, – что-то вроде рамочного паспарту, а может, и пасвю, как говорили некогда о детали проекторов для показа диапозитивов[20].

Очевидность

Строго говоря, очевидность – это не то, что попадается на глаза, легко подстраиваясь под определенный смысл, но то, что поражает и попаданием своим открывает возможность и дает шанс некоторому смыслу. Это истина, но не как соответствие какому-то заданному критерию, а как потрясение. Вместе с тем это и не разоблачение, поскольку очевидность всегда сохраняет некую тайну, некий сущностный запас: в запасе удерживается самый свет ее и то, откуда она берется.

Evidentia: характер того, что видится издалека (пассивное обращение активного значения video, «я вижу»). Дистанция очевидного дает меру отдаленности и меру воздействия очевидности. Что-то, что различается издалека, потому что оно разнится, отрывается – как два пятна или сдвоенное пятно Тахэре и ее возлюбленного. Что-то, что поражает своей отчетливостью: образ всегда есть также то, что отделяется от контекста и выделяется на фоне. Это всегда – некий вырез [découpe], выкройка, кадрирование.

Такой вырез выкраивает взгляд, шлифует его края и острие, затачивает его остроту. Схватывая в кадре пространства вещей – холм, дорогу, груду камней, отражения листьев, борт грузовика, строительный мусор, бетон, трубы, туманные или запыленные дали, налитые и нагретые солнцем нивы, – режиссер схватывает нечеткое, размытое и неопределенное, спутанное, чтобы сделать все это отчетливым, обузить и упрочить, отполировать, сделать реальным для взгляда. При этом глаз падает на разрезанную трещиной стену таким образом, что трещина будто рассекает и сам глаз, – так же и пыль не просто поднимается клубами над проселочными дорогами, но и воздействует на наше видение.

Evidentia – в латыни слово появилось для перевода греческого ἐνάργεια, описывающего насыщенную мгновенную белизну молнии: ἀργός – вспышка и быстрота в одном[21]. Она поражает мгновенно и не дает себя ухватить. Ее нужно сохранить как мгновение, в ее мимолетности: разом в подвешенности и поступательности, как для сотен тысяч образов, проносящихся перед лампой с частотой двадцати четырех кадров в секунду. Каждый из них – это моментальный снимок, а их совокупность составляет один большой моментальный снимок непрерывности – один фильм – и в то же время неопределенное множество пауз, подобных тем многочисленным остановкам взгляда (камеры), которые задают ритм фильмам Киаростами.

После землетрясения. Кадр из фильма «И жизнь продолжается» (1992)

Вот так персонаж «Вкуса вишни», лежа в яме, которую он вырыл себе, чтобы в ней умереть, видит над собою белую луну среди туч, прорезаемых впоследствии грозовыми сполохами. Вид молний сменяется чернотой ночи (или смерти – нам этого не раскроют) – и вслед за этим моментом погружения в черноту (которое отнюдь не «затемнение», но совершенно черный образ, или образ черноты) наступает рассвет нового дня, схваченный видеокамерой, на том же самом месте, близ дерева, которое служит ориентиром для ямы, – но саму яму нам не показывают, а без этого мы теряем возможность по-настоящему различить, является ли попадающий в поле зрения камеры персонаж тем же самым, который прежде лежал в ней, желая умереть, или нет. Как бы там ни было, вот он, этот персонаж, прикуривает сигарету и протягивает ее кому-то еще: жизнь продолжается, а съемки фильма завершаются.

Господин Бадии лежит в яме и смотрит в небо. Кадр из фильма «Вкус вишни»

Сила очевидности навязывает и уносит [emporte] нечто большее, чем истину: само существование. В этом состоит наиболее знаменитое свидетельство западной философии, а именно Декартова формула ego sum, которой определяется вовсе не «самосознание» (во всяком случае, не в психологическом или интроспективном смысле), как порой утверждают, но существование. То, что это существование отождествляет себя с мышлением (cogito, sum), означает, что оно соотносит себя с миром: полагает его для себя, испытывает и принимает как уникальный перевалочный пункт [un point singulier de passage] в круговерти смысла.

Очевидность кино – это очевидность существования взгляда, посредством которого мир – в самостийном движении, без небосвода или оболочки, без фиксированного причала или пригвождения, мир, сотрясаемый дрожью и пронзаемый ветрами, – может вернуть себе свою собственную реальность, как и истину своей загадки (которая, конечно, не совпадает с решением). В этом плане кино Киаростами есть метафизическое размышление (обыгрывая, опять же, название Декартова труда). Но это не выявляет кинематограф, трактующий метафизические темы (в том смысле, как это делается, например, в «Седьмой печати» Бергмана); это выявляет кинематографическую метафизику, обозначает кино как место размышления, как его плоть и площадку, как «место-имение» [l’avoir-lieu] отношения к смыслу мира.

Конечно, это не больше и не меньше того, чем отличается любое размышление такого рода, которое всегда имело место при переносе, проекции образов на стену – с тех самых пор, как люди палеолита поместили на стенах своих пещер символические композиции с разными фигурами. Но одно дело извечность размышления – мышления вообще, – и совсем другое – движение его мутаций. Вплоть до наших дней стена с образами на ней была плотной и несла свидетельство о наружности либо о нутре мира (по крайней мере, в том смысле, в котором, как нам до сих пор думалось, мы были способны толковать прошлое человечества). С приходом кинематографа стена эта превращается в отверстие, просверленное в мире и открывающее вид на сам же этот мир. Вот почему неуместно не раз повторявшееся сравнение кино с платоновской пещерой: глубины пещеры, конечно же, несут свидетельство о наружности мира – но в негативном плане, и это ведет к дискредитации образов, как мы их знаем, и требует привлечения более высоких и чистых образов, именуемых «идеями». Кино действует в обратном направлении: оно не отражает наружность, а раскрывает внутренность на самое себя. Образ на экране сам по себе есть идея.

(Тем не менее – и чтобы еще раз подчеркнуть отличие кино Киаростами от фильмов с «метафизической» темой либо тезисом – замечу, что размышление, о котором я толкую, ни в коем случае не может браться отдельно от реальности Ирана в самых разных ее аспектах – социальном и политическом, практическом и повседневном. Наоборот, она присутствует настолько неотступно и повсеместно, что порой не поддается даже элементарному пониманию со стороны зрителя, который, подобно мне, не особенно хорошо информирован. Ограничившись лишь одним, довольно ясным для меня примером, достаточно вспомнить молодого солдата из «Вкуса вишни», который оказывается крестьянином из Курдистана и который говорит о неоплаченной работе и т. д., – и не забывать, что в последних кадрах фильма мы увидим группу солдат – солдат на отдыхе, довольных и расслабленных, которые курят и собирают цветы – как знаки, призванные нивелировать знаки армейской реальности.)

Молодой солдат. Кадр из фильма «Вкус вишни»

Фильм

Новая беременность имеет свою стихию, и эта стихия – фильм. Но это фильм, понятый в своем самом буквальном, техническом и материальном значении, а именно – как пленка. Слова фильм и пленка изначально несут один и тот же смысл благодаря тому, что восходят к одному и тому же истоку – латинскому pellis – «кожа». Этой кожи совсем мало, она тонюсенькая; английское film изначально имело значение «перепонки». В поздней латыни, откуда слово перешло во французский, pellicula обозначало отделенную кожу, кожицу плода; это слово могло обозначать также крайнюю плоть. Как только кожа отделена, она перестает быть оболочкой – теперь она просто тонизна [minceur] и ничего больше.

Тонизна эта определяет носитель иной природы, нежели тот, что используют в живописи и рисовании: пленка – не просто материя, легко воспринимающая любое другое вещество (краску, карандаш, лак), это фактура, которая чувствительна к той совершенно особенной, тонкой материи, каковой является свет, и чувствительность эта обеспечена тончайшими, светопроницаемыми субстанциями («эмульсиями» или «взвесями» в коллоидной массе фоточувствительных гранул). Пленка как будто сродни самому свету, и вдобавок она – не единственный материальный носитель кино: она должна пронизываться световым лучом, уносящим с собою образ, пока тот не перехватится экраном, который сам должен явить иного характера сродство со светом, дабы воспроизвести – не поглощая и не отражая его – тот свет, поток которого он только что прервал. Материальный носитель кино – это своеобразное отношение света к самому себе, поддержание в подвешенном состоянии хрупкого равновесия (чувствительности, светового режима, скорости, регулярности и дистанции проекции) и одновременно все пространство в целом, где равновесие это должно поддерживаться. Данный носитель не может изолироваться в качестве такового (в отличие от листа бумаги или полотна), и в то же время он не простирается во все стороны подобно воздуху, в котором распространяется звук. Кино само как бы балансирует между живописью, литературой и музыкой (но этот ряд, возможно, следует продолжить, включив сюда также танец, скульптуру и даже архитектуру: не то чтобы кино занимало привилегированное положение, дающее ему возможность тотализации всего этого, но каждое «искусство» есть тотальность, которая открыта для других, сконфигурирована с ними и с ними же соприкасается). Поскольку до сих пор Киаростами ни разу не показывал (насколько мне известно) зал кинотеатра в своих фильмах (хотя мы видим там[22] афишу, а в «Крупном плане» особое место отводится походу в кино), можно подумать, что такого рода риторика «зрелища в зрелище» для него нерелевантна. «Фильмический» элемент присутствует у него в гораздо более интимном плане – в самой текстуре, если так можно сказать, его образов и творений. (Кроме того, и само выражение «снимать фильм» следовало бы воспринимать не просто как запись образа, но и как возгонку, сгущение и кристаллизацию того, что «ловится» в объектив[23].)

Афиша фильма «Где дом друга?».

Кадр из фильма «И жизнь продолжается»

От объектива до экрана, от съемки до проекции тянется континуум этой световой, суспензивной, прозрачной и рассеивающейся материальности, которую я предпочел бы называть эфирной, имея в виду тот эфир, который, как думали до конца XIX века, составляет среду или несущий элемент света. Эфирный элемент кино сразу же четырехмерный: равновесие света выстраивается в недрах пространства, к которому принадлежит также и время этого равновесия. Длительность внутренне присуща природе проекции, даже если проецируется неподвижный образ и независимо от длительности проекции как таковой: в отличие от фотографии, неподвижный план в кино не опирается на фиксированный субстрат. Он не перестает вибрировать, пока длится его проекция. Пускай Киаростами на самом деле выказывает особое пристрастие к обычной фотографии, пускай он частенько, если надо, предпочитает обездвижить камеру на том или ином статичном или инертном образе (каменные глыбы, неработающие механизмы, нетронутые ветром холмы) – все это делается им лишь затем, чтобы указать на более глубокую, сущностную подвижность из разряда вибраций, пронизывающих пространство, – как в случае телевизионной антенны в фильме «И жизнь продолжается» или сотового телефона, для работы которого приходится раз за разом подниматься на все большую высоту (в фильме «Ветер унесёт нас» анализа заслуживает сам ветер в его динамической материальности – тот ветер, что треплет простыни в картине «Где дом друга?», деревья в фильме «Сквозь оливы», облака во «Вкусе вишни» и нивы в фильме с ветром в названии, – ветер, трепетание воздуха либо эфира, дыхание, уносящее образ совсем другим порывом, нежели прокрутка кинопленки).

Свет, воздух, дыхание принадлежат к стихии фильма как среда перехода, в которой, проносясь и преломляясь, образ воплощается. Своего рода клейкий флюид – одновременно лента (как ленты дорог), коллоид, стекло и вода – схватывает живую натуру и закрепляет ее в двадцати четырех дискретных образах ежесекундно, но лишь затем, чтобы мгновенно разогнать их столпотворение в непрерывности взгляда[24].

Вдоль раскручивающейся ленты дороги отверстия в машинах служат как уловители образов. А образы – это захваченный в кадр эфир. Погружение в эфирную стихию обеспечивается вырезом [découpe] вроде того отверстия в стене, залитого ярким светом, через которое персонаж фильма «И жизнь продолжается» внимательно оглядывает пейзаж, перед тем как обернуться и обнаружить изображение на расколотой трещиной стене. Эфирная стихия – это стихия проникновения и оплодотворения: образ остается на приличной дистанции, но мы проникаем в его стихию; как зрители, мы сами пленяемся световым лучом, который становится лучом нашего взгляда. Неподвижность, в которой нас удерживает кинозал, есть условие такого порыва, такого восторга[25].

Восторг

Взгляд открывается для восторга – увлечение, восхищение: подвижность мира. Здесь всё на месте, но ничто не остается на месте. Здесь есть деревни, места, адреса (в фильме «Крупный план»), но их невозможно или трудно найти, их можно перепутать. Когда мы кого-то встречаем, он идет откуда-то и куда-то. Но эти места, эти «вон там» недосягаемы – всегда по другую сторону нового холма, за новым поворотом дороги.

Хотя они не «за кадром»: едва ли мы найдем кино, которое еще меньше заносило бы в пространство за кадром. Киаростами тщательно собирает в кадре решительно все: это кадр сжатый и даже тесный, на котором концентрируется внимание, или же широкий, но наведенный на дали, кои его заполняют, и они достаточно далеки и фронтально развернуты в своем далёке, чтобы возникло желание увеличить дистанцию, подавшись назад. Вырез кадра выкраивается по точной мерке того, что требуется охватить взглядом, так же как яма роется по мерке тела, которое она должна принять (во «Вкусе вишни»), тогда как обваливающаяся яма (в фильме «Ветер унесёт нас») – это случайность, несчастье, наподобие землетрясения, и так же, как землетрясение, – угроза другого восторга – полного поглощения.

(Можно добавить, что и обратные точки [contrechamp] при съемке диалогов играют не особо важную роль: когда два персонажа разговаривают друг с другом, каждый из них присутствует в кадре совершенно автономно, так что собеседник его едва угадывается – или наоборот, полностью подключается за счет одного лишь своего голоса. И это соответствует реальному съемочному процессу, во время которого Киаростами (он сам это поясняет) часто занимает место того, кто задает вопросы, чтобы подвести своего визави к желаемому состоянию и внешнему выражению оного.)

Так или иначе, мы восторгаемся кино – буквально уносимся в упоенье, это часть нашего существования, и таким образом, кинематографический взгляд становится куда больше состоянием [condition], нежели представлением.

Это состояние перманентной трансформации или непрерывной и безграничной вариации. А то, что варьируется или поддерживает вариацию, в каком-то смысле есть именно инвариант. Но как материальный носитель оказывается проницаемой и впечатляемой перепонкой, так же и этот инвариант выступает единицей вариации, формой трансформации. Всякий раз эта форма примеривает по крайней мере одно отчетливое лицо: ребенка из фильма «Где дом друга?», имитатора из «Крупного плана» (но также и матери семейства), режиссера из картины «И жизнь продолжается» (но и его сына, а также машины), Тахэре из фильма «Сквозь оливы» (но также мадам Шивы) и т. д. Это форма определенного взгляда: очень часто персонажи эти глядят прямо перед собою, вдаль, время от времени обращаясь к кому-то на сидении рядом с собой, не глядя на него, как бывает, когда нам нужно что-то сказать спутнику, не отвлекаясь при этом от дороги. Вождение машины имеет большое значение: важно как следует рулить на этих петляющих зигзагами дорогах, переключать скорости, давить на тормоза. Происходит своеобразная сцепка фильма с этой кинетической механикой, требующая внимания от водителя. Тут включается в игру не только подвижность, но и моторика. Таким образом, инвариант оказывается двигателем вариации, а форма становится метафорической или анаморфической. И точно так же фотографическая неподвижность оказывается подлинным двигателем кино[26].

Кадр из фильма «Где дом друга?»

Носитель, о котором мы говорим, – или материал, или сюжет – ничего не несет, но сам уносится в восторге, скорее выталкиваемый или выбрасываемый, чем направляемый, ведомый какой-то силой или двигателем, чьи пружины и воздействия остаются неиссякаемы: почему и с какой, собственно, стати протагонисты в каждом из фильмов должны поступать именно так, как они поступают? Никто этого не скажет, потому что сказать тут нечего. Их бытие сливается с этим движением, но движение это – не какая-то ажитация, но упорство бытия: их характеризует удивительная настойчивость, которая не натужна, но и упряма, и терпелива, а главное – властна. И власть эта исполняется не столько над другими, сколько над самим движением, которое таким образом подстегивается. Это восторг, питающийся только своей собственной властью: не рассказ, который должен выдать генезис, назревание, разоблачение и развязку, но самое большее – хроника происшествий на пути, который не есть ни бытие, ни становление – и который с таким же успехом можно охарактеризовать как медленное растяжение неподвижного. В конечном счете мы всегда так или иначе оказываемся в начале пути.

Но здесь нет никакой закольцованности: здесь должна быть развернута сама возможность начала, и она будет, как и возможность взгляда. Так происходит с самым первым нашим взглядом на будку оплаты проезда на автостраде в день, когда жертвам землетрясения оказывают помощь, или со взглядом прохожих, которых спрашивают о пропавшем ребенке, показывая его фотографию. Так же и со взглядом режиссера на соискателей на участие в съемках. Так же со взглядом на встречных того, кто ищет помощника для своего самоубийства (взглядом изначально двусмысленным, умышленно внушающим сомнение относительно его сексуальной подоплеки и в конечном счете не дающим ответа на вопрос, останется ли он во мраке неведения или заново «прозреет» в виде камеры).

Смысл тут не имеет отношения ни к нарративу, ни к телеологии, ни к повторяемости. Возможно, это и вовсе уже не «смысл», или от «смысла» в нем осталось лишь общее указание направления: мы движемся тем или иным путем – или мы его ищем. Так или иначе, сам путь есть истина, в соответствии с уроком столь многих глубокомысленных учений как Востока, так и Запада, философским резюме которых служит слово метод (означающее путь поиска). Характер протагонистов методичен: несомненно, это слово, в котором психологизма меньше, чем во всех прочих, в наименьшей же степени может дать превратное объяснение их поведения.

Но это не значит, что отсюда требуется почерпнуть мудрость или знание «абсолюта как пути» (выражаясь по-гегелевски), как будто здесь требовался в итоге некий результат – пусть даже под видом становления как такового: в строгом смысле, здесь уже нет ни становления, ни результата. Что́ эти фильмы ни на миг не дают нам забыть, что́ они вновь и вновь методично воспроизводят? Мы упираемся в постоянство ландшафтов, которые таятся «в глубине» картинки лишь затем, чтобы заметней включаться в поле зрения, чередуясь ритмически, то неподвижными, то бегущими со скоростью автомобиля крупными планами, – груды и глыбы, склоны холмов, кучи земли и камней, ветви и листва деревьев, строительная техника, дома, возделанные поля, но также некие расплывчатые, ускользающие силуэты. Все эти крупные наличия [présences] – далеко не простое сопровождение действия, тем более не декорация: они встречаются с нашим взглядом, размещаются для него в стихии фильма, который раскручивает их как саму свою очевидность.

Кадр из фильма «Вкус вишни»

Эти наличия – отпечатки серьезности и прелести ненадежного мира, на который может в какой-то момент упасть озабоченный взгляд: миг, когда реальность выходит в присутствие благодаря методу и удаче.

Кино – его экран, его чувственная перепонка – натянута и подвешена между миром, где репрезентация загружалась знаками истины, объявлением смысла и гарантиями грядущего наличия, и другим миром, наличие которого открывается само в себе и само для себя путем опорожнения [un évidement], где реализуется его мысленная очевидность [son évidence pensive].

Кадр из фильма «Ветер унесёт нас»

И жизнь продолжается[27]

«И жизнь продолжается»: таково название – во французском переводе (я к этому еще вернусь) – фильма, снятого в 1992 году Аббасом Киаростами.

Среди расхожих фраз – тех оборотов речи, которые в ходу, то есть имеют немедленно опознаваемую ценность, которыми обмениваются без труда (обмениваются просто так, ни за что, за их собственное эхо, и поэтому они ничего не стоят), – это конкретное выражение говорит о постоянном и непрестанном течении жизни, той, что следует своим ходом и продолжается несмотря ни на что, несмотря на траур и катастрофу. С самого начала фильм дает нам это понять голосом, рвущимся из радио: «Масштаб бедствия неизмерим» (речь идет о землетрясении 1990 года в Иране).

Выражение это говорит о том, что все должно продолжаться [que ça continue] и что это хорошо – когда все продолжается, и что все-таки в конечном счете жизнь есть также и это: что все продолжается. Эта словесная формула не говорит ничего о «жизни», ее цели, ее смысле или ее качестве; она не говорит, что речь идет о жизни вида или жизни вселенной, которая возвышается над жизнью индивидов (правда, в середине фильма мы увидим сочетавшуюся браком молодую пару, но рождения ребенка нам не увидать); она не говорит и о безразличии к смерти или к какой-либо форме свершения либо исполнения. Напротив, сам фильм в каком-то смысле есть свершение – он исполняет, он показывает все это: катастрофу, непрерывность, но также и кое-что еще, а именно тот образ, каким он сам является и какой в то же время он рисует, – образ, который не является ни «жизнью» в чистом и простом виде, ни чем-то воображаемым – ни одним из двух этих фантазмов «реализма» или «вымысла»; но он есть сама жизнь, представленная либо предложенная в своей очевидности.

(Конечно, я говорю об этом слишком быстро и сразу слишком много. Но с фильмом вообще всегда так. Это одновременность последовательности, парадокс того, что продолжается.)

Это выражение (или название) сообщает, что помимо исполнений, помимо разорванных сцен и откровений, помимо или через них, в их сердцевине (или в сердце) проступает, как их собственная истина, непрерывность – чтобы все продолжалось [il y a le continu, que ça continue]. Помимо того, что дает время от времени смысл – или бессмыслицу, – есть и то, что просто торит путь, то есть пробивает смысл в другом смысле – смысл жизни как «продолжения», которое даже не направление (в фильме персонажи все время ищут дорогу), да на самом деле не путь и не дорога даже, но некий проезд [une traversée] без начала и края, а значит – без прерывистой разметки, проезд, который только и делает, что провозит (это зовется опытом), провоз [un passer], который только и делает, что продолжается, прошлое, которое действительно проходит (это зовется трауром), проход [un passage], который продолжается и ведет лишь к своему собственному преходящему настоящему, а то и к своему не-настоящему [à son pas présent] (это могло бы быть названо вечностью), – и как раз то, что уловимо не иначе, как в прохождении, и есть сама жизнь, ее смысл и соль, ее истина, которая не повинуется никакому предписанию, никакому назначению.

Изречение «И жизнь продолжается» говорит об упорстве бытия внутри бытия, что неизбежно заставляет вспомнить о Спинозе. Впрочем, необязательно на Спинозе и останавливаться. Скорее, надо добавить следующее: это упорство, это продолжение – которое не просто непрерывность – есть не что иное, как само бытие. Бытие не есть что-то, оно есть – чтобы все продолжалось. Оно есть чтобы все продолжалось, но ни по ту, ни по эту сторону моментов, событий, сингулярностей и индивидов, которые разорваны и прерывны, а еще более странным образом – в самой прерывности и без того, чтобы та растворялась в некотором континууме. Все продолжается, чтобы прерываться, все прерывается продолжительно. Как образы фильма.

(И в этом отношении совершенно неважно, что персидский оригинал названия гласит немного другое: скорее, «жизнь и ничего больше», «ничего, кроме жизни», а следовательно – «не хочу (показывать) ничего другого, кроме жизни, просто жизни». Потому что это значит: здесь фильм только и делает, что продолжается, запечатляет продолжение, то есть продолжение истории (перед этим фильмом был другой, и сейчас идут поиски сыгравшего в нем юного актера, о котором неизвестно, выжил ли он), продолжение пути (поиска), продолжение жизни людей после землетрясения, продолжение жизни в фильме и в качестве фильма. Фильма, который запечатляет продолжение цепочки нескольких продолжений, друг на друга нанизанных, связанных и переплетенных.)

Кино здесь собирается, концентрируется на своей непрерывности и своем продолжении. Оно показывает себя – совершенно намеренно, подчеркнуто и попросту – как непрерывное движение своих планов и нарезанных кадров, по-настоящему не прерываясь даже в своем начале и конце, продолжаясь или перехлестывая вовне, в пространство за кадром, за фильмом, которое, впрочем, больше, чем это, или не только это, потому что это еще один фильм, который предшествует тому и за ним последует (в форме телетрансляции, которую собирается смотреть ребенок). Но этот фильм вне фильма – а значит, фильм о фильме, или образ кино как такового – не проецируется в воображаемую плотность, не доверяется сомнительному воспоминанию: его продолжение обеспечивается только тем способом, каким фильм сам себя прерывает – в начале и в конце.

Прежде и после фильма – конечно же, жизнь. Но жизнь продолжается в продолжении кино, в образе и его движении. Она не продолжается как воображаемая проекция, как замещение нехватки жизни: напротив, образ есть продолжение, без которого жизнь не жила бы.

Образ здесь – не какая-то копия, отражение или проекция. Он не причастен той вторичной, ослабленной, сомнительной и опасной реальности, какую приписывает ему нагруженная стереотипами традиция. И он даже не то, за счет чего жизнь может продолжаться: на более глубоком уровне (где глубина – не более чем поверхность образа) выражает он именно это – чтобы жизнь продолжалась вместе с образом, то есть чтобы она держалась сама по себе за пределами самой себя, спереди, впереди, наперед себя, как и наперед того, что неодолимо, непрерывно и очевидно ее призывает и в то же время ей сопротивляется.

В средоточии фильма находится образ, точнее, образ образа – единственного образа в простейшем смысле слова (есть и другой, проносящийся мельком: фото юного актера, которого разыскивают, на афише фильма, где он снимался): что-то вроде старинной цветной литографии, которая висит на стене полуразрушенного дома. Трещина на стене рассекает этот образ – расщепляет его, но не разрывает. Это традиционное изображение, где мы видим мужчину с трубкой, сидящего за столом, на котором выставлены стакан и кувшин. Я не знаю в точности, что́ этот образ означает для иранского народа, да и не стремлюсь это узнать (я хочу оставаться тем сторонним зрителем, каким и являюсь, каким фильм позволяет мне быть, не разъясняя мне этот образ). На это изображение смотрит режиссер, который и есть главный герой фильма (если можно так выразиться, он есть взгляд, пробегающий по фильму, взгляд, который образует фильм в обоих смыслах – объекта и субъекта). В фильме нет никакого комментария к этому образу, который, однако, выступает чем-то вроде эмблемы всего фильма в целом. Отсутствие комментария заполнено лишь взглядом режиссера (актера), разглядывающего это изображение. Комментарий прост: как подхватить нить образов, разорванную катастрофой?

Именно в связи с образом, а точнее, на сей раз – с телевидением, название фильма произносится внутри самого фильма, довольно поздно по ходу его прокрутки (где-то на 75-й минуте из 91-й). Итак, спустя несколько дней после землетрясения 1990 года кто-то устанавливает телевизионную антенну, чтобы беженцы могли посмотреть у себя в палатках чемпионат мира по футболу. Режиссер (персонаж) спрашивает этого человека: «Вы считаете уместным смотреть телевизор в такие дни?» Тот отвечает: «Честно говоря, я сам в трауре – потерял сестру и троих племянников. Но что же тут поделаешь? Чемпионат мира бывает лишь раз в четыре года. Этого нельзя пропустить. Жизнь продолжается».

Чемпионат мира по футболу – телеэкраны и футбольная символика – это чистейшей воды образ – для него, для них для всех тех, кто пинает плохонькие мячи по импровизированным полям, смутно мечтая о славе Марадоны. Киаростами вовсе не пытается реабилитировать всю эту образность, которую столько раз жестоко критиковали. Но он ей и не поддается (на самом деле, он не покажет ни единой телевизионной картинки чемпионата). Вместе с тем он не собирается вторить воплям тех удрученных и надменных умов, которые не находят ничего лучшего, как изобличать «зрелище», – как будто некая чистая истина укрыта где-то в «аутентичном» внутреннем пространстве. Он показывает, что жизнь продолжается прежде всего во внешнем, повернувшись к наружности мира, повернувшись к тем экранам, которые действуют в первую очередь не как приманки, а скорее как те же глаза, открытые на внешнее. Антенна прочесывает небо, ищет волны, несущие эти образы, которые заставляют людей говорить, спорить, дрожать от волнения (в фильме дети заключают пари об исходе чемпионата), образы, которые вплетены в социальные отношения настолько же, если не больше, насколько и в грезы (мы узнаем, что в вечер катастрофы многие ушли из дома посмотреть телевизор у родственников или друзей – и в результате одни встретили свою смерть, а другие нашли спасение; чтобы посмотреть телевизор или кино, в тех краях зачастую нужно куда-то уйти).

Весь фильм, таким образом, вписывается в избегание внутреннего пространства. Мы ничего не знаем о том, что́ думает режиссер, разыскивающий своих юных актеров, которые, возможно, пропали. Мы ничего не знаем о том, что́ означает его взгляд (который можно было бы принять за весьма умудренный, именно что глубоко «внутренний», если бы он был означен какой-либо речью, но этого как раз-то и не происходит). Внутренность избегается – и опорожняется: место взгляда – не какая-то субъективность, это место камеры в качестве camera obscura, которая на сей раз – уже не аппарат для воспроизведения изображения, но некое место без подлинного нутра (платежная будка в начале фильма, а после – внутренность машины, притом что кадры вырезаются через окна или ветровое стекло – или наоборот, та же машина, но снятая снаружи, крупным планом или издалека). Образ в таком случае – не проекция субъекта, это ни его «представление», ни его «фантазм», но он есть та наружность мира, где взгляд теряется – затем, чтобы найти себя как взгляд [regard], то есть прежде всего – как внимание [égard] к тому, что есть там, – к тому, что имеет место и продолжает быть.

Режиссер, его сын (на заднем сиденье) и юный актер, сыгравший в фильме «Где дом друга?».

Кадр из фильма «И жизнь продолжается»

Развалины в фильме «И жизнь продолжается»

На сей раз вид [vue] – это не схватывание объекта, а наоборот – его отпускание, его запуск вперед него самого, иногда с совсем близкой дистанции, набросом на глыбы камней, груды развалин, борты грузовиков, а иногда издалека, забросом к временным лагерям, скалистым холмам, но неизменно в сторону всегда присутствующей дороги, ее развернутой и прерываемой провалами ленты, ее ненадежных обочин, ее виражей и подъемов, не сулящих спокойной езды.

Кино здесь играет – одновременно и неразрывно – в двух регистрах (а возможно, и не существует кино, достойного этого имени, которое не играло бы в этих двух регистрах).

Первый – это регистр непрерывного продолжения, движения (в конце концов, кино именно это и подразумевает: непрерывное движение, не просто подвижную картинку, но подвижность как сущность присутствия и присутствие как прибытие – прибытие и прохождение), перемещения, продолжения, упорства, более или менее сомнительного либо блуждающего преследования (машина как центральный объект и субъект фильма, ее характер и ее темная коробка, ее подоплека и ее мотор – эта машина возвращает всю полноту смысла слову автомобиль: она движется сама по себе, за счет пустоты впереди и вне себя, она перемещает все, что ни представится случай переместить, – унитаз, газовый баллон, случайных пассажиров, – и она связывает всех этих пешеходов, бредущих по тяжелым, перекрытым, изрезанным трещинами дорогам, всех, кто движется сам – с непривычным достоинством, которое делает из них в большей степени существ ступающих, чем существ говорящих).

Это регистр перманетного проторивания: все время приходится отыскивать, открывать дорогу, приходится возвращаться вспять и останавливаться, пробираться, взбираться, набирать ход; приходится спрашивать дорогу, но поскольку все дороги оказались перерезаны, особого смысла в этом нет; и еще приходится прикидывать расстояния, которые поменялись или потерялись: стоявшие бок о бок деревни теперь отделяют пропасти. И этому нет конца. Машина все дальше уводит экран, или объектив, экран-объектив своего ветрового стекла, и этот экран – на самом деле вовсе не экран, не препятствие и не стена проекции, но текст, извилистый, обрывистый и запыленный след.

Другой – это регистр прохождения через образ или прохождения к образу: само кино, телевидение, футбольная трансляция, висящее на стене изображение, взгляд вообще: взгляд не в качестве точки зрения (никакой «точки зрения» или она ничтожна: образ всегда ближе или дальше, чем все, что могло бы зафиксировать точку зрения, – а значит, для зрителя фильма нет возможности отождествить себя с той или иной точкой зрения: это образец того, что Брехт называл дистанцированием и что относится только и единственно к сущности зрелища – в той мере, в какой зрелище не имеет никакого отношения к чему-либо «зрелищному»), но взгляд как «унесенность» вперед, забвение себя, а лучше – (до)казательство того, что никогда нет и не может быть никакого себя, поставленного в позицию зрителя, поскольку субъект – всегда не более чем точечное, тонкое острие того опережения [une avancée], которое до бесконечности само себя обгоняет.

У субъекта нет никакого проекта, и он не ведет никакого поиска (здесь нечего искать Грааля – не потому, что надеяться было бы не на что, но потому, что надежда – это нечто иное, чем заявка на ожидаемое – а значит, воображаемое – будущее: напротив, она есть доверие к образу как к чему-то, что обгоняет, и обгоняет всегда). Вот, кстати, почему этот «субъект» остается, собственно, безымянным. Нет никакого субъекта, нет материального носителя замысла, есть лишь предельные напряжение и внимание кого-то – многих «кого-то» – в продолжении этого самого: чтобы все продолжалось.

В этом продолжении нет ничего механического и ничего сермяжного. Это и не суровая имманентная сила вида в процессе выживания. В нем участвует каждый – каждый один, – который идет до собственного конца.

Конечно, нельзя отождествлять образ с реальной жизнью. При необходимости он даже может быть беспардонно обманчивым: мы узнаем, что в фильме, снятом до землетрясения, использовались спецэффекты для создания иллюзии. Одному актеру приделали искусственный горб, другого посадили в ненастоящий дом. Вот и пара молодых, поженившихся на следующий день после катастрофы, возможно, погружены в иллюзию, под стать яркой раскраске их дома, цветам и простыням, которые мы видим внутри. И телевизор остается телевизором. Так же и этот фильм остается фильмом, и не дает забыть об этом – именно своими контрастами и настойчивостью кадрирования: вечный автомобиль, его окна и дверцы, края дороги на грани замыленности; но вместе с тем и тщательная аранжировка всего, сцены, которые слишком аккуратны, слишком четки, чтобы быть снятыми «вживую»: все имеет вид репортажа, но все с очевидностью указывает, что это – фиктивная документалистика (Киаростами на самом деле снимал спустя несколько месяцев после землетрясения) и что скорее речь идет о документе-«фикции» – но не в смысле воображения чего-то нереального, а в строгом смысле техники или искусства выстраивания образов. Потому что образ, через который каждый раз каждый открывает мир и в нем себя обгоняет, этот образ не дается в готовом виде, уже сделанным (подобно образам сновидений, фантазий, дурных фильмов): его еще нужно сделать, вырезать и смонтировать. Это также и очевидность, и вот в каком смысле: когда в одно прекрасное утро мне случается взглянуть на свою улицу, по которой вообще-то я прохожу по десять раз на день, я выстраиваю некую новую очевидность моей улицы.

Тахэре и ее возлюбленный во время съемок картины «И жизнь продолжается».

Кадр из фильма «Сквозь оливы»

Фильм есть непрерывное и переплетающееся движение обоих этих регистров, следующих параллельно и друг друга перекрывающих. Это их синхронное продолжение, и продолжение каждого в другом: дорога, машина, образ, взгляд; поиск, идущий своим ходом, образ, который представляется; непрестанное движение, ритм видения; неперебиваемая протяженность ландшафта и нескончаемые пути народа, разрывы жизней и связей.

Фильм регистрирует, пишет на пленку землетрясение, но именно что не в его ужасном воображаемом – которое может быть преподнесено лишь одним из двух способов: либо как воссоздание в духе фильма-катастрофы (фантазма), либо камерой, которая реально присутствует в гуще событий и мечется среди руин и разрыва всех образов, как и самой жизни.

Но землетрясение здесь предстает как предел образов, как абсолютная реальность, которая есть также черная цезура, откуда фильм выбирается к своему первому образу и какую чуть позже продлевает проезд по туннелю, во время которого проплывают титры: фильм медленно пробивается, мало-помалу нащупывает или находит возможность образа, который поначалу, по выезду из туннеля, будет складываться из крупных планов развалин, грузовиков, брошенных предметов, экскаваторов, пыли и каменных глыб, упавших на дорогу. Одновременно нужно выбраться из катастрофы, найти дорогу к разрушенным деревням и выбраться из черноты, найти образ и правильную дистанцию для него.

На протяжении десяти минут до появления титров нас самих будто пытаются растрясти, уводя к чему-то, имеющему лишь косвенное отношение к землетрясению: к прочности строений из бетона в сравнении с разрушенными терракотовыми домами, или к эмиграции, на мысль о которой должен навести кузнечик; мальчику захочется остановиться, чтобы пописать, и он едва не устроит аварию, сунув кузнечика отцу прямо под нос. Дорога образа еще не тронута, но машина уже выставлена его рамкой: кадр мальчика, писающего вдалеке, снимается изнутри автомобиля.

Это «пи́санье» тоже станет в фильме мотивом жизни, которая продолжается, ее очевидности. Отец в свою очередь остановится, чтобы отлить, и обнаружит неподалеку младенца в гамаке, чья мать отошла собрать хворост. Позже они встретят человека, несущего «толчок» для санузла («по-турецки», как мы это называем): мужчину они решат подвезти, а унитаз положат на багажник сверху. Дальше мы увидим в кадре руку этого мужчины, просунутую через окно, чтобы придержать груз на крутых виражах. Отец спросит: «Неужели ты купил его в такой день?», а тот ответит: «Мертвые мертвы, а живым нужен этот драгоценный камень». (Наезд камеры сверху на машину, которая катится дальше вместе с унитазом на крыше.)

Образ не дается просто так, к нему нужно подступиться: очевидность – это не то, что неважно каким образом, как говорится, попадается на глаза. Очевидность есть то, что предстает на правильной дистанции, или то, что, находясь перед вами, позволяет найти правильную дистанцию, это близость, благодаря которой имеет место отношение и которая увлекает к непрерывности.

Точно так же нужно дождаться правильного момента, чтобы вступила музыка: проходит более получаса, прежде чем в фильме начинает звучать «Концерт для двух рожков» Вивальди,– при этом панорамный план сверху на равнину, сопровождаемый взглядом отца, показывает вдалеке людей, занятых похоронами. До тех пор мы слышали только тяжелые шумы автомобилей, грузовиков, техники и вертолетов. Эти шумы не прекратятся до самого конца, включая и все более одинокий и захлебывающийся гул мотора, когда машина натужно ползет вверх по горным дорогам («На такой машине вам не доехать. Здесь опасные повороты»), – но мы услышим и звуки иранской флейты, под которые мы наблюдаем образы дома, раскрашенного ярко-синей краской, и цветника (цвет тоже проступает мало-помалу, скромными штрихами – несколько цветков, ковер, цветная литография на стене, красно-желто-синий глиняный петух, подобранный ребенком, – но эти штрихи останутся редкими, изолированными среди доминирующих размашистых мазков бледно-желтого, коричневого, серого, песочного, светло-зеленого и голубого). И тут снова вступает концерт – он попытается вступить дважды: сначала медленное, сдержанное адажио, обрываемое клацаньем автомобильной дверцы, потом живое аллегро, сопровождающее последний подъем в гору машины, теряющейся затем среди обрывистых круч. Но веселость этой финальной музыки не снимает напряжения: музыка остается при этом на дистанции от образа, как и от шума мотора, и точно так же камера остается на дистанции от уходящей вдаль машины, а фильм – на дистанции от той жизни, которую он продолжает и которая продолжается впереди него.

Правильная дистанция образа не имеет отношения к усредненности: очень крупный план подходит здесь так же, как и снятый с большого удаления, сжатый, замкнутый кадр (окна машины), – так же, как и безрамочный, во весь экран, застывший план, – так же, как и бегущий со скоростью автомобиля. Правильная дистанция имеет отношение именно к справедливости. Если жизнь продолжается не как попало, в сермяжном сомнамбулизме, а продолжается, открываясь очевидности образов, вот тогда она воздает должное – справедливость – миру, как и самой себе.

Вопрос справедливости проходит через весь фильм: если справедливо, что у одних дома выстояли, а у других нет, если справедливо, что одна страна страдает от природных катастроф больше другой, если справедливо, что такие катастрофы вообще случаются, если они – воля Божья, а вернее – его наказание («Я правда не знаю, какое преступление совершил этот народ, чтобы быть так сурово наказанным Богом», – говорит кто-то), если справедливо, что одни умерли, а другие нет (те, кто пошли смотреть матч, или еще кто-то – один ребенок в семье, но не его сестры и братья). Когда мальчик спрашивает отца, можно ли взять бутылку кока-колы с брошенного прилавка, отец отвечает: «Да, но положи рядом деньги». Кока-кола слишком теплая, мальчик хочет ее вылить, но из другой машины ему кричат: «Не выливай, дай нам для малыша» (слышно, как плачет младенец).

Справедливость – это прежде всего принятие реальности. Мальчик говорит женщине, чья дочь погибла: «Бог не любит убивать своих детей». Женщина: «А кто тогда?» – и мальчик: «Это землетрясение». А дальше мальчик рассказывает историю Авраама и Исаака – эмблематичную для всех традиций Книги историю справедливости, которая поднимает голову и все решает посреди самой жестокой несправедливости.

Сказать «это землетрясение» – это сказать о голой реальности. Это также сказать, что Бога, любящего и оберегающего своих детей, возможно, и не существует, или что Бог этот не имеет никакого отношения к реальности. Это значит занять правильную дистанцию в отношении веры в Бога. Образ, передающий жизнь, воображаемое держит на дистанции.

Речь не идет о том, чтобы воздать должное – отдать справедливость – несправедливости, то есть ей подчиниться. Дома можно строить таким образом, чтобы свести к минимуму последствия землетрясений. Фаталистической вере можно противопоставить разум. Но прежде всего нужно говорить правильно. Один из ребят, которых подвозит режиссер, заявляет: «Отец говорит, что это воя Бога»; а тот: «Что-что Бога?» – «Воя Бога», – «Так не говорят: не воя, а воля».

Но речь идет о том, чтобы воздать должное тому, что нарушает смысл, отрезает дорогу, тому, что отделяет людей друг от друга и каждого – от самого себя. Это значит воздать должное жизни в той мере, в какой та знает смерть. Знать смерть – это знать о наличии своего рода абсолютного ограничителя или упора, о котором знать совершенно нечего. Но знать это и означает воздавать справедливость очевидности жизни.

Человек, которому прицепили горб в предыдущем фильме, говорит: «Эти господа приделали мне горб, чтобы я казался старее. Я подчинился, но мне это не понравилось. Мне это показалось несправедливым. Что это за искусство, если оно показывает людей старее и уродливей, чем они есть? Искусство должно показывать человека моложе, чем он есть. А если наоборот, то это не искусство». Отец (режиссер) отвечает ему: «Слава Богу, ты выжил, и выглядишь моложе». А другой: «Никто не может оценить молодость, пока не состарился. Никто не может оценить жизнь, пока не увидел смерть. Если можно было бы умереть и потом воскреснуть, мы жили бы лучше».

Но воскресения нет: есть только жизнь и ничего больше, есть только то, что жизнь продолжается и прерывается – непрерывно. Старость – это продолжение, благодаря которому молодость есть то, что она есть, а именно молодость. Смерть – приостановка непрерывности, благодаря которой жизнь есть то, что она есть, а именно жизнь, которая продолжается до конца. Искусство приукрашивает суровую реальность, чтобы дать «увидеть очевидность» – точнее (поскольку фильм – это не жизнь), – чтобы дать убедиться, что эта очевидность и эта справедливость есть.

Жизнь идет до конца – вот ее справедливая мера и вот как она всегда идет за пределы самой себя. Скажем так: вот почему она экзистенция, а не просто естественная жизнь, которая с безразличием проходит через естественные же катастрофы. Экзистенция сопротивляется безразличию жизни-смерти, она живет по ту сторону механической «жизни», она всегда разом и траур по самой себе, и своя собственная радость. Она принимает форму, образ, однако не отчуждается в образах, но транслирует через них свое присутствие [s’y présente]: образы – это очевидность ее существования, объективность ее свидетельства.

Эта мысль (для меня это и есть мысль данного фильма) трудна – возможно, самая трудная. Это мысль медленная, она вечно в дороге, вечно проторивает себе путь, чтобы сам путь сделался мыслью. Она пробивается через образы, чтобы образы стали этой мыслью, чтобы стали очевидностью этой мысли – а не чтобы они ее «изображали».

Кадр из фильма «Ветер унесёт нас»

Кино может хотеть просто изображать, оно может также склоняться к фантастике и образности, может хотеть быть «визионерским» или же формально «визуальным». Но, с одной стороны, ни одно из этих направлений не может существовать в чистом и простом виде (или получается провальное, маниакальное кино), а с другой – к кино, несомненно, всегда будет примешано нечто от этого пласта очевидности, которое наш фильм прорабатывает по-своему. Это убежденность не просто в верности образа (которая может быть присуща и неподвижному изображению, картине или фотографии), но в верности и справедливости движения образа прибывающего – движения, которое причастно разом раскрытию, откровению, установлению дистанции и ее поддержанию: видеть, как приходит и проходит нечто истинное – но не просто какой-то правдивый образ, а сама правда жизни, которая сама через себя протягивает образы.

(Еще только одно замечание: возможно, что Аббас Киаростами, сдержанно отдавая должное культуре своего народа и оставаясь на дистанции человека неверующего, мог иметь в виду суры 98 и 99 Корана, озаглавленные соответственно «Ясное знамение» и «Землетрясение». Последняя начинается так: «Когда сотрясется земля своим сотрясением, / и изведет земля свои ноши, / и скажет человек: “Что с нею?” – / в тот день расскажет она свои вести»[28].)

Постскриптум (март 1994)

Я читаю в Cahiers du cinéma интервью с Киаростами, который собирается снять новый фильм, продолжение ленты «И жизнь продолжается», где история прослеживается дальше, но вдобавок раскрываются кое-какие уловки, использованные в предыдущем фильме (например, свадьба спустя несколько дней после катастрофы была придумана). Итак, кино продолжается, и Киаростами продолжает производить его на свет в качестве кино. Кино само на себя нанизывается, растягиваясь в нескончаемую цепочку как принципиально бесконечное саморазоблачение: с одной стороны, каждое новое разоблачение может утаивать некую новую уловку – и обязательно утаивает, а с другой – то, что подпадает под разоблачение, не является чем-то «в себе». А что действительно относится к сущности кино, за рамками нарратива и образа, монтажа и съемок, за рамками сценария, актеров, диалогов – всех тех элементов, которые могут зависеть от квазилитературных, квазиживописных и даже квазимузыкальных подходов, – так вот, что действительно следует отнести к сущности кино, так это его уникальную способность не быть чем-то иным, кроме именно такого нанизывания цепочки очевидности [l’enchaînement de l’évidence]. Другие искусства могут представлять очевидность некоторой истины, присутствия, короче – «вещи в себе»: такую очевидность я бы, скорее, соотнес с различием, обнаружением [patence] (имея в виду истину согласно Спинозе, которая se ipsam patefacit, сама себя обнаруживает, et nullo egeat signo, и не нуждается ни в каком знаке[29]). Кино тоже может подхватывать этот жест, это представление [présentation]. Но есть и кое-что такое, что оно добавляет от себя: самое что ни на есть подлинно отличительное свойство кино и в то же время меньше всего поддающееся различению, неразличимое свойство всего огромного потока фильмов по всему миру – это именно такого рода нанизывание, бесконечное скольжение представления по этой цепочке. И куда же оно так скользит? В каком-то смысле – к ничтожности, совершенной незначимости [insignifiance] (там, где другие искусства призывают, скорее, к избытку значимости). К незначимости жизни, которая протягивает через себя свои образы, всегда в движении, чтобы не достигать никакой тайны, никакого откровения, ничего, кроме скольжения вдоль себя самой, благодаря которому она ведет себя от образа к образу (включая назидательные, возвышенные, банальные, гротескные, наивные, поддельные, черновые, перегруженные). Жизнь, которая создает собственное кино. Что за странная история – эта история цивилизации, которая подарила себе такое, прицепила себя к такому! Самозабвенное головокружение, лихорадочное переплетение разоблачений и фальсификаций насколько хватает глаз, перегрузка эффектами и видимостями: все так, все это есть. Кино отмечено самыми тяжелыми и самыми неоднозначными знаками – миф, толпа, власть, деньги, пошлость, цирк, эксгибиционизм и вуайеризм. Но все это возгоняется, уносится в бесконечной раскрутке до такой степени, что очевидность оказывается скорее очевидностью перехода, чем какой-либо эпифанией смысла либо присутствия. Кино – конечно же, искусство (во всяком случае, техника), в нем заключен целый мир, который приостанавливает мифы. Даже если когда-то оно поставило себя на службу мифам, в конечном счете оно их умыкает и уносит, оно увлекает в очевидность движения все эпифании смысла и неподвижного присутствия. Мир, который как бы нанизывает фильм за фильмом, влечется от фильма к фильму и научается таким образом – очень медленно – другому способу создавать смысл.

(Жан-Люк Нанси открывает беседу, заговаривая о персидской миниатюре.)

АК:

Одна аспирантка, готовившая диссертацию, показала мне подборку изображений, благодаря которым я обнаружил удивительное сходство между некоторыми планами из моих фильмов и кое-какими деталями миниатюр: и там и там заметно присутствуют деревья и петляющие дороги. Тем не менее мне никогда не была особенно близка персидская миниатюра. Обнаружить возможность подобного сближения стало для меня полной неожиданностью. Может быть, все дело в том, что мы – создатели миниатюр и я – родились в одной и той же стране, нас окружала одна и та же природа, вот наши мысли и крутятся вокруг этих деревьев и петляющих зигзагами дорог. Так что речь тут явно идет не об умышленном копировании, а о подлинном сходстве.

Зигзаг в фильме «Где дом друга?»

ЖЛН:

Но миниатюра вам никогда не была близка?

АК:

На факультете изящных искусств Тегеранского университета у нас был курс по персидской миниатюре, который на самом деле меня не заинтересовал. Так что если какие-то сходства и обнаруживаются, речь тут точно не о влиянии. Эти сходства обусловлены самой природой, в окружении которой все мы выросли и которая всех нас вскормила. В Иране есть еще уголки, не затронутые современной жизнью. Здесь реально можно увидеть все эти дороги, деревья, кипарисы, похожие на то, что мы видим на миниатюрах. Если я их снимаю, то могу сказать, что снимки напоминают миниатюры. Этот тип пейзажа или композиции на протяжении веков вырастал из самого сердца этой природы и в ней обретал свой смысл.

ЖЛН:

Я могу понять эту общность мысли, и даже если я не знаю Ирана, могу представить себе пейзаж с одиноким деревом посередине. Но миниатюра – нечто другое. Это образ. Существует ли иранская культура образа помимо миниатюры? Вообще, говорят ли «миниатюра» по-персидски? Ведь я слышу, что вы говорите «миниатюра» – а это, конечно, латинское слово, заимствованное недавно. Как гласит персидская традиция?

Зигзаг в фильме «Сквозь оливы»

АК:

Как и для многих вещей, созданных в Иране, это название, возможно, действительно пришло с Запада. Рисовали мы, а имя дали другие – имя и сохранилось. Иногда мы находим в персидском синонимы, но для «миниатюры», думаю, этого не было сделано. Я затрудняюсь назвать дату, когда этот термин начал использоваться в персидском языке. Наверное, это произошло совсем недавно – может быть, в XIX веке, – поскольку мы до сих пор так и не подобрали для него какого-то синонима[30]. Точно так же для картины, изображающей лицо, используют термин «портрет». Конечно, лица мы рисовали с давних пор, но портретом это было названо лишь позже.

ЖЛН:

А как с пейзажем?

АК:

Для пейзажей у нас есть персидский эквивалент – манзарэ, хотя равным образом используется и слово «пейзаж». То же самое с термином табиāт-е биджа̄н – используется наравне с «натюрмортом»[31].

ЖЛН:

А как это называется (показывает на поясной портрет женщины)?

АК:

Это портрет ба̄-даст, то есть портрет, изображающий и руки[32].

ЖЛН:

Вернусь к вопросу об образе. В самой середине фильма, который по-персидски называется «Жизнь и ничего больше» (то есть «И жизнь продолжается»), нельзя не заметить этого изображения на стене – портрет, практически портрет с рукою, с трубкой. Это просто фотография или фотография рисунка?

АК:

Это вообще не фото, а картина в народном стиле, из которой сделали плакат, который был широко распространен по деревням Ирана лет десять-двенадцать тому назад.

ЖЛН:

Кого или что она изображает?

АК:

Это эмблематическое изображение счастливого крестьянина. У него под рукою чашка чая, краюха хлеба, немного еды, его трубка, или, точнее, чубук[33]. В воображении людей это идеальный образ крестьянина в счастливейший момент его жизни.

ЖЛН:

В фильме это изображение разрезано трещиной.

АК:

Я сам ее провел ради символизма. Как видно из фильма, крестьянин отрезан от всего, что было ему так дорого: его хлеба, его чашки чая, его еды. Обеспечение его базовых потребностей под угрозой. Землетрясение прорезало пропасть между ним и всем, что он нажил. Но состояние его духа осталось прежним. Вот почему в Иране из этого изображения сделали афишу фильма «И жизнь продолжается», на которой я еще надписал: «…земля содрогнулась, но мы не дрогнули».

ЖЛН:

Посыл отлично воспринимается, даже если не знать ничего об этом художнике и этой особенности данного образа, тем более что постановка придает этому моменту изрядную силу: режиссер выглядывает из окна, видит руины, поворачивается и видит картину.

Здесь целый метод соотнесения фильма с образом, причем не только содержательного. Иран остается, традиция остается – «мы не дрогнули», – но это же имеет место и в отношении образов двух родов – образа картины и образа фильма.

Вы действительно где-то видели такое разорванное изображение или это вы всё сами организовали?

Треснувшая стена в фильме «И жизнь продолжается»

АК:

Такое разрезанное трещиной изображение невозможно. Плакат, прицепленный к стене, сорвался бы во время землетрясения. Так растрескаться могла бы только стенная роспись. Поэтому я нашел треснувшую стену, приложил к трещине картину, поставил свет позади нее, чтобы точно отследить эту зигзагообразную полосу на изображении, а затем надорвал его.

ЖЛН:

А я-то ломал голову, как это возможно, чтобы прикрепленная к стене картина была прорезана такой трещиной, – но в конце концов поверил в это.

АК:

Я купил ее в какой-то деревенской чайхане и принес на съемочную площадку. Это, по-моему, очень близко соотносится со смыслом фильма. В результате землетрясения этот крестьянин потерял все, его чубук выпал у него из рук. И все-таки мы видим его с трубкой! Играя словами, я бы сказал, что этот образ не только представляет реальность, но также проникнут истиной. Эта истина в том, что его чубук превратился в трубку, потому что участь его изменилась к лучшему[34]. Я верю, что событие, которое нас не убивает, делает нас сильнее, может улучшить нашу жизнь.

ЖЛН:

Какое значение вы отводите тому факту, что это образ? Ведь то же самое можно было бы показать и на реальном старике, так же как нам показывают других персонажей, переживших землетрясение. А тут именно образ.

АК:

Я не думаю, что способен изобрести все. Я работаю, но и другие тоже. И порой мне кажется, что мы можем лишь выбирать из того, что уже осуществили другие.

В то время я спрашивал себя: почему этот плакат настолько популярен, почему его можно обнаружить в каждом доме? Если мы сумеем найти ответ на это, то поймем, что выбирать настолько же важно, как и мыслить. Мне кажется, этот образ, совсем как какая-нибудь социологическая или психологическая книга о крестьянской жизни, может дать осмысленные ответы на множество вопросов. Потому что это эмблематичный образ, представляющий вершину мечтаний любого иранского крестьянина.

ЖЛН:

Вот почему он так распространен.

АК:

Ну да, но не всякий, возможно, понимает причину такой популярности. Этот образ представляет чаяния и мечты крестьян. Но в то же время это и зеркало, в котором можно узнать себя. В чем жизнь крестьянина? В его еде, его краюхе хлеба, его чае и его табаке… Если комплект в порядке, то вот тебе и жизнь, вот тебе и счастье. Именно это можно понять во время землетрясения, о чем напоминает следующая сцена: старая женщина не ищет среди развалин пропавшего мужа, а ищет свой чайник, чтобы заварить себе чаю.

Говорят, чтобы работать в деревне, нужно знать социологию сельской среды. Этот образ помог мне. Когда я его нашел, я понял, что он сослужит мне добрую службу.

И вот еще пример: во всех чайханах на краю пустыни можно найти изображение с заснеженной горной вершиной и равниной по одну сторону от нее, а по другую – мостиком через маленькую речушку, где плавает несколько уток. Изображения такого рода весьма ценятся в тех областях, где население никогда не видело зеленеющих лугов и деревьев, где люди этого лишены. Если я когда-нибудь сниму фильм о пустыне, без этого изображения никак не обойтись.

ЖЛН:

В фильме «Ветер унесёт нас» в доме тоже есть картины – не помню, что на них изображено, да и видно их не так отчетливо (они даются не крупным планом). Но все же мы видим, что в комнатах есть какие-то картины.

АК:

Во всех домах у людей есть какие-то фотографии – и просто им принадлежащие, и фотографии их самих. Но раз камера в дома не проникает, значит, и фотографии эти никогда и нигде не будут показаны.

ЖЛН:

Я задумывался над тем, как разыгрывается связь между такого рода выведенными намеком изображениями или фотографиями и тем фактом, что весь этот фильм как бы является историей фотографий, которые снимать нельзя, как и тех фотографий или, возможно, кадров, что под конец оказываются украдены этнологом: ведь он собирался заснять на пленку женщин в трауре, но в конечном счете должен снимать обычные фото. И сначала, во всяком случае, одна женщина запрещает ему использовать его аппарат.

АК:

Камера не показывает изображений, потому что я этого не захотел. Но если женщина не дает мужчине фотографировать – это обусловлено культурным фактом, традицией. Очень часто по деревням – то же самое и в Африке, где я недавно снимал, – когда люди, неважно, мужчины или женщины, замечают фотоаппарат, они мешают работать, им не нравится, чтобы их фотографировали.

Картины в фильме «Ветер унесёт нас»

Ваше толкование по поводу образа и фотографии очень интересно. Мне даже приходит на ум, что фотография, образ – ценнее фильма. Тайна образа остается запечатана, поскольку он беззвучен, у него отсутствует окрестность [alentour][35]. Фотография не рассказывает никакой истории, поэтому она пребывает в постоянной трансформации. А главное – жизнь у нее более долгая, чем у фильма.

На конференции в Дордоне, посвященной пейзажу (в сентябре 2000-го), я представил две фотографии, отображавшие один и тот же пейзаж с несколькими деревьями. Никаких комментариев к снимкам не было. Пятнадцать лет отделяют эти фотографии одну от другой, и когда я их рассматриваю, мне становится страшно. А это просто два изображения, снятые на одном и том же месте с одного и того же угла, представляющие один и тот же пейзаж. Но между делом некоторые деревья исчезли – и на более свежей фотографии их отсутствие бросается в глаза.

Сейчас я чувствую себя скорее фотографом, чем киношником. Мне приходит в голову следующее: как сделать фильм, в котором я бы не высказал ничего? Это стало для меня очевидно после прочтения вашего текста. Если образы могут сообщить другому такую силу, чтобы их интерпретировать, раскапывая в них смысл, о котором я и не подозревал, то лучше вовсе ничего не говорить и предоставить зрителю все вообразить.

Когда мы рассказываем историю, мы рассказываем только одну историю, и каждый зритель, со своей собственной способностью воображения, слышит одну историю. Но когда мы не рассказываем ничего, все так, как если бы мы высказали множество вещей. Власть переходит к зрителю. Андре Жид говорил, что важен не столько предмет, как взгляд. И Годар утверждает: то, что на экране, уже мертво – жизнь в него вдувается взглядом зрителя.

Я много раз перечитывал ваш текст, и мне пришло в голову, что ответственность режиссера настолько велика, что лучше бы мне и вовсе не снимать никаких фильмов[36].

ЖЛН:

Не поздновато ли?

АК:

Нет, еще не слишком поздно!

ЖЛН:

Я хочу сказать, что хорошо понимаю это желание прийти к образу – и только образу. Но то, что вы вообще говорите о фильме в сравнении с фотографией, не совсем верно, если позволите. Ведь звуковая дорожка не является необходимостью. Кино достаточно долгое время оставалось немым, да вы и сами часто вводите музыку в своих фильмах >на достаточно поздней стадии – хотя речь, конечно же, звучит. Так что в том, что касается звука, ваше утверждение спорно. Оспорить можно и эту идею отсутствия окрестности, отсутствия закадра, потому что на экране в каждый конкретный момент – не что иное, как фотография. Кино – не что иное, как двадцать четыре фото в секунду.

Наконец, история. Вы сами делаете все, чтобы свести историю практически к нулевой ступени. Едва наклевывается завязка истории, но до настоящей истории дело не доходит. Ваше кино сразу убегает к тому, чего вы хотите. Я бы добавил, что образ всегда тут как тут – если вспомнить заключение фильма «Ветер унесёт нас» или фотографирование и заключительный кадр фильма «Где дом друга?», пусть даже там не фото, а тетрадь. Возможно, следует принять в расчет вообще все концовки. Концовка «Вкуса вишни» опять же настраивает на кино, а именно тот образ, который идет невесть откуда – от глаза, что находится в могиле, а может, и не в могиле. Вообще, концовки всех фильмов ведут к определенному образу, чему-то вроде стоп-кадра.

АК:

Я все больше убеждаюсь в призывной силе этого образа, дающей зрителю возможность глубоко в него погрузиться и извлечь отсюда свое собственное толкование. Однако для кадров, где есть движение – где тот или иной элемент включается в один момент и выпадает в другой, – концентрация снижается, внимание зрителя не может оставаться мобилизованным. Это как когда отправляешься в путешествие. Проходя по залу ожидания на вокзале, я пересекаюсь с сотнями людей. Но единственный человек, который мне запомнится, – это пассажир, который усядется напротив меня, так что у меня будет время разглядеть его и зафиксировать в памяти. Может быть, я и раньше с ним сталкивался, только у меня не было времени сосредоточить на нем свое внимание. А теперь его неподвижность позволяет мне зафиксировать его как образ. Тут активизируется моя способность толкования. В моем уме начинают обретать форму детали его лица, как и других лиц, которые оно напоминает. И фактически, как только я ставлю себя как камеру, он устанавливается как объект и фиксируется как образ. Это наводит меня на мысль о камере Брессона, обеспечивающей это время фиксации[37].

Заключительный кадр фильма «Где дом друга?»

Это как неподвижное окно, выходящее на некий пейзаж: вы глядите через него некоторое время в меланхолическом оцепенении, упираясь взглядом в одинокое дерево, стоящее напротив. Это дерево – то же самое, что и человек. И ты думаешь, что не променяешь его ни на какие деревья мира. Это дерево обещает тебе нечто постоянное. Ты с ним на свидании. Ты отдаешься ему, а оно – уже отдалось.

Мне кажется, такие фиксированные вещи имеют способность бередить наши чувства.

ЖЛН:

Мне это приводит на ум две вещи. Будучи человеком западным, очень-очень западным (а про вас не знаю, где вы себя позиционируете между этими двумя полюсами, восточным и западным), я с головой погружен в проблематику образа как репрезентации, то есть как копии, как имитации за гранью реальности. А в ваших словах есть нечто, что мне представляется решительно восточным: образ как присутствие, как сила. Это перекликается с китайской живописью, где так важна черта, проводимая кистью, как показательно отражено в трактате «Единая черта кисти»[38]. Есть измерение Востока/Запада и историческое измерение кинематографа – вот что особенно поразило меня в ваших фильмах. Конечно, и Брессону это не чуждо, и вообще в кино всегда было нечто подобное. Но мне кажется, что долгое время кинематограф хотел видеть себя рассказчиком историй (на самом разном мифологическом материале, как-то детективы, великие истории любви, исторические драмы) и искусством, имеющим силу воспроизводить движение. Сегодня мы вступаем в другую эпоху, в которую рассказ историй или точная передача движения и воспроизведение какого-то анимированного, озвученного целого уже как раз куда менее важны. Кино напрямую обращается к сиюминутной реальности и меньше привязано к движению – и, соответственно, меньше привязано к закадру, истории, поскольку ничего больше не происходит вне образа.

АК:

До сих пор мне не удавалось найти одного определения кино. Если считать, что кино должно рассказывать истории, то роман, на мой взгляд, делает это лучше. Радиопостановки и телесериалы тоже неплохо с этим справляются. Я думаю о другом кино – оно делает меня более требовательным, и это его определяют как седьмое искусство. В нашем кино есть музыка, есть история, фантазия, поэзия. Но даже с включением всего этого оно остается, мне думается, второстепенным искусством. Я спрашиваю себя, например, почему чтение какой-нибудь поэмы так возбуждает наше воображение и зовет нас участвовать в ее завершении. Поэмы, несомненно, создаются, чтобы досягать единства, вопреки своей незавершенности. Когда мое воображение связывается с поэмой, она становится моей. Поэма никогда не рассказывает историю, она дает серию образов. Если образы эти представлены в моей памяти, если я владею их кодами, то я получаю доступ к их тайне.

По этой же причине сегодня меня может глубоко зацепить поэма, в которой десять лет назад я совершенно ничего не понимал. Я сейчас вспоминаю о мистических поэмах Моуланы Руми, которые читал мой отец, когда я был ребенком[39]. Тогда мы просто мирились с этим, потому что это был отец. Я перечитал их десять лет назад, я перечитываю их сегодня – и нахожу какой-то иной смысл, который прежде от меня ускользал. Я редко видел человека, который говорит о поэме: «не понимаю». А что касается кино, тут часто можно услышать, что кто-то не понял фильма – стоит лишь упустить некую ассоциацию, некую связь. При этом непонимание – часть сущности поэзии. Это принимается как данность. То же самое с музыкой. С кино дела обстоят иначе. К поэме мы подходим с нашими чувствами, к кино – с нашим мышлением, интеллектом. Очевидно, что нельзя, разговаривая по телефону с другом, пересказать хорошую поэму, а вот хороший фильм – вполне. Я думаю, если кинематографу суждено быть первостепенным искусством, его нужно наделить этой возможностью быть непонятным. В разные моменты нашей жизни тот или иной фильм может оставлять нам разные впечатления.

Однако все больше и больше кино превращается в объект или инструмент развлечения – нечто, что нужно посмотреть, понять и оценить. Если вы на самом деле считаете кино искусством, то вам не обойтись без его неоднозначности, его тайны. Фотография или образ могут хранить тайну, поскольку они мало что выдают, не описывают себя. Вы говорите, что образ не представляет, не дает себя в качестве представления, но объявляет свое присутствие, призывает зрителя раскрыть его.

ЖЛН:

Что меня удивляет, так это такое суждение о кино, которое, по-видимому, исходит из какого-то внутреннего соотношения кино с самим собою. Я хочу сказать две вещи. Во-первых, в кино с самого начала присутствует сила схватывать целое через движение, рассказывать истории посредством образов и звуков. Не менее существенно и то, что это соотнеслось с историческим моментом, когда оформилась идея целостного произведения искусства. Эта формулировка принадлежит Вагнеру, и это, можно сказать, – вагнеровское кино[40]. Очевидно, это также невероятный инструмент показа – дейктический, если угодно, – и почти с самого начала Дзига Вертов и, в несколько иной манере, Эйзенштейн, да и вообще все великие кинорежиссеры (Хоукс, Дрейер, но также Росселлини, Брессон…) выстраивали образы в этом ключе, даже если материал свой черпали в мифологических историях (вестерн, война)[41]. Они будто подхватывали то, что в каком-то смысле всегда было там – в кино. Однако то, что там есть, – это не только фотография – или, может быть, чтобы раскрыть, чтó такое фотография, понадобилось кино. Чтобы фотография явилась, чтобы она была там не просто так.

АК:

Не выношу нарративного кино. Просто выхожу из зала. Чем больше в нем от рассказа, истории и чем лучше это делается, тем сильней мое сопротивление. Единственный способ придумать новое кино – это пересмотреть роль зрителя в сторону усиления. Нужно придумать кино неполное и незавершенное, чтобы зритель мог вмешиваться и заполнять пустоты и пропуски. Вместо того чтобы создавать фильм с основательной и безупречной структурой, нужно, наоборот, ее ослабить – при этом не забывать, что нельзя допустить, чтобы зритель сбежал! Решение здесь, возможно, в том, чтобы как раз стимулировать зрителя к активному и конструктивному присутствию. Я больше верю в искусство, которое стремится создавать скорее различия, расхождение между людьми, чем согласие, на котором все без исключения сходятся. Таким образом обеспечивается разнообразие в мышлении и реакциях. Каждый выстраивает свой собственный фильм независимо от того, как он относится к моему: в него погружается, его отстаивает или же ему сопротивляется. Зрители добавляют от себя какие-то детали, чтобы иметь возможность отстаивать свою точку зрения, и это действие есть часть очевидности фильма. Известная слабость, нехватка – вот что только и годится для войны против подавляющих сил.

ЖЛН:

По поводу пустот: мне вспоминается совершенно серый план в фильме «Хиросима, любовь моя»[42]. Мне тогда было девятнадцать и я уже был немного подготовлен – сам не знаю, как это получилось: короче, я понял, что это образ. Но престарелая дама, сидевшая в зале рядом со мной, в тот же момент воскликнула: «Ну вот, свет выключили!» Вот два взгляда: один воспринимает зияние в фильме, другой – нет.

АК:

Именно эти зияния, эти «выключения» и позволяют созидать. Об этом я мечтаю. Я не рассчитываю на скорые перемены. Я знаю силу привычки.

(Тема беседы меняется, внимание собеседников привлекает фотография XIX века, на которой фигура, повернутая к зрителю спиной, упирается взглядом в пейзаж, уходящий в бесконечность.)

АК:

Я думаю, интерес этого снимка в том, что он лишает нас возможности заглянуть в лицо и заставляет гадать о той, кто на нем изображена, со спины. Не видно ни лица ее, ни взгляда. А значит, нам приходится догадываться о том, кто она, каково ее социальное положение, по другим составляющим образа – ее одежде, прическе, заколке у нее в волосах. Это очень сильные подсказки, и в то же время они не заставляют нас держать в уме какое-то конкретное лицо. Ничто здесь четко не определяется – значит, всё в потоке непрестанного становления.

ЖЛН:

Этот образ, как и некоторые другие в истории фотографии и живописи, показывает со спины персонажа, чье лицо обращено в другую сторону. «Мир Кристины» Уайета, хорошо известная в Америке картина, изображает прилегшую в поле женщину, и видим мы только ее спину[43]. В каждом случае взгляд, увиденный сзади, зовет наш собственный взгляд проникнуть в тот. Мой взгляд становится взглядом этой женщины.

АК:

Мне вспоминается картина, на которой три персонажа выглядывают за раму. Этот образ, как мне подумалось, имеет две функции. Мы глядим на эти фигуры, а они зовут наш взгляд к какой-то неведомой точке. Картина изображает трех женщин, и каждая, мне кажется, вызывает непохожие эмоции или чувства. Мы видим тут двух юных девушек и женщину постарше, которая могла бы быть их матерью. Женщина постарше смотрит критическим взглядом и, кажется, не одобряет взгляды молодых девушек. Ценность этого образа проистекает из того факта, что мы разглядываем персонажей, а они велят нам глядеть куда-то еще.

Если вы кинорежиссер или фотограф, вы оказываете людям услугу и в то же время предаете их. Практически мы занимаем место Бога: выбираем что-то, что даем им увидеть, но не говорим, чего их лишаем, что́ от них укрываем. Кино в той мере, в какой оно дает увидеть, сдерживает взгляд. Потому что оно эгоистично ограничивает мир одной стороной куба, а остальные пять от нас укрывает. И это не потому, что камера не движется. Мы не увидим больше, даже если она будет перемещаться: как только мы получаем доступ к одной стороне, мы сразу теряем другую. Фильмы, которые, как эта картина, отсылают к чему-то еще, к другому месту, креативней и честнее.

ЖЛН:

У меня почти обратное толкование исходя из другого куба. Вы вот говорите о кубе видения. Но даже в реальности мы всегда видим не более двух или трех сторон куба, всегда есть те, что остаются скрыты, – и все же именно исходя из них мы видим целое. Я хотел бы привести в пример куб кинозала. Здесь есть три, четыре, пять сторон, которые полностью затемнены, и одна освещенная – экран. На этой поверхности кинорежиссер исполняет свою власть. Но экран есть в то же время и сторона другого куба, который он тоже дает увидеть в целом. Реальность кинозала, в котором я нахожусь, в каком-то смысле подвешивается. И тут я перехожу в другую реальность – в реальность, или правду, как вы только что говорили.

АК:

Я думаю, что мы ограничиваем зрителя. Действительно, в реальности нельзя видеть больше одной стороны, но ничто не мешает нам повернуть голову и взглянуть куда-то еще, ориентируясь на шум, идущий извне. В зале кинотеатра мы, киношники, жестко фиксируем и зрителя, и его взгляд.

ЖЛН:

Да, но в реальности мы ничего не видим, разве что мы сами киношники.

АК:

Не думаю, что обычный зритель уступает режиссеру. Этот же самый зритель, скажем, в ресторане может оказаться лучшим зрителем, чем в кинотеатре. У себя дома он может даже через двойную занавеску догадаться, что́ происходит у соседей. Он угадывает, женаты ли они, заботится ли дочь о своем отце. И для всего этого в его распоряжении – только серая занавесь.

Сцена съемки картины «И жизнь продолжается». Кадр из фильма «Сквозь оливы»

В этих заурядных ситуациях мы действительно способны глядеть на людей издалека и хорошо видеть их – по причинам, изложенным в вашем тексте. Потому что эти люди не включены в репрезентацию – они обладают присутствием.

ЖЛН:

Да, но я бы отметил, что, когда мы глядим подобным образом, у нас наперед взгляд киношника, художника, фотографа или романиста… Мой взгляд обучен режиссерами, фильмами или снимками, которые я видел. Если я делаю так (он поворачивает голову), налицо определенная установка на подбор кадра, на поиск вида для съемки.

АК:

Думаю, всякий любопытен, и это человеческое любопытство свойственно не только творцам. Всякий, кто обнаруживает это любопытство, – хороший зритель.

ЖЛН:

Тут нужно выказывать внимание к людям и вещам.

АК:

Это напоминает мне анекдот о Бальзаке, который на какой-то выставке в Салоне задерживается перед картиной, изображающей хутор с дымящейся трубою на фоне заснеженного пейзажа. Он спрашивает художника, сколько человек живет в этом доме. Художник отвечает, что не знает. Бальзак возражает: «Как такое возможно? Если это ты написал эту картину, ты обязан знать, сколько человек тут живет, по сколько лет их детям, хороший ли урожай они собрали в этом году и хватит ли у них денег на приданое, чтобы выдать замуж дочку. Если ты не знаешь всего о людях, живущих в этом доме, ты не имеешь права выпускать из их трубы этот дым».

Это вполне человеческий взгляд – взгляд хорошего зрителя, которому небезразличны ни этот дом, ни то, что в нем происходит. Пусть зритель этот оказывается не кем иным, как Бальзаком. Но ведь оказался он там не как писатель, а как простой зритель. Во всяком творении есть какая-то часть реальности, которую не показывают. При этом необходимо дать ее почувствовать. Художник обязан знать то, что он не показывает. Он обязан знать все о тех кадрах, малых срезах реальности, которые принадлежат его кисти.

Я чувствую куда большую ответственность, когда узнаю, что мои фильмы смотрит такой зритель, как вы. Это внушает страх!

ЖЛН:

Это наводит меня на мысль о роли машины как смотровой коробки в ваших фильмах. Окошко машины дублирует экран. Тут еще и взгляд водителя, который за рулем и поэтому – вполне нормально, поскольку он должен быть внимателен, – часто бросает взгляд на дорогу прямо перед собой. А ваша камера показывает, как этот человек разговаривает с сидящим рядом, глядя при этом перед собой – в сторону, где нам ничего не видно. Я хотел бы пересмотреть ваши фильмы, чтобы узнать, часто ли в них люди глядят друг на друга или по большей части, подобно водителям, глядят перед собою. Даже если пассажиры бросают взгляды на водителя, обмена взглядами с использованием съемки с обратных точек почти нет.

АК:

Для меня это способ воззвать к зрителю. Два человека играют вдвоем, а как обстоит дело с нашим взглядом? Между теми двумя происходит обмен взглядами, затем приходит уже черед зрителя поглядеть и найти свое место в этом обмене. В какой-то момент он может даже забыть, что те больше не глядят друг на друга, поскольку он уже увидел, как они это делают. Теперь уже именно его взгляд соотносит тех двоих друг с другом.

Имитатор разговаривает с режиссером. Кадр из фильма «Крупный план»

Конечно, здесь есть определенные ограничения. В момент смены кадра внимание должно сосредоточиваться на реакции другого. Смены планов не случайны, это не простое чередование. Бывает, что склейки обусловлены какой-то проблемой, возникшей во время съемок и решаемой затем при монтаже. Но чаще всего выбор падает на момент, когда ожидается некая реакция – реакция одного на слова другого. Без этого третьего взгляда два других взгляда не существуют. Что тут сказать – нет творца без творца! А теперь я хочу задать вам один вопрос:

(Аббас Киаростами зачитывает по-арабски из Корана суру «Землетрясение»:

Когда сотрясется земля своим сотрясением,

и изведет земля свои ноши,

и скажет человек: «Что с нею?» —

в тот день расскажет она свои вести,

потому что Господь твой внушит ей.

В тот день выйдут люди толпами, чтобы им показаны были их деяния;

и кто сделал на вес пылинки добра, увидит его,

и кто сделал на вес пылинки зла, увидит его[44].)

Что толкнуло вас процитировать эту суру, где вы на нее наткнулись? Для меня это одно из красивейших мест Корана. Я не знаю, что вы об этом думаете. Лет двадцать тому назад я думал о том, чтобы сделать фильм по мотивам этой суры. Найти ее в вашем тексте было для меня как гром среди ясного неба.

ЖЛН:

Вы весь Коран знаете наизусть?

АК:

Да нет, но это место знаю наизусть. Мне кажется, в нем прослеживается очень мистическое, очень современное измерение, что в нем налицо отрицание всего содержащегося в Коране предания. Прекрасный образ апокалипсиса, конца света.

ЖЛН:

Я слабо знаю Коран и исламскую традицию в целом – но кое-что все же знаю. Так что, когда я увидел «И жизнь продолжается», мне и пришло на ум, что есть такая сура – «Землетрясение».

АК:

Но как случилось, что вы узнали об этой суре?

ЖЛН:

Меня немало интересует проблема монотеизма в целом. Сейчас у меня есть желание пристальней поработать над этой проблемой, и в частности – над вопросом о смежности монотеизма и философии во всех корнях западной цивилизации. В этом контексте я и постарался несколько лучше узнать Коран. Я привел это место, полагая, что для вас это могло быть тайным девизом фильма, особенно вспоминая стихи о том, как все рушится, а земля обретает дар речи и рассказывает историю. Вот этим и был для меня ваш фильм.

АК:

Для меня это одна из самых прекрасных сур Корана. Ее отличает сильный визуальный язык. Но когда я создавал фильм, я об этом не думал. Намек, который вы сделали в своем тексте, напомнил мне о ней, и я понял, что знаю ее наизусть, и у меня всегда было желание сделать по ней фильм.

ЖЛН:

Наверное, это бессознательное. Я подумал о Коране, потому что вы иранец, а в западном контексте мог бы вспомнить текст Вольтера о Лиссабонском землетрясении.

АК:

Совершенно неважно, верующий вы или атеист, любите или не любите миниатюру. Самое важное – то, что мы жили на этой земле, в которую мы уходим корнями.

(Беседа состоялась в Париже 25 сентября 2000. Имя переводчика, подготовившего эту беседу вместе с Жан-Люком Нанси и Аббасом Киаростами, – Мождэ Фамили. Французский текст – продукт совместной работы Мождэ Фамили и Терезы Фокон.)

См. обстоятельную монографию Натальи Казуровой, написанную с опорой на англоязычные академические исследования, в которой творчество Киаростами включается в социально-политический и культурный контекст Ирана: Казурова Н. Между жизнь и смертью. Заметки о творчестве Аббаса Киаростами. М.: Новое литературное обозрение, 2018. Глава 5.

См. подробнее об этой теории: Эльзессер Т., Хагенер М. Теория кино. Глаз, эмоции, тело. СПб.: Сеанс, 2016. С. 142–146.

См.: Казурова Н. Между жизнь и смертью. Заметки о творчестве Аббаса Киаростами. Глава 6.

Там же.

J.-L. Nancy. Forse perché il cinema è esso stesso contemporaneità // Fata Morgana. № 1. 2007. Переиздано в: Canade A. (ed.) Conversazioni sul cinema. Cosenza: Pellegrini Editore, 2013.

Перевод Алексея Гараджи (Российский государственный гуманитарный университет). Дополненная и исправленная версия одноименной публикации в журнале «Синий диван», № 4 (2004). C. 78–99.

Cahiers du cinéma («Кинематографические тетради») – авторитетный французский журнал о кино, основанный в 1951 году Андре Базеном, Жаком Дониоль-Валькрозом, Жозефом-Мари Ло Дюка и Леонидом Кейгелем. – Прим. пер.

Фильм «И жизнь продолжается» вышел уже в 1991 году; ниже Нанси сравнивает его французское (Et la vie continue) и персидское ( зэндэги ва дигар hич, букв. «Жизнь и ничего больше») названия. – Прим. пер.

Франц. évidence подразумевает «очевидность» не только как «явственность», но и как «убедительность». «Очевидность» сразу и непосредственно поражает взгляд, контрастируя у Нанси с бинарным представлением (репрезентацией) «вещи» через «образ». Это «зияние» вещи (которое, однако, вовсе не равнозначно отрицанию материального «носителя» образа) подчеркивается игрой évidence – évider («вытачивать, буравить, вырезать»). – Прим. пер.

«Где дом друга?» (Où est la maison de mon ami? / хāнэ-е дуст коджāст) – фильм 1987 года, первый из «Кокерской трилогии» (по названию общего места действия – деревни в Гиляне на севере Ирана); два других – «И жизнь продолжается» (1991) и «Сквозь оливы» (1997, Au travers des oliviers / зир-е дэрахтāн зэйтун). – Прим. пер.

“De l’évidence”, Cinémathèque 8 (1995). P. 50–59. Журнал Cinémathèque: Revue semestrielle d’esthétique et d’histoire du cinéma выходил в 1992–2000 годах. – Прим. пер.

«Вкус вишни» – франко-иранский фильм, получивший после выхода в 1997 году «Золотую пальмовую ветвь» на Каннском кинофестивале. По-русски название иногда переводят как «Вкус черешни», так как и во французском (Le Goût de la cerise), и в персидском ( таʿм-е гилāс) названиях подразумевается именно черешня. «Ветер унесёт нас» ( бāд мā рā хāhад борд), по заглавию поэмы иранской поэтессы Форуг Фаррохзад (1935–1967), вышел в 1999 году. – Прим. пер.

Об идее «цивилизации образа», сменяющей «цивилизацию письма», ср. программную работу Жоржа Гюсдорфа (Georges Gusdorf) “Réflexions sur la civilisation de l’image” (Civilisation de l’image. Paris: Librairie Arthème Fayard, 1960. P. 11–36). Таким образом – ex adverso, но и по сути, – позицию Нанси возможно отнести к «высокому» и «проактивному» платонизму: его «образ» смыкается с платоновской «идеей», понятой за рамками «вульгарной» репрезентативной оппозиции вещи и отражения. Поэтому важно было стараться сохранять в переводе это слово даже там, где оно не слишком уместно в русском тексте: франц. image семантически шире русск. «образ» и может подразумевать просто картину, изображение, снимок. – Прим. пер.

После следующей далее серии фрагментов помещен текст 1994 года, посвященный фильму «И жизнь продолжается». Еще раз выражаю благодарность Терезе Фокон, Иву Геварту и Франческе Исидори: именно их дружеской настойчивости обязана своим появлением эта книга. Помогли они мне и с библиографией, где могу сослаться (на данный момент, а именно – декабрь 1999-го), в первую очередь, на сборник Abbas Kiarostami, вышедший в 1997 в серии «Petite bibliothèque des Cahiers du cinéma» и включивший среди прочего материалы специального выпуска Cahiers 1995 года, затем на различные статьи, выходившие по крайней мере с 1992 г. главным образом в Positif или в Trafic, а также на разного рода тексты на английском и французском, опубликованные на разных посвященных Киаростами или вообще кино интернет-сайтах (в частности – в Библиотеке кинематографических и аудиовизуальных исследований imaginet.fr/secav/); конечно, я не утверждаю, что мне удалось прочитать все эти материалы. Наконец, сошлюсь еще на фотоальбом Abbas Kiarostami, Photographies (Paris: Hazan, 1999), предваряемый интервью Мишеля Симана.

Нанси обыгрывает здесь франц. обозначения смотровой камеры (boîte d’inspection) и смотрового отверстия (regard), используемых для контроля исправности систем канализации, но, безусловно, имеет в виду и boîte d’images – «ящик» в смысле «телевизор». – Прим. пер.

Называя кино «сверхштатным» (surnuméraire: другое значение – «избыточный») искусством, Нанси отсылает к французской традиции то и дело пересчитывать искусства. Уже больше века – начиная по крайней мере с Риччото Канудо (1877–1923) – кинематограф числится седьмым искусством (после архитектуры, скульптуры, живописи, музыки, литературы и исполнительского, куда входят танцевальное и театральное искусства). – Прим. пер.

Gilles Deleuze, Cinéma 1 – L’Image-mouvement. Paris: Minuit, 1983. P. 17. Русский перевод: Делёз Ж. Кино / Пер. Б. Скуратова; науч. ред. О. Аронсона. М.: Ad Marginem, 2004. C. 47.

Здесь особенно подчеркнуто обыгрывается возможность понять франц. regarder («смотреть, глядеть») как re-garder («снова сохранять», но ср. ниже), восходящая к давней, еще хайдеггеровской, теме (wahren-Wahrheit, со всеми вытекающими). Нельзя также забывать, что франц. réaliser, которое здесь передано как «воплощать», может означать и просто «реализовывать», и «ставить» (фильм, спектакль). – Прим. пер.

Лат. respicere – «оглядываться», «иметь в виду», «заботиться», «наблюдать». – Прим. пер.

Паспарту (франц. un passe-partout: букв. «пропуск-всюду») в смысле оправы (франц. en encadrement) – подвижная рамка, позволяющая фокусировать внимание на той или иной детали изображения. Пасвю (франц. un passe-vues: букв. «пропуск-видов») – рамка для диапозитивов в проекторе либо негативная рамка фотоувеличителя. – Прим. пер.

Греч. ἀργός (как и родственное санскритское ṛjrá-) употреблялось в двух значениях: «белый», «блистающий», «сверкающий» и «быстрый», «резвый», «проворный». – Прим. пер.

В фильме «И жизнь продолжается». – Прим. ред.

Здесь не мешает упомянуть о фильме, посвященном пленке как таковой, – Trasparenze (1998) Ервана Джаникяна (род. 1942) и Анджелы Риччи-Лукки (1942–2018). Фильм продолжается 7 минут, на протяжении которых нам в разных ракурсах показывают только сданные в архив пленки, отчасти поврежденные, порванные либо испорченные, тем самым давая почувствовать хрупкую прозрачность этого тонкого коллоидного материального носителя, несущего следы форм и цветов, которые он воспринял, чтобы перенести на экран (по-французски porter à l’écran означает также экранизацию литературного произведения): перенести их с помощью неосязаемого светового луча, проницающего прозрачность. Вообще говоря, вместе эти авторы, отталкиваясь в своей работе от пленочных архивов, выходят затем на уровень образов – показывают, как те появляются, монтируются, дышат, а не просто представляют нечто.

Нанси обыгрывает многозначность франц. fluidifier «обращать в жидкое либо газообразное состояние»; «устранять заторы на дорогах» (переводим «возгонять; разгонять»), с привязкой к fluide «жидкое либо газообразное тело»; «флюид». Еще сложнее было передать по-русски, оставаясь в стилистике данной работы, связку gel «застывание»; «гель», то есть «застывший коллоидный раствор», gélatine «желатин» и gélifier «сбивать в студень», «гель», «желатин»; подразумевается желатиносеребряная фотоэмульсия, наносимая на фото– и кинопленку, – важнейший технологический элемент, без которого кинематограф вообще не возник бы. Мы переводим gel как «коллоид» – от греч. κολλοειδές «клеевидный». – Прим. пер.

Переводим франц. emportement («порыв», «выходка», букв. «унесение», «вынос») как «восторг». – Прим. пер.

Подобное утверждение применимо и к другим современным режиссерам, помимо самого Киаростами, – думаю, отнюдь не только намеки на это можно обнаружить в столь непохожих друг на друга и на картины Киаростами фильмах, как, например, Beau travail Клер Дени или Yi Yi Эдварда Яна: в каждом случае речь идет о кино, которое открывает свой собственный образ как некую реальность – или смысл, – которую только образ и может ухватить и которую он схватывает, нацелившись откуда-то из-за пределов любой «точки зрения» – посредством взгляда, лишенного субъективности, при помощи объектива, который наводится на саму жизнь, отталкиваясь от тайны смерти, тайны очевидности. [На русский Beau travail (1999) француженки Клер Дени (род. 1946) переводится как «Хорошая работа», Yi Yi (2000) тайваньского режиссера Эдварда Янга (1947–2007; правильней «Яна») – как «Один и два» (букв. «Один, один»). – Прим. пер.]

Далее, как и обещано, приводится текст статьи, опубликованной в 1995 году в пятом номере журнала Cinémathèque под заголовком «Об очевидности». Я умышленно не перечитывал ее перед тем, как написать предшествующие страницы пять лет спустя. Так что читатель вполне может встретить здесь и повторы, и, несомненно, какие-то нестыковки.

Пер. И.Ю. Крачковского (Коран. Изд. 2-е. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986). Французское заглавие 98-й суры L’Évidence – более четкая передача арабского «явное доказательство»; «показание», «свидетельство». При этом русский перевод Крачковского точнее французского перевода К.-Э. Савари (1750–1788), который приводит Нанси (в частности, «человек скажет» именно «что с нею?», а не «quel spectacle!»). – Прим. пер.

Цитаты из «Трактата об усовершенствовании разума» (Tractatus de intellectus emendatione). – Прим. пер.

На самом деле в персидском есть туземное обозначение «персидской миниатюры»: (от «узор», «рисунок», «изображение»). – Прим. пер.

В оригинале Киаростами использовал французские слова portrait paysage ( против ), nature morte ( ). Перс. – просто калька с франц. nature morte. – Прим. пер.

Перс. буквально означает «(с) руками»; для поясного потрета в персидском есть и технический термин темсāл-е нимтāнэ. – Прим. пер.

Чубук [по-персидски чопог; как и русское слово, это тюркское заимствование] – традиционная курительная трубка с длинным мундштуком, используемая главным образом крестьянами.

Чубук может символизировать крестьянскую жизнь, тогда как трубка свидетельствует о большем материальном достатке.

Эту идею «окрестности» можно понять в том же ключе, что и понятие «закадра» [hors-champ], см. слова ЖЛН чуть ниже (С. 98).

Последний фильм Киаростами, премьера которого состоялась на Каннском кинофестивале в 2017 году уже после смерти режиссера, назывался «24 кадра» – Прим. пер.

Робер Брессон (1901–1999) – французский кинорежиссер-классик. Fixation (Киаростами использует французское слово) имеет отношение к его минималистическим предпочтениям в работе с камерой. – Прим. пер.

Трактат на самом деле называется «Беседы о живописи» (画语录, Хуа юй-лу), и принадлежит он кисти цинского художника и теоретика живописи Ши-Тао (1642–1707), о ком Нанси мог услышать из-за нередкого сопоставления некоторых его произведений с творчеством Джексона Поллока. О «единой черте» говорится в первой главе трактата. – Прим. пер.

Джалал ад-Дин Мухаммад Руми (1207–1273) – великий персидский мистик, поэт и ученый; известен также под арабским прозвищем или (перс. чтение моулāнā/моулави), то есть «Наш/мой господин». – Прим. пер.

В тексте l’œuvre d’art total, то есть «произведение целостного искусства», хотя, как правило, нем. Gesamtkunstwerk на французский переводится как l’œuvre d’art totale. Термин Gesamtkunstwerk впервые появляется в работе Эвсебия Трандорфа (1782–1863) Ästhetik oder Lehre von Weltanschauung und Kunst (1827). Рихард Вагнер (1813–1883) использует его в своей книге Die Kunst und die Revolution (1849). – Прим. пер.

Перечисляются следующие деятели кино: Дзига Вертов (1896–1954), Сергей Эйзенштейн (1898–1948), Говард Хоукс (1896–1977), Карл Теодор Дрейер (1889–1968), Роберто Росселлини (1906–1977). О Брессоне см. выше. – Прим. пер.

Hiroshima mon amour (1959) – фильм Алена Рене (1922–2014) по сценарию Маргерит Дюрас (1914–1996). – Прим. пер.

Christina’s World (1948) – известная картина американского художника-реалиста Эндрю Уайета (1917–2009). – Прим. пер.

Коран, сура 99 (пер. И.Ю. Крачковского)