© New Directions Publishing Corporation, 2011

© Алексей Поляринов, предисловие, 2024

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2015, 2024

У каждого писателя есть свой поп-культурный шлейф – набор мемов и анекдотов, которые как бы закрепляют его место в массовом сознании. Достоевский – это мрачный Петербург, топор, болезнь и истеричные персонажи. Кафка – сновидческая логика, бесконечные фракталы иерархий и чувство вины. Такие упрощения не всегда вредны, но часто играют против писателей. Например, у Кафки с Достоевским репутация авторов тяжелой, мучительной литературы, которая уж точно вгонит вас в депрессию. А между тем всякий, кто читал К. и Д. достаточно много и внимательно, знает: у них отличное чувство юмора, и тот, и другой умеют писать невероятно, истерически смешные сцены. Надо только знать, где искать.

Примерно так же – но с точностью до наоборот – дела обстоят с Фицджеральдом. За сто лет у автора «Великого Гэтсби» сложился свой вполне узнаваемый поп-культурный шлейф – джаз, любовь к роскоши, пьянство, эпатаж, ревущие двадцатые. И каждый новый виток интереса к его имени – будь то экранизация романа или еще что-нибудь – лишь укрепляет миф. Фицджеральд давно застыл в образе с фотографий: идеальный костюм, прическа с прямым пробором, в руке – бокал шампанского или чего покрепче.

Наверное, именно поэтому первые три эссе из сборника «Подшофе» станут для некоторых откровением. Читатель ждет привычной уже фицджеральдовской витальности, а тут под обложкой – потемки души.

Вот две цитаты – одна из них из Фицджеральда, другая из Достоевского, – попробуйте угадать, где кто:

Пусть хорошие люди исполняют свои обязанности в качестве таковых – пусть умирают на работе перетрудившиеся врачи с их ежегодным недельным «отпуском», который можно посвятить приведению в порядок семейных дел, пусть врачи, не загруженные работой, дерутся за пациентов и берут по [рублю] за визит; пусть солдаты гибнут на поле боя и тут же попадают в свою воинскую Валгаллу. Это предусмотрено в их договоре с богами. Писателю ни к чему подобные идеалы, если он не примеряет их на себя, а ваш покорный слуга с этим покончил.

Даже самый тупой пошляк и самый бессовестный Распутин, способные влиять на судьбы многих людей, должны обладать какой-то индивидуальностью, поэтому весь вопрос сводился к тому, чтобы выяснить, в чем и почему я изменился, где возникла течь, из-за которой я, сам того не сознавая, непрерывно и преждевременно утрачивал свой энтузиазм и свое жизнелюбие.

Ладно, я вас обманул, обе цитаты из Фицджеральда. В том-то и дело – тексты из этой книги с первых страниц обезоруживают своей откровенностью: автор хвастается, выставляет напоказ – но не свою роскошь, а самые неприглядные стороны собственного характера; совсем как герой «Записок из подполья». Возможно, дело в обманчивой легкомысленности названия – когда-то в 1945 году первые три эссе выходили с другим, более подходящим словом на обложке: «Крушение». Потому что именно так – сокрушительно – они действуют на всякого, кто в них заглядывает.

Жизнь Фицджеральда – если подавать ее в сжатом виде, без особых подробностей – выглядит впечатляюще. Сначала он – красавец, выпускник Принстона, который после выхода дебютного романа в двадцать четыре года становится звездой и завсегдатаем светских хроник. Биограф Эндрю Тернбулл рисует Фицджеральда человеком огромных, буйных страстей, шутником и балагуром, который жил на полную катушку, был любимцем публики, много и разнообразно пил, просаживал огромные авансы от издателей, а в тридцатые, когда закончилась эпоха джаза, выгорел (или точнее будет сказать «прогорел»), спился и умер от сердечного приступа в сорок четыре года.

«Подшофе» в этом смысле – сборник уникальный, собранные в нем тексты придают биографии Фицджеральда новое измерение; оказывается, тонкий стилист и любитель красивой жизни был очень депрессивным, жестоким и беспощадным человеком – жестоким в первую очередь к самому себе. В Фицджеральде всегда жили два писателя, своеобразные доктор Джекилл и мистер Хайд. Джекилл писал романы о любви и богатстве, ходил на вечеринки и поражал окружающих своим жизнелюбием, Хайд – думал о самоубийстве и писал эссе с названиями «Крушение» и «Склеивая осколки».

В биографии Фицджеральда есть множество сцен, которые выглядят как веселый эпатаж. Писатель то и дело ведет себя как подросток, любит дурачиться и разыгрывать людей. Его легкомыслие – сквозная тема книги Тернбулла.

Однажды во время прогулки вместе с Перкинсом Фицджеральд нарочно загнал машину в пруд (ему показалось это забавным), и затем они с Зельдой, стоя по пояс и воде и смеясь, пытались вытолкнуть ее на берег[1].

По пути домой Скотт и Зельда, вместо того чтобы следовать по дороге, выехали на узкоколейку, и, когда их машина, застряв посреди рельсов, заглохла, оба заснули. Они наверняка угодили бы под колеса идущей утром в Ниццу дрезины, если бы не крестьянин, который вытащил их из машины, а затем с помощью быков столкнул машину с железнодорожного полотна[2].

Таких историй в его биографии – я не преувеличиваю – десятки! «Он упивался ролью заводилы», – пишет Тернбулл и далее рассказывает, как однажды, прогуливаясь по Монмартру и заметив копающегося в помойке бродягу, Фицджеральд присоединился к нему и затеял драку из-за кучи мусора.

Подобные выходки, возможно, кому-то и покажутся забавными. Знаете, есть такие люди – генераторы баек, мы всегда с удовольствием пересказываем их выходки на вечеринках: он смеха ради подрался с бездомным, ха-ха; а еще утопил машину в пруду, ему это казалось уморительным[3]. В таких историях всегда есть один нюанс: они на самом деле не смешные, когда мы думаем о них всерьез, мы понимаем, что это явно нездоровое поведение, и в жизни мы старались бы держаться подальше от человека, который может «ради смеха» или «от скуки» сотворить нечто подобное.

Таков был Фицджеральд – человек крайностей, и именно его эссе, написанные на закате жизни, дают возможность взглянуть на любимого автора под новым углом, увидеть в нем не лицо с фотографии, не набор анекдотов, не богемного персонажа из фильма База Лурмана, а настоящего, живого человека, который не справился с собственной жизнью, потерпел крушение и честно написал об этом.

Примечательно также, что собранные в сборнике эссе хронологически как бы движутся назад во времени: из 1936 года – в 1934-й и далее в 1920-е, в воспоминания о светлой жизни «до», и завершаются текстом о Нью-Йорке, в котором Фицджеральд подводит итог ушедшей вместе с ним эпохи. Книга перематывает время – от абсолютного отчаяния к абсолютному счастью.

«И последнее, что запомнилось мне из того периода, – пишет Фицджеральд, – это как однажды днем я ехал на такси между очень высокими зданиями под розовато-лиловым небом; я принялся громко кричать, ведь у меня было всё, чего я мог желать, и я знал, что больше никогда не буду так счастлив».

Таков сборник «Подшофе»: поток сознания человека, признавшего поражение, человека, который больше не борется с течением жизни, но ждет, жаждет, чтобы оно, течение, унесло его обратно в прошлое – во время, когда он был по-настоящему счастлив.

Один из писателей «Потерянного поколения», взрослевших в бурные двадцатые, Ф. Скотт Фицджеральд (1896–1940) в своих произведениях был выразителем «Эпохи джаза» – периода отказа от традиционных ценностей, эпохи сухого закона, нелегальных питейных заведений, а также резких перемен в искусстве. Первый роман Фицджеральда, «По эту сторону рая», имел финансовый успех, но более поздние произведения, в том числе его шедевр «Великий Гэтсби», особым спросом не пользовались. Стесненный в средствах, он начал писать коммерчески выгодные рассказы и сценарии для Голливуда, при этом беспробудное пьянство подорвало его здоровье и привело к безвременной смерти. Переиздание «Великого Гэтсби» в 1945 году (в издательстве New Directions) стало причиной нового всплеска интереса со стороны многочисленных читателей, и в настоящее время Фицджеральд считается одним из величайших американских писателей двадцатого столетия. В настоящее издание вошли тексты, так или иначе связанные с темой алкоголя, сборник был составлен издательством New Directions из журнальных публикаций и собственных архивов в 2011 году. Редакторские поясняющие вставки в квадратных скобках принадлежат составителям.

Мы поженились. Похожие на сивилл попугаи протестуют против покачивания первых коротко остриженных голов в обшитом панелями люксе «Билтмора». Отель пытается выглядеть старше.

Коридоры «Коммодора» с выцветшими розовыми обоями на стенах кончаются тоннелями и подземными городами – какой-то тип продал нам неисправный «Мармон»[23], а во вращающейся двери полчаса вращалась пьяная компания.

Возле пансиона в Уэстпорте, где мы просидели всю ночь, дописывая рассказ, цвела сирень, встречавшая рассвет. Сумрачным росистым утром мы поссорились из-за отношения к нравам и помирились благодаря отношению к красному купальному костюму.

«Манхэттен» приютил нас однажды ночью, несмотря на то, что мы выглядели очень молодо и казались беспечными. Вместо благодарности мы побросали в пустой чемодан ложки, телефонную книгу и большую квадратную подушку для булавок.

Номер в «Грейморе» был мрачноватым, а шезлонг – достаточно большим для какой-нибудь куртизанки. Шум моря мешал нам уснуть.

Благодаря электрическим вентиляторам по коридорам «Нью-Уилларда» в Вашингтоне распространялся запах персиков и горячего песочного печенья, смешанный с коньячным ароматом, исходившим от коммивояжеров.

А в гостинице «Ричмонд» были длинные коридоры с запертыми номерами, мраморная лестница и мраморные статуи богов, сгинувшие где-то в оглашавшихся эхом подвалах.

Администрация «О. Генри» в Гринсвилле полагала, что в тысяча девятьсот двадцатом году муж и жена не должны носить одинаковые бриджи, а мы полагали, что в воде, льющейся в ванну, не должно быть примеси красной глины.

На другой день юбки молодых южанок в Афинах надувались, как паруса, от воя граммофонов. Аптеки были наполнены множеством запахов, вокруг – очень много тонкой кисеи и очень много народу, все просто проездом… Мы уехали на рассвете.

1921

В лондонском «Сесиле» все были вежливы; долгие величественные сумерки на реке дисциплинируют, а мы были молоды, но нас всё равно поражали индусы и королевские процессии.

В парижском «Сен-Джеймс и Албани» весь номер провонял нашим армянским бурдюком из необработанной козлиной шкуры, и «мороженое», которое не тает, мы положили за окно; там имелись непристойные открытки, но мы были беременны.

В венецианском «Ройял Даниэли» был игровой автомат, на подоконнике – вековой слой воска, а на американском эсминце служили превосходные офицеры. Мы веселились, плывя на гондоле, всё время хотелось послушать нежную итальянскую песню.

В залах для приемов в Hôtel d’Italie во Флоренции равным образом запечатлелись в памяти бамбуковые занавески, больная астмой, жалующаяся на зеленый плюш, и рояль из черного дерева.

А на золоченой филиграни «Гранд-Отеля» в Риме обосновались блохи; скрываясь за пальмами, чесались служащие Британского посольства; администратор и портье сказали, что начался блошиный сезон.

В лондонском «Клариджез» подавали клубнику на золотом блюде, а вот номер располагался в глубине здания, и там весь день было сумрачно, к тому же официанту было всё равно, съезжаем мы или нет, хотя из всего персонала мы только с ним и общались.

Осенью мы перебрались в «Коммодор» в СентПоле, и пока ветер гонял по улицам опавшие листья, мы ждали рождения нашего ребенка.

1922–1923

Стены в «Плаза» были увешаны гравюрами, гостиница изысканная и тихая, а метрдотель был настолько любезен, что никогда не отказывался дать пять долларов взаймы или одолжить «Роллс-Ройс». В те годы мы путешествовали не много.

1924

Deux Mondes в Париже торцом выходила в унылый бездонный внутренний двор у нас за окном. По ошибке мы искупали дочку в биде, потом она выпила джин с шипучкой, приняв напиток за лимонад, а на другой день сломала столик для завтрака.

В отеле «Гриммз-Парк» в Йере кормили козлятиной, а в горячем облаке белой пыли делалась ломкой и утрачивала присущий ей цвет бугенвиллея. У входа в парк и возле борделей слонялось множество солдат, слушавших патефоны-автоматы. Ночи, наполненные запахами жимолости и армейской кожаной амуниции, с трудом поднимались по склону горы и окутывали сад миссис Эдит Уортон[24].

На пляже Рул в Ницце мы решили, что разумнее снять номер без вида на море, что все смуглые мужчины – принцы, что даже в мертвый сезон нам всё это не по карману. Во время ужина на террасе в наши тарелки падали звезды, а мы, пытаясь почувствовать себя там уютнее, искали глазами знакомые лица людей с нашего парохода. Однако мимо никто не прошел, и когда подали filet de sole Ruhl[25] и вторую бутылку шампанского, мы остались наедине с темно-синим великолепием.

Hôtel de Paris в Монте-Карло напоминал роскошный особняк из детективного романа. Чиновники выдали нам всё: билеты и письменные разрешения, карты и странные, только что оформленные удостоверения личности. Сидя на солнце, уже получившем официальный статус, мы довольно долго ждали, пока они обеспечивали нас всем необходимым, чтобы мы смогли стать желанными гостями «Казино». Наконец, сделавшись хозяевами положения, мы властным тоном послали коридорного за зубной щеткой.

С глицинии во дворе Hôtel d’Europe в Авиньоне капала вода, грохот рыночных тележек возвестил о наступлении рассвета. В мрачном баре пила мартини одинокая дама в жакете и юбке из твида. В Taverne Riche мы встречались с французскими друзьями и слушали, как отражается от городских стен предзакатный перезвон колоколов. Над широкой спокойной Роной громадной химерой возвышался в золотистой дымке заката Папский дворец, а мы усердно бездельничали, сидя под платанами на другом берегу.

В «Континентале», что в Сен-Рафаэле, какой-то французский патриот, подобно Генриху IV, поил своих маленьких детишек красным вином, а поскольку в начале лета там убрали все ковры, эхо детских воплей протеста вносило приятное разнообразие в звон металлической и фарфоровой посуды. К тому времени мы уже могли распознать несколько французских слов и чувствовали себя своими в стране.

Hôtel du Cap в Антибе был почти безлюдным. Дневная жара застревала в полых бело-голубых кирпичах балкона, а мы сидели на больших кусках брезента, которые расстелили на террасе наши друзья, грели на солнышке свои загорелые спины и изобретали новые коктейли.

«Мирамаре» в Генуе украшал темную береговую линию гирляндами огней, а яркий свет окон гостиниц, расположенных в вышине, выхватывал из темноты очертания холмов. Мужчин, шествовавших вдоль нарядно украшенных аркад, мы принимали за непризнанных Карузо, но все они уверяли нас, что Генуя – деловой город, очень похожий на Америку и Милан.

В Пизу мы приехали ночью, и найти падающую башню нам удалось только на обратном пути, когда мы, уже покинув гостиницу «Роял Виктория», случайно проезжали мимо. Башня стояла в чистом поле, совсем одна. Река Арно была грязной и привлекала гораздо меньше внимания, чем в кроссвордах.

В римском отеле «Квиринал» умерла мать Мэриона Кроуфорда[26]. Все горничные помнят об этом событии и рассказывают постояльцам, как потом застилали весь номер газетами. Гостиные герметически закрыты, а окна не открываются, потому что вплотную к ним стоят кадки с пальмами. Англичане средних лет клюют носом в спертом воздухе и грызут несвежий соленый арахис со знаменитым гостиничным кофе, наливая его из большого, как каллиопа[27], аппарата, полного кофейной гущи и напоминающего стеклянные шары, в которых при сотрясении поднимается снежная буря.

В римском Hôtel des Princes, где нашей насущной пищей был сыр Bel Paese c вином Corvo, мы подружились с хрупкой старой девой, которая намеревалась оставаться там до тех пор, пока не дочитает трехтомную историю семейства Борджиа. Простыни были влажные, а ночи то и дело оглашались храпом соседей, но нам было всё равно, ведь мы в любую минуту могли вновь спуститься по лестнице и выйти на любимую Via Sistina, вдоль которой цвели жонкилии и просили подаяния нищие. В то время мы были слишком высокомерны, чтобы пользоваться путеводителями, и хотели отыскать развалины без посторонней помощи, что и сделали, когда нам надоели рыночные площади, ночная жизнь и сельская местность. Замок Святого Ангела понравился нам благодаря непостижимому единству его круглой формы, реке и обломкам, разбросанным вокруг его основания. Просто дух захватывает, когда в римских сумерках вы блуждаете между столетиями, а при виде Колизея вновь обретаете чувство пространства и времени.

1925

В нашей гостинице в Сорренто мы увидели тарантеллу[28], причем настоящую, а раньше мы видели великое множество хитроумных переделок…

Южное солнце вогнало в дремоту весь двор «Квисисаны». Под высоким кипарисом пытались бороться с сонливостью странные птицы, а Комптон Маккензи[29] объяснял нам, почему он живет на Капри: у англичан должен быть остров.

«Тиберио» – белоснежный отель, построенный на высоком месте и украшенный фестонами вдоль основания, вровень с округлыми крышами Капри с их углублениями – водостоками на случай дождей, которых никогда не бывает. Мы поднимались к отелю по темным извилистым улочкам, где ютились рембрандтовские пекарни и мясные лавчонки; потом мы спускались обратно и вновь окунались в мрачную языческую истерию Пасхи на Капри, символизировавшую воскрешение народного духа.

Когда мы вернулись в Марсель – снова проездом на север, – яркое солнце над оживленным портом побелило приморские улицы, и в маленьких кафе на углу пешеходы весело обсуждали ошибки в пароходном расписании. Это биение жизни нас чертовски порадовало.

Гостиница в Лионе выглядела старомодной, и там никто никогда не слыхал о картофеле по-лионски, к тому же нам так надоели туристические поездки, что мы бросили там свой маленький «Рено» и в Париж отправились поездом.

Номера в отеле «Флорида» расположены наискосок друг от друга; с карнизов для занавесок сошла позолота.

Несколько месяцев спустя мы вновь отправились в путь, решив поездить по югу страны; в Дижоне мы ночевали вшестером в одной комнате (отель «Дыра», пансион от двух франков, льющаяся вода), потому что больше ночевать было негде. Наши друзья считали, что это их слегка компрометирует, но храпели до самого утра.

В городке Сали-де-Беарн, в Пиренеях, мы лечились от колита, главной болезни того года, и отдыхали в отеле «Бельвью», в номере, отделанном белой сосной и освещенном бледным солнцем, которое катилось вниз с Пиренеев. На камине в нашем номере стояла бронзовая статуя Генриха IV: в этом городке родилась его мать. Заколоченные досками окна «Казино» были заляпаны птичьим пометом – прогуливаясь по застланным туманом улицам, мы купили трости с пиками на конце и были слегка разочарованы во всём на свете.

На Бродвее приняли нашу пьесу, и киношники предлагали шестьдесят тысяч долларов, но к тому времени мы сделались хрупкими, как фарфоровые статуэтки, и казалось, что всё это не имеет большого значения.

Когда курс лечения закончился, взятый напрокат лимузин довез нас до Тулузы, кренясь на сторону при объезде серой стены Каркассона и разогнавшись на протянувшихся вдаль незаселенных равнинах Кот-д’Аржана. Отель «Тиволье», нарядный с виду, был совершенно заброшен. Желая убедиться, что в этом мрачном склепе еще продолжается жизнь, мы то и дело вызывали звонком официанта. Он возмущался, но приходил, и в конце концов мы вынудили его принести нам так много пива, что оно усугубило мрак.

В отеле «О’Коннор» мерно покачивались в гостиничных креслах, благоразумно убаюкивая свое прошлое, старые дамы в белых кружевах. Зато в кафе, расположенных на Английской набережной, по цене портвейна подавали синие сумерки, а мы танцевали местное танго и смотрели, как трясутся от холода девушки в платьях, подходящих для отдыха на Лазурном берегу. Мы с друзьями направились в ресторан «Перрокет», одна из нас – с голубым гиацинтом, другой – со скверным характером, из-за которого он купил тележку, полную жареных каштанов, и тут же щедрой рукой распространил их теплый, пригорьковатый аромат по всей холодной весенней ночи.

В грустном августе того года мы съездили в Ментону, где заказали буйабес в похожем на аквариум павильоне у моря напротив гостиницы «Виктория». Холмы серебристо-оливкового цвета своими очертаниями идеально подходили для обозначения границы.

Покидая Ривьеру после третьего лета, мы заглянули в отель «Континенталь» в Канне навестить знакомого писателя. Он гордился тем, что самостоятельно принял решение взять себе черную дворнягу. У него были хорошенький домик и хорошенькая жена, и мы с завистью смотрели на его удобные предметы обихода, благодаря которым складывалось впечатление, будто он удалился от мира, хотя на самом деле он всегда воспринимал внешний мир по-своему, ограничивая его влияние.

Вернувшись в Америку, мы поселились в гостинице «Рузвельт» в Вашингтоне и навестили одну из наших матерей. Хлипкие однотипные гостиницы серийного производства вызывали у нас такое чувство, будто, живя в них, мы занимаемся профанацией – мы покинули клинкерные мостовые[30] и вязы Вашингтона с его разнородными качествами и продолжили путь на юг.

1927

Путь до Калифорнии очень далек, к тому же по дороге приходилось поворачивать такое множество никелированных ручек, избегать стольких технических новинок, взывать к помощи такого количества кнопок – короче, встречалось так много непривычного и так много «Фреда Харви»[31], что, когда один из нас решил, будто у него аппендицит, мы сошли с поезда в Эль-Пасо.

Захламленный мост с шумом переносит вас в Мексику, где рестораны украшены папиросной бумагой и можно купить контрабандную парфюмерию – после войны мы ни разу не видели мужчин с револьверами на бедрах и потому восхищались техасскими рейнджерами.

До Калифорнии мы добрались как раз к началу землетрясения. Погода была солнечная, а ночами туманная. На освещенной шпалере за окнами «Амбассадора» висели в тумане белые розы; в пятне аквамаринового света непрестанно выкрикивал нечто невразумительное неестественно большой попугай яркой расцветки – само собой, все принимали эти возгласы за непристойную брань; дисциплинированность калифорнийской флоры подчеркивали горшки с геранью. Мы воздали должное неброской, слегка отрешенной и старомодной красоте Дианы Мэннерс[32] и пообедали в «Пикфэре»[33], где поразились тому, как энергично покоряет жизнь Мэри Пикфорд. Заботливый лимузин в удобное для жителей Калифорнии время доставил нас туда, где мы были глубоко тронуты хрупкостью Лиллиан Гиш[34], слишком спешившей жить и питавшей слабость к оккультным наукам.

Оттуда мы направились в отель «Дюпон» в Уилмингтоне. Одна знакомая привела нас на чашку чая в отделанный красным деревом укромный уголок почти феодального поместья, где от серебряного чайного сервиза робко, словно извиняясь, отражался солнечный свет, были сдобные булочки четырех сортов, четыре абсолютно одинаковые дочери в одежде для верховой езды и хозяйка дома, слишком энергично оберегавшая очарование минувшей эпохи, чтобы разлучаться с детьми. Мы сняли большой старинный особняк на реке Делавэр. Квадратная форма комнат и размах колонн должны были действовать успокаивающе и придавать нам здравомыслия. Во дворе росли унылые конские каштаны и белая сосна, изогнувшаяся так же красиво, как на японском рисунке кисточкой.

Мы съездили в Принстон. Там появилось новое общежитие в колониальном стиле, но в кампусе был всё тот же учебный плац с вытоптанной травой, словно предназначенный для романтичных призраков «Легкого Кавалериста Гарри» Ли и Аарона Бёрра[35]. Мы полюбили сдержанные очертания старинного кирпичного Нассо-Холла[36], который по-прежнему представляется оплотом старых американских идеалов, полюбили луга и ильмовые аллеи, полюбили университетские окна, распахнутые навстречу весне – распахнутые навстречу всему, что есть в жизни, – правда, лишь на мгновение.

В отеле «Кавалье» в Вирджиния-Бич негры носят штаны до колен. Городок подчеркнуто, театрально южный, не особо поощряющий новизну, зато там расположен лучший пляж в Америке; в то время, еще до постройки коттеджей, там были дюны, и лунный свет, спотыкаясь, падал на песчаную зыбь вдоль набережной.

Отправившись в путь в следующий раз, мы, столь же растерянные и непоседливые, как и прежде, совершили дармовую поездку на север, в Квебек. Предполагалось, что мы напишем о ней. «Шато-Фронтенак» сплошь состоял из игрушечных каменных сводов – ни дать ни взять замок оловянного солдатика. Сильный снегопад приглушал наши голоса, огромные, как сталактиты, сосульки на низких крышах превращали город в ледяную пещеру. Мы почти всё время проводили под гулкими сводами нашего номера, вдоль стен которого стояли лыжи: тамошний инструктор пытался привить нам хорошее отношение к лыжному спорту, хотя кататься мы не умели. Впоследствии его в том же качестве взяло под свое крыло семейство Дюпонов, и он сделался пороховым магнатом или кем-то в этом роде.

Решив вернуться во Францию, мы провели ночь в гостинице «Пенсильвания», манипулируя новыми радионаушниками и прислугой; уже к вечеру там можно было превратить костюм в кусок льда. И всё же нас поражали автономные гостиничные номера с ледяной водопроводной водой, которые могли функционировать, даже если их осаждала толпа репортеров. Мы крайне редко поддерживали связь с внешним миром, и в такие минуты нам казалось, что мы очутились на переполненной станции метро.

Наша гостиница в Париже имела треугольную форму и фасадом выходила на квартал Сен-Жерменде-Пре. По воскресеньям мы сидели в Deux Magots и смотрели, как люди, благочестивые, точно оперный хор, входят в старинные двери аббатства, или наблюдали за французами, читавшими газеты. За кислой капустой в Lipp велись долгие разговоры о балете, а бесплодные часы восстановления сил заполнялись прогулками вдоль книжных и журнальных развалов на пронизывающе сырой аллее Бонапарта.

Путешествовать стало уже не так интересно. Во время следующей поездки, в Бретань, мы остановились в Ле-Мане. Тем знойным летом сонный городок плавился от жары, и в гостиничной столовой обедали только коммивояжеры, по-хозяйски передвигавшие свои стулья по не покрытому коврами полу. Вдоль дороги на Ла-Боль росли платаны.

В отеле «Палас» в Ла-Боле, среди всеобщей элегантной сдержанности, мы чувствовали себя грубиянами. На пустынном сине-белом пляже загорали дети, был отлив, и море отступило достаточно далеко, чтобы они могли рыться в песке в поисках крабов и морских звезд.

1929

Мы уехали в Америку, но там в отелях не останавливались. Вернувшись в Европу, мы до утра остановились в Генуе, в залитой солнцем гостинице «Бертолини». Ванная там была отделана зеленым кафелем, чисткой и утюжкой одежды занимался очень вежливый служащий, и можно было разучивать балетные па, вместо перекладины используя спинку медной кровати. Было приятно увидеть, как на террасированном склоне холма воюют за место под солнцем бурно распускающиеся бутоны ярких цветов, и вновь почувствовать себя иностранцами.

Добравшись до Ниццы, мы из соображений экономии поселились в отеле «Бо Риваж», повернувшемся своими многочисленными витражами в сторону сверкающего на солнце Средиземного моря. Была весна, и на Английской набережной стоял невыносимый холод, однако толпы людей упорно прогуливались в летнем темпе. Мы любовались росписью на окнах перестроенных дворцов на площади Гамбетты. Вечером, когда мы шли пешком, в туманном полумраке звучали тихие чарующие голоса, звавшие нас полюбоваться первыми звездами, но нам было некогда. Мы сходили в «Казино» на пирсе, где посмотрели скверные балеты, и едва не доехали до Вильфранша ради салата с анчоусами и совершенно особого буйабеса.

В Париже мы снова соблюдали режим экономии – в гостинице, где еще не просох цемент; название мы уже забыли. Проживание обошлось нам в кругленькую сумму, так как мы каждый вечер ужинали в ресторанах, чтобы избегать табльдотов[37] с крахмалом в некоторых блюдах. Нас пригласила на ужин Сильвия Бич[38], и разговор шел только о людях, открывших Джойса; мы бывали в гостях у знакомых, живших в более приличных отелях: у Зои Акинс[39], пытавшейся как можно ярче описать открытые камины в ресторане «Фойо», и в «Порт-Рояле» у Эстер[40], которая повела нас осматривать мастерскую Ромейн Брукс[41], рай в стеклянном кубе, парившем высоко над Парижем.

Потом – снова на юг, а вместо ужина – бесплодный спор из-за выбора отеля: в Боне была гостиница, где Эрнесту Хемингуэю пришлась по вкусу форель. В конце концов мы решили ехать всю ночь – и досыта наелись во дворе конюшни с видом на канал; мы были уже настолько ослеплены бело-зеленым великолепием Прованса, что нас перестало волновать качество пищи. Той ночью мы остановились под деревьями с белыми стволами и опустили ветровое стекло, чтобы впустить лунный свет, полюбоваться просторами юга и насладиться ароматом ветерка, беспокойно шелестевшего листьями тополей.

Во Фрежюсе, на взморье, построили новую гостиницу, ничем не примечательное здание, фасадом выходящее на пляж, где купаются матросы. Мы чувствовали огромное превосходство над окружающими, вспоминая о том, что были первыми путешественниками, которым это место приглянулось летом.

После того как в Канне закончился купальный сезон, а в расщелинах скал повзрослели родившиеся в тот год осьминоги, мы отправились обратно в Париж. Ночь краха фондовой биржи мы провели в отеле «Бо-Риваж» в Сен-Рафаэле, в номере, который на пару лет раньше занимал Ринг Ларднер[42]. Мы выехали как только смогли, поскольку у нас был большой опыт по этой части – куда печальнее снова столкнуться с прошлым и обнаружить, что оно не дотягивает до настоящего, чем позволить ему ускользнуть от вас и навсегда остаться в памяти некой гармоничной концепцией.

В отеле «Юлий Цезарь» в Арле мы сняли номер, который некогда был молельной комнатой. Поехав вдоль берега застоявшегося гнилого канала, мы добрались до развалин римского жилого дома. За величавыми колоннами находилась кузница, а на лугу паслись в отдалении друг от друга несколько коров, питавшихся золотистыми цветами.

Потом – дальше на север; над Севеннской долиной, безжалостно разлучившей горы, простирался сумеречный небесный свод, и плоские вершины выглядели ужасно одинокими. Под нашими колесами хрустели колючки каштанов, а над горными коттеджами вился ароматный дым. Придорожная гостиница выглядела скверно, полы были покрыты опилками, однако в трактире нам подали самого вкусного фазана, который мы когда-либо ели, и самую вкусную колбасу, а перины были просто чудесные.

Сквер перед деревянной эстрадой в Виши был покрыт опавшей листвой. На дверях в Hôtel du Parc висели листочки с советами врача, напечатанными и на обеденных картах, но гостиная была заполнена людьми, пившими шампанское. Нам очень понравились огромные деревья в Виши и то, как приятный городок приютился в лощине.

Добравшись до Тура, мы почувствовали себя в своем маленьком «Рено», как кардинал Балю в его клетке[43]. В Hôtel de L’Univers было не менее душно, зато после ужина мы нашли кафе, битком набитое людьми, игравшими в шашки и хором распевавшими песни, и мы решили, что всё-таки сможем продолжить путь в Париж.

Нашу дешевую гостиницу в Париже превратили в школу для девочек – и мы поселились в гостинице без названия на Рю дю Бак, где в затхлом воздухе пожухли пальмы в кадках. Благодаря тонким перегородкам мы многое узнали о личной жизни и естественных функциях организмов наших соседей. Вечерами мы шли мимо литых колонн театра «Одеон» и в гангренозной статуе за оградой Люксембургского сада узнавали Екатерину Медичи.

Зима выдалась тяжелая, и, чтобы позабыть трудные времена, мы уехали в Алжир. Отель «Оазис» был обнесен декоративными решетками в мавританском стиле; аванпостом цивилизации был бар, где никто не стеснялся своих чудачеств. На улицах, прислонясь к белым стенам домов, сидели нищие, а преобладание людей в форме колониальных войск создавало отчаянно залихватскую обстановку во всех кафе. У берберов грустные доверчивые глаза, но на самом деле доверяются они только судьбе.

По улицам Бу-Саада разносилось благоухание амбры, исходившее от просторных одежд, которые носят жители пустыни. Мы смотрели, как на фоне мертвенно-бледного неба спотыкается о песчаные кочки луна, и верили гиду, когда он рассказывал нам о своем знакомом священнике, способном усилием воли вызывать железнодорожные катастрофы. Танцовщицы Улед-Наиль[44] оказались очень смуглыми привлекательными девушками, которые во время ритуального танца превращаются в безликие идеальные инструменты для секса, позвякивающие золотыми украшениями точно в такт первобытным мелодиям своего дикого племени, скрывающегося в далеких горах.

В Бискре всё трещало по швам; улицы ползли по городу, словно потоки раскаленной лавы. Под открытым пламенем газовых рожков арабы торговали нугой и лепешками с ядовитой гвоздикой. После выхода фильмов «Сад Аллаха» и «Шейх» в городе появилось множество неудовлетворенных женщин. На крутых булыжных улочках мы вздрагивали при виде ярко-красных бараньих туш, висевших перед мясными ларьками.

В Эль-Кантаре мы остановились в беспорядочно выстроенной гостинице, увитой глицинией. Из глубин узкого ущелья поднялись лиловые сумерки, окутавшие город, и мы пошли в гости к художнику, который жил в уединенном месте, в горах, где писал копии картин Месонье[45].

Затем – Швейцария и совсем другая жизнь. В парке «Гранд-Отеля» в Глионе была в расцвете весна, и в горном воздухе искрилась панорама мира. Солнце согревало нежные цветы на плодовых деревьях, которые росли среди скал, а далеко внизу ярко блестело Женевское озеро.

За балюстрадой лозаннского «Паласа» охорашиваются на ветру, точно птицы, парусные лодки. На посыпанной гравием террасе плетут кружевные узоры ивы. Все постояльцы – элегантно одетые беглецы, скрывающиеся от жизни и смерти; находясь в безопасности на отгороженном от мира балконе, они раздраженно гремят чайными чашками и учатся правильно произносить названия швейцарских отелей и городов с клумбами и ракитником – золотым дождем; в этой стране даже уличные фонари увенчаны коронами из вербены.

1931

В ресторане при Hôtel de la Paix в Лозанне неторопливо играли в шашки мужчины. В американских газетах начали открыто писать о кризисе, и нам захотелось вернуться на родину.

Однако еще две летних недели мы провели в Анси, после чего решили больше никогда туда не ездить, потому что недели эти были просто чудесными и так же провести время еще раз было бы невозможно. Сначала мы жили в «Бо-Риваж», увитом розами отеле с вышкой для прыжков в воду, закрепленной в стене у нас под окном, между небом и озером, но внизу, на плоту, были огромные мухи, поэтому мы перебрались на другой берег озера, в Ментону. Вода там была зеленее, длинные тени хранили прохладу, и по уступам обрыва с трудом поднимались к отелю «Палас» запущенные сады. Мы играли в теннис на твердых грунтовых кортах и пробовали удить рыбу, сидя на низкой кирпичной стене. От летней жары в купальне из белой сосны кипела смола. Вечерами мы прогуливались до кафе, украшенного японскими фонариками, похожими на цветы, и в сырой темноте белые туфли светились, как радий. Казалось, вернулись те добрые, навеки ушедшие времена, когда мы еще любили летние гостиницы и верили в философский подтекст популярных песен. В один из вечеров мы танцевали венский вальс, а потом просто-напросто кружились без музыки.

В «Ко-Палас», на высоте в тысячу ярдов, мы танцевали на неровном дощатом полу павильона, где пили чай, макая тосты в горный мед.

Когда мы проездом остановились в Мюнхене, «Регина-Паласт» пустовал; нам предоставили апартаменты, где в те дни, когда члены королевской семьи путешествовали, останавливались принцы крови. Молодые немцы шагали по тускло освещенным улицам с мрачным видом – под вальсы в пивных на открытом воздухе все говорили о войне и трудных временах. Торнтон Уайлдер повел нас в знаменитый ресторан, где пиво было достойно серебряных кружек, в которых его подавали. Мы осмотрели бережно хранимые свидетельства проигранного дела; планетарий оглашался эхом наших голосов, и во время лекции о том, как устроен мир, мы заблудились в темно-синем космосе.

Лучшим отелем в Вене был «Бристоль»; он тоже пустовал, и потому нам были очень рады. Наши окна выходили на обветшалые барочные украшения Оперного театра, возвышавшегося над поникшими верхушками вязов. Обедали мы в ресторане вдовы Захер[46] – над дубовыми панелями стены висела гравюра с изображением Франца Иосифа, ехавшего в карете по какому-то более счастливому городу много лет назад; за кожаной ширмой обедал кто-то из Ротшильдов. Город был уже – или еще – беден, и люди, окружавшие нас, выглядели замкнутыми и изможденными.

Несколько дней мы прожили в «Веве Паласе» на Женевском озере. В гостиничном парке росли самые высокие деревья, которые мы когда-либо видели, а над поверхностью озера били крыльями гигантские одинокие птицы.

Чуть поодаль был небольшой нарядно украшенный пляж с современным баром; мы сидели там на песке и обсуждали венские рестораны.

В Париж мы возвращались на автомобиле – то есть нервничали, сидя в своем «Рено» мощностью в шесть лошадиных сил. В знаменитом отеле «Ла Клош» в Дижоне нам достался уютный номер с ванной, оснащенной адски сложными механизмами, которые работник, занимавшийся утюжкой и чисткой одежды, с гордостью называл американской водопроводной системой.

Оказавшись в Париже в последний раз, мы удобно устроились среди поблекшего великолепия отеля «Мажестик». Мы побывали на Выставке[47], где дали волю своему воображению, разглядывая золотистые факсимиле с видами Бали. Унылые затопленные рисовые поля на унылых далеких островах поведали нам неизменную старую историю о труде и смерти. Непосредственное соседство такого множества реплик, представлявших такое множество разных культур, приводило в замешательство – и навевало тоску.

Вернувшись в Америку, мы остановились в «Нью-Йоркере», поскольку в рекламных объявлениях было сказано, что отель недорогой. Повсюду все жертвовали покоем ради спешки, и на мгновение жизнь там показалась невыносимой, хотя сверху было видно, как в синих сумерках всё вокруг сверкает огнями.

На сонных, захолустных улицах Алабамы демонстрировали каллиопу, из последних сил игравшую песенки нашей молодости. Некоторые члены семьи болели, и в доме было полно сиделок, поэтому мы остановились в большом новом роскошном отеле «Джефферсон Дэвис». Наконец-то начали разваливаться старые дома близ делового района. Вдоль кедровых аллей на окраине выстроились новые бунгало; под старым железным оленем цвела ялапа, аккуратно вымощенные кирпичом тротуары окаймляла восточная туя, а мостовые поросли густой сорной травой. Там ничего не происходило со времен Гражданской войны. Все уже забыли, зачем был построен отель, и портье предоставил нам три комнаты и четыре ванные за девять долларов в день. Одну комнату мы использовали как гостиную, так что коридорным было где прикорнуть в ожидании нашего вызова.

1932

В самой большой гостинице в Билокси мы читали Книгу Бытия и смотрели, как море устилает пустынный берег мозаикой из черных веточек.

Мы отправились во Флориду. Унылые болота перемежались библейскими указателями пути к лучшей жизни; в солнечном свете растворялись рыболовные суда. Отель «Дон Сезар» в Пассагриле лениво растянулся над усеянной пнями дикой местностью, целиком отдавшись ослепительно яркому солнцу залива. Сумерки, сгущавшиеся на пляже, наполняли темнотой разноцветные переливчатые раковины, а следы бродячего пса на мокром песке закрепляли его право беспрепятственно прогуливаться по берегу океана. Вечерами мы гуляли и обсуждали пифагорову теорию чисел, а днем ловили рыбу. Нам было жаль морских окуней и желтохвостов – они казались такой легкой добычей, что улов не приносил никакой радости. Загорая на отдаленном пляже, мы читали «Семеро против Фив»[48]. Отель был почти пуст, и столь многие официанты дожидались конца рабочего дня, что нам кусок в горло не лез.

1933

Номер в «Алгонкине» находился на одном из верхних этажей, среди золоченых башен Нью-Йорка. Каждый час звенели куранты, и этот звон едва доносился до мрачных узких улиц внизу. В номере стояла страшная жара, зато ковры были мягкие, а темные коридоры за дверью и ярко освещенные фасады зданий за окном изолировали нас от внешнего мира. Много времени мы тратили на сборы в театры. Мы посмотрели картины Джорджии О’Киф[49] и испытали глубокое эмоциональное потрясение, оказавшись во власти тех возвышенных желаний, что столь адекватно выражены посредством ярких абстрактных форм.

Мы давно хотели съездить на Бермудские острова. И вот поехали. В гостинице «Элбоу-Бич» было полно новобрачных, проводивших там медовый месяц; они так упорно смотрели друг на друга сияющими глазами, что мы бесстыдно переехали[50]. В гостинице «Сент-Джордж» было уютно. Вокруг деревьев росли ниспадающие кусты бугенвиллеи, а под окнами домов коренных жителей, соблюдавших там непостижимые тайные обряды, тянулась длинная лестница. Вдоль балюстрады спали кошки, подрастали прелестные дети. Мы катались на велосипедах по незащищенным от ветра дамбам и словно завороженные в изумлении следили за такими феноменами, как петухи, рывшиеся в земле среди цветов сладкого бурачка. Мы пили херес на веранде, над спинами поджарых лошадей, привязанных на городской площади. Мы много путешествовали, думали мы. Быть может, эта поездка надолго станет последней. Мы считали, что Бермуды – вполне подходящее место, чтобы стать последним за много лет, проведенных в путешествиях.

Несколько лет назад я прочел рассказ Эрнеста Хемингуэя «И вот ложусь я спать» и решил, что это наиболее точное описание бессонницы, и тут просто нечего добавить. Теперь я понимаю: дело в том, что тогда я крепко спал почти каждую ночь; судя по всему, бессонница каждого человека так же отличается от бессонницы соседа, как в дневное время различаются их надежды и устремления.

Так вот, если бессонница неизбежна, ее первые признаки обычно появляются, когда вам под сорок. Ваши драгоценные семь часов сна резко сокращаются до двух. Остаются – если повезет – первая ночная «сладость сна»[51] и последний глубокий сон под утро, но между ними возникает зловещий промежуток, который постоянно увеличивается. Это период, о котором написано в Псалтыри: «Scuto circumdabit te veritas eius: non timebis a timore nocturne, a sagitta volante in die, a negotio perambulante in tenebris»[52].

У одного моего знакомого расстройство сна началось с мыши; что до меня, то я предпочитаю винить во всём одного-единственного комара.

Мой приятель в одиночку приводил в порядок свой загородный дом и в конце утомительного дня обнаружил, что единственным спальным местом является детская кровать – довольно длинная, но по ширине подходящая разве что младенцу. Короче говоря, он плюхнулся на эту кроватку и вскоре забылся сном, но при этом невольно свесил одну руку вниз. Несколько часов спустя он проснулся – как ему показалось – от булавочного укола в палец. Он вяло шевельнул рукой и вновь задремал – чтобы вновь проснуться от того же ощущения.

На сей раз он зажег лампу – и увидел, что в окровавленный кончик пальца впилась маленькая кровожадная мышка. Мой приятель, по его словам, «вскрикнул», хотя, скорее всего, он испустил истошный вопль.

Мышь отпустила палец. А ведь она собиралась сожрать человека, причем не спеша – так, словно он спал беспробудно. И теперь ему грозила опасность перестать спать вообще, даже урывками. Приятель, ставший жертвой мыши, сидел на кровати совершенно измученный и весь дрожал. Он думал о том, как бы поместить кровать в клетку и спать в этой клетке до конца своих дней. Однако той ночью заказывать клетку было уже поздно, и в конце концов он задремал, после чего то и дело просыпался от страха: ему снилось, будто он – Крысолов, чьи крысы повернули обратно и гонятся за ним.

С тех пор он не может уснуть, если в комнате нет кошки или собаки.

А моя встреча с ночными вредителями произошла в период крайнего изнеможения: слишком много взятых на себя обязательств, стечение обстоятельств, сделавшее работу вдвое тяжелее, болезнь внутри и рядом – как известно, беда не приходит одна. Ах, как долго я планировал выспаться после завершения всех своих дел, с каким нетерпением ждал возможности отдохнуть в постели, мягкой, как облако, и надежной, как могила! Даже приглашение отужинать a deux с Гретой Гарбо оставило бы меня равнодушным.

И всё же, получи я такое приглашение, мне следовало бы его принять, ибо ужинал я в одиночестве, а вернее сказать, сам служил ужином одинокому комару.

Просто поразительно, насколько один комар может быть опаснее тучи этих насекомых. К нашествию насекомых можно подготовиться, а вот один комар становится индивидом – отвратительным, наделенным губительной способностью биться не на жизнь, а на смерть. Сей индивид – совершенно один – появился в сентябре на двадцатом этаже нью-йоркского отеля, такой же нежданный гость, как броненосец. Его появление было связано с тем, что штат Нью-Джерси сократил ассигнования на осушение болот, после чего он в числе других представителей молодого поколения своей семьи вынужден был наведываться в соседние штаты в поисках пропитания.

Ночь выдалась теплой – однако после первого столкновения, после неудачных попыток прихлопнуть противника, тщетных поисков, нанесения ударов по собственным ушам с опозданием на долю секунды я решил воспользоваться старинным рецептом и с головой укрылся простыней.

И продолжение старой истории не заставило себя ждать: укусы сквозь простыню, снайперские уколы в незащищенные места на руке, удерживающей простыню на месте, натягивание одеяла на голову с последующим удушьем, затем – изменение душевного состояния, сна уже ни в одном глазу, бешеная, бессильная ярость, и наконец – повторная охота.

С нее началась маниакальная стадия: ползание под кроватью с торшером вместо фонаря, обход комнаты, показавший, что насекомое отступило на потолок, и атака с завязанными узлом полотенцами, полученное при этом ранение – Боже мой!

После этого ненадолго наступило выздоровление, о котором, по-видимому, знал мой противник, ибо он нагло устроился неподалеку от моей головы – но я вновь промахнулся.

Наконец, еще через полчаса, в течение которых нервы напряглись до крайней степени настороженности, была одержана пиррова победа, и на деревянном изголовье кровати появилось расплывшееся пятнышко крови – моей крови.

Как я уже писал, я считаю, что той ночью, два года назад, было положено начало моей бессоннице – ведь тогда я понял, каким образом один бесконечно малый, не подлежащий измерению элемент может помешать уснуть. У меня возникло, выражаясь несколько архиачным языком, «сомнение в собственной способности спать». От этой неуверенности я сделался мнительным. Я пил, не ежедневно, но много, и в те вечера, когда я не употреблял спиртного, мысли о том, гарантирован ли мне ночной сон, лишали меня покоя задолго до того, как наставало время ложиться спать.

Типичная ночь (жаль, не могу сказать, что все подобные ночи уже в прошлом) наступает после очень длинного трудового дня, заполненного сидячей работой и непрерывным курением. Такой день кончается, когда уже нет времени, скажем, на расслабляющий перерыв, и пора ложиться спать. Всё подготовлено: книжки, стакан воды, запасная пижама – на тот случай, если я проснусь обливаясь потом, таблетки люминала в маленьком круглом тубусе, блокнот и карандаш – вдруг ночью появится мысль, достойная записи. (Это бывает нечасто – как правило, наутро эти мысли кажутся поверхностными, что не умаляет их глубины и актуальности в ночное время.)

Я ложусь, возможно, выпив стаканчик на ночь; для работы мне приходится изучать кое-какую литературу относительно научного характера, поэтому я выбираю наименее увесистый том по соответствующему предмету и читаю до тех пор, пока не выкурю в полусне последнюю сигарету. Когда одолевает зевота, я захлопываю книгу с закладкой на нужной странице, бросаю окурок в очаг, выключаю лампу. Сначала я поворачиваюсь на левый бок, поскольку при этом, как я слышал, замедляется сердцебиение, а потом – кома.

Пока всё хорошо. От полуночи до половины третьего в комнате мир и спокойствие. Затем я вдруг просыпаюсь, потревоженный одной из бед или функций организма, слишком ярким сновидением, переменой погоды – либо потеплением, либо похолоданием.

Всё быстро приводится в норму, и появляется робкая надежда на продолжение непрерывного сна, но не тут-то было – поэтому я зажигаю свет, принимаю слабенькую таблеточку люминала и вновь открываю книгу. Началась настоящая ночь, самое темное время суток. Я слишком устал и смогу читать, только если налью себе что-нибудь выпить, что приведет к плохому самочувствию на следующий день, поэтому я встаю и принимаюсь ходить. Я выхожу из спальни и по коридору иду в кабинет, затем возвращаюсь, а если дело происходит летом, то выхожу на заднюю веранду. Над Балтимором навис туман; я не могу разглядеть ни единого шпиля. Опять в кабинет, где в глаза мне бросается куча незавершенных дел: письма, верстки, расписки и так далее. Я делаю шаг по направлению к столу и тут же останавливаюсь: нет! – это стало бы роковой ошибкой. Уже ощущается слабое действие люминала, поэтому я снова пробую лечь, и на сей раз так нервничаю, что, пытаясь устроиться поудобнее, долго перемещаю подушку с места на место.

«Однажды, давным-давно, – рассказываю я себе, – понадобился принстонской команде квотербек, а на примете никого не было, и все впали в отчаяние. Главный тренер заметил, как я отрабатываю пасы и удары по мячу за боковой линией поля, и он воскликнул: „Кто этот парень – почему мы его раньше не замечали?!“ Его помощник сказал: „Он впервые на стадионе“, – и ответ был таков: „Приведите его ко мне“.

…переносимся в день игры с Йельским университетом. Мой вес всего сто тридцать пять фунтов, поэтому меня выпускают на поле только в третьей четверти, при счете…»

…Но это не помогает – почти двадцать лет я использую эти грезы об утраченных грезах, чтобы вызвать сон, однако в конце концов они изрядно поблекли. Я больше не могу на них рассчитывать – хотя даже теперь, в более спокойные ночи, в них есть нечто усыпляющее…

Тогда – грезы о войне: повсюду одерживают победу японцы – моя дивизия несет большие потери и держит оборону в той части Миннесоты, где мне знаком каждый клочок земли. Весь личный состав штаба и командиры полковых артиллерийских дивизионов, прибывшие в штаб на совещание, убиты одним снарядом. Командование передано капитану Фицджеральду. При величественной осанке…

…впрочем, довольно; за годы употребления эти грезы тоже поблекли. Почти стерлись черты персонажа, который носит мою фамилию. Глубокой ночью я – всего лишь один из безвестных миллионов, едущих в черных автобусах с темными окнами и не знающих, что их ждет впереди.

Теперь снова на заднюю веранду, и под влиянием сильной умственной усталости вкупе с извращенной нервной настороженностью – словно смычок с разорванной струной на трепещущей скрипке – я испытываю неподдельный страх, когда вглядываюсь в туман над крышами, слышу резкие гудки ночных такси и назойливую монодию, возвещающую о появлении очередного гуляки в нашем районе. Страх и потери…

…Потери и страх – если я и мог бы кем-то стать и что-то сделать, то всё уже утрачено, упущено, потеряно, промотано, кануло в Лету. Я мог бы поступить вот так, воздержаться от того поступка, быть смелым там, где оказался робким, осторожным там, где пошел на опрометчивый шаг.

Не надо было так обижать ее.

И говорить это ему.

И из последних сил рваться разорвать то, что было неразрывно.

Страх уже накатывает штормовыми волнами: а вдруг эта ночь – прообраз ночи после смерти… вдруг отныне придется вечно дрожать на краю бездны, и всё низкое и злобное во мне будет толкать меня вперед, а прямо впереди – лишь низость и злоба всего мира. Ни выбора, ни надежды, ни пути – лишь бесконечное повторение низких поступков и дешевых трагедий. Или навсегда остановиться на пороге жизни, не в силах ни переступить его, ни повернуть обратно. Я уже превратился в призрак, а часы бьют четыре.

На краю кровати я обхватываю голову руками. Потом – тишина, тишина… и вдруг – или так представляется ретроспективно – вдруг я засыпаю.

Сон – настоящий сон, долгожданный, желанный, словно под колыбельную. Сон так глубок, так тепла постель, так нежно меня обнимает подушка, что наступает успокоение, и я погружаюсь в небытие – теперь, после катарсиса, пережитого глубокой ночью, мои грезы переходят в сны, и снятся мне чудесные молодые люди, по молодости занимающиеся чудесными вещами, снятся девушки, которых я некогда знал, девушки с большими карими глазами, с настоящими золотыми волосами.

Осенью 16-го, в прохладный час дневной,Я встретил Каролину под белою луной.Играл оркестр –  Бинго-Банго,Просили нас: станцуйте танго.Все хлопали, узнав, что мы готовы:Она мила, а я –  в костюме новом…

А ведь именно такой и была жизнь; дух мой воспаряет в минуту забытья; потом – глубже, глубже зарыться в подушку…

– …Да, Эсси, да… О Боже, ладно, я сам подойду к телефону.

Неотразимая, в ярком наряде с отливом – приходит Аврора… приходит новый день.

Сначала был паром, неслышно отходивший от побережья Нью-Джерси на рассвете, – мгновение, кристаллизовавшееся в мой первый символ Нью-Йорка. Пять лет спустя, когда мне было пятнадцать, я прямо после уроков ездил в город посмотреть на Ину Клер в «Квакерше» и Гертруду Брайан в «Грустном мальчике»[53].

Пребывая в замешательстве от своей безнадежной и печальной любви к обеим, я никак не мог сделать выбор между ними – поэтому в моих глазах они слились воедино, превратившись в одно очаровательное существо, в любимую девушку. Она стала для меня вторым символом Нью-Йорка. Паром означал триумф, девушка – романтические отношения. Со временем мне предстояло пережить и то и другое, но был и третий символ, который я где-то потерял, потерял безвозвратно.

Этот символ я обнаружил хмурым осенним днем, спустя еще пять лет.

– О, Банни![54] – вскричал я. – Банни!

Он меня не слышал – мое такси потеряло его и, проехав полквартала, снова нашло. На тротуаре появились черные капли дождя, и я увидел, как он торопливо пробирается сквозь толпу. Поверх своего неизменного коричневого костюма он надел желтовато-коричневый плащ; я был потрясен, заметив, что он стал ходить с тросточкой.

– Банни! – снова крикнул я и осекся. Я еще учился на последнем курсе в Принстоне, а он уже стал жителем Нью-Йорка. И вот, выйдя на дневную прогулку, он спешил вперед со своей тростью под усиливающимся дождем, и поскольку я должен был встретиться с ним только через час, вряд ли стоило навязываться ему заранее и вмешиваться в его личную жизнь. Однако такси не отставало от него, и, продолжая наблюдать, я всё больше поражался: это был уже не робкий маленький школяр с Холдер-Корта[55] – он уверенно шагал вперед, погруженный в свои мысли, и смотрел прямо перед собой; было очевидно, что новая обстановка подходит ему как нельзя лучше. Я знал, что у него есть квартира, где, освободившись наконец от всех университетских табу, он живет с тремя другими мужчинами, однако не только эта свобода придавала ему такую уверенность, было и нечто другое, совершенно новое, и я понял, что это – дух большого города.

Раньше я видел лишь тот Нью-Йорк, что открыт для всеобщего обозрения – я был Диком Уиттингтоном из деревни[56], глазевшим на дрессированных медведей, или юнцом из южной провинции, плененным парижскими бульварами. Я приехал просто полюбоваться зрелищем, хотя проектировщики здания «Вулворт» и рекламы «Гонки колесниц»[57], продюсеры музыкальных комедий и проблемных спектаклей и мечтать не могли бы о более благодарном зрителе, ведь к блеску и роскоши Нью-Йорка я относился даже не так критически, как сам город. И всё же, получая по университетской почте фактически анонимные приглашения на балы дебютанток, я никогда их не принимал: быть может, я просто опасался, что действительность не будет соответствовать моему представлению о великолепии Нью-Йорка. К тому же та, кого я называл «моей девушкой», родилась и выросла на Среднем Западе, который по этой причине был для меня самым теплым местом на свете, а Нью-Йорк я всегда считал циничным и жестоким – всегда, кроме того вечера, когда она оказалась в городе проездом, и благодаря ей стало светлее в мрачном баре на крыше отеля «Ритц».

Однако вскоре я потерял ее окончательно, и мне захотелось пожить в мире мужчин, а именно в таком свете и представлялся мне Нью-Йорк, когда я смотрел, как Банни уверенно шагает по улице. Неделей раньше монсеньер Фэй[58] повел меня в «Лафайет», где нам предложили блестящий ассортимент еды, именуемой hors d’oeuvre[59], и запивали мы ее превосходным бордо, придававшим нам уверенности так же, как трость – походке Банни, но ведь это было в ресторане, а потом нам предстояло сесть в машину и возвращаться через мост в глубинку. Нью-Йорк студенческой разгульной жизни, город таких заведений, как «Бастаноби», «Шенли», «У Джека»[60], стал невыносимым, и хотя я продолжал туда ездить, зачастую, увы, в пьяном угаре, каждая такая поездка казалась мне изменой неким незыблемым идеалам. Мое участие во всём этом было связано скорее с похотливостью, чем с распущенностью, и приятных воспоминаний о загулах тех времен почти не осталось; как однажды заметил Эрнест Хемингуэй, кабаре нужны только для того, чтобы неженатые мужчины могли знакомиться со сговорчивыми женщинами. Всё прочее – пустая трата времени в духоте.

А вот тем вечером, в квартире Банни, жизнь казалась веселой и безмятежной, это была квинтэссенция всего, что я полюбил в Принстоне. К негромкому звучанию гобоя примешивался шум городской улицы, с трудом проникавший в комнату сквозь огромные баррикады из книг; диссонансом звучал лишь хруст бумаги, когда один из жильцов вскрывал конверты с приглашениями. Так я открыл для себя третий символ Нью-Йорка, после чего начал прицениваться к подобным квартирам и подыскивать знакомых, с которыми мог бы ужиться.

Но не тут-то было: в течение следующих двух лет моя судьба зависела от меня в такой же степени, в какой от заключенного зависит покрой его тюремной робы. В 1919 году, когда я вернулся в Нью-Йорк, я уже так запутался в жизненных неурядицах, что о периоде веселого монашества на Вашингтон-сквер не приходилось и мечтать. Первым делом нужно было заработать в рекламном агентстве достаточно денег, чтобы снять тесную квартирку на двоих в Бронксе. Девушка, о которой идет речь, раньше никогда не бывала в Нью-Йорке, но ей хватило ума, чтобы не прийти в восторг от подобной перспективы. И за четыре месяца, проведенных в мареве тревоги и уныния, я набрался больше впечатлений, чем за все предыдущие годы моей жизни.

Нью-Йорк сверкал всеми цветами радуги, как в первый день творения. По Пятой авеню маршировали вернувшиеся на родину войска, и навстречу им, на север и восток, инстинктивно устремились девушки – наша страна была величайшей в мире, и настроение у всех было праздничное. Слонялся ли я субботним днем, как призрак, по «Красному залу» отеля «Плаза», ходил ли на приемы в пышных садах с бассейнами в районе Восточных шестидесятых улиц, пьянствовал ли со студентами Принстона в баре «Билтмор», – я ни на минуту не забывал о том, что у меня есть другая жизнь: унылая комнатенка в Бронксе, клочок пространства в вагоне подземки, каждодневное напряженное ожидание нового письма из Алабамы – придет ли и что в нем будет написано? – мои поношенные костюмы, моя бедность – и любовь. В то время как мои друзья вступали в жизнь, становясь добропорядочными людьми, я с трудом удерживал свою утлую лодчонку на стремнине. Золотая молодежь, окружавшая юную Констанс Беннетт[61] в «Клубе двадцати», однокашники, шумно отмечавшие нашу первую послевоенную встречу в клубе «Йель-Принстон», атмосфера в домах миллионеров, где в свое время я часто бывал, – всё это не имело для меня большого значения, хотя я признавал, что обстановка в подобных местах производит глубокое впечатление, и сожалел о том, что предан другой романтической идее. Я не видел никакой разницы между самым веселым застольем и самым скучным кабаре; оттуда я спешил к себе домой на Клермонт-авеню – там был мой дом, потому что за дверью меня могло ждать письмо. Одна за другой угасали мои возвышенные мечты о Нью-Йорке. А после встречи с обрюзгшей домовладелицей в Гринвич-Виллидж поблекло и сохранившееся в памяти очарование квартиры, где жил Банни. Она сказала, что я могу приводить в комнату девушек, и мысль об этом повергла меня в смятение: с какой это стати мне понадобится приводить к себе в комнату девушек? – девушка у меня есть. Я бродил по окрестностям 127-й улицы, и меня возмущала тамошняя суматошная жизнь; а иногда я покупал в аптеке «Грейз» билеты на дешевые места в театр и пытался забыться на несколько часов, отдавшись давнему страстному увлечению бродвейскими постановками. Я был неудачником – средней руки рекламным агентом, не способным начать карьеру писателя. Испытывая отвращение к этому городу, я на последние гроши напивался почти до бесчувствия и тащился домой…

…Непостижимый город. То, что произошло в результате, было типичной историей успеха, одной из многочисленных подобных историй, происходивших в те яркие годы на каждом шагу, но эта играет важную роль в моем личном фильме о Нью-Йорке. Полгода спустя, когда я вернулся, передо мной уже были открыты двери всех редакций и издательств, антрепренеры просили пьесы, кинопродюсеры стремились заполучить материал для экранизации. К моему величайшему удивлению, Нью-Йорк взял меня под свое крыло, причем не как уроженца Среднего Запада и даже не как стороннего наблюдателя, а в качестве архетипа того, что требовалось городу. Это утверждение будет нелегко понять без краткого рассказа о том, что представлял собой метрополис в 1920 году.

В городе уже высились те же белые здания, что и сегодня, уже началась эпоха бума с ее лихорадочной деятельностью, но при этом Нью-Йорк по-прежнему был почти бессловесным. Лучше других угадывал настроения простых людей и масс обозреватель Ф. П. А.[62], но при этом он осторожничал, словно предпочитая смотреть на всё происходящее из окна. Еще не слились воедино светское общество и американское искусство – Эллен Маккей еще не вышла за Ирвинга Берлина[63]. В двадцатом году жителю Нью-Йорка показались бы бессмысленными многие работы Питера Арно[64], и если бы не колонка Ф. П. А., читателям негде было бы вести свободную дискуссию о жизни города.

Потом многие слои нью-йоркского общества ненадолго объединила идея «молодого поколения». Люди лет пятидесяти могли делать вид, будто по-прежнему верят в существование неких «четырех сотен»[65], а Максвелл Боденхайм[66] мог сколько угодно делать вид, будто верит в существование богемы, достойной своих красок и карандашей, – но уже начали объединяться группы способных, веселых, энергичных людей, и впервые появилось общество несколько более живое, чем то, что собиралось за массивным столом на званых обедах у Эмили Прайс Пост. Если это общество устраивало прием, там непременно набирались ума-разума состоятельные обитатели Парк-авеню, и образованный европеец впервые был вправе ожидать, что поездка в Нью-Йорк будет представлять собой нечто более приятное, чем экспедиция золотоискателей в глубь австралийского буша, застроенного высокими зданиями.

Совсем ненадолго я, знавший о Нью-Йорке меньше, чем любой репортер с полугодовым стажем, а о светском обществе города – меньше, чем любой коридорный, прислуживающий на холостяцкой вечеринке в «Ритце», оказался в положении не только выразителя той эпохи, но и ее типичного продукта. Я – хотя теперь вернее будет сказать «мы» – мы толком не знали, чего требует от нас Нью-Йорк, и это приводило нас в смятение. Спустя всего несколько месяцев после начала нашей нью-йоркской авантюры мы уже плохо представляли себе, кто мы такие, и не имели ни малейшего понятия о том, чем занимаемся. Стоило нам прыгнуть в городской фонтан или слегка повздорить с полицией, как мы становились героями светской хроники, причем в газетах приводилось наше мнение по целому ряду вопросов, в которых мы совершенно не разбирались. Все наши «связи» по существу ограничивались пятью-шестью неженатыми однокашниками да несколькими новыми знакомыми из литературной среды. Помню тоскливое Рождество, когда все наши друзья разъехались кто куда, а в гости нас никто не пригласил. Не найдя компании, которая могла бы стать для нас центром притяжения, мы сами сделались таким маленьким центром и, несмотря на свои неуживчивые характеры, постепенно приспособились к жизни тогдашнего нью-йоркского общества. А вернее сказать, Нью-Йорк забыл о нас, и мы смогли там остаться.

Это рассказ не о переменах, происходивших в городе, а о тех переменах, что происходили в авторском восприятии города. Из всей неразберихи 1920 года мне запомнилось то, как жаркой воскресной ночью я ехал по безлюдной Пятой авеню на крыше такси, как завтракал с томной красавицей Кей Лорел и Джорджем Джином Натаном[67] в прохладе «Японского сада» в «Ритце», как то и дело писал всю ночь напролет, как переплачивал за тесные квартиры и покупал великолепные, но вдребезги разбитые автомобили. Появились первые подпольные питейные заведения, вышли из моды неторопливые прогулки, лучшим местом для танцев был просторный «Монмартр», где в толпе подвыпивших студентов мелькали белокурые кудряшки Лиллиан Тэшман[68]. Все валом валили на спектакли «Деклассированная» и «Любовь небесная и любовь земная»[69], а на представлении «Полночные безумства» можно было станцевать бок о бок с Мэрион Дэвис[70] и узнать жизнерадостную Мэри Хэй[71] среди молоденьких танцовщиц кордебалета. Нам казалось, что мы далеки от всего этого; возможно, всем кажется, что они далеки от своего окружения. Мы чувствовали себя маленькими детьми, впервые попавшими в огромный ярко освещенный сарай. Когда нас пригласили в студию Гриффита на Лонг-Айленд, мы испытывали трепет при виде знакомых лиц из «Рождения нации»; потом до меня дошло, что многие зрелища, которыми город развлекает всю страну, создают люди одинокие и не очень уверенные в себе. Мир киноактеров походил на наш собственный тем, что он находился в Нью-Йорке и не был там своим. Это был неуютный мир, ему недоставало объединяющего центра: когда я познакомился с Дороти Гиш[72], у меня возникло такое чувство, будто оба мы стоим на Северном полюсе и идет снег. Впоследствии актеры обрели свой дом, но Нью-Йорку так и не суждено было им стать.

Иногда мы от скуки брали свой город штурмом, пуская в ход извращенное воображение в духе Гюисманса. Днем, одни в своей «квартире», мы выпивали кварту виски «Бушмиллз», подаренную Зои Акинс, и закусывали сэндвичами с маслинами, потом – на улицу, в только что заколдованный город, в чужие парадные двери, в чужие квартиры, с периодическими поездками на такси во мраке теплых ночей. Наконец-то мы с Нью-Йорком были неразлучны и тащили его за собой в каждую дверь. И до сих пор во многих незнакомых квартирах у меня возникает ощущение, что я уже бывал то ли там, то ли в квартире этажом выше или ниже – может, это было в ту ночь, когда я пытался раздеться в клубе «Скандалы», или в ту ночь, когда (как я с удивлением прочел в газете наутро) «Фицджеральд сбил с ног полицейского по эту сторону рая»? Победы в драках среди моих достижений не числились, и я тщетно пытался восстановить в памяти ход событий, которые привели к столь драматической развязке в клубе «Вебстер-Холл». И последнее, что запомнилось мне из того периода, это как однажды днем я ехал на такси между очень высокими зданиями под розовато-лиловым небом; я принялся громко кричать, ведь у меня было всё, чего я мог желать, и я знал, что больше никогда не буду так счастлив.

Для нашего шаткого положения в Нью-Йорке было типичным то, что перед самым рождением ребенка мы, не желая рисковать, уехали домой в Сент-Пол – казалось, этот мир, полный очарования и одиночества, не создан для новорожденных младенцев. Тем не менее через год мы вернулись и снова взялись за старое, правда, такая жизнь нам уже почти разонравилась. Мы многое повидали, но при этом оставались едва ли не театрально наивными, предпочитая не наблюдать, а находиться в центре внимания. Однако наивность – не самоцель, и, невольно становясь людьми здравомыслящими, мы увидели жизнь Нью-Йорка во всём ее многообразии, и кое-что из этого многообразия постарались приберечь на будущее, ибо не сомневались, что вскоре заживем по-другому.

Было слишком поздно – или слишком рано. Для нас жизнь в Нью-Йорке была неразрывно связана с возлияниями во славу Бахуса, то умеренными, то экстравагантными. Взять себя в руки мы могли только по возвращении на Лонг-Айленд, да и то не всегда. У нас не было стимула к тому, чтобы пойти городу на уступки. От моего первого символа остались одни воспоминания, ибо я осознал, что каждый переживает триумф в одиночку; второй утратил свой романтический ореол – обе актрисы, которых я издали боготворил в 1913 году, уже отобедали у нас дома. Но то, что потускнел даже третий символ, вызывало у меня определенные опасения: темп жизни в городе непрестанно нарастал, и там уже не осталось мест с такой безмятежной обстановкой, как в квартире Банни. Сам Банни женился и вот-вот должен был стать отцом, некоторые друзья уехали в Европу, а холостяки превратились в младших представителей семей, более многочисленных, чем наша, и занимавших более высокое положение в обществе. К тому времени мы уже были «знакомы со всеми» – то есть с большинством тех, кого Ральф Бартон[73] мог бы нарисовать в виде музыкантов оркестра на очередной премьере.

Однако мы больше не были важными лицами. К 1923 году перестали считаться современными – по крайней мере на востоке страны – женщины свободной морали, описание жизни которых во многом способствовало популярности моих первых книг. Я решил нагрянуть на Бродвей с пьесой, но Бродвей отправил своих скаутов в Атлантик-Сити и загубил идею на корню[74]. Мне стало ясно, что пока нам с городом почти нечего предложить друг другу. Оставалось лишь запомнить атмосферу Лонг-Айленда, с которой я уже сроднился, и воссоздать ее под чужим небом.

Прошло три года, прежде чем мы вновь увидели Нью-Йорк. Пароход плавно двигался вверх по реке, и вдруг, в бледных сумерках, нашим взорам открылся этот внушающий трепет город – белый ледник нижнего Манхэттена, устремившийся вниз, словно пролет подвесного моста, чтобы подняться на верхний Манхэттен, – чудо, сотканное из мерцающего света, под звездным небом. На палубе заиграл оркестр, но при виде величественного города звуки марша казались заурядным бренчанием. Я осознал, что Нью-Йорк – как бы часто я его ни покидал – это мой дом.

Ритм городской жизни резко изменился. Все сомнения, одолевавшие людей в 1920 году, развеялись, сменившись неуемным желанием преуспеть, и многие наши друзья разбогатели. Однако в 1927 году неугомонность Нью-Йорка была уже близка к истерии. Приемы отличались гораздо бо́льшим размахом – к примеру, те, что устраивал Конде Наст[75], ни в чем не уступали легендарным балам девяностых годов; город не отставал от века – по части развлечений он подавал пример Парижу; в спектаклях уже допускались сальности, дома стали выше, нравы – свободнее, спиртное – дешевле; но все эти приметы благоденствия не вызывали особого восторга. Молодые люди рано начинали стареть – уже в двадцать один год они становились вялыми и тяжелыми на подъем, и никто из них, кроме Питера Арно, не вносил в жизнь города ничего нового; быть может, Питер Арно и его соавторы сумели сказать об эпохе бума в Нью-Йорке всё то, что невозможно было выразить игрой джаз-оркестра. Многие люди, которые отнюдь не были алкоголиками, закладывали за воротник четыре дня в неделю, и почти у всех были истрепаны нервы; на основе общей нервозности образовывались теплые компании, и ежедневное похмелье считалось делом таким же естественным, как сиеста в Испании. Чем лучше люди приспосабливались к жизни, тем больше пили, и большинство моих друзей пили запоем. В те времена в Нью-Йорке людям многое доставалось легко, и если человек предпринимал какие-либо усилия, особого уважения это не вызывало; любой план достижения успеха стали неодобрительно называть «аферой» – я проворачивал литературные аферы.

Мы поселились в нескольких часах езды от Нью-Йорка, и вскоре до меня дошло, что, приезжая в город, я всякий раз становлюсь активным участником сложной цепи событий, а потом, два-три дня спустя, меня в состоянии почти полного изнеможения сажают на поезд до Делавэра. Целые районы города стали фактически непригодными для жизни, но во время недолгой прогулки верхом – в темноте через Центральный парк на юг, туда, где между деревьями видны огни зданий 59-й улицы, я неизменно обретал душевный покой. Там вновь возникал мой пропавший город, всё так же окутанный неразгаданной тайной и вселяющий смутные надежды. Однако вскоре всякий раз приходилось возвращаться обратно: если работяге надлежит жить во чреве города, то я был вынужден обитать в его помрачившемся рассудке.

Зато там были подпольные питейные заведения, самые разные – от роскошных баров, чья реклама печаталась в студенческих изданиях Йеля и Принстона, до пивных под открытым небом, где сквозь немецкое добродушие хозяев проглядывал злобный лик преступного мира, и странных, еще более мрачных мест, где за посетителями следили парни с каменными лицами, а вместо жизнерадостной атмосферы было сплошное скотство, способное испортить посетителю настроение на весь следующий день. Еще в 1920 году я привел в негодование подающего надежды молодого бизнесмена, предложив выпить по коктейлю перед обедом.

В 1929 году едва ли не в каждом втором учреждении делового района имелось спиртное, и едва ли не в каждом втором большом здании находилось подпольное заведение.

Подобные заведения приобретали всё бо́льшую популярность, как, впрочем, и Парк-авеню. За минувшее десятилетие почему-то были преданы забвению, да и перестали что-либо символизировать ГринвичВиллидж, Вашингтон-сквер, Марри-Хилл[76], роскошные особняки Пятой авеню. Город обрюзг, зажрался, отупел от обилия хлеба и зрелищ, и весь восторг, вызванный сообщением о строительстве новых сверхвысоких небоскребов, находил свое выражение в новомодной фразе «Ведь это ж надо!». Мой брадобрей ушел на покой, заработав полмиллиона игрой на бирже, и я ничуть не сомневался в том, что метрдотели, которые с поклоном – или без поклона – провожают меня к моему столику, гораздо богаче меня. Всё это было совсем не весело – Нью-Йорк снова надоел мне, и было приятно чувствовать себя в безопасности на пароходе, в баре которого непрерывно, до самого прибытия во Францию с ее непомерно дорогими гостиницами, продолжалось шумное веселье.

– Какие новости из Нью-Йорка?

– Акции растут в цене. Ребенок зверски убил гангстера.

– И всё?

– Всё. На улицах орет радио.

Когда-то я считал, что в жизни американцев не бывает второго акта, но Нью-Йорк времен бума обойтись без второго акта никак не мог. Мы были где-то в Северной Африке, когда вдалеке что-то с треском рухнуло – до нас донесся глухой звук, и эхо от него прокатилось по всей пустыне.

– Что случилось?

– Вы слышали?

– Ничего страшного, пустяки.

– Может, стоит вернуться домой и всё выяснить?

– Нет… это пустяки.

Спустя два года, безрадостной осенью, мы вновь увидели Нью-Йорк. Необычайно вежливые таможенники произвели досмотр, а затем, сняв шляпу и почтительно склонив голову, я вошел в огромный гулкий склеп. Среди развалин всё еще играли немногочисленные призраки детей, притворявшиеся живыми, но притворство было неубедительным: их выдавали взволнованные голоса и щеки, покрытые нездоровым румянцем. Пустые разговоры на приемах, едва ли не последних пережитках карнавальной эпохи, напоминали стенания раненых: «Пристрелите меня, ради всего святого, кто-нибудь, пристрелите!» – да стоны и крики умирающих: «Вы заметили, что акции „Юнайтед Стейтс стил“[77] упали еще на три пункта?!» Мой брадобрей снова работал в своей парикмахерской; и вновь с поклоном провожали посетителей к их столикам метрдотели – если было кого провожать. Над руинами, одинокий и непостижимый, как сфинкс, возвышался Эмпайр-стейт-билдинг, и если раньше я, не изменяя своей традиции, поднимался в бар на крыше отеля «Плаза», чтобы попрощаться с этим прекрасным городом, простиравшимся до самого горизонта, то теперь я вышел на крышу последней, самой величественной из башен. А потом я понял – всему нашлось объяснение: я уже обнаружил, в чем заключается величайшее заблуждение города, нашел его ящик Пандоры. Упоенный тщеславной гордостью, житель Нью-Йорка поднялся сюда и в смятении увидел то, о чем никогда не подозревал: оказалось, что город – это не бесконечная череда каньонов, как он предполагал, у города есть границы; с крыши самого высокого здания он впервые увидел, что город со всех сторон плавно переходит в сельскую местность, в зеленые и голубые просторы, и лишь они безграничны. И стоило ему прийти в ужас от осознания того факта, что Нью-Йорк – всего лишь город, а не вселенная, как вся стройная система взглядов – то сверкающее здание, которое он воздвиг в своем воображении, – с грохотом рухнула на землю. Вот как опрометчиво поступил Альфред У. Смит[78], сделав такой подарок жителям Нью-Йорка.

И вот я прощаюсь с моим пропавшим городом. При взгляде на него с парома ранним утром становится ясно, что он больше не сулит ни вечной молодости, ни невероятного успеха. Перезрелые красотки, которые дрыгают ногами перед пустыми креслами партера, не вызывают у меня никаких ассоциаций с неописуемой красотой девушек моей мечты, танцевавших на сцене в 1914 году. А Банни, уверенно шагавший с тросточкой средь карнавала, направляясь в свою обитель, сделался коммунистом и теперь печется о правах рабочих Юга и фермеров Запада, чьих голосов он не услышал бы пятнадцать лет назад, когда сидел в стенах своего кабинета.

Пропало всё, остались лишь воспоминания, и тем не менее иногда я представляю себе, как с жадным интересом прочту один из номеров Daily News за 1945 год:

МУЖЧИНА ПЯТИДЕСЯТИ ЛЕТ

БУЙСТВУЕТ В НЬЮ-ЙОРКЕ

Фицджеральд всюду устраивал любовные

гнездышки, утверждает красотка

Застрелен взбешенным бандитом

Так что, быть может, мне суждено когда-нибудь вернуться и набраться новых впечатлений в городе, где происходят события, о которых я до сих пор только читал. А пока мне остается лишь громко жаловаться на то, что пропал мой прекраснейший мираж. Вернись, вернись, о великолепный и непорочный!

Тернбулл Э. Скотт Фицджеральд [1962] / пер. E. Логинова, Г. Логиновой. М.: Молодая Гвардия, 1981. С. 140.

Там же. С. 156.

Не говоря уже о том, что остановить машину на железнодорожных путях – звучит как попытка самоубийства. Но Тернбулл в своей книге, кажется, этого совершенно не понимает. Для него это «эпатаж».

Из рассказа «Кости, кастет и гитара» (1923).

Сэр Фрэнсис Эллиот (1851–1940) – британский дипломат, посол в Греции. – Здесь и далее примеч. пер.

Ангостура – венесуэльский алкогольный напиток крепостью 45 %, в коктейли добавляется две-три капли.

«Лесной цветок», «Мое гнездышко», «Сан-Суси» (франц.).

Уильям Сибрук (1884–1945) – американский оккультист, исследователь, путешественник и журналист. Лечился от алкоголизма в психиатрической больнице. Написал об этом опыте книгу «Убежище».

Мириам Хопкинс (1902–1972) – американская актриса, популярная в 1930-х годах.

Имеется в виду поэма Перси Биши Шелли «Строки, написанные среди Евганейских холмов».

Droit de seigneur – право сеньора (франц.).

Генри Сейдел Кэнби (1878–1961) – профессор, критик и редактор, оказавший большое влияние на литературные вкусы межвоенного периода.

Тиффани Тэйер (1902–1959) – американский актер и писатель. По мнению Дороти Паркер, его книги отличались отталкивающими описаниями секса.

Эдмунд Уилсон (1895–1972) – американский писатель и критик, один из самых влиятельных литературоведов США середины XX века, близкий друг Фицджеральда.

Миссис Пост, Эмили Пост (1872–1960) – автор книги «Этикет», вызвавшей насмешки со стороны многих писателей, в том числе Дороти Паркер.

Уильям Хенли (1849–1903) – английский поэт, издатель и критик, автор стихотворения «Непокоренный».

«Великие искания» – роман Г. Дж. Уэллса (1915).

Строки из оды Уильяма Вордсворта «Отголоски бессмертия» (1802), пер. Г. Кружкова.

Джон Китс (1795–1821). По мнению Дж. Г. Байрона, Китса погубила негативная критика: «Как странно, что огонь души тревожной / Потушен был одной статьей ничтожной». («Дон Жуан», пер. Т. Гнедич.)

Грейт-Нек – район Лонг-Айленда, в тридцати минутах езды от Манхэттена.

Топем Боуклэр (1739–1780) – знаменитый английский библиофил и светский острослов, отличавшийся несносным характером.

«Cave Canem» – «Берегись собаки!» (лат.)

«Мармон» – марка автомобиля.

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии.

Филе морского языка по-рульски (франц.).

Фрэнсис Мэрион Кроуфорд (1854–1909) – американский писатель.

Каллиопа – клавишный музыкальный инструмент, паровой орган.

Тарантелла – традиционный итальянский танец в быстром темпе.

Комптон Маккензи (1883–1972) – шотландский писатель.

Мостовые из клинкерного кирпича, который производится из специального вида глины путем обжигания при высокой температуре.

«Фред Харви» – компания, основанная Фредериком Генри Харви (1835–1901), занималась строительством и эксплуатацией гостиниц, ресторанов и сувенирных лавок, обслуживавших пассажиров железных дорог.

Диана Мэннерс (1892–1986) – английская актриса.

«Пикфэр» – большое поместье, принадлежавшее Мэри Пикфорд и Дугласу Фэрбенксу. Прославилось зваными обедами, на которых бывали многие знаменитости.

Лиллиан Дайана Гиш (1893–1993) – американская актриса, звезда немых фильмов Гриффита, дружила с Мэри Пикфорд.

«Легкий кавалерист Гарри» Ли, Генри Ли Третий (1756–1818) – офицер кавалерии времен американской Войны за независимость; окончил Колледж Нью-Джерси (ныне Принстонский университет). Прозван так в честь легкой кавалерии, которой он командовал. Аарон Бёрр (1756–1836) – третий вице-президент США, герой Войны за независимость; окончил Колледж Нью-Джерси.

Нассо-Холл – старейшее здание Принстонского университета, памятник архитектуры.

Комплексный обед в гостинице или пансионе.

Сильвия Бич (1887–1962) – американская писательница, издатель, владелица книжного магазина Shakespeare and Co., одна из крупнейших фигур литературного Парижа между Первой и Второй мировыми войнами.

Зои Акинс (1886–1958) – американская писательница, драматург и поэт.

Эстер – возможно, имеется в виду Эстер Мёрфи, литератор, в те годы дружившая с Ф. Скоттом Фицджеральдом, Дороти Паркер и другими писателями.

Ромейн Брукс (1874–1970) – французская художница американского происхождения.

Ринг Ларднер (1885–1933) – американский писатель, друг Фицджеральда.

Кардинал Балю, Жан Ла Балю (1421–1491), был на одиннадцать лет заточен в темницу, где, по преданию, содержался в железной клетке.

Улед-Наиль – племя, обитавшее в алжирской горной местности; девочек племени с малолетства учили танцевать, отсюда – одноименный стиль танца.

Жан-Луи-Эрнест Месонье (1815–1891) – французский живописец.

Анна Захер (1859–1930) – владелица гостиницы и ресторана в Вене.

Выставка – Международная колониальная выставка, открывшаяся в Париже в 1931 году.

«Семеро против Фив» – трагедия Эсхила.

Джорджия О’Киф (1887–1986) – американская художница.

«…мы бесстыдно переехали». В одном из современных рекламных проспектов, посвященных отдыху на Бермудах, эта фраза приведена в измененном виде: «…даже мы бесстыдно расчувствовались».

Первая «сладость сна» – цитата из стихотворения Перси Биши Шелли «Индийская серенада. («В сновиденьях о тебе / Прерываю сладость сна…», пер. Б. Пастернака.)

«Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке…» (лат.). Псалтирь, 90, 5–6.

Ина Клер (1893–1985) – американская актриса. «Квакерша» – музыкальная комедия, поставленная на Бродвее в 1911 году и выдержавшая двести сорок представлений. Гертруда Брайан (1888–1976) – американская театральная актриса, в начале XX века выступавшая на Бродвее. В 1911 году сыграла главную роль в романтической оперетте «Грустный мальчик».

Банни («Зайчик») – прозвище Эдмунда Уилсона, друга Фицджеральда (см. примеч. на с. 41).

Холдер-Корт – двор Холдер-Холла, одного из общежитий Принстонского университета.

Дик Уиттингтон – мальчик, герой английской сказки «Уиттингтон и его кошка», приехавший из деревни в Лондон.

Вулворт-билдинг – здание «Вулворт» на Бродвее, построенное в 1913 году, до 1931 года – самый высокий небоскреб Нью-Йорка. «Гонки колесниц» – электрическая световая реклама на крыше отеля «Норманди» на Бродвее, самая большая и сложная на тот период; над движущимися римскими колесницами поочередно появлялись названия ста пятидесяти рекламодателей.

Монсеньер Фэй, или отец Сигурни Фэй (1875–1919) – наставник Ф. Скотта Фицджеральда, прототип одного из персонажей романа «По эту сторону рая».

Закуска (франц.).

Известные в те годы бродвейские кабаре.

Констанс Беннетт (1904–1965) – американская актриса и продюсер.

Франклин Пирс Адамс (1881–1960), известный газетный обозреватель, ведущий рубрики «Боевая рубка».

Ирвинг Берлин (1888–1989) – популярнейший американский композитор, выходец из России; в 1925 году женился на светской девице и богатой наследнице Эллен (Эллин) Маккей и прожил с ней до самой ее смерти в 1988 году.

Питер Арно (1904–1968) – иллюстратор и карикатурист, работавший в журнале The New Yorker со дня его основания в 1925 году; высмеивал нравы местной богемы.

«Четыре сотни» – элита нью-йоркского общества; термин, придуманный в конце XIX века и якобы имевший отношение к вместимости бального зала миссис Астор, знаменитой светской дамы.

Максвелл Боденхайм (1892–1954) – американский поэт и романист, считавшийся королем нью-йоркской богемы.

Кей Лорел (1890–1927) – американская актриса. Джордж Джин Натан (1882–1958) – американский редактор и театральный критик.

Лиллиан Тэшман (1896–1934) – американская актриса.

«Деклассированная» – драма Зои Акинс, впоследствии экранизированная. «Любовь небесная и любовь земная» – спектакль, поставленный на Бродвее в 1920 году по роману Арнольда Беннетта «Книга Карлотты».

«Полночные безумства» – представление варьете Флоренца Зигфельда. Мэрион Дэвис (1897–1961) – американская комедийная актриса, участвовавшая в этом шоу.

Мэри Хэй (1901–1957) – американская танцовщица, актриса и драматург, популярная в двадцатые годы.

Дороти Гиш (1898–1968) – американская актриса, сестра Лилиан Гиш.

Ральф Бартон (1891–1931) – американский художник, известный своими дружескими шаржами и карикатурами на актеров и других знаменитостей.

Речь идет о единственной пьесе Фицджеральда «Размазня», спектакль по которой был снят со сцены через неделю ввиду кончины президента Хардинга, послужившего прототипом главного героя.

Конде Монтроз Наст – основатель журнальной империи, издававший в числе прочих журналы Vogue и The New Yorker.

Район Манхэттена, некогда считавшийся престижным.

Крупнейшая металлургическая монополия США.

Альфред У. Смит, точнее – Альфред Эмануэль «Ал» Смит (1873–1944) – бывший губернатор штата Нью-Йорк, президент компании «Эмпайр-стейт» которая построила Эмпайр-стейт-билдинг.

Джон Пил Бишоп (1892–1944) – американский поэт и писатель, друг Эдмунда Уилсона и Ф. Скотта Фицджеральда.

Эдна Фарбер (1885–1968) – американская писательница, сценарист и драматург.

Вероятно, имеется в виду Гленвей Уэскотт (1901–1987), автор романа «Глазное яблоко» («Зеница ока»).

Двадцать восьмой президент США Вудро Вильсон окончил Принстон, а впоследствии был профессором и ректором университета.

Мозес Тэйлор Пайн (1855–1921) – финансист и филантроп, один из самых влиятельных попечителей Принстонского университета.

Возможно, намек на то, что Вильсон выступал не только против принстонских клубов, но и против приема женщин в университет. Кроме того, Принстон всегда относился к соседнему Трентону свысока, как к незаконнорожденному сыну.

«Старый Нассо» – гимн Принстонского университета.

Таскер Говард Блисс (1853–1930) – начальник штаба армии США в 1917–1918 годы. Маркус Кук Коннелли (1890–1980) – американский драматург, режиссер, продюсер, актер.

Миссис Галт, Эдит Боллинг Галт Вильсон (1872–1961) – вторая жена президента Вудро Вильсона. Джон Гриер Хиббен (1861–1933) – священник, философ и просветитель; занял пост ректора Принстонского университета после отставки Вильсона. Ал Джолсен – видимо, имеется в виду Ал Джолсон (1886–1950), джазовый певец, популярный в «золотые» двадцатые. Грантленд Райс (1880–1954) – американский спортивный журналист, популярный в начале XX века.

Мэрилин Миллер (1898–1936) – одна из самых популярных звезд бродвейских мюзиклов двадцатых – начала тридцатых годов. Гилберт Вивьен Селдиз (1893–1970) – американский писатель и критик. Эмиль Фредерик «Ирландец» Мьюзел (1893–1963) – знаменитый американский бейсболист.

Возможно, Роберт У. Чемберс (1865–1933), автор произведений в стиле хоррор.

Возможно, имеется в виду роман Синклера Льюиса «Мартин Эрроусмит», изданный в 1925 году.

Биби Даниелс (1901–1971) – американская актриса, певица, танцовщица, писательница и продюсер.

Возможно, Таунсенд Мартин (1895–1951), драматург и сценарист, друг Фицджеральда.

Алек Маккейг, однокашник Фицджеральда.

Ладлоу Фаулер, однокашник Фицджеральда.

Эрнест Бойд (1887–1946) – критик, писатель и переводчик, выходец из Ирландии.

Страна, (здесь) место действия (франц.).