Tom Piccirilli

The Shards

«Я бы никогда не причинил тебе вреда», — сказал он, беря меня за руку — и причиняя-таки…

Ярость обвилась вокруг моей шеи, мягкая и теплая, шепча на ухо, будто все грехи, которые я когда-либо совершил, вернулись наслать новый соблазн.

Я только что расстался с Линдой и направлялся в Монток-Пойнт. Ночь с ее пронизывающим осенним холодом не могла обуздать мои одиночество и вспыльчивость. Двухчасовая поездка до мыса не несла никакой пользы, но я хотел на некоторое время отрешиться от всего остального мира. Это было необходимо. Никто не хочет находиться рядом с писателем с разбитым сердцем, особенно когда тот только что прочел о пятнадцати самых эффективных способах убийства.

Итак, я вез свое разочарование в Монток, где мог смотреть на маяк и волны. Было приятно находиться на оконечности Лонг-Айленда, лицом к Португалии, удаленной на расстояние тридцати с половиной тысяч миль через Атлантику, в одиночестве и темноте, где только ветер воет. Даже в самые жаркие летние дни можно было простудиться, лежа на местных обледенелых валунах. Но валуны спасали меня от страха и депрессии, и я мог относиться к ним так, как больше не мог — к своей девушке.

Стоял октябрь. Поганый маятник разлада раскрутился в середине месяца и, надеюсь, не продлится до Хэллоуина. Опаль, взлетая с дороги, бешено хлестала меня по капоту, когда я проезжал мимо указателя на Вест-Хэмптон, хлебосольный городок, где мы с Линдой впервые занялись любовью. Мы возили ее сына Рэнди вверх по Норт-Форку в «Тыквенный сад», по совместительству контактный зоопарк в Саутхолде; ему нравилось кормить животных, кататься на пони, сражаться с гоблинами и ведьмами в «Павильончике ужасов». Хотя, думаю, мне это место понравилось даже больше, чем ему. Рэнди было три года, и я задавался вопросом, когда этот парнишка начнет обращаться ко мне, а не к Португалии, своими задорными окриками.

В зоопарке мы провели чудесный день. Там была лама по имени Фрэнки, которая влюбилась в меня с того момента, как я прошел мимо и скормил ей горсть кубиков сахара. Остаток дня она сама ходила за мной по пятам по всему зоопарку. Линда, рассмеявшись, назвала меня «Папа-Лама», потянулась ко мне с губами бантиком, будто желая поцеловать, а затем убежала с Рэнди на руках. Оба хихикали и повторяли: «Папа-Лама! Папа-Лама!»

Жизнь с Ламой Фрэнки не могла быть намного хуже того, через что мы с Линдой в итоге заставили друг друга пройти. Я не знал, как и когда мы умудрились свернуть не туда. Мои мысли метались по черной дороге, как силуэты детей, бегущих перед машиной. Рассветное шоссе убегало прочь. В третий час этой темной ночи весь остальной мир вел себя куда умнее меня, оставаясь в постели и сворачиваясь калачиком под одеялом рядом с другим теплым телом. Загудел сломанный вентилятор моего обогревателя. Оглушающий зацикленный рев помог облегчить боль — так у меня хотя бы появился повод три-четыре раза хорошенько врезать по приборной панели.

Ветки хрустели, ломаясь под колесами. Наступив на акселератор, я разогнал машину до девяноста пяти. Побрякивание пива в холодильнике на заднем сиденье напомнило мне о других поездках, которые я совершал после других неудачных отношений; о том, как я начинал писать новые книги, сидя на холодном камне у подножия маяка. К восходу солнца у меня должно быть две вещи — помутнение рассудка от алкоголя и записная книжка, исчерканная обрывками идей и строфами дрянной поэзии. Если все пройдет по плану — значит, все будет хорошо.

Может, меня лишь ранили, а может, и грохнули в упор — бывают такие моменты, когда нельзя сказать наверняка, что именно с тобой творится. Бывает так, что и разницу не особо хочешь замечать между легким уроном и фатальным.

Мой двигатель взвизгнул, и я разогнался до ста пяти, заставив оси скрипеть, а мотор — работать на износ. Я все ждал кого-то или чего-то — хоть что-нибудь должно было случиться со мной: голос с небес, ангел с пылающим мечом, воспаление толстой кишки или хотя бы съезд в кювет.

Время от времени колющая боль пронзала меня чуть повыше пупка; я с трудом сдерживался, чтобы не застонать и не поджать колени. Я сбросил скорость до семидесяти пяти и покатил по гравию, когда шоссе сменилось извилистой дорогой. Разгневанные налогоплательщики повесили на мосту табличку, призывающую всех нас «ПОКИНУТЬ НЬЮ-ЙОРК, ПОКА ЕЩЕ НЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО». Подземный съезд был весь усеян раздавленными хэллоуинскими тыквами.

Обогреватель продолжал гудеть. Я ехал по дороге в Монток-парк, вспоминая, как мы с отцом играли в вифлбол и ели хот-доги с большим количеством чили в тот день, когда полиция раскопала наш задний двор и мой брат Д. Б.[1] был убит. Мой отец всегда являлся воплощением ловкости и безумия — его не хотелось жалеть, как обычно бывает с раковыми больными. Я не сожалел о том, что он вызвал полицию и заманил Д. Б. в ловушку. Мне было только жаль, что его план отвести от себя подозрения сработал относительно хорошо, и мой брат в одиночку взял вину за убийства на себя.

Ему, конечно, не дали дожить век спокойно. Репортеры и детективы следили за нашей семьей в течение многих лет, но не смогли собрать достаточно улик. Зато книг об этом деле в жанре «тру-крайм»[2] настрочили добрую дюжину. Я прочел их все, лучшей до сих пор считаю «Бег бешеных псов». Д. Б. начинал с собак, прежде чем перейти к детям.

Живя менее чем в миле от кладбища, где похоронен мой отец, я, как правило, через него прохожу — даже на утренней пробежке, даже по пути в пиццерию. Частенько болтаю с его надгробием. Слишком много задаю вопросов — и все еще слишком сильно пекусь об ответах, которые так и не получил.

Сидеть там, на могильном камне, и разговаривать с ним вслух было совсем не то же самое, что вспоминать часы, которые я провел, дежуря у его смертного одра и изо всех сил стараясь не рассмеяться. Кладбище время от времени служило источником вдохновения: поскольку я — последний и самый младший отпрыск, оно часто заставляло меня размышлять о собственной смерти, воображать собственное имя на памятнике. Натаниэль Фоллоуз[3]. Даже наша фамилия звучит так, будто все мы должны идти по одному пути, увлекать одного за другим. В общем-то, это фамильное свойство даже помогало — в планировании убийств, раскрытии преступлений, а также в создании и развенчании образов маньяков-психопатов в моих книгах.

Я наделил своего вымышленного детектива Джейкоба Браунинга светскостью, коей у меня самого с роду не было. Это привело к странному конфликту между нами, поскольку у него всегда было преимущество в опыте, утонченности, низости и животном магнетизме. В свою очередь, я убил его дважды — и дважды же воскресил, но большинство читателей моих книг, похоже, не возражали против такой игры. Если Артур Конан Дойл смог вернуть с того света Шерлока Холмса, а Ян Флеминг — Джеймса Бонда, то время от времени и я мог позволить Джейкобу Браунингу выпасть из окна десятиэтажного дома и приземлиться на спасительный батут.

Струящаяся, накатывающая ярость горячечно шептала мне что-то на ухо: ага, ага, давай-давай.

Я припарковал машину в укромном месте у границы зарослей и достал с заднего сиденья переносной холодильник, фонарь на батарейках, записную книжку и пару одеял.

Маяк был невелик и не работал уже много лет; еще сам Джордж Вашингтон приказал его построить, и за последние два с половиной столетия береговая линия настолько размылась, что ныне конструкция находилась под угрозой падения в океан.

Я устроился на камнях, включил фонарь и начал пить, наблюдая за волнами в лунном свете и слушая плеск. Я прокручивал в голове старые разговоры, все еще цепляясь за горечь, и это угнетало меня; погружение в работу было защитным механизмом, который ломался так же легко, как и работал.

Самобичевание не продлилось долго; в какой-то момент я от него устал. Слова так и закружились в вихре. Я допил свое пятое пиво одним глотком. Блокнот раскрылся на пустой странице. Я бы втянул частного детектива Джейкоба Браунинга в несколько неприятных передряг, и он уложил бы всех женщин, которых я сам желал, в постель, и отстаивал бы ту правду, которой, как я знал, не существовало. Его мускулы были бы рельефны, щетина — брутальна, и он смог бы в один присест уговорить бутылку бурбона, не выблевав ее где-нибудь в следующей подворотне. Браунинг, суровый патрульный улиц, имел полное право называть людей вроде меня слабаками или задротами — и получать за это, с моей легкой руки, пинки по яйцам и пули в разные мягкие части тела.

Волны атаковали меня, совсем как недавно — Линда. Ветер трепал мои волосы, падавшие на глаза, пока я делал предварительные заметки, обводя предложения в какие-то странные рамки, формой напоминавшие губы моей бывшей. Угрюмое выражение, видимо, настолько прилипло к моему лицу, что за последние несколько часов я стал отчетливо ощущать сетку морщин у себя на лбу.

Здание маяка просвистывалось ветром сверху донизу, прогнившие верхние балки были усеяны разваливающимися птичьими гнездами. Я изо всех сил старался не позволять своим мыслям блуждать в темноте, хотя ничто другое не задержалось у меня в памяти, кроме губ Линды. Море одновременно и приковывало, и рассеивало мое внимание. Языки тумана поползли по моим ногам, коснулись груди; ярость внутри снова всколыхнулась без внятной на то причины.

Я заскрежетал зубами, отхлебнул еще пива и поперхнулся.

Битый час я таращился на воду, прежде чем снова взяться за текст романа. Кое-как мысли оформлялись в предложения — связные, но невероятно громоздкие, уродливые. Моя задумка выглядела ходульно и неестественно, но пару запутанных очередных убийств для Джейкоба Браунинга я таки придумал. К третьей главе супердетектив уже и потрахаться успел, и по ребрам ему засадили ломом… неплохо, неплохо. За двадцать минут углубления в историю мой стиль постепенно выровнялся, стал более удобоваримым.

Я встал, потянулся и бросил пару камешков в черный океан. Какая-то часть меня хотела расплыться в улыбке, но я себе этого не мог позволить. Уж лучше думать сейчас о том, как утопиться ко всем чертям. Я даже пораскинул мозгами насчет того, как это все максимально эффективно устроить… а потом махнул рукой. В голове у меня сидело уже достаточно смертей. Вполне хватит на новый роман.

Ветерок пронесся мимо и подхватил страницы моего блокнота, переворачивая их все быстрее и быстрее на моих глазах. Наконец блокнот поехал по скользким камням. Тогда я попытался его схватить — и промахнулся. Вскарабкался на гряду валунов — и сграбастал его. Ну что ж, хотя бы мои потуги не унесло в океан.

Когда я повернулся в ту сторону, где сидел, то заметил, что на песке, примерно в сотне ярдов от меня, мерцает небольшой походный костер. Я отступил назад, чувствуя себя неловко и слегка рассерженно — как если бы в мое личное пространство кто-то без спросу вторгся.

Молодая женщина сидела у костра, будто еще один кусок скалы, силуэт, вырезанный из тени, высеченный из ночи. Обхватив руками колени, она глядела на пламя. Из-за скал ее не очень-то хорошо было видно с моего места.

Я колебался, не уверенный в следующем шаге: должен ли я его сделать, должен ли он вообще быть. Очевидно, она жаждала одиночества так же сильно, как и я. Глядя на маяк, я подумал: «Вообще-то, я не хочу быть один». Изоляция — все-таки давящая штука, это не просто временное отрешение от общества. В изоляции процесс заживления душевных ран протекает медленно и неустойчиво.

Я не хотел ее пугать, а любой парень, сидящий у маяка в половине пятого морозным утром, должен был быть, по крайней мере, немного сумасшедшим. Но опять же, она и сама сюда зачем-то явилась.

Может, это мне следует испугаться.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки, ожидая, что выступит кровь, но знакомый медный вкус во рту так и не появился. Любопытство разгорелось до такой степени, что моих скромных писательских сил сдерживать его уже не хватало, поэтому я подошел к холодильнику, схватил еще одну бутылку и громко откашлялся, держась на расстоянии от незнакомки — в надежде, что она не подумает, будто я подкрадываюсь к ней. Когда я увидел, что она смотрит на меня, я подошел, протянул ей пиво и сказал:

— Привет.

— Привет, — отозвалась она, принимая подношение с тихим смешком. — Я заметила тебя, как только пришла сюда, но ты выглядел увлеченным — не захотелось беспокоить тебя. — Ну что ж, она хотя бы не слышала, как я ору сам на себя. — Но я понимала, что нам рано или поздно придется переговорить. Не выйдет делить с кем-то пустой пляж в такой час — и никак не представиться друг другу. — Она хихикала громко и пронзительно, но, о чудо, это даже не действовало мне на нервы. Сделав пару больших глотков, незнакомка подержала пиво во рту, прежде чем проглотить. — Поздние часы здесь всегда торжественны. Ни одной живой души нет, но красота при том — неописуемая, и маяк всегда выглядит так, будто без него здесь ничего не произойдет.

Я не согласился, но вслух сказал:

— Да, я понимаю, о чем ты. — Языки пламени отбрасывали причудливые тени на ее лицо, и она вздрогнула, когда по телу пробежал озноб. Наблюдая за ней, я тоже ощутил этот внезапный холод.

— И еще мне нравится, что отсюда до Франции словно рукой подать, — добавила она.

— До Португалии, — поправил я, кивая и при этом мысленно описывая ее, уже переводя свою первоначальную реакцию в слова, задаваясь вопросом, была бы она подходящей героиней в какой-нибудь истории — или подходящей жертвой.

На вид ей было лет двадцать, а может, и ближе к восемнадцати; одета она была в огромный свитер, который был не настолько свободным, чтобы не заметить, что у нее приятная, компактная фигура. Джейкоб Браунинг, возможно, назвал бы ее «помидоркой» и трахнул бы еще до того, как голубизна возвратилась на небо.

Я подумал, что она невероятно милая, а милые девушки в моих глазах — чуть более представительные и гораздо менее пугающие, чем красивые. У меня и в мыслях не было заниматься с ней любовью в течение следующих полутора часов, но ярость сдавила мне пах.

Поначалу она казалась мне похожей на Линду; все женщины составляли ее образу прямую конкуренцию — в каждом лице я различал ее лицо некоторое время, и лишь потом морок спадал с глаз и чужие черты обретали собственную реальность. Губы девушки были полными и сочными, но не такими чувственными, как у Линды; ее глаза блестели озорством и умом, но не казались такими глубокими. Самое главное — я не испытывал к ней ненависти.

— Так в чем же все-таки дело? — спросила она, опуская вступительную часть нашей светской беседы, за что я был даже благодарен. — Зачем ты пришел сюда и разыгрываешь стоика? Я еще никогда не видела ни у кого такой тяжелый взгляд.

— Я сам не знаю, что здесь забыл, — ответил я.

— Не думаю, что это так, — мягко возразила незнакомка. И была, конечно, права.

— Так и есть, — стоял я на своем.

— Подозреваю, кто-то разбил тебе сердце?

— Ладно, твоя взяла. Допустим.

— Ее вина — или твоя?

Я сел напротив нее у костерка.

— Немного и того, и другого, но я просто принимаю желаемое за действительное, скорее всего. Ей нужна была независимость, а я оказался эмоционально незрелым. Кроме того, после того, чему меня научили мой отец и брат, я слишком боялся за ее сына.

— Вот это поворот! — Она рассмеялась, и я удивился тому, что уголки моего рта тоже поползли вверх; показалось, будто кто-то пальцами надавливает мне на лицо. — Твои друзья посмеялись над проблемами с ней или ты сказал им, что она хочет остепениться, а тебя вся эта фигня пока не интересует?

Ее циничный тон казался наигранным, но с этим я мог и ошибаться — как ошибался уже раньше.

— Похоже, у тебя самой непростые отношения с противоположным полом, — заметил я, на что девушка неопределенно махнула рукой.

— Может быть. — Она отпила немного пива и спросила: — Что ты там нацарапал у себя в тетрадке? Или этот вопрос уже является вторжением в частную жизнь?

Я пожал плечами. Мне никогда не нравилось признавать, что я писатель, потому что люди неизменно не читали моих книг и никогда не собирались этого делать. Я бы ничуть не возражал против этого факта, если бы только мне так часто не бросали его в лицо. Но в ее глазах непреходяще-просительное выражение казалось таким искренним, что я даже не смог отшутиться по-быстрому, глядя в них.

— Я писатель.

— В самом деле? И как тебя зовут?

— Папа-Лама.

Волны ревели рядом с нами. Они звучали и даже пахли, как какие-то разгоряченные животные. Девушка улыбалась будто бы застенчиво, если не приглядываться, но у этой ее улыбки имелось несколько лукавое второе дно — совсем как у меня самого.

— Ага, — протянула она. — Подожди секунду. Это же ты написал «О ламах и людях»?

— Да-да, я. А еще — «Ламу леди Чаттерли».

Огонь начал угасать. Мы прогулялись по близлежащим дюнам и собрали столько плавняка и веток деревьев, сколько смогли. Мой желудок скрутило. Боль пронзила снова, и я чуть не упал ничком. Я вернулся, собрал холодильник, фонарь и одеяла и перенес их к ее костру.

Мы сидели под одеялами, и я обнаружил, что говорю непринужденно. Я рассказал ей про то, что трещины на моем потолке похожи на профиль Люсиль Болл[4]; про ужасные вафли моей матери; про сломанный податчик бумаги в моем принтере; про то, что у меня есть экземпляр «Вопля» с личным автографом Аллена Гинзберга (подписанный лично Алленом Гинзбергом). Я поведал ей об учебниках по криминологии, которые изучал, и о том, как плохо себя чувствовал, когда мой старый пес умер. Гомеру было четырнадцать, и он ослеп так же, как и его тезка, и теперь каждый день я видел, как Улисс и Ахиллес обнюхивают и шарят под диваном, разыскивая его. Я не говорил о Линде. Где-то между делом я назвал ей свое имя, и она сказала мне, что ее саму зовут Сьюзен Хартфорд.

Разговор принял странный оборот, потому что она начала плакать в какой-то момент, и к тому времени я был достаточно пьян, чтобы разразиться слезами за компанию с ней — если бы только мог. Яркие воспоминания потеряли остроту, расплылись и притупились. Привкус крови у меня во рту усилился. Я обнял девушку, и она заплакала у меня на груди, не потрудившись объяснить, в чем же дело. Утешительных слов у меня не нашлось, так что я смолчал. Треск костра и рев волн послужили лучшей отрадой. Несколько раз Сьюзен что-то бралась говорить, но потом, крепко сжимая губы, загоняла это все в себя, подавляя стон. У нее такие вещи явно получались лучше, чем у меня.

— Ты не понимаешь, — наконец выдавила она.

Я чуть не рассмеялся.

— Да, не понимаю.

— Дела плохи.

— Согласен.

— Реально плохи.

— Хуже, чем вафли моей матушки?

— Да, — сказала она.

— О-о-о.

— Ты не поймешь, — повторила она.

— Хорошо, — откликнулся я.

Секунды тянулись медленнее, чем раньше. Сьюзен посмотрела на меня так, что у меня перехватило дыхание. Она грустно усмехнулась, как человек до того пресыщенный моментом, что и осколки стекла показались бы такому легким блюдом. Ее рука поднялась, чтобы коснуться моей щеки, но пальцы застыли в воздухе, будто уткнувшись в стену.

Этот единственный жест, как и другие движения, имел большее значение. Никогда в жизни я ни в чем не был так уверен, как сейчас. Я не знал, в чем заключалось это значение, что оно повлечет за собой или в чем будет его смысл для меня в конце концов, но силы, стоящей за этим, было достаточно, чтобы отрезвить меня.

Она перестала плакать, и ее глаза утратили умоляющий блеск, вдруг стали жесткими и измученными — старыми, потасканными и больными. Возможно, мой собственный взгляд выглядел еще хуже… но, может, и нет. Я протянул руку к ней, чтобы завершить жест. Когда я подошел поближе, чтобы наши пальцы переплелись, она уронила кисть на колени.

— Тебе бы это все показалось такой чепухой, — сказала Сьюзен.

— Что ж, попробуй выговориться. Чепуха и я — старые друзья.

Но я видел, что момент уже упущен; что сдерживаемый холод, скрывавшийся за ее взглядом, уже сгубил назревавшее просветление. Я пожалел, что у меня нет такого особого дара. Сьюзен не собиралась мне ничего рассказывать, и я был не в том положении, чтобы давить на нее. Возможно, стоило подождать другого момента. Ничего другого ни мне, ни ей не оставалось.

Мы распили последнее пиво, сидя вплотную друг к другу. Она начала задремывать, порой вздрагивая и выпрямляясь — так бывало и у меня, когда кошмары и воспоминания сливаются воедино, а внутренние голоса звучат как никогда ясно. Я прижал ее к своей груди и полуприлег на песок.

— Все в порядке, Сьюзен.

— Смерть повсюду, — пробормотала она. Я кивнул.

Пауза затянулась. Девушка сонно спросила:

— Не мог бы ты…

Она достаточно легко забралась под одеяло и сняла свои трусики, аккуратно сложила их и положила нам за головы. Я вздрогнул. Мои руки замерзли, но она провела ими между своих ног; она ахнула, когда я погладил внутреннюю поверхность ее бедра. Мы с Линдой занимались тем же всего несколько часов назад, как раз перед последней ссорой, и ее взгляд был устремлен в потолок. Мои колени подогнулись, и я боролся с сухими приступами рвоты — меж двух огней, разгневанный и полный неизлитой похоти, которая вот-вот целью своей изберет совсем не ту женщину.

Бывают моменты, когда слишком много думаешь о себе и осознаешь-таки, что все же глубоко внутри ты жив; мое естество напрягалось, но этого было недостаточно. Волна алкогольного дурмана хлынула в череп, вымывая из глубочайших каверн сознания каких-то кусачих тварей. Сьюзен расстегнула мои штаны и протянула руку, обхватив мои яйца и поглаживая мой полутвердый член. В ее движениях была заметна участливая, любящая грация. Возможно, именно это меня и остановило — намек на любовь. Я посмотрел на огонь, а потом на море. Она наполовину расстегнула блузку, обнажив свои груди, ожидая, когда я припаду к соскам губами. Я так и сделал — скорее как младенец, нежели как любовник. Смотря прямо на меня, она еще раз провела пальцами по моим причиндалам, побуждая меня приняться за свою часть работы. Я сглотнул слюну. Тогда она застегнула блузку, взяла мою ладонь в свою, поцеловала мои пальцы, затем — губы.

— Нет? — спросила она — не рассерженно, лишь озадаченно.

— Нет, — сказал я. Тоже — почти что в вопрошающем тоне.

Она была достаточно любезна, чтобы указать мне путь к отступлению, уткнувшись носом мне в шею.

— Неприступный стоик… Недавно твои лучшие чувства были растоптаны, и вот теперь ты в той тяжелой фазе, когда все бабы — стервы, а траур должен длиться еще по крайней мере сорок восемь часов…

— Нет.

Она зевнула и прижалась ближе, запустив руку мне под рубашку, поглаживая грудь.

— Не так уж много времени прошло, да? Да. Обниматься — это весело, но на что-то большее уйдет ужасно много энергии, которой у нас сейчас просто нет. Не беспокойся. Не хочешь покурить травки?

— Не хочу, — отказался я, не вполне понимая, что со мной не так.

— Это могло бы помочь…

— Это сделало бы все только хуже. Хочешь — верь, хочешь — нет.

Губы Сьюзен снова зашевелились, но она ничего не сказала. Приподняв брови, она оглядела горизонт в поисках солнца. До рассвета оставалось где-то полчаса, черный фронт востока слегка посветлел, приобретя нежнейший оттенок голубого.

Сьюзен пошевелилась в моих объятиях; ветерок коснулся моих ушей, и я съежился под одеялом, прижимая ее к себе, как щит.

— Не хотел бы ты прийти ко мне домой завтра вечером? — спросила она.

Я чуть было не сказал «нет». Я не был готов знакомиться с людьми и притворяться, что улыбаюсь и слушаю незнакомцев. Маяк взирал на нас сверху вниз, волны шумели будто бы в такт биению моего сердца. Раз-два, раз-два, раз-два. Сьюзен пошарила где-то за своими трусиками и вытащила мою ручку, записав адрес на обложке моего блокнота — Дюн-роуд, Саутгемптон. Я, как и многие бедные детишки в округе, часто ездил в детстве поглазеть на тамошние дома — которыми мы никогда не владели и в которые нас даже не пригласили бы.

— Ты там живешь? — спросил я.

— Ага. Сегодня мой день рождения; теперь мне официально девятнадцать.

— С днем рождения, — на автомате откликнулся я, чувствуя себя немного глупо.

— Спасибо.

Она наградила меня смущенной улыбкой, и я притянул девушку поближе к себе. Мне было трудно держать глаза открытыми. Все-таки «неприступным стоиком» я никогда не был. Каким-то образом, однако, Сьюзен заснула раньше меня, в моих объятиях, когда восходящее солнце начало прогонять туман, а пепел от нашего костра летал по песку. И как раз перед тем, как слабость овладела мной и превратилась во что-то черное и блаженное, я заметил толстый уродливый шрам, тянущийся вдоль ее горла.

Когда я проснулся, ее уже не было, а в голове моей бил тяжелый набат. На какое-то чудесное, всепоглощающее мгновение события ночи показались мне всего лишь особенно приятным сном. Бывают моменты, когда удается выбраться за пределы собственной шкуры, прежде чем тебя снова загоняют внутрь. Моей довольно-таки острой памяти потребовалось несколько секунд, чтобы воссоздать детали, вычерчивая их одну за другой.

Неумолимо кричали чайки, в то время как пожилая пара зевак осматривала пляж, замечая перламутровые раковины и указывая на странные скальные образования, набирая полные пригоршни детенышей песчаных крабов.

Я собрал вещи и направился к своей машине, страшась двухчасовой поездки домой. Реальность накатила тяжелой волной. Я уселся, прислонившись щекой к рулевому колесу, и живот мой сделал сальто назад. Я посмотрел на адрес, нацарапанный на моем блокноте, размышляя, стоит ли мне идти на вечеринку к Сьюзен.

Голова болела сильно, а вот ярость поулеглась. Обратная дорога прошла без каких-либо приключений. Когда я вернулся домой, я мало о чем думал, кроме того, как приму горячий душ и продолжу работу над книгой. История складывалась быстрее, чем все, что я писал раньше, и хотелось не терять запал как можно дольше. Да и какой-никакой повод сменить пластинку разбитого сердца.

Улисс и Ахиллес бросили на меня укоризненные взгляды, когда я открыл дверь, но не стали задерживаться в доме, чтобы поукорять меня еще немного, а почти сразу свалили на задний двор. Я накормил собак остатками мясного рулета, который моя мать так никому и не скормила силком, и перехватил пару кусочков холодной пиццы, от которой пахло хуже, чем от льва, пристреленного Хемингуэем. Мой автоответчик мигнул четыре раза подряд, и с некоторым трепетом я нажал кнопку прослушивания сообщений. Мы с моим автоответчиком ладим примерно так же, как большинство людей — со звонками в дверь в три часа ночи.

Первое сообщение было от Харрисона, напоминавшего мне о встрече с ним за завтраком сегодня утром. Было уже четверть первого. Второе, третье и четвертое — сплошь тишина да сухие щелчки повешенной кем-то трубки.

Когда я плюхнулся на диван, собаки бросились демонстрировать мне преданность. Серо-белая морда Ахиллеса еще больше смахивала на волчью из-за мясного рулета, что свисал кусочками с его усов. Гладкий черный мех и щенячьи лапы лабрадора Улисса делали его похожим скорее на дрессированного тюленя, нежели на охотничью собаку. Не хватало лишь морды бассет-хаунда Гомера, тыкавшейся мне в шею. Я сильно скучал по бедняге — но не по его болезненному артритному скулежу и жутким, затянутым катарактой глазам слепца. Под самый конец жизни пес явно стал путать меня с братом — когда я постарел и стал больше походить на Д. Б., Гомер стал держаться со мной холоднее. Д. Б. для соседских собак был сущим проклятьем, и Гомер был единственным, кто пережил его проказы. Несколько вправленных ребер, три частично ампутированные лапы, удаленные почка и бо́льшая часть ушей — вот чего ему это стоило на столе у ветеринара.

Я направился в душ. Струи горячей воды, от которых шел пар, смыли последние остатки соли и песка. Я вытерся полотенцем и надел черные джинсы и белый свитер, затем проверил шкаф и обнаружил, что оба моих костюма ужасно безвкусны для вечеринки по случаю дня рождения на Дюн-роуд.

Стоит ли разжиться чем-то более подходящим? Вероятно, нет, поскольку я понятия не имел, какой именно наряд будет подходить к вечеринке в Хэмптоне, да и денег у меня все равно не было. Странные воспоминания вклинились боком между мыслями о Линде и Сьюзен. Я вспомнил подростковые прогулки, когда Харрисон, Джек и я проезжали мимо особняков, как стая акул, и обещали себе: когда-нибудь, о, когда-нибудь у нас будет дом ничуть не хуже. Уже тогда меня терзало подозрение, что это «когда-нибудь» равносильно «никогда».

Почту проверять не стоило. Счета, два отказа по паре рассказов и одно «может быть» от Шеймуса, если я изменю концовку повести и устрою главному герою свадьбу с девушкой вместо того, чтобы обнаружить, что она и есть серийный убийца, за которой он гонялся на протяжении двенадцати тысяч слов. Я отбросил конверты в сторону и уставился сквозь жалюзи на то, чего совсем не хотел видеть.

Зазвонил телефон.

Это был Джек. Он всегда казался счастливым, даже после особенно непростых облав на наркодельцов и, что уж совсем уму непостижимо, — после того громкого случая в Бедфорд-Стуйвезанте[5], худшем местечке во всем Бруклине, когда парень, вооруженный штурмовой винтовкой, стал расстреливать проезжающие мимо автомобили. Говорят, тогда вся улица была в ошметках. Джек охотно делился подробностями, подсказывал мне всякие хитрости, пригодные для моих книг. Официально, конечно, полицейским было запрещено заниматься таким — но выкидные ножи копам тоже вроде как не полагаются, а Джек носил как раз такую штуку в ножнах, пристегнутых к левой лодыжке.

— Будь здоров, дружище, — сказал он. — Что у тебя там стряслось? Кэрри сказала мне, что вы с Линдой расстались прошлой ночью.

— Ты только что сам ответил на собственный вопрос.

— Ох, зараза, — вздохнул он. — Я просто знаю, что у меня дома сейчас недостаточно спиртного. Просто подожди, пока у тебя не начнутся нервозность и клаустрофобия и ты не отправишься на десятимильную пробежку, чтобы проветрить голову. Держу пари, рано или поздно ты окажешься на моем крыльце, шатающийся и воняющий, как пивной бочонок.

— Ха-ха, спасибо за поддержку.

— Помнишь, что случилось, когда ты расстался с Донной?

— Нет, — честно ответил я.

Я тогда очнулся после пьянки, сражаясь с тремя медбратьями в психиатрическом отделении Белвью. Врачи сказали мне, что я вломился в собачий приют и угрожал убить всех сотрудников. Только тот факт, что Джек появился на месте преступления, спас меня от тюрьмы.

— Можешь расслабиться, — успокоил я Джека. — Думаю, на сей раз все пройдет иначе.

Я почти увидел, как он улыбается там, на другом конце:

— О, с чего бы вдруг? И не говори «не спрашивай», потому что я уже спросил. Да, так с чего бы вдруг?

— Есть такое предчувствие, Джек.

— У тебя был кто-то еще на стороне?

— Нет.

— Уже встретил другую женщину?

— Не совсем… я не уверен.

Его голос стал чем-то похожим на отеческий, но с более жесткими нотками, на грани гнева — но все еще чертовски счастливым, готовым командовать свадебным парадом:

— Знаешь, тебе не стоило ее бросать.

Я понурился, скорчил мину. Люди, не связанные с ситуацией, бросали в меня советы, как ручные гранаты в канализационный люк. Мышцы в уголках моей челюсти напряглись, а за ними и колени, и шея. Головная боль впилась в меня колючими когтями.

— Это она меня бросила, а не я — ее. — Вероятно, так оно и было.

Голос отца рявкнул в голове: «Любишь их, любишь, а они в итоге все равно выпивают тебя досуха».

В трубке захрустело — Джек явно потирал щетину на подбородке. Привычный жест.

— Ладно. Просто она лучшая подруга Кэрри, и я знаю ее много лет, и… ну, ты знаешь.

Я ни черта не знал, но все равно брякнул:

— Ага.

— Если захочешь поболтать, мой номер ты знаешь. Но следующие две ночи я буду работать в две смены из-за беспорядков в ночлежке в Бедфорде. А потом — без проблем.

Конечно, о каких проблемах речь. Я работал над новой книгой в течение часа и, когда телефон зазвонил снова, с удивлением обнаружил, что написал целых десять страниц. Пока Джейкоб Браунинг думал, как выйти со сломанной ногой из заброшенного здания, по которому бродит трио наемных убийц, трубка заливалась звоном. Вот-вот должен был заскрипеть автоответчик — пускай…

Потом я вспомнил, что выключил эту чертову штуку, прослушав все сообщения. Вскочив со стула, я сграбастал трубку:

— Алло.

— Уже закончил кульминационную сцену нового бестселлера «По ком звонит лама» или я тебя от дела отрываю? — спросила Сьюзен.

Казалось бы, стыд за вчерашнюю неудачу должен был накатить с новой силой при звуках ее голоса, но я испытал странное возбуждение.

— Привет. Нет-нет, я не занят.

— Я просто хотела убедиться, что увижу тебя сегодня вечером, Натаниэль.

— А, насчет этого…

Она хихикнула.

— Дай-ка я угадаю. Ты в смятении, потому что тебе нечего надеть, и ты боишься, что будешь выглядеть неуместно в одной толкучке с богатенькими ребятами, верно?

Мне никогда не нравилась проницательность, если только не собственная.

— Да, типа того.

Она явно звонила с радиотелефона и отошла слишком далеко от базы — ее слова то и дело перебивал громкий треск.

— Ну, сегодня я заправляю ситуацией, и если хочу видеть тебя в гостях, всем придется с этим мириться. Так что не терзайся попусту, приходи в чем есть. Расслабься, и мы весело проведем времечко, о’кей?

— О’кей.

— Вот и славно. Буду ждать тебя в… как насчет восьми или около того?

— Отлично. Буду ровно в восемь.

— Тогда увидимся! — Голос окончательно скрылся за помехами.

Я понятия не имел, что подарить на день рождения дочке каких-нибудь миллионеров — так что пришлось напрячь кредитку и купить дюжину белых роз на длинных стеблях. В восемь часов я ехал по Дюн-роуд, разглядывая особняки и иномарки стоимостью в добрых девяносто тысяч долларов, выстроившиеся вдоль вымощенных импортным булыжником подъездных дорожек длиной в четверть мили. Я с болью осознавал, что черный костюм, белая рубашка и темно-серый галстук делали меня больше похожим здесь на прислугу, чем на раскованного парня, готового весело провести время.

Дом Хартфордов явно выходил за рамки моих фантазий о «когда-нибудь у меня…». Он отдавал величием древнеперсидского разлива — с его видом на океан и крышей из стекла. Я бы не слишком удивился, увидав танкер «Экзон Мобил[6]» на якоре у причала внизу или Бен-Гура, проносящегося мимо на своих восьми белых скакунах. От этого особняка веяло достатком и великолепием. От меня же пахло «Олд Спайс».

Стыд подступал все сильнее. Подходя к дому, я старался не показывать, что сильно нервничаю, но с треском провалился; я несколько раз перекладывал букет из руки в руку и вытирал мокрые ладони о штанины. Сьюзен встретила меня у двери, и что-то в глубоких кавернах сознания встало на дыбы. Неужто она взаправду ждала меня тут?

— Выглядишь потрясающе, — сказала она.

Я пробормотал что-то невразумительное; юная леди, бывшая милой и прелестной в своей собственной не пугающей манере там, у маяка, теперь предстала предо мной такой же внушающей благоговейный трепет и эротичной, как всяческая лихорадочная фантазия, какую только мог породить мой кладезь воображения. Сьюзен посоветовала мне одеться небрежно, но сама была в черном бальном платье с высоким воротником, открывавшем лишь ее бледные, как у фарфоровой куклы, руки; и все же, выряженная таким образом, она смотрелась сексуальнее, чем если бы на ней были одни стринги и масло для загара. Да она и сама это понимала. Она идеально подходила этому безмерно дорогому дому.

Я протянул розы прямо перед собой, как застенчивый ребенок на первом свидании протягивает букетик. Мне удалось кое-как вымолвить:

— А ты… ты просто очаровательна.

«Очаровательна» — вот какое слово полагается использовать писателю. В любое иное время оно прозвучало бы фальшиво, глупо или безнадежно старомодно — но здесь, на этой фешенебельной веранде, когда девушка глядела на меня так же, как тогда, на пляже, и черты ее лица все еще скрывали для меня ночные тени, я только и мог сказать: «очаровательна». Ну и повтор вчерашнего — «с днем рождения».

— Спасибо тебе, Натаниэль. — Она взяла букет и поднесла его к своему лицу, вдыхая аромат, в то время как я продолжал на нее смотреть. Почти печально она сказала:

— Ты такой заботливый. — Она взяла меня за руку и повела внутрь, и окружающий меня мир — в тот же миг, после первого шага и в течение второго, — превратился из чего-то ошеломляющего и сияющего в некие края чуть южнее Содома и Гоморры.

Большинство ее друзей, похоже, доверились ее слову — пришли такими, какие они есть, и вели себя естественно. Моим глазам предстали далеко не сливки высшего общества — я приметил пару-тройку парней байкерского вида, явно в подпитии, фехтовавших между собой на шампурах с кусочками шашлыка.

Однажды, выпив с Джеком, мы вышли из бара и обнаружили, что кто-то растоптал лобовое стекло моей машины и раздавил капот; следы парня были видны на облупившейся краске. В дальнем конце парковки какой-то мужчина показал мне средний палец, запрыгнул в красный грузовик и рванул оттуда. Я вернулся в бар и спросил, знает ли кто-либо чувака, который носит рабочие ботинки и ездит на красном пикапе. Куча людей выкрикнула его имя, потому что пьяницы не думают о последствиях, они любят поболтать. Я проследил за парнем до его дома, проколол ему шины и разбил лобовое стекло. Я бы все отдал, чтобы увидеть выражение его лица, когда он поймет, что поэтическое правосудие настигло его.

Так вот, тот парень в рабочих ботинках был здесь, потягивая кружку эля в углу с огненноволосой женщиной, грудь которой полностью не влезала в футболку. Две девушки в мини-юбках лапали друг друга на диване. Мужчина с тату в виде паутины, тянувшейся через шею и заползающей вверх по левой щеке, ел икру и посасывал бутылку шампанского; он смеялся сам с собой, сидя в гордом одиночестве, и с его губ слетали капельки слюны.

Вонь тут стояла невыносимая, и я с трудом удержался от рвотного позыва. Сьюзен провела меня через комнату. Клубы дыма висели в воздухе, как серые воздушные шары. Резкий запах дорогих духов смешивался с марихуаной, подгоревшим мясом и белыми розами. Громкие, неразборчивые голоса перекрывали музыку. Прохладные, направляющие персты Сьюзен легли мне на запястье.

И все же здесь были и парни в дорогих смокингах, и их спутницы с бриллиантовыми ожерельями — я заметил их, пока меня вели сквозь удушающий, пускающий голову кругом и разогретый на тепле множества тел чад. Группы из разных социальных страт стояли спина к спине; жемчуга и кольца на мизинцах весом в четыре карата соседствовали с носами, утыканными дешевым пирсингом. Мои инстинкты взяли верх, и я начал рисовать яростные сцены противостояния, хотя их и не было.

Женщина в шелковом платье поцеловала меня и сказала: «Антуан, как я рада снова тебя видеть — передай маме, как я ее люблю». Я заверил, что так и сделаю. В движущейся массе из добрых двух сотен человек примерно половину составляли отпрыски магнатов и где-то столько же — дети улиц.

— Где твои мать и отец? — спросил я между прочим тоном приходского священника.

— Уехали по делам в Египет. Или, может, уже перебрались на Ривьеру и отдыхают. — Она отступила на шаг и уставилась на меня, неприступного стоика. — Думаешь, они просто очередные безразличные ко мне эгоцентрики?

Да, именно так я и думал, но вслух ничего не сказал. Она легко прочла эти мысли и наградила меня снисходительной улыбкой.

— Нет, Натаниэль, ты не прав. Отец бывает жестковат, но в целом они с мамой — люди замечательные. В деловых поездках они путешествуют по всему миру. Бывают сезонные перерывы, когда мы даже не находимся с ними в одном полушарии. Таков их образ жизни. Я давным-давно привыкла. Пойдем, выпьем чего-нибудь.

Что ж, поиграть в профайлера не вышло. Я умолк. Когда мы шли за напитками, к нам бочком подошла женщина чуть старше Сьюзен, обняла ее за плечи, наклонилась и что-то прошептала на ухо.

— Натаниэль Фоллоуз, — произнесла моя спутница, — позволь представить тебе мою сестру Джордан.

Женщина сделала низкий, но все еще грациозный реверанс, из-за которого разрез на ее платье обнажил ногу почти до уровня поясницы. Потребовалось несколько секунд, чтобы уразуметь, что они со Сьюзен — родственницы, ибо во всем, что касалось внешности, между ними, казалось, лежала пропасть.

В то время как Сьюзен выглядела миниатюрной, Джордан Хартфорд была сложена как атлет, и росту в ней было все метр восемьдесят, как во мне самом. Ее буйная, окрашенная в калифорнийский блонд прическа ниспадала каскадом замысловатых кос. Отметив явные различия, я все же смог разглядеть схожесть — черты лица Джордан оказались почти копией сестринских, разве что более резко и тонко очерченные. Тщательно наложенный макияж подчеркивал их еще сильнее, делая ее похожей на статуэтку из хрусталя.

— Здравствуйте, Натаниэль, — сказала она.

— Приветствую, Джордан. — Я взял ее за руку — она протянула ее мне, рассчитывая, похоже, на поцелуй, и я не стал обманывать ее ожидания.

— Сьюзен сказала мне, что вы начинающий романист.

Я пожал плечами.

— Я отказался от большинства своих устремлений, как только увидел размер своего первого чека на роялти.

Услышав это, она захихикала. В отличие от смеха ее сестры, хихиканье Джордан действовало мне на нервы, как бормашина дантиста.

— Скажите сразу — вы рассчитываете стать новым Джеймсом Джойсом, литературным гением, или следующим Стивеном Кингом?

Я не хотел говорить об этом. Никто из тех писателей, кто ждет новых чеков по почте, никогда не захочет говорить об этом. Я покачался на каблуках.

— Некоторое время назад я решил, что хочу стать первым Натаниэлем Фоллоузом.

Джордан поджала губы:

— Хороший ответ. Честный.

На самом деле — просто бессмысленный. Людям нравится слышать этот стандартный ответ от авторов — он заставляет их чувствовать, будто бы они все еще являются меценатами искусства.

— Честный — это факт. Но если бы у меня был выбор, я бы согласился на большие деньги. К сожалению, в какой-то момент я обнаружил, что это — не моя стезя, увы.

Сьюзен мило улыбнулась, но в ее тоне прорезались стальные нотки:

— Ну как, он прошел твое испытание, Джордан, или нам выбросить его назад в океан? — Я почти видел, как ее собственная ярость карабкается по затылку, когда она смотрела на меня через плечо.

— Ради бога, сестра, я просто поздоровалась. Не будь такой нахалкой.

— Я совершенно определенно, — заявила Сьюзен с холодным нажимом, — не нахалка.

Ямочки на щеках Джордан вспыхнули, когда она улыбнулась; ее окружала та аура, которая присуща только чрезвычайно уверенным в себе людям и владельцам оружия. Мой брат точно так же лучился — даже после смерти, лежа в морге. Казалось, между сестрами проскочил электрический разряд, и волосы у меня на загривке встали дыбом. Натянутые отношения между родственниками — привычное дело у богатых. Для именинницы, которая в один прекрасный день унаследует миллионы долларов, Сьюзен выглядела не очень-то и счастливой.

— Наслаждайся вечеринкой, — сказала мне Джордан и взъерошила мои волосы вполне дружелюбным жестом. Я с трудом сглотнул. Она скрылась в толпе.

Сьюзен сунула мне в руку стакан и представила толпе людей, от которых исходил сладковатый запах марихуаны. Я залпом выпил, не распробовав, и она наполнила стакан по новой, взглядом явно призывая побыстрее покончить и с ним. Я так и сделал. За вторым последовал третий, и я наконец-то понял, что пью мартини. В четвертом мне подали вино, и я принялся медленно потягивать его.

Держа меня за локоток, Сьюзен двинулась в толпу, заставив меня поздороваться с неким Грегори Артемисом-третьим и с его невестой Хизер Энн Линсингтон-аж-из-Англии — оба пучеглазые, словно гуппи, оба живо интересовались моим мнением о реалиях распада Советского Союза. За ними последовали не менее запоминающиеся Тедди Б. Керрисон, Лиза-Барахолка, некто Сильвермаус, принц Примавера и его сестра принцесса Панегирик (эти двое, в отличие от Артемиса и Линсингтон, похоже, вообще не моргали) и простой, как четвертак, старина Джон, который умчался прочь, не пожав мне руки.

Всюду мне мерещились губы Линды.

Чья-то рука похлопала меня по плечу, и я резко обернулся. Зенит Брайт собственной персоной предстала передо мной. Она выступала в одноименной группе — за последние пару лет я посетил несколько их концертов, — и мне нравились ее медленные, грустные блюзовые песни. Она сказала, что будет выступать в клубе «Мост», попросила меня зайти как-нибудь на неделе; я решил, что зайду. Позади нее стояли Толстый Эрни и Более-Толстый-Эрни, который держал на руках спящего котенка с такой нежностью, с какой ко мне никогда в жизни не прикасались, и Самый-Толстый-Эрни из них всех, который весил больше, чем двое других вместе взятых. Он потягивал диетическую колу и болтал о святом Фоме Аквинском с таким умом и страстью, что разговоры поблизости прекратились и вокруг него начала собираться толпа.

Несмотря на то, что ничего не было сказано прямо, я чувствовал, что Сьюзен считает меня своим сопровождающим на этот вечер. Я понял, что в течение последних пятнадцати минут неосознанно делаю все возможное, чтобы запомнить как можно больше лиц, и из-за этого люди периодически бросают на меня странные долгие взгляды. Видимо, они все тоже пытались запечатлеть меня в памяти. Казалось, что у меня появилось много врагов, но я не знал, с чего бы вдруг.

— Я вернусь через минуту, — сказала мне Сьюзен. И это было первое, что она вообще сказала за весь вечер, чтобы заставить меня почувствовать, что я не должен быть связан с ней неразрывно.

Она остановилась и поговорила с другими людьми, которых, судя по всему, видела впервые, — возможно, то были случайные знакомые или друзья Джордан. Она нырнула в снующую толпу, как это часто делают хозяйки, когда у них так много гостей и нужно хотя бы по полминуты поболтать с каждым. К тому времени, как она прошла половину комнаты, я на мгновение увидел что-то в ее кулаке, а потом это исчезло. Отличная ловкость рук. Я горжусь своей наблюдательностью, но не углядел, где она раздобыла пакетик с кокаином.

Я внимательно изучил людской шлейф, сомкнувшийся за спиной Сьюзен. Меня бы ничто не волновало, не будь этого уже накатившего первичного опьянения, этого ощущения всемогущества. Д. Б. продавал кокаин в течение многих лет, прежде чем полиция нашла его. Как раз в ту пору, когда он промышлял убийствами детей.

Призрачные голоса ожили в моей голове: ага, ага, давай-давай.

Я мысленно отгородился от мертвых детей, которым вдруг захотелось поболтать. Нужно было еще многое наверстать. Головная боль прошла в одно мгновение. Я уставился на группу людей: все какие-то одинаковые, смуглые и воинственные, за исключением типа в середине, вокруг которого сгрудились остальные. Он оглянулся, и его рот искривился в странной, вежливой и насмешливой вместе с тем улыбке, когда наши взгляды встретились. У него были самые белые и острые зубы, которые я когда-либо видел у человека; одной из немногих вещей в комнате, которая сверкала еще ярче его улыбки, была рубиновая булавка для галстука у него на груди. Должно быть, он побывал во множестве прибыльных деловых поездок к югу от границы. Несмотря на маленький рост, этот тип обладал аурой хулигана. В нем было что-то такое, что мне почти понравилось.

Один человек из его свиты — вышибала без шеи — заметил, как мы переглядываемся, и зашептал что-то на ухо боссу. Тот отмахнулся; я был никем.

— Где ты взяла кокаин? — спросил я, когда Сьюзен вернулась. Мертвые дети хихикали вдалеке. Отчужденный взгляд, который она бросила на меня, доказал, что мой голос звучал не так уж незаинтересованно, как я надеялся. Она проигнорировала вопрос и неторопливо пошла прочь, а я последовал за ней, как щенок. Вино закончилось; несмотря на то, что мир пока не вращался вокруг меня, вся обстановка приобрела некий приятный наклон. Когда мы проходили мимо дамы в шелковом платье, она послала мне воздушный поцелуй:

— Прощай, Антуан, никогда не забывай наши выходные в Марселе!

Я пообещал не забывать.

Экскурсия, которую Сьюзен провела для меня по здешним коридорам и лестницам, показалась мне вдвое длиннее, чем, вероятно, была на самом деле. Прежде чем я осознал, что мы вырвались из гущи толпы, я уже стоял в ее спальне, глупо таращась на коллекцию мягких игрушек на ее кровати с балдахином. Стараясь не стесняться своего официального платья, она прошла к одному из столбиков кровати и прислонилась к нему.

— Тебе не кажется это странным? — спросила она.

— Ты о чем?

— Этот вечер. Все, что тебя окружает.

— А, — сообразил я. — Это все… ну, раз уж ты так ставишь вопрос…

Она усмехнулась.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Может, и знал. Да, ситуация странная, но… вся моя жизнь — одна большая странная ситуация, чего уж там. А Сьюзен хотела получить простой ответ на излишний вопрос.

— Я ведь писатель. Для меня любая переделка — ценный опыт. Все, что я вижу и чем дышу, идет в работу — так или иначе.

— Чушь собачья, — отрезала она.

— Ну, будь по-твоему. Чушь так чушь.

— Какой в твоем ответе смысл?

— Раз так, зачем задавать вопрос?

— Потому что ты кое-что знаешь, — сказала она внезапно так напряженно и серьезно, что я отступил на шаг.

Мы хмуро посмотрели друг на друга. Когда говоришь такими загадками, мало что понимаешь. Она стояла вплотную ко мне, нежно прижимаясь, глядя мне в глаза так, словно они провалились на двенадцать футов вглубь в мутные воды моего мозга. Да я и сам будто бы куда-то уплыл, оставил собственную суть позади. Взяв ее лицо в ладони, чтобы Сьюзен снова сосредоточилась на мне, я сказал:

— Прошлой ночью ты была со мной у маяка. У меня была очень личная причина отмораживать себе там задницу. У тебя, надо думать, — тоже.

— Надо думать. — Она хихикнула. От улыбки вокруг ее рта образовались полукруглые морщинки, не совсем похожие на ямочки на щеках ее сестры. Сьюзен дышала глубоко и медленно, и когда она коснулась своими губами моих, я увидел нечто особенное в глубине ее глаз. — Твой сорокавосьмичасовой траур еще не закончился, Натаниэль? Или мы уже можем попробовать снова?

— Можем, — сказал я.

— Хорошо. — Она потянулась к моему поясу. — Я хочу, чтобы ты меня поимел. Мне нравится делать это в темноте. И когда меня имеют грубо. Я хочу, чтобы ты трахал меня до тех пор, пока у меня ноги не отнимутся.

Меня это устраивало.

Темнота украла реальность. Я не мог видеть ее лица, и то, что я был пьян, не помогло мне собраться с мыслями. Может быть, она рассчитывала на то, что опьянение приведет меня в «грубое» настроение. Когда я попытался поцеловать ее, она укусила меня за шею до крови и прильнула к ранке по-вампирски, бередя ее языком. Все ее тело было потным, скользким — весь вечер ей было ужасно неудобно и жарко в своем платье из тяжелой ткани, которое ныне покоилось темным комом на полу.

— Всади его поглубже, — напутствовала она меня. — Давай, заправь на всю длину. Не стесняйся. Покопайся в моем внутреннем мире.

И я, видит Боже, покопался.

Вместо того чтобы сказать хоть что-то в ответ, я прикусил одни ее губы и пальцами раздвинул вторые. Она сразу, с ходу задала слишком высокий, опасный темп. Подобные встряски со мной случались нечасто. Несколько раз я выскальзывал, когда она отклонялась влево или когда я сам забирал вправо, но мы поймали устраивающий нас обоих ритм — и продолжили в том же духе. Мы оба были брошены, и потому сейчас бросались друг на друга так, будто никакого «завтра» нам не светило. Она злобно рычала и болезненно стонала при моих движениях, все громче с каждым толчком; мне нравился звук ее криков, и я смеялся ей в лицо, пока она плакала. Это подпитывало, но в то же время облегчало стыд. Я бился в нее с неуместной яростью, зажав в зубах прядь мягких волос, свисающую у нее из-за уха. Выпростав руки, она вцепилась мне в спину, настойчиво брыкаясь всякий раз, когда мои пальцы порывались изучить разные уголки ее тела. Ей нужны были только мои зубы. Очень трудно трахнуть кого-то, кто хочет, чтобы ему перегрызли глотку, и не желает, чтобы к нему прикасались.

Все ее тело было в шрамах.

Кроме того, сморщенного, что тянулся вниз по шее, были и другие, тонкие, самых причудливых траекторий. «Наверное, такие можно заполучить лишь в автокатастрофе, — отметил я незамутненным краем сознания, — когда бьется лобовое стекло». Но охватившее меня безумие убивало интерес к таким подробностям. Мне было все равно. Я стал подобен дикой собаке в период гона.

Она оттолкнула меня и перевернулась, встав на колени и локти, зовя меня войти в нее сзади. По мере проникновения ее стоны превращались в болезненный, безумный вой. А я знай себе забивал сваю. Она кончила — а я все еще забивал. Кончила еще раз — мне было на это плевать, я работал, бездумно, бессловесно. Тьма освободила меня; я работал жестко и эффективно, и когда Сьюзен расползлась передо мной, улеглась плашмя на живот и дала мне делать свое дело дальше, я подумал, что, когда придет время завершить, из меня потечет красное вместо белесого и я попросту сдохну прямо здесь от кровопотери. Когда я наконец кончил, я даже не был уверен, оставалась ли Сьюзен подо мной.

…Она оделась в обжигающей темноте, не говоря ни слова. Теперь, когда акт был завершен, не было ни объятий, ни тихих разговоров, ни напрасных усилий по проявлению нежности. Мой стыд исчез. Ее движения рядом со мной были медленными и осторожными, как будто она боялась, что я могу затащить ее обратно под одеяло или, что еще хуже, попытаться приласкать. Вместо этого я лежал в постели, анализируя свои чувства; ничего определенного в голову не приходило. Тишина заполнила всю спальню, а потом Сьюзен включила свет.

— Ты был хорош, — похвалила она.

Я оделся, и мы вышли из комнаты в холл. Вечеринка переместилась на третий этаж по большей части, и сквозь стеклянные панели в потолке я видел звезды. На ум пришла тысяча пустых фраз, но я был слишком смущен, чтобы говорить. Сьюзен улыбнулась своим гостям, но прошествовала мимо них, так никому ничего и не сказав. Она приподняла подол своего платья и обмахнулась им, когда мы встали у окна.

— Господи, как жарко.

— Когда внутри столько народу, дом прямо-таки пышет жаром, — заметил я. — Кстати, я думал, бо́льшая часть местных прибрежных резиденций закрыта на зиму.

— Мы с Джордан уезжаем в Майами в следующую пятницу. — Улыбка тронула угол ее губ. — Здесь защелка заедает. Сможешь достать?..

Окно было в два раза больше человеческого роста и открывалось под хитрым углом. Прямо под ним была пара шезлонгов, установленных под гигантским зонтом во внутреннем дворике, который был просторнее, чем большинство баскетбольных площадок.

— Почему бы нам просто не спуститься и не посидеть снаружи? — предложил я.

Губы Сьюзен сжались, а в глазах сердито заплясали огоньки, но это было наигранное зрелище. Она вела себя так, будто хотела остаться с гостями на случай, если у меня, не дай боже, возникнут подозрения, что наш трах — это начало чего-то более серьезного. Я-то знал, что мне ничего не светит, и она, думаю, знала, что я знаю. Она хотела, чтобы я произвел на нее романтическое впечатление, но не приняла бы мою дружбу ни в какой форме. Я хотел прикоснуться к ней — а она мне не позволяла. Ничего общего, кроме яростной страсти, лишь на миг вспыхнувшей, у нас не было.

— Ты чего на меня так смотришь? — спросил я.

— Здесь жарко.

— Сьюзен…

— Пожалуйста, — сказала она с нажимом, — открой это чертово окно.

Я послушно схватился за задвижку и потянул ее на себя, но она не поддавалась. Не очень-то было понятно, зачем открывать именно это окно, когда другие, рядом с нами, уже были приотворены на дюйм-другой. Я дернул еще раз, посильнее — дохлый номер; я будто отпирал древний склеп с замшелым замком. Я попробовал снова, и мои мышцы вздулись под рубашкой; я поранил ноготь, когда расцарапывал бедро Сьюзен, и боль пронзила мою руку. Моя спина горела от оставленных ее коготками борозд. Еще одна попытка — и окно открылось плавно, как по маслу, будто никаких прежних усилий и не требовалось.

— Спасибо. — Сьюзен подставила лицо ветру, взметнувшему ее волосы. — Так намного лучше.

Кто-то обнял меня за талию. Запах духов Джордан заставил меня чихнуть, когда она отвела меня в сторону с понимающей, но идиотской улыбкой.

— Итак, как все прошло между вами, двумя плотоядными?

— Кровожадно, — честно ответил я и попытался вырваться, но она была пьяна и все тянула и тянула меня куда-то, что-то напевая мне на ухо. Парфюм был отвратительным и буквально высушивал мои носовые пазухи. Я зашелся в приступе кашля и оглянулся на Сьюзен, наблюдавшую за нашей борьбой.

Ее губы беззвучно произнесли слово «прощай».

И тут я все понял, и меня проняло.

Было совершенно очевидно, что она собирается сделать. Беспорядочные фрагменты в моем сознании сложились воедино со слышимым мысленным щелчком переключателей, подбирающих правильную комбинацию. Как ни странно, я испытал невероятное чувство облегчения, и тяжесть свалилась с моих плеч теперь, когда я уразумел свою роль на ее сцене. Наша связь была последним шансом пройти испытание жизнью, последним поиском любви или хотя бы принятия, и мы с треском провалили этот совместный экзамен. Господи всемогущий! Я все еще слышал, как звучал ее голос, когда она прошептала прошлой ночью: «Смерть повсюду». Конечно, куда сокрыться? Я сам и принес ей полную охапку смерти.

Она подмигнула мне, придвигаясь ближе к провалу окна. Желала ли она, чтобы я последовал за ней? Я хотел бы, чтобы она была со мной, если бы я вел танец. Но о танцах в нашем случае речь не шла. Только сейчас я понял, как нуждаюсь в ней — как в зеркальном отражении, чей лик исполнен тихой агонии.

Джордан все еще держалась за меня, хихикая и выспрашивая в подробностях, как у нас все прошло, когда я оттолкнул ее. Хихиканье перешло во вскрик. Я бросился навстречу Сьюзен, нырнул головой вперед — и почти успел схватить ее за лодыжку, когда она сделала роковой шаг вперед. Но Более-Толстый-Эрни, как назло, встал у меня на пути, все еще обнимая сонного котенка и что-то ему тихо втолковывая, — и я споткнулся о его ногу. Вытянувшись всем телом, я лишь зацепил кончиками пальцев краешек платья Сьюзен — и только.

Она вышла в распахнутое окно с улыбкой и падала тихо, безмолвно. А вот я кричал.

Распростертый на полу, я напрягся, продолжая тянуться, слыша, как ветер развевает ее длинные волосы, разметавшиеся позади нее. Я кричал, тянулся, а она уже падала, и уже ничего нельзя было изменить. Перегнувшись через край подоконника, я вытянул шею — и увидел последние полсекунды жизни Сьюзен Хартфорд.

Это было по-своему прекрасно. Тридцать два фута в секунду — скорость, с которой падают предметы: шары для боулинга, страдающие лишним весом бизнесмены, красивые анемичные дамы. Для опытного наблюдателя вроде меня, человека, который и наедине с черной кошкой в темной комнате попытается выцепить материал для новой историйки, заключительная часть жизни сиюминутной возлюбленной разыгралась с ошеломительной грацией, непохожей ни на что, чему он был свидетелем раньше. Прожекторы внутреннего дворика сфокусировались на ее последнем полете.

Как и всякие отчаянные попытки бегства от реальности, это было красиво. Платье туго натянулось на фигуре Сьюзен, прижатое к коже воздушным потоком. Выгнув спину, выпятив грудь, она, казалось, вполне контролировала смертельное падение. Улыбка так и осталась приклеенной к ее губам — по крайней мере, я еще видел ее какую-то долю секунды, прежде чем лицо заслонили взметнувшиеся волосы. Руки она вытянула над головой; левая туфля слетела с ноги, закрутилась в воздухе, перевернулась с каблука на носок, будто не желая разделять участь хозяйки. Каждый фрагмент сцены жил своей собственной жизнью и умирал; образы, запертые в разбитом зеркале, неслись вниз на скорости тридцать два фута в секунду.

Целую вечность.

Если бы она выпала через любое другое окно, то, возможно, осталась бы жива. Она все продумала — и правильно: если решился на такой шаг, будь последователен и честен. У вас не получится разжалобить кого-то или привлечь внимание к собственной персоне, если вы падаете с тридцатифутовой высоты на голый цемент. Может быть, она даже умышленно перевернулась в воздухе, как кошка, намереваясь наколоться на острие пляжного зонта, что стоял на крыльце. Ее тело сильно ударилось об него — и хотя кончик был недостаточно остер, чтобы ее проткнуть, по фонтану крови, взметнувшемуся в воздух, я мог сказать почти наверняка, что ее грудная клетка пробита, а сердце задето осколками костей. Тело неловко повисло, балансируя на верхушке металлического столба, а затем рухнуло на стол, стоящий под зонтом.

Меня вырвало.

Я не смог сдержаться. Все пришло само собой. Что-то такое назревало еще со вчера, с последнего ужина с Линдой, где подавали острое и пересоленное, с двойной попойки у маяка и здесь — в этом богато обставленном доме… назревало в самых недрах и вот наконец-то нашло выход. Проблевавшись красноватой гадостью, я поднялся кое-как на колени, с трудом распрямился. Постепенно я начал осознавать шум позади себя: люди бегали и толпились у окна, мебель опрокидывалась, бутылки стучали по ковру. Дом заполнил сверху донизу гул, похожий на жужжание роя мух. Я так и застыл на одном месте, не в силах что-либо разобрать, издавая странные звуки. Наклонившись вперед, я оперся о подоконник и пошатнулся, увидев, как служащие автостоянки разинули рты при виде тела Сьюзен.

Постепенно звуки становились более отчетливыми, по мере того как стук сердца в ушах замедлялся. Джордан плакала рядом со мной, делая неуверенные шаги к окну, одной рукой ища опоры на моем плече, но не дотрагиваясь до меня, а другую протягивая в ночь — как будто она могла быть следующей, кто бросится в окно. Раздражающий далекий голос позади меня становился громче и отчетливее, повторяясь, — кричал Более-Толстый-Эрни. Котенок у него на руках проснулся и подозрительно уставился на меня.

— Этот парень толкнул ее! Я видел, как он толкнул Сьюзен! — голосил Эрни. — Я все видел! Это он ее толкнул!..

Джордан, закатив глаза, потеряла сознание и грохнулась прямо на меня. Я успел ее подхватить. Эрни бросился ко мне, но я остановил этого придурка взглядом, сообщающим предельно ясно, что я затолкаю ему в рот его пушистого питомца, если он подступит хоть на шаг ближе. Он не подступил, хоть мне этого почти хотелось. Девушки с этажа, поняв, что произошло, принялись визжать и голосить на разные лады. Кто-то бросился к окнам и прильнул к стеклу, таращась во внутренний двор, и мало-помалу эта паника охватила всех присутствующих. Люди кричали и разбегались в дюжину разных направлений, сбегали по лестницам вниз. Одновременно спустили воду в нескольких туалетах — раз, а затем еще раз. Принц Примавера тащил свою сестру за собой по коридору, как глухонемую попрошайку. Лиза-Барахолка выглянула в окно и скорчила гримасу восхищенного отвращения. Парень с заурядным именем Джон, который ранее умчался, не пожав мне руку, уставился на меня. Его глаза сузились, но из-за очков с толстыми стеклами они все равно казались слишком широкими. Этот мог действительно поверить, что я вытолкнул Сьюзен из окна, — особенно теперь, когда я держал на руках потерявшую сознание Джордан. Можно подумать, будто я и ее сейчас швырну в объятия смерти, караулящей внизу.

Маленький и жилистый, Джон попер прямо на меня. Верхняя половина его головы перед моим плывущим взором гротескно увеличилась, глаза стали напоминать фары, как у какого-нибудь богомола. Он застыл в шести футах от меня, не выказывая, вопреки моим ожиданиям, никаких эмоций — разве что крохотная слезинка или, может быть, капелька пота скатилась по его лицу. Когда я велел ему вызвать скорую, он просто ссутулил плечи и, пошатываясь, направился в спальню к Сьюзен; я же поднял Джордан и отнес ее вниз по лестнице, на диван в гостиной. Первые завывания сирен вскоре донеслись сюда с поворота на Дюн-роуд.

Неразбериха на первом этаже царила не меньшая, чем наверху, но, по крайней мере, здешняя элита держалась вместе, сплоченными кликами, прошедшими проверку десятью поколениями. Стеклянные двери во внутренний дворик распахнулись, в проеме сразу же образовалась толчея желающих поглазеть на труп хозяйки. Кто-то из давешней британской парочки произнес дрожащим голосом то ли «ну и вид здесь», то ли «ну и п…здец». Дамы плакали в объятиях своих женихов, а мужчины гладили их по спинам и говорили ничего не значащие слова.

Я приподнял веки Джордан, не зная, какого черта я проверяю. Ванная была заперта, поэтому я распахнул дверь — и обнаружил за ней двух девушек, сгрудившихся у унитаза, смывающих пакетики с кокаином и травкой. Они уставились на меня, как олени, попавшие в свет фар. Любимый типаж моего брата: хвостики, топы на бретельках, эльфийские черты лица и маленькие сиськи.

Я намочил полотенце и вернулся к Джордан. Холодные компрессы не разбудили ее, и после минуты растирания ее запястий и умывания лица я начал беспокоиться. Наконец, когда вошли копы, она начала приходить в себя.

Возглавлял группу полицейских, вошедших в дом клином, мощного телосложения, безупречно одетый офицер с покрасневшими усталыми глазами. Он давал резкие приказы полицейским в форме, оглядывал комнату, не обращая внимания на лица, пока не увидел меня с Джордан. Подойдя, он показал мне свой значок и удостоверение личности. Звали его лейтенант Дэниел Смитфилд.

— Мисс Хартфорд ранена? — спросил он.

— Нет, — ответил я, подумав: «Эта мисс Хартфорд — точно нет». Меня удивило, что он узнал ее с первого взгляда. — Она в обмороке.

— Как вас зовут?

— Натаниэль Фоллоуз.

Д. Б., а впоследствии и мой отец, получили широкое освещение в прессе, после того как был перекопан задний двор. Это было четырнадцать лет назад, но когда дело касается американских серийных убийц, молва живет подолгу. Ту телевизионную документалку, уверен, до сих пор время от времени показывают по воскресеньям после обеда. По глазам детектива, впрочем, нельзя было понять, узнал ли он, с кем имеет дело. Даже если и узнал — виду не подал.

— Вы видели, что здесь произошло? — спросил он.

— Да.

Детектив провел рукой по лицу Джордан, посмотрел на нее сверху вниз и подозвал одного из своих людей.

— Принеси нюхательную соль.

Смитфилд присел на край дивана и обхватил запястье сестры Сьюзен, проверяя пульс, когда она издала сиплый стон. Он взял полотенце у меня из рук и небрежно провел им по ее лицу.

— Хорошо, Фоллоуз. Я пока не знаю, что вы здесь делаете и что вообще произошло, так что на всякий случай не двигайтесь. Попробуете сбежать — мне придется пуститься в погоню. Вот только я ни за кем не бегаю. Я слишком медлительный, и колени у меня еще со времен Вьетнама больные. Однако стреляю я чертовски метко. Мы поняли друг друга?

Он выглядел недостаточно старым, чтобы застать заварушку во Вьетнаме, но стоило воздать ему должное за драматический талант.

— Да, — сказал я.

На следующий день я заехал к своему другу Харрисону, и мы вдвоем отправились на пробежку в парк. В попытке компенсировать пропуск вчерашней встречи за завтраком я позвонил ему в семь утра. Харрисон всегда просыпался к семи, чтобы успеть несколько часов уделить письму, прежде чем в полдень начнется его смена в качестве охранника.

Харрисон сразу почувствовал, что что-то не так. Давить на меня не стал; он вообще был единственным, кто никогда не давил. Я рассказал ему всю подноготную о расставании с Линдой, но мы были друзьями достаточно долго, чтобы он понял — у меня за душой кое-что еще имелось. Он уставился в землю, и с того места, где тропа сужалась так, что мы уже не могли бежать бок о бок, повел меня через лес.

Я молчал так долго, как только мог, уверенный в его понимании.

Короткие рассказы были сильной стороной Харрисона. Он снискал немного дурной славы, когда в «Мердерзоун» был опубликован его роман «Тянусь к твоей селезенке». Эта история вызвала настолько живой отклик у читателей, что редакцию прямо-таки завалили невиданным доселе количеством писем.

В течение последних пяти лет Харрисон занимался редактированием рукописи в добрую тысячу страниц, повествующей о жизни Эдгара Аллана По. Бо́льшую часть этого труда я прочел еще в колледже — по крайней мере, в ее первой версии; позже Харрисон переписывал большие куски раз за разом — в поисках совершенства, коего так и не обретал. Роман мне не нравился, ведь Харрисон беспардонно заимствовал обрывки тех сведений, что выпытал о моем брате: в его версии По жрал собачье мясо и издевался над детьми. Харрисоновский По искалечил беднягу Ворона и бессердечно убил нежную Линор.

Две женщины с детскими колясками проводили нас взглядом, когда мы свернули с тропинки и пересекли игровую площадку. Не заметить Харрисона было невозможно: при росте шесть футов пять дюймов он весил двести фунтов, был мускулист и крепчайше сбит, двигался с грацией атакующего медведя. Даже не будь этой ауры грозной силы вокруг него, хватало бы и пышной черной гривы вкупе с пиратской бородой, чтоб привлекать стороннее внимание; он напоминал более высокого и чуть более здравомыслящего Чарльза Мэнсона. Ему не особенно нравились подобные аналогии, хотя он и соглашался с ними.

Мы преодолели третью милю и не обменялись и десятью словами. Его терпение намного превзошло мое. К тому времени, как мы добрались до баскетбольной площадки, я тяжело дышал, но мне хотелось выговориться. Харрисон понял это и поднял взгляд. Он замедлил шаг, остановился и посмотрел на меня.

— Хочешь со мной чем-нибудь поделиться? — спросил он.

— Нет, — сразу сказал я. Отрицание — типичная защитная реакция. Но в следующую же секунду я добавил: — Я не знаю.

— Понятно. — Харрисон прошелся кругом, разминаясь, потягиваясь, явно в гармонии с миром и с собой. Он был одет практично — в мешковатую бело-зеленую толстовку и пару выцветших серых спортивных штанов, протершихся на коленях. — Что, как только порвал с Линдой, так сразу тяжелые времена пошли?

— Нет.

— Понятно.

— Дело не только в этом. Мне, возможно, нужно время…

Харрисон пожал плечами и прислонился спиной к рабице, глядя на пустой корт.

— Понятно, — повторил он.

— Да чего тебе понятно? — спросил я, но он больше ничего не сказал.

Я взобрался на верхушку забора и уселся, взгромоздившись, как ворона. Он лежал подо мной и слушал, пока я рассказывал ему о Сьюзен Хартфорд — с самого начала, не опуская никаких деталей, предоставляя полный отчет, а не ту отредактированную версию, которую я скормил Смитфилду. Через некоторое время я уже говорил не с Харрисоном, а, возможно, с призраком Сьюзен или, на худой конец, сам с собой. Это заняло час. Харрисон так и не проронил ни слова. Капли пота скатились по моей спине и собрались у основания позвоночника.

Дамы с детскими колясками исчезли. Ветер остудил мою пылающую спину; пара самых глубоких царапин уже воспалилась. Вдалеке залаяли собаки.

— И это все? — наконец спросил Харрисон.

Я пытался сообразить, есть ли еще что-то, стоит ли мне упомянуть что-нибудь, что он мог бы счесть достаточно интересным, чтобы поместить в свою книгу о По. Промолчал в итоге. Он огладил бороду, пробежал пальцами по черным с серебром волосам, вернул те пряди, что выбились, на место.

— Значит, ты теперь в этом деле по уши?

— Да, — признал я.

— На твоем месте я бы так же себя чувствовал. С ней было хорошо в постели?

— Да, разве я не сказал?

— Нет. Ты вывалил кучу нюансов, но ничего не сказал о том, что ощущал сам.

— Мне было хорошо.

— А ей?

— У нас все было хорошо.

Он нахмурился, как будто уличил меня во лжи.

— И я бы так решил на твоем месте. Самовнушение — лучший инструмент работы с собой, ты же сам знаешь. У тебя был подобный отвязный секс прежде?

— Нет.

— Вот и у меня никогда не было. — Он погладил свою бороду, как любимого питомца. — Все кончено, ты же знаешь.

— Нет, — отрезал я, — ты не прав.

— Прав, еще как. С этого момента тебе уже ничто не поможет. Что бы ты ни думал о том, что испытываешь к ней, на самом деле ты испытывал это только к себе. Она была не в том положении, чтобы что-то отдавать взамен. Что бы ты ни вкладывал в вашу связь, это все — пустое. В конце концов ты возненавидишь ее за то, что она тебе дала. Может быть, ты уже ее ненавидишь. Но вот вопрос: готов ли ты с этим смириться? Когда ты, наконец, поймешь, что все это время был один?

— Не сильно-то ситуация и поменялась, выходит, — резонно заметил я.

— Значит, решил докопаться-таки… развернуться и поплыть против течения. — Он вздохнул, как чрезмерно снисходительный родитель — как будто у него за плечами имелся весь опыт этого мира, но он все равно дозволял мне наступать на грабли. — И с кого решил начать раскопки? С того загадочного улыбчивого парня, важной шишки?

— Я пока не решил.

— Есть какие-нибудь наметки, как его на самом деле зовут?

— Нет.

— Почему бы тебе не спросить у Джордан?

— Я не хочу идти по этому пути. Во всяком случае, пока. Есть и другие соображения. Она только что потеряла свою сестру. Я, по крайней мере, часть причины, и еще я случайно наставил ей синяк. Родители — далеко… в общем, девчонка сейчас через ад проходит, и я не хочу усугублять ее бремя.

— А что такого? — парировал Харрисон. — Оправдание, честно говоря, слабенькое. Ты мог бы сэкономить себе много времени и хлопот, найти ответы на все вопросы с первого же захода. Джордан почти наверняка знает все, что тебе нужно выяснить. То, что ты хочешь услышать.

Он был прав, но я пока не хотел встречаться с Джордан лицом к лицу. Хотя бы пока не удостоверюсь, что она снова накрашена и не так сильно похожа на свою сестру.

Писательские шестеренки в мозгу Харрисона крутились так, что их почти слышно было. Я так и видел, как сюжет его книги о По обрастает новыми деталями и претерпевает очередные изменения, предложение за предложением. Он спросил:

— Ты рассказывал Джеку о чем-нибудь? Возможно, стоит заручиться поддержкой реального копа — на случай, если этот лейтенант Смитфилд решит навешать на тебя всех собак.

Поморщившись от «собачьего» фразеологизма, я ответил:

— У Джека своих забот полон рот, да и копы из Нью-Йорка своих коллег из Саффолка не то чтобы жалуют. Нет между ними особой любви, понимаешь?

Харрисон ухмыльнулся, но без особой веселости.

— «Нет между ними особой любви», — повторил он. — Дружище, да ты поэт. У меня мурашки бегут по коже, когда ты вот так вот нанизываешь слова, как на нитку. — Он встал и повернулся, глядя на родителей, играющих в футбол со своими детьми на поле. — Значит, она попрощалась одними губами, прежде чем сигануть из окна. С тобой или с кем-то еще?

— Со мной, — уверенно сказал я.

— Интересно, знала ли она, что делала, или просто случайно встретила идеального парня, преодолевшего ее боль. Может, она ночи напролет сидела на том пляже — отвергая других, ожидая тебя. — Да, она вполне могла ждать. У нее хватило бы веры и устремленья. — У тебя есть догадки насчет того, что тебя ждет дальше, или хочешь услышать мои?

— Кое-какие есть.

— Хорошо. — Он медленно покачал головой, пряча лишенную веселья улыбку где-то за бородой. — Возможно, ты ничего не вызнаешь. Или случайно узнаешь что-то такое, что тебе совсем не понравится. Ты в любом случае останешься в проигрыше, Натаниэль. Весь вопрос в том, много ли с тебя сдерут.

Я кивнул.

— Так каков твой дальнейший план? — спросил он.

— Надавить на пупок кому-нибудь, а там — будь что будет.

— Этот «кто-нибудь» вполне может надавить на тебя в ответ.

Боже, пускай так оно и будет.

— На это я и рассчитываю.

— Позволь-ка озвучить банальную истину: отчаявшиеся совершают самоубийство, ибо не видят другого выхода. Ее загнали в угол. — Он никогда бы не сказал очевидного, если бы не думал, что я слишком туп и кой-чего в упор не вижу.

— Да. Я хочу выяснить, кто на нее так повлиял.

— Считай, это было убийство.

— Само собой. — Мой брат рассматривал бы дело именно в таком свете; так ставки в нем зримо повышались.

— На самом деле я использовал похожую тему в романе об Эдгаре По. — Под этим Харрисон подразумевал, что узнал еще кое-что обо мне, изучая историю моей семьи. Мне не нравилось, что он роется в микрофильмах, читает старые вырезки. Он вздохнул и сказал: — Теперь мне придется кое-что переписать.

Само собой. Постоянные улучшения, ревизии, беспокойство — в этом были все мы.

Кошки Северного побережья плакали в ночи, словно голодные младенцы, прыгали с мусорных баков в переулке, прокрадывались мимо дверных проемов и отбирали друг у друга рыбьи кости на задворках клуба. Бирюзовый неоновый нимб полыхал над тротуаром, растворяясь в темноте и высвечивая украшения дам, выстроившихся у перил в ожидании своей очереди.

На дверях «Моста» красовался плакат: суровая черно-белая фотография Зенит Брайт с печальными глазами. На ней она была в тени — голова запрокинута, локон светлых волос ниспадает на щеку, вниз до уголка рта, тонкие струйки сигаретного дыма вьются вокруг, как благовония перед алтарем. Хороший, заманивающий образ — с такой девушкой хотелось бы свидеться поближе. Хотелось услышать, как она поет.

Очередь теперь была длиннее, чем когда я встал в нее в девять часов. Было 10:20, и я знал, что Зенит Брайт будет выступать во втором отделении. Я был пятым от двери, и мое терпение, как ни странно, еще не начало иссякать.

Зенит Брайт и ее группа были приглашены на весь октябрь в «Мост». В последний раз, когда я видел ее выступление, за ней еще даже не закрепился образ исполнительницы сентиментальных песенок о несчастной любви. Ну и особой звездой она тоже не была, в общем-то. Я никогда не был в клубе «Мост», но слышал, что это подходящее местечко, если вам нравятся заунывные певички, атмосфера нуарного фильма, лобстеры и шампанское по двести долларов за бутылку.

Снаружи «Мост» выглядел как большинство клубов — большой и привлекательный, с неоновой подсветкой. При дневном свете можно было видеть катера, отплывающие через пролив Лонг-Айленд в Коннектикут; мигая бортовыми огнями, они растворялись в ночи.

Суета официанток и барменов порождала единственный звук, доносившийся из-за входной двери, заглушая любую музыку, которую могла играть группа Зенит. Последние полтора часа я наблюдал, как вышибалы на входе то шугают прочь пятерых недорослей, то ведут четверку пьяных мужиков и их не менее поддатых спутниц через парковку, то просто флиртуют напропалую с гостьями, сравнивая их с кинозвездами. И, конечно же, эти ребята не уставали поигрывать мышцами. Они все были одеты одинаково — галстук-бабочка алого цвета, широкий пояс, черный жилет и рубашка без рукавов; их бицепсы с пушечные ядра размером ничто не стесняло.

Без двадцати одиннадцать я очутился в начале очереди. Вышибала спросил:

— Как у вас дела сегодня вечером, сэр?

— Хорошо, спасибо.

— Добро пожаловать в «Мост». Наслаждайтесь шоу.

Внутрь меня проводила женщина в сетчатых чулках, которая тепло улыбнулась мне.

— С компанией встречаешься или просто в бар пришел посидеть? — спросила она.

— Ни то ни другое, — сказал я. — Я был бы признателен за столик на двоих как можно ближе к сцене. — Я сунул ей пятидесятидолларовую купюру, не вполне уверенный, что все пройдет гладко с моей просьбой.

Она снова улыбнулась, уже не так тепло, и подвела меня к маленькому столику чуть в стороне от сцены, утопленному в тени, прямо перед пианино. Когда она ретировалась, тут же подошла официантка с коктейльным меню. Я заказал «просто пиво».

Проведя без сна последние сорок восемь часов, я был убаюкан обстановкой, хотя у меня ужасно чесалась спина. Непоследовательные мысли сплетались в сеть весьма мрачных подтекстов; вкус Сьюзен сохранился глубоко у меня во рту. Когда принесли пиво, я стал медленно его потягивать, оглядывая зал, наблюдая за тем, как другие посетители пьют и болтают. Грохот барабанов привлек мое внимание к сцене, где трое музыкантов подошли к своим инструментам. Гитарист и басист исполнили несколько быстрых гамм, в то время как барабанщик взялся отбивать ритм.

Зенит Брайт появилась в дальнем конце зала. На ней были белая рубашка с темным галстуком, поверх которой был надет малиновый свитер без рукавов, и темно-фиолетовая плиссированная юбка, украшенная узором из нот. Она ступала вперед решительно, с высоко поднятым подбородком, и ее глаза казались такими же грустными и красивыми, как и на том плакате снаружи. В них не было той же небесной синевы, что у Линды, но и темени, как у меня или у Сьюзен, не наблюдалось. Казалось, Зенит едва замечала публику, сквозь которую пробиралась, всецело сосредоточившись на том, чтобы проложить себе путь к сцене. Одинокий луч прожектора проследовал за ней — и оставался на ее фигуре до конца выступления.

Безо всякой привычной болтовни она села за пианино и мягко заиграла на высоких клавишах. Ее нежный голос шел будто из-под воды поначалу, и впечатление от него далеко не сразу вытанцовывалось — порой, бывает, слышишь что-то прекрасное, но до конца это не осознаешь. Сначала мне показалось, что она лишь легко, вполголоса, напевает или даже наговаривает некие слова, уставившись на участок стены позади меня; когда же я заметил, что она взаправду, по-настоящему и в полную силу поет, звук будто сам по себе зародился у меня в голове — и ее голос тут же стал сильным и звучным, заполняя клуб, вливаясь в него подобно дыханию при поцелуе.

Ее волосы рассыпались по лицу, повторяя образ с фотографии на плакате. Приятный штрих. Она не брала пауз, и музыкальные номера плавно перетекали из одного в другой, но люди все равно чувствовали себя обязанными аплодировать, и первые несколько секунд каждого нового номера заглушали рукоплескания. В конце концов до зрителей дошло, что так они нарушают плавность ее выступления, и большинство из них больше не хлопали. Пары встали и двинулись на танцпол; все остальные остались сидеть без движения, будто заговоренные.

Когда выступление Зенит Брайт закончилось, толпа разразилась тем, что до сих пор сдерживала. Шум, казалось, никак не подействовал на звезду вечера. Она присела, скромно улыбнувшись, в полупоклоне, и жестом пригласила участников своей группы встать рядом с ней — что они и сделали, а затем снова разошлись по сторонам, когда в честь солистки опять зазвучали аплодисменты. Прожектор погас, когда она прошла мимо меня к бару. Ожил музыкальный автомат, отправляя пластинку под иглу, но записанные песни звучали так блекло и нечетко в сравнении с тем, что выдавала для нас Зенит.

Поклонники последовали за ней и собрались вокруг, когда она заняла место в баре. Мне не хотелось протискиваться сквозь толпу, поэтому я сделал все возможное, чтобы встретиться с ней взглядом, не выглядя при этом слишком подозрительно. Десять минут спустя, вежливо выслушивая болтовню какого-то парня, она чуть подалась вперед, и наши глаза встретились; есть контакт. Мне понравился этот ее взгляд с умудренным, все еще будто бы грустным прищуром, который на самом деле был призван спрятать легкую опаску. Я улыбнулся — в безнадежной попытке успокоить ее; подняв кружку с пивом, я указал на пустое кресло напротив себя. Она извинилась перед компанией и подошла ко мне.

— Привет, — сказала она. — Я рада, что ты пришел на концерт.

— Я бы его ни за что не пропустил. — Банально, но для завязки разговора сойдет.

— Ты ведь… Нат, верно?

— Натаниэль. Да.

Она села и скрестила руки на скатерти.

— Вокруг тебя собралась толпа парней, но что-то я не видел, чтобы тебе хоть раз что-то принесли, — продолжил я. — Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

Она наклонила голову назад, затем вперед, пока не приняла решение.

— Ладно. Конечно. Диетическую колу, пожалуйста.

Я подозвал официантку, заказал еще пива и диетическую колу. Тупая головная боль ожила, с новой силой пульсируя в висках.

— Я видел твое выступление в «Городе грехов» и в «Волнах на заливе», а…

— А теперь все по-другому, — закончила за меня Зенит Брайт. Само собой. Улучшения, ревизии, беспокойство — в этом все мы. — Когда я только начинала выступать, у меня была группа под названием «Ноктюрн». У нас был хороший репертуар, но все песни с потрохами принадлежали тамошнему гитаристу. Он писал отличные партии, но никому из участников своего слова не давал — ни лишнего аккорда, ни сымпровизированных соло, ничего такого, что могло бы прийтись ему не по душе. В какой-то момент все от такого подхода устали. И вот, восемь месяцев назад я вышла из группы… а остальные укатили в Лос-Анджелес, где недавно подписали свой первый контракт со звукозаписывающей компанией. — Зенит Брайт нахмурилась. — Но что это за контракт, если по нему даже не выпустят винил? В общем, я осталась здесь, у побережья. Работаю с новой командой, добиваюсь того звучания, о каком всегда мечтала. — Она улыбнулась. — Не слишком ли все, что я только что сказала, похоже на биографические заметки?

У нее были открытые, дружелюбные манеры.

— Вовсе нет. Меня заинтересовала причина смены стилей. А так — я очень рад, что ты делаешь то, что хочешь делать.

— Ты как писатель должен понимать это лучше остальных.

— Пожалуй.

Пауза затянулась. Мы знали, что подошли к тому моменту, когда стоит заговорить о смерти Сьюзен. Головная боль усилилась, как и зуд в спине. Принесли наши напитки. Она не знала, как подступиться к этой теме, и, пусть я и думал об этом все время, пока стоял в очереди у входа, я и сам не знал. Я понимал искренность ее молчания, но подобная заминка была вполне преодолима. Стоило просто набраться духу.

Но Зенит набралась его первой. Уставившись в свой стакан с содовой, она спросила:

— Вы со Сьюзен были хорошими друзьями?

— Нет, я едва знал ее. А вы?

— Аналогично. Я лишь мимоходом с ней поздоровалась, поздравила с праздником. Больше мы не разговаривали. — Зенит отодвинула свой пустой бокал в сторону и озадаченно откинулась на спинку стула. — На самом деле она привела много людей, чтобы познакомить со мной, как бы рекламируя меня… но в приятной, ненавязчивой форме. Я не понимала, почему она так поступает, но и не возражала особо. Сарафанное радио — лучшая реклама из возможных, особенно в Хэмптоне. — Она покачала головой. — Нет, я не была лично знакома со Сьюзен. Меня пригласил на ее вечеринку друг моей подруги. Седьмая вода на киселе.

Я задавался вопросом, были ли у Сьюзен вообще какие-нибудь настоящие друзья, или все в ее жизни просто плыли по течению в том же царстве мимолетных знакомых, и каждый из нас был призраком, витающим вокруг нее.

— Кто именно?

— Кто меня пригласил?

— Да.

Она неопределенно указала на другой конец зала.

— Ричи. Он вошел где-то две минуты назад, пока мы разговаривали.

Я проследил за ее небрежным взмахом; мне потребовалась минута, чтобы понять, на кого она указывает. Люди болтали, смеялись, склонялись над своими напитками, но прошло совсем немного времени, прежде чем блеск его зубов и рубиновая булавка для галстука привлекли мое внимание. Его волосы были мокрыми и зачесаны назад в тугой пучок, будто он только что выскочил из душа, и еще он был свежевыбрит, как и положено полуночнику. Охранники окружили его, застыв на своих орбитах. Я наблюдал, как официантка принесла загадочному типу с вечеринки графин с вином.

— Как его зовут? — спросил я.

Зенит состроила смущенную гримасу.

— Ричи Саттер. — Выражение ее лица заставило меня заподозрить, что я коснулся не самой удобной темы.

— Дай-ка угадаю. Он владелец «Моста»?

— Почти. Клуб принадлежит его отцу. Ричи просто ведет дела, доставшиеся ему по наследству. — Забыв про Ричи уже в следующий момент, она сказала: — Прозвучит странно, но я чувствую, будто поступаю как-то неправильно… не совсем по правилам. Она умерла только вчера, а сегодня я уже выступаю как ни в чем не бывало… сижу здесь, с тобой. — Ее волосы снова упали на щеку, и она откинула их назад.

— Никаких правил не существует, — сказал я. — Мне хочется с ним познакомиться.

— С Ричи? Но почему?

Это был хороший вопрос. Я не был готов к хорошим вопросам. Бывают моменты, когда не можешь разобраться в сути того, что чувствуешь или думаешь в данный момент, когда невинная ложь и увертки менее полезны, чем переход к сути дела.

— Вчера вечером он, сдается мне, передал Сьюзен пакетик кокаина.

— У тебя такой голос, будто ты на войну собрался, — заметила Зенит, чуть изогнув бровь.

— Кто знает, — неопределенно откликнулся я.

— Ищешь материал для новой книги?

— Нет.

Тень испуга проступила на ее лице.

— Ты же не хочешь ввязаться в заварушку с этим человеком? — Зенит бросила на меня быстрый взгляд, как бы говорящий, что сейчас она пытается оказать мне большую услугу. — Не создавай ему проблем, Натаниэль.

— Я-то?

Шедшая мимо нашего столика пожилая пара остановилась и похвалила выступление Зенит. Не обращая на меня внимания, леди и джентльмен сделали ей комплимент — сказав то, что, как я понял, мне следовало сказать, как только она подсела ко мне. Что ж, повсюду — смерть. Из-за этого я слишком закопался в собственные думы.

Пара ушла, и Зенит повернулась ко мне лицом, спокойно рассматривая меня.

— Ричи Саттер богат, красив, обаятелен и делает практически все, что, черт возьми, ему заблагорассудится. Именно он и вышел на «Ноктюрн» первым. Дело было пару лет назад, еще до того, как отец передал ему управление клубом. Когда «Ноктюрн» отчалил, я продолжала благодаря ему выступать на концертах, играть собственную музыку, работать на разогревах. Когда «Мост» открылся с новым владельцем, Ричи попросил меня стать его постоянной звездой… и вот я здесь. — Она нахмурила брови. — Натаниэль, я действительно не знаю, зачем тебе все это рассказываю, за исключением того, что, возможно, ты хороший парень.

— Да, я такой. — Я едва удержался, чтобы не почесать саднящие царапины, которые мне оставила Сьюзен.

— По твоему стальному прищуру я вижу, ты хочешь спросить, не его ли я любовница. Нет, мы с ним не связаны. — Удивительно, но уж этого-то я точно знать не желал; не мое это дело. — Я не стала бы спать с кем-то ради работы, и даже ради того, чтобы сохранить ее, — не стала бы. Если думаешь, что Сьюзен Хартфорд покончила с собой из-за наркотиков — что ж, не стану спорить, я ее не знала. Но даже если так — в этом лишь ее вина, не так ли?

— Может, и так, — откликнулся я.

С видом спорщицы Зенит собиралась сказать мне что-то еще, но не успела. Крупный мужчина с шеей сорок шестого размера подошел к нам, уперев руки в бока. Он наклонился над столом и произнес:

— Мистер Саттер попросил вас и вашего друга присоединиться к нему за его отдельным столиком, мисс Брайт.

Она посмотрела на меня, и я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. Стоит, конечно, заметить, что от улыбки этой ни одна дама в каких бы то ни было клубах не падала ни разу к моим ногам.

— Гм, — неуверенно протянула Зенит.

— Конечно, не вопрос, — сказал я.

Ее глаза расширились, и нетерпеливый вздох, который она издала, должно быть, был слышен на другом конце комнаты. Когда она встала, я мог сказать, что она почувствовала, что каким-то образом сыграла мне на руку и неприятностей, о которых она меня только что предупреждала, совершенно определенно не миновать.

Зенит подошла и взяла Ричи Саттера за руку — так, как дети подходят к незнакомцам, протягивающим конфеты и мороженое. Он не поднялся ей навстречу, но жестом указал на кресло рядом с собой. Я не знал, почему за ним всюду ходили вышибалы — свита мужчин с мрачными лицами и каменными челюстями. Он был либо параноиком, либо его кто-то здесь очень недолюбливал.

— Зенит, ты, как всегда, была на высоте, — сказал он ей. — Мне жаль, что я пропустил третье отделение, но я не слышал ничего, кроме похвал за твое выступление.

— Спасибо тебе, Ричи, — сдержанно ответила певица.

— Как публика приняла две новые песни?

— Хорошо. Думаю, можно добавить их в постоянный репертуар.

Мужчина повернулся ко мне:

— Ох, прошу прощения за свои манеры. Я Ричи Саттер. Прошу, присаживайтесь.

— Ричи, — сказала Зенит, — это Натаниэль Фоллоуз.

Я бы никогда не подумал, что это возможно, но улыбка Саттера сделалась еще шире, когда он услышал мое имя. И этот жест расположения ничуть не согрел пресловутые угли моего сердца. Смотреть, как этот тип улыбается, было все равно что сидеть в первом ряду на показе фильма «Челюсти» или наблюдать, как изображает веселье мой брат. Выдача моего имени этому типу лишила меня всяческой форы, на какую я мог бы рассчитывать, оставаясь в тени анонимности.

— Рад познакомиться с тобой, Натаниэль.

Я пожал ему руку.

Ричи Саттер был одним из тех редких мужчин, которые обладают широкой сферой самовыражения без необходимости сильно напрягать лицевые мышцы. Легкий изгиб его верхней губы мог превратить улыбку в усмешку, оскал и гримасу отвращения — на выбор. Его манера поведения явно основывалась на жестком менеджменте эмоций. Большинство людей заполняют свое личное пространство либо освещая его, либо затемняя, но всегда существуя в нем. Ричи Саттер был исключением — он замкнулся в своей собственной ауре, умело прячась у всех на виду. Сидя рядом с ним, я чувствовал притяжение, порожденное будто бы каким-то водоворотом. Он редко закрывал рот, обычно оставляя на виду свои сверкающие зубы. Его глаза были словно отполированные черные самоцветы.

Я был полон решимости не заводить разговор о Сьюзен первым. Вчера, когда я, спотыкаясь, пробирался сквозь толпу, пока полицейские просеивали ее, я не заметил Ричи или Зенит среди оставшихся, и пришел к выводу, что они ретировались в числе первых.

— Кажется, я припоминаю, что видел тебя вчера вечером на вечеринке в Хартфорде, — сказал он. — Или я ошибаюсь?

— Да, я был почетным гостем Сьюзен.

— Вот как? Я не знал об этом. Я не думал, что у нее был постоянный мужчина.

— Если и так, то это был не я. Прошлой ночью я впервые оказался в доме на Дюн-роуд. — Я оглядел комнату, услышав смех и медленную музыку, льющуюся из автомата. — На самом деле я нечасто бываю в клубах, и я не думаю, что когда-либо был в таком, как этот. Учитывая завораживающие баллады мисс Брайт, шампанское, приятную прохладную атмосферу, чулки и мини-юбки официанток, я бы сказал, здесь есть необходимый уровень мастерства, чтобы привлечь клиентов и удержать их. Сьюзен часто приходила сюда?

Ричи Саттер облизал губы.

— Трагичная судьба, — задумчиво произнес он.

— Да, — согласился я.

— Она была милой девушкой, но… — Он позволил этому «но» повиснуть в воздухе, как болтающейся петле. — Но я не могу сказать, что ее самоубийство сильно удивило меня. — Его манеры начали раздражать. Он был таким скользким, что я и сам будто умылся жиром, просто сидя с этим типом за одним столом, и этой психической слизи он источал так много, что она буквально заволакивала все кругом. Кажется, брось в него горящую спичку — и та скорее погаснет, чем что-нибудь запалит. Я улыбнулся и сохранил ровный, дружелюбный тон.

— Итак, почему ты хочешь сказать, что богатая, красивая девятнадцатилетняя девка, совершающая самоубийство в свой день рождения, — не шокирующее до чертиков дело, Ричи?

У одного из его парней была прическа с шипами, делавшая его похожим на Статую Свободы; мужик скрестил руки на груди и свирепо посмотрел на меня, но зубы его босса продолжали сверкать. Саттер почти восхищал меня в каком-то непостижимом смысле.

— Я верю, что некоторым людям суждено стать жертвами, — сказал Ричи Саттер. — Рождаются ли они с таким менталитетом, или он растет в них на протяжении всей жизни, я не знаю. Они оплакивают судьбу, проклинают жизнь и жалуются на несчастья, но ничего не делают, чтобы изменить свои обстоятельства. Они отказываются даже прилагать усилия. Ныть ведь легче, чем бороться. Лучше дуться, чем драться… или работать… или всего себя посвящать какому-либо делу. Или даже рисковать. Такие часто предпочитают заниматься проституцией тем или иным способом — может быть, сексуально, может быть, духовно порабощая себя до тех пор, пока не продадут все, что у них есть, и практически ничего не останется за душой.

Зенит сказала:

— Возможно, они просто слишком напуганы.

Он выглядел будто слегка удивленным тем, что она заговорила.

— Страх — убийца души. Отчаяние — скорее цель, чем средство. Я убежден, что смерть — это конец жизни, в то время как апатия — ее противоположность. — Мне понравилась эта фраза, и я поклялся украсть ее. Он отхлебнул вина. — Какая пустая трата жизни. — Он сказал это таким тоном, будто только что обнаружил вмятину на крыле своей машины. — Думаю, она даже не осознавала, какую боль причинит всем, кто останется после нее.

— Я тоже об этом думал, — сказал я.

— Вот как?

— И еще вот о чем…

— О чем же?

— Забрала ли она весь тот пакетик кокаина, который ты ей всучил, с собой в окошко? Толкачество — вот что реально пустая трата жизни, не так ли, Ричи?

Это был слабый стимул, но он сработал. На мгновение улыбка дрогнула, но нужно было внимательно наблюдать, чтобы уловить это. Шипастый парень, этот недоделанный Ирокез, издал какой-то хрюкающий звук и сделал шаг вперед — тактика, согласно которой я должен был весь съежиться. Я оглядел приборы на столе, уставился на скрещенные нож с вилкой. Моя левая рука — довольно прыткая бестия, и я легко мог добраться до этих вот острых штучек. Интересно, чем стоило воспользоваться в первую очередь.

Я посмотрел на его шипастую физиономию и сказал:

— Разве мама никогда не говорила тебе, что стероиды уменьшают половые железы?

Ирокез явно разозлился, но перестал таращиться на меня. Зенит, сцепив зубы, издала приглушенный стон. Ричи Саттер еще разок продемонстрировал мне свои белые зубы.

— Уже довольно поздно, и мне нужно заняться кое-какими делами, — сказал он. — Спокойной ночи, мистер Фоллоуз. Было довольно интересно поговорить с вами.

Зенит проскользнула мне за спину, схватила за локоть и быстро потащила к входным дверям.

— Умно, — пробормотала она, — очень умно. Ты от природы такой агрессивный или тебе просто по душе резкие сюжетные повороты?

— Ты же не намекаешь, что твой друг Ричи мог нанести вред моему благополучию, не так ли? — простодушно поинтересовался я.

Снаружи накрапывал мелкий дождик. Я прислонился к своему «Мустангу», вдыхая прохладный свежий воздух. Поднялся ветер, зловеще завывая и качая верхушки деревьев. Коричневые и красные листья кружились над парковкой, застревая в канализационных решетках. Дождь с ревом обрушился на мою мигрень, захлестал по крышам, густо заливая весь пролив Лонг-Айленд. Я постоял с минуту, чувствуя прилив жизненных сил от ледяных струй на лице. Туманный свет луны просачивался сквозь облака, и на миг мне показалось, что я вижу ночную радугу[7]. По спине пробежали мурашки — будто на меня смотрели глаза мертвых детей.

Пронзительный мощный ветер с проливным дождем все никак не давали мне уснуть. Вязы, растущие вдоль дома, царапались ветвями об окна, и Ахиллес скулил всякий раз, когда грохотал особенно звучный раскат грома. Наконец усталость настигла меня, груз событий последних трех дней обрушился сверху, подобно стене, и я провалился в сон без сновидений.

Я был в отключке тринадцать часов и проснулся с тяжестью на душе и с болью в мышцах, для снятия которой потребовалась пятимильная пробежка под дождем.

Моя спина кровоточила.

Когда я вернулся домой, Кэрри уже ждала меня на пороге, хлопая газетой, взятой из моего почтового ящика, по ноге; ее волосы казались влажными, безжизненными, торчали во все стороны, завиваясь на самых концах, как бывает в такие промозглые дни, как этот. Ее дыхание поднимало в воздух маленькие облачка пара, и, казалось, ей было так скучно, что она более не могла ясно видеть. Я был потрясен, обнаружив, что она поджидает меня здесь. Я знал, что она была лучшей подругой Линды.

Кэрри время от времени встречалась с Джеком с тех пор, как мы учились в старшей школе, но до прошлого года я никогда не считал ее своей подругой. На прошлое Рождество они с Джеком пригласили меня на ужин, и через десять минут после моего приезда Джек получил известие, что его напарник был ранен, после того как грабитель выпустил в него несколько пуль. С мрачной улыбкой Джек вручил мне подарок, изрек: «Счастливого Рождества» — и ушел, ни капельки не растеряв своего абсолютного спокойствия.

И вот что в итоге случилось: мы с Кэрри каким-то чудом завязали сносный разговор и вскоре, забившись в уголок дивана, стали целоваться. В какой-то момент та расплакалась, признавшись, как ей было бы страшно выйти замуж за полицейского; менее чем через час она проклинала Джека, задаваясь вопросом, предложит ли этот ублюдок хоть когда-нибудь узаконить их отношения. Мы выпили слишком много и добрались до кровати, а в полночь, когда мы лежали друг на друге, она заставила меня открыть мой подарок; это была книга о пятнадцати наиболее эффективных способах убить кого-либо.

— О боже, от тебя воняет так же сильно, как от вареной капусты, — сказала она.

— И тебе тоже прекрасного доброго утра.

Я отпер свою дверь, и собаки бросились на нее, виляя хвостами, вывалив языки.

— Убери от меня этих тварей! — скривилась она.

Я оттащил чихающего Ахиллеса и Улисса в сторонку, но они отказались уходить далеко и некоторое время еще кружили у ее ног, прежде чем улечься, довольно фыркая. Я завел ее в дом — собаки протрусили следом — и пошел искать полотенца для нас обоих.

— Долго ты меня ждала? — спросил я.

— Не особо. Думаю, меньше получаса. Я подумала, мы могли бы сходить пообедать к Беннигану.

— Звучит неплохо.

Кэрри бросила почту на диван и начала вытирать волосы теми особыми массажными движениями, которыми пользуются некоторые девушки, встряхивая свои длинные локоны и пропуская их через пальцы раз за разом.

— Но не раньше, чем ты примешь душ, — добавила она.

— Если с тобой за компанию — с радостью, — сказал я.

Кэрри рассмеялась и швырнула в меня полотенцем. Я попытался улыбнуться, но у меня ничего не вышло. Она ничего не заметила.

Я сел на скамью для жима. Мышцы ног оставались напряженными, закаменевшими, в то время как торс и руки все еще казались размякшими, лишенными всякой силы.

— Мне бы полчасика позаниматься, — сказал я, — иначе превращусь в Квазимодо.

— Правда, что Лон Чейни в «Горбуне из Нотр-Дама» носил такой дурацкий накладной горб, что уже через пятнадцать минут съемок у него жутко начинала болеть спина? — задала она неожиданный вопрос.

— Нет, — сказал я.

Она пожала плечами.

— Жаль.

Я лег на скамью, проскользнул под перекладину с осторожностью, чтобы не содрать корку с царапин на спине, и ухватился за штангу, рассчитывая продержаться три подхода по десять подъемов.

— С каких пор ты претендуешь на лавры Арни Шварценеггера?

— Просто делаю все, что в моих силах, чтобы сохранить Америку здоровой.

Кэрри издала звук, похожий на «гм», изящно обошла собак и запрыгнула на диван. Изучила все, что мне пришло, заметила:

— У тебя тут такие разношерстные адреса.

— Ну да, частенько отовсюду пишут, — выдохнул я. — Отказы от издательств.

— Редакторы возвращают твои рукописи? Ты, верно, тратишь на почтовые расходы больше, чем тебе могли бы заплатить, если бы твою писанину все-таки взяли в печать.

— Твоя правда, — сказал я.

— Я не понимаю, почему бы не устроиться преподавателем английского на стороне, чтобы заработать немного денег? Ты пишешь всего пару часов в день, а остальное время просто сидишь без дела.

— Остаток дня я сижу и думаю, что еще написать.

— Это все еще безделье.

— Не отрицаю. Ну, таков мой график.

— Хм.

Я стиснул зубы, подняв штангу в десятый раз, затем, опустив снаряд, расслабился немного, готовясь ко второму подходу.

— Почему ты такая бодрая сегодня? Есть особая причина?

Снова раздался полувыдох «хм-м-м», который при большей продолжительности и при свете полной луны мог бы сойти за горестный вздох.

— Насчет Линды… — начала она.

— Давай не будем об этом.

— Я вижу, ты и сам не прочь поговорить.

— Это не так.

— Отрицание никак не облегчит твою участь.

Я впился в перекладину штанги побелевшими пальцами.

— Я ничего не отрицаю, просто не хочу об этом говорить.

— Тебе станет гораздо легче, если расскажешь мне, что произошло, Натаниэль.

— Откуда такая уверенность, Кэрри?

— А что тебе еще остается? Может, хватит уже упрямиться? Я-то думала, ты придешь ко мне, поделишься своим взглядом на этот ваш разлад, покричишь немного, поноешь, ну и уйму стандартных вопросов задашь — мол, что она мне рассказала, и вернется ли она к тебе. И раз уж я пообещала ей ничего не рассказывать, мне придется возвести каменный фасад, который ты в конце концов пробьешь благодаря своему упрямству, и уж после всего я вывалю перед тобой все подробности, потребность в которых ты сейчас отрицаешь. Я — та самая нейтральная полоса, где вы двое можете обменяться чувствами, не сталкиваясь лицом к лицу.

— Не совсем, — сказал я.

Пока я концентрировался на ровном дыхании и контроле над собой, Кэрри встала и побродила по моей гостиной. Боковым зрением я наблюдал, как она подошла к книжному шкафу, достала одну мою книгу, полистала без интереса, вернула на место. Я закончил свой второй подход и решил приступить к третьему без передышки. Трудно представить, сколь много усилий такие парни, как Ирокез, вкладывают в свои ежедневные тренировки. Когда я снова поднял штангу, мне показалось, что она стала тяжелее на пуд.

Кэрри повернулась, когда я сипло выдохнул. Она была здесь по причине, которую я не вполне мог понять: Линда уже рассказала ей о нашем разрыве, но я не верил, что само по себе это могло расстроить Кэрри. Она не искала моей правды, и сам я никаких попыток пошептать ей на ушко или поплакаться на плече не предпринимал. Ей было все равно, мне было все равно. Линде, думаю, тоже было плевать.

Кэрри снова хмыкнула. Она была более нерешительной, чем обычно, и ее угрюмое настроение дало мне повод предположить, что она хотела поговорить о себе и Джеке. Я не хотел ничего об этом слышать.

Ее экскурсия продолжилась у моего стола, заваленного стопками бумаги — шестерка глав и черновые рукописи, что-то невостребованное, улетевшее на пол монтажной. Я берег эти отвергнутые виньетки на тот случай, если им найдется место в очередном романе про Джейкоба Браунинга (если таковой образуется). Ее пальцы пробежались по клавиатуре моего компьютера. Штанга становилась все тяжелее с каждой секундой, но было приятно испытывать себя на прочность. Вены вздулись на моих предплечьях, пульс участился, и я начал задыхаться, доводя себя до предела. В конце концов даже моя мошонка начала дико и болезненно пульсировать, и я, на последнем издохе зацепив перекладину за рейки, опустил руки.

— Господи, что на тебя нашло? — спросила, морщась, Кэрри. — Что-то, черт возьми, определенно тебя гложет. — Она развернулась и взяла мой блокнот. Полистала его, издавая тихие «хм», видимо, означающие интерес, качнула бедрами, захлопнула… и уставилась прямо на адрес, нацарапанный на обложке. Огонек в ее глазах вспыхнул раньше, чем хоть какие-то слова сорвались с губ.

— Черт, этот адрес! — воскликнула она наконец, переведя взгляд на меня. — Дюн-роуд. Я уже видела его… буквально сегодня! — Она прошла к дивану, схватила газету, развернула ее. — Сегодня ограничились маленькой заметкой, а вот вчера об этом аж на первой полосе упомянули. Там какое-то чадо богатеньких родителей с собой покончило, верно? А почему ты заинтересовался? Собираешь материал для нового романа?

— Нет, — сказал я.

Я не хотел ей ничего говорить и отнюдь не желал сорить информацией направо и налево, будто какой-нибудь добрый дядюшка с конфетами в канун Хэллоуина — тебе одну, и тебе одну, и вот еще тебе… Прежде чем навестить «Мост» прошлой ночью, я прочитал газетные статьи, в которых рассказывалось о том, что происходило на вечеринке. Основные факты были верны; ни один репортер больше ничего не узнал ни от полиции, ни от врачей скорой помощи, ни от гостей на месте происшествия. Я провел бо́льшую часть дня и ранний вечер в библиотеке, изучая все, что мог, о семье Сьюзен.

Лоуэлл Хартфорд был предпринимателем, к которому деньги стекались по многим руслам. Он занимался компьютерной техникой, антиквариатом, международным обменом культурными ценностями для различных музеев. Казалось странным, что убранство дома в Саутгемптоне не отражало его интереса к изобразительному искусству. Лоуэлл возглавлял корпорацию и путешествовал по всему миру, но богатым был далеко не всегда — в статьях о нем не раз ретроспективно упоминалось нищее детство в трущобах Чикаго. Я отсмотрел материалы с давностью вплоть до пяти лет и собрал все, что мог, о Хартфорде и его семье. На страницах светской хроники имелись короткие заметки о том, как Джордан и Сьюзен в шестнадцать лет устраивали балы дебютанток. В других статьях сообщалось об активном участии их матери Сары в кампаниях по поиску недорогого жилья для бездомных, участии в антинаркотических движениях, о ее решительной позиции против порнографии и тестов на животных. Учитывая, что почти всегда я имел дело с микрофильмами, а не с реальными подшивками газет, не выходило досконально разобрать, что собой представлял Хартфорд с виду. Но даже по переведенным в негатив фотографиям можно было отметить: этот человек почти никогда не улыбался.

— Ты меня слушаешь? — тихо спросила Кэрри.

— Да, — сказал я.

— Ты хочешь, э-э, пошалить? — спросила она неуверенно; неуверенная в моем участии в ее жизни, но не в самой себе.

— Да, — сказал я.

Я увеличил нагрузку, чтобы проработать грудные и спинные мышцы. Пот стекал с меня рекой, контуры рук и груди подтягивались и становились более четкими. Напрягаясь, я сохранял быстрый темп, широко раскрывая и затем смыкая руки; металлические гири лязгали, когда я сводил их над собой, затем опускал обратно на пол, затем снова поднимал. Голова Улисса качалась взад-вперед, пока он наблюдал за мной.

— Ты возбуждаешь меня, — сказала она, — будучи таким… влажным. Я прямо-таки вспоминаю, как мы с тобой забавлялись в прошлое Рождество.

Я рассмеялся и закончил свою тренировку. Я встал и подошел к ней; ей было жарко, ее руки небрежно скользили по блузке, задевая грудь, горло покраснело.

Возможно, тот факт, что Джек до сих пор не сделал ей предложение, снова толкал ее на измену; по прошествии десяти лет — стоило ли сомневаться в этом? В двадцать семь лет ей казалось, что ее биологические часы тикают уже не так славно, как прежде; материнские инстинкты выходили на первый план. Раньше она порой вызывалась посидеть с Рэнди — в те дни, когда мы с Линдой планировали провести вечер наедине. Сейчас меня, в общем-то, мало волновали причины — только то, что мы собирались сделать.

Позже, когда она проснулась, я притворился спящим; она молча оделась и ушла, прекрасно зная, что я притворяюсь. Я принял душ и попытался немного поработать над книгой, но слова не шли на ум. Курсор залип в верхнем углу экрана моего компьютера, будто ожидая, когда я вытащу повествование из своей головы. Но его там больше не было. Я едва мог вспомнить сюжет, который так четко держал в голове, — тот самый, который так быстро и легко возник два дня назад. Казалось, что значительная часть моей жизни прошла всего за несколько часов. Было чувство, что эта первая неделя октября заполнит больше половины моей биографии.

Упорство — такая черта характера, что легко удостаивается как восхищения, так и презрения. Наблюдая за курсором, я почувствовал, как тиски одержимости сжимаются у меня на висках. Мой брат привык принимать обезболивающие горстями, опустошая прямо в рот целые флаконы, но ни одно лекарство не помогало; он рано потерял веру во врачей. Нервы в моих пальцах затрепетали, и с некоторым изумлением я осознал, что для человека, который гордился своей праздностью, я на самом деле жаждал действия. Чувствовать себя подобным образом было опасно, особенно если ты — отпрыск семейства Фоллоуз; недолго и совсем над собой контроль потерять. Разные гротескные образы приходили на ум; стены складывались и раскладывались перед глазами. Я видел, как падала Сьюзен — покадрово и дотошно, от первых до последних секунд, от шага с подоконника до красных брызг. Мои ладони сами невольно потянулись к глазам.

Слава богу, зазвонил телефон.

Голос на другом конце провода произнес «Натаниэль!» с такой горячностью, что на секунду я усомнился в том, мое ли это имя. Говорящая явно долго плакала, еще не вполне закончила плакать, и ее прерывистое дыхание потрескивало на линии, разбивая мое имя на семь слогов.

— Натаниэль…

— Джордан?

Она попыталась сказать что-то еще, но что бы это ни было, оно потонуло в долгом, прерывистом всхлипе. Дождь лил все сильнее, хлестал по оконным стеклам, стены ходили от ветра ходуном. Я едва ли слышал ее.

— Успокойся, Джордан. Ты слишком быстро дышишь. Сделай глубокий вдох.

Плач продолжался, пока я молча ждал, пытаясь найти что сказать и зная, что сказать нечего. Я слышал, как у нее во рту сгущается слюна, как она задыхается; Джордан кашляла, давилась и плакала. Прошло, наверное, минуты три, прежде чем дар речи вернулся к ней, да и то — лишь в ипостаси надтреснутого шепота.

— Прости, Натаниэль, — сказала она. — Я не знаю, почему я вообще решила позвонить тебе, но мне нужно поговорить хоть с кем-то, и я не думаю, что кто-то другой станет меня слушать, и…

— Послушаю, отчего ж нет, — успокоил я ее, гадая, откуда у нее мой номер.

— Мои родители должны вернуться из Каира где-то завтра. Не уверена, что они знают, что произошло. За последние два дня я несколько раз пыталась дозвониться до них в отель, но чертов оператор с Ближнего Востока не мог меня соединить. Мне сказали, что полиция связалась с менеджером, но он каким-то образом исказил историю. Я думаю, мои родители считают, что Сью арестовали.

— Арестовали?

— Около часа назад пришла телеграмма: «Позвони Мичему и все объясни. Будем дома в скорейшем времени». Фрэнсис Мичем — наш адвокат, а смысл мне звонить адвокату? Они думают, Сью в тюрьме. Что я им скажу! — На смену истерике в ее голосе пришла ярость. — Я ее старшая сестра. Они велели мне за ней присматривать.

— Твоей вины в произошедшем не было, Джордан.

— Мой отец так не подумает. Ты его не знаешь. Он будет меня винить.

В ее голосе звучала убежденность. На несколько секунд линию заполнили помехи, дождь барабанил по окнам, как бесцеремонный ребенок на Хэллоуин. Мои собаки бегали кругами, в комнату проникал запах опавших листьев, принесенный бурей. Ветки грозили разбить стекло вдребезги.

— Если так, он будет не прав.

— Спасибо, что так думаешь, но сколько бы мне ни исполнилось, в его глазах я всегда буду мелюзгой, у которой все из рук валится. Так что я уже, считай, виновата. Я боюсь его и даже не могу объяснить почему. Он никогда не повышал голоса. Ни разу. — Она подавила очередной всхлип. — И я даже думать не могу о том, через что пройдет мама, когда узнает правду.

— Они звонили Сьюзен на день рождения?

— Я не уверена. На вечеринке я сильно набралась, ты видел. Если и звонили, я мимо ушей пропустила. Они прислали ей египетский амулет, отец его купил в Александрии. Он пришел на день раньше, его доставил курьер. — Ее голос смягчился, трепет страха вымыл из него все гневные обертоны. — Ты был с ней, Натаниэль. Ты знаешь, что произошло.

— Нет, — сказал я. — Я тоже ничего не знаю.

Она проигнорировала эти слова.

— Я взяла твой номер с ее прикроватной тумбочки, она засунула его под телефон. Ты придешь завтра? Ты все расскажешь им? У тебя нет причин соглашаться, но… согласишься ли ты?

— Да.

Лоуэлл Хартфорд показался мне человеком, который терпеть не мог неудач; Сьюзен была девушкой, преисполненной столь глубокого самоуничижения, что оно просачивалось наружу. Да, я был с ней. И по-своему я тоже боялся встретиться лицом к лицу с родителями Сьюзен. Я до конца сыграл свою роль насильника, вершителя саморазрушения — она хотела, чтобы ее жестко трахнули, а меня охватили мизогинистские настроения. Что мне стоило вести себя иначе? Сказать другие слова, проявить хоть малейшую нежность. Вкус крови наполнил мой рот так же, как моя кровь наполнила рот Сьюзен.

— Да, — повторил я.

— Спасибо…

Вдруг, как будто весь разговор только к этому и подводил, я выпалил скороговоркой:

— Откуда у твоей сестры эти шрамы по всему телу?

— Какие шрамы? — не поняла Джордан.

Температура продолжала падать в течение всей ночи, и к одиннадцати часам утра вступили в силу ранние зимние заморозки. Для своего второго визита в хартфордский дом я надел угольно-черный костюм, серую рубашку и галстук. Теперь уже моросил сильный дождь, и в доме с таким количеством окон, как у этого — на каждом стекле были толстые корки льда, — меня охватило легкое чувство клаустрофобии, как будто я находился в подводной лодке. Без вечеринки особняк выглядел мрачным и заброшенным. Волны разбивались о берег, и звук этот хорошо разносился по всей округе.

Словно магнит, двери внутреннего дворика постоянно притягивали к себе внимание, но смотреть было не на что: разбитую мебель из дворика убрали.

Джордан встретилась со мной взглядом. Она была не просто напугана, а пребывала в сущем ужасе, и я, конечно, мог понять почему. На моем бюро все еще стоит фотография, сделанная примерно в тысяча девятьсот тридцатом году, на которой моя бабушка смотрит в камеру с очень застенчивой улыбкой — к тому времени у нее почти не осталось зубов, — а по бокам от нее стоят мои мать и тетя, которым было тогда, наверное, шесть и пять лет. Бабушка — женщина невысокого роста, но не коренастая и не хрупкая; все в ее внешности говорит о пережитых трудностях, но не напрашивается на жалость. Она слегка сутулится из-за того, что по шестнадцать часов в день сидит за швейной машинкой, но ее руки все еще достаточно сильны, чтобы таскать глыбы льда с улицы через четыре этажа в морозилку. Мать и тетя уже тогда, на том древнем снимке, потихоньку проявляют те же черты — скупые не по-детски улыбки предупреждают, что они станут женщинами, которые смогут тяжело трудиться, родить много детей, вести домашнее хозяйство и выживать, но так и не научатся хорошо готовить, потому что с младых ногтей им ясно дали понять — все полезно, что в рот пролезло.

Так вот, у Лоуэлла Хартфорда был почти такой же вид, как у моей бабушки, — будто он разыграл все сданные ему плохие карты и обратил их в свою пользу. Ростом он был всего пять футов пять дюймов и весил сто пятьдесят фунтов; чистейшим образом выбрит, но с намеком на густую иссиня-черную бороду.

Его брови выгибались сатанинской дугой, прямо как у Джека Николсона.

Даже с закрытыми глазами, сидя в своем кожаном кресле в кабинете, он казался до одури представительным и внимательным ко всему происходящему. Его лицо обветрилось под египетским солнцем, как у фараона. Его жена Сара сидела на диване рядом с Джордан, одной рукой приобнимая дочь и нервно похлопывая ее по плечу. Никто не плакал, никто не старался изо всех сил утешить ближнего. Все молчали. Миссис Хартфорд выглядела так, словно приняла тройную дозу валиума.

На еще одном диване, аккурат напротив Хартфорда, сидел Фрэнсис Мичем, адвокат и друг семьи, державший стакан разбавленного виски так крепко, что побелели невероятно волосатые костяшки пальцев. Он продолжал смотреть на меня спокойно, пристально, и я знал, что моя фамилия ему точно знакома. Адвокат, выцарапавший у правосудия свободу для моего отца, был знаменит в среде собратьев; мало кто так наглядно демонстрировал американскому обществу, на что способны лазейки в законах.

Как и в случае с Ричи Саттером, тот факт, что Мичем знал, как меня зовут, давал ему некоторую власть надо мной.

— В этом нет никакого смысла, — сказала Сара Хартфорд, похлопывая Джордан по плечу. Ее бледная рука ходила вверх-вниз, как крыло голубя. Горе переполняло комнату, будучи почти ощутимым. — Я никак не могу понять… в этом нет никакого смысла. Вообще никакого. У нее было все. Что могло случиться? — Не останавливаясь, чтобы перевести дух, она продолжила: — Кто-нибудь хочет кофе? Или выпить? Бутерброд? Ты, должно быть, проголодался, Лоуэлл. Такая ужасная еда в самолете для первого класса, ты почти ничего не съел.

— Все будет хорошо, мам, — отстраненно протянула Джордан.

Фрэнсис Мичем был толстым парнем с ужасным париком и волосками в ноздрях длиннее, чем у клятого бигфута. У него был один из тех странно модулирующих голосов, которые разбрасываются каденциями. Его улыбка казалась слишком широкой, и он смотрел на себя сверху вниз почти так же пристально, как на меня, стряхивая ворсинки со своего пиджака, играя ремешком от часов и разглаживая штанины каждые несколько минут. Судя по всему, в прикосновениях к своему телу он испытывал некую странную потребность. В моих глазах он был главным кандидатом на пополнение рядов «толстых Эрни». И еще мне жутко досаждал запах его лосьона после бритья — жеманный, почти что женский аромат.

Мичем облизнул широкие губы и одарил миссис Хартфорд покровительственной улыбкой, на которую она ответила тем же.

— Никто не мог заподозрить, Сара, — сказал он. — Я часто навещал ее, пока тебя не было в Штатах, и все же никто не мог предположить, что наша Сьюзен будет мечтать о том, чтобы покончить с собой.

Рука Сары Хартфорд заходила вверх-вниз быстрее.

— Но если бы мы были здесь… тогда…

— Ничего бы не изменилось, — заверил ее Мичем более твердым голосом. — С самого детства она была своенравной и упрямой девчонкой, не слушавшей никого, кроме себя. Для нее не существовало авторитета выше собственного, и если уж что-то втемяшилось ей в голову, это было никак не вытравить. В школе она не получала неуды по дисциплине лишь тогда, когда прогуливала. А сколько раз нас приводили из-за нее в суд?

— По меньшей мере дюжину…

— Больше дюжины. Она была молодой женщиной, которая жила своей собственной жизнью, и как бы вы ни старались, вы не смогли бы изменить исход событий. Самоубийство — это самая эгоистичная форма самовыражения.

Многие люди согласились бы с ним, но он был не прав — более, чем мог себе представить, — и мне совсем не понравился его самодовольный тон.

— Ваша речь вот-вот заставит меня расплакаться на всю округу, мистер Мичем.

— Что?.. — озадаченно переспросил он. Через полминуты, как будто, по крайней мере, услышав меня, он повторил гораздо громче: — Что? — И еще раз, куда более гневно, как бы говоря: «Да как ты смеешь!»: — Что?

Мне стало интересно, каково было Сьюзен выслушивать этот менторский тон изо дня в день. Мичем пристально посмотрел на меня и скривил губы, волоски у него в носу зашевелились. Он, конечно, расскажет Хартфорду все о моем брате и отце, как только я уеду, но сейчас — попридержит карты. Он снова уставился на меня так, будто в этот момент перед его внутренним взором прокручивался какой-то странный и жуткий фильм. Так Д. Б. обычно смотрел на собак.

— Где находится тело? — спросил я.

Хартфорд вздрогнул, не открывая глаз. При слове «тело» рука его жены затрепетала быстрее. Джордан оно тоже застало врасплох, и она горестно сгорбилась.

— Похоронное бюро Уайта, — ответил Мичем, явно говоря скорее с отцом Сьюзен, чем со мной. В его голосе слышались неприятные нотки, будто он ненавидел Уайта лично или все похоронные бюро в принципе. — Все приготовления уже сделаны. Похороны будут завтра.

Джордан кивнула. Я заметил, что она больше не пользовалась косметикой, чтобы так сильно изменить свои естественные черты. Хотя ее волосы все еще наводили на мысль о типичной блондинке из Калифорнии, она укротила их буйство, и теперь локоны обрамляли ее лицо «сердечком». Она была так похожа на свою сестру, что я едва мог на нее смотреть.

— Полиция хочет поговорить с тобой, папа, — сказала она. — Они просили позвонить, как только ты вернешься.

— Они могут подождать. — Будто Лазарь, вернувшийся из чертогов смерти, Лоуэлл Хартфорд резко открыл глаза. Я почувствовал укол совести; ни в одной из газетных статей должным образом не описывалась та энергия, которую он излучал. Подперев подбородок кулаком, он мимолетно оглядел каждого из нас, задержав взгляд на своей дочери, и затем — сфокусировал его на мне.

Он был человеком, верившим в интересы, и полагал, видимо, что и у меня наверняка таковые за душой водятся. Возможно, он думал, что я каким-то образом начну вымогать у него деньги или попытаюсь охмурить Джордан, раз уж со Сьюзен все сложилось неудачно. Может быть, Более-Толстый-Эрни навешал ему лапши на уши обо мне, и теперь он продумывал план мести. Я ощутил всю тяжесть его испытующего взгляда. Наш поединок в гляделки длился всего несколько секунд, но это были невероятно напряженные несколько секунд. Он и сам это почувствовал.

— Кто ты вообще такой, Фоллоуз? — спросил он.

Я повторил ему ровно то, что рассказал лейтенанту Смитфилду. Я признался в том, что переспал со Сьюзен, безо всяких обиняков, так как подозревал, что Джордан в конце концов это ему выболтает — если не по доброй воле, то в страхе перед силой, заключенной в маленьком, жилистом теле родителя.

— Боже мой. Боже мой, — знай себе причитала миссис Хартфорд.

Мичем сделал вальяжный жест рукой с бокалом, полным виски.

— Еще и неразборчива в связях была… — протянул он с печалью во взгляде и голосе. — Такое поведение лишь подтверждает мою точку зрения.

— Какую точку? — поинтересовался я.

Его глаза сузились, и он сделал большой глоток из своего бокала. У меня возникло ощущение, что он разыгрывал шоу для Хартфордов, просто строя из себя моралиста-судью, — но реального гнева для того, чтобы игра вышла достоверной, у него ко мне не было, вот он и обзывался, будто школьник-задира, как бы забирая у Хартфордов все неподобающие их статусу слова, которые они сами, возможно, хотели в мой адрес сказать. Он был рупором для немых, хорошо подготовленным, с ладно написанной ролью, и мне стало интересно, кем этот тип был, когда не прикидывался.

— Папа… — робко сказала Джордан.

Если бы она хранила молчание, то стена, которую Хартфорд воздвиг вокруг своего разбитого сердца, возможно, не треснула бы; яд, накопившийся за преградой, не хлынул бы столь сильным потоком. И, что главное, ударил бы не по ней, а по мне — в намеченную цель.

Но, взяв слово, она нарисовала у себя на лбу мишень. Огонь вспыхнул на его щеках, и он взвился со своего места, будто чертик на пружинке.

— Джордан, — прошептал он. Девушка расправила плечи, сидя прямо, ее мышцы в этом положении так и закаменели. — Ты ничего не ценишь. И не научилась ценить. Лучшие школы, репетиторы, дорогая одежда, каникулы по всему миру… все, что ты когда-либо хотела, тебе давали… и все равно ты копаешься в грязи, называя каждого проходимца и негодяя, который только попадется на пути, своим, мать твою, другом! А на день рождения сестры ты тащишь их в дом! В мой дом!

Он поднял руку и влепил ей пощечину — чрезвычайно легкий и скользящий удар вышел, на удар не особо и похожий, — затем снова занес руку для пущей выразительности. Я сорвался со своего места и крепко схватил его за запястье. В тот момент он слишком уж сильно напомнил мне моего собственного отца.

Никогда не причинил бы тебе вреда.

Лоуэлл резко обернулся.

— Прочь, — выплюнул он мне в лицо. Я был выше его на шесть дюймов и тяжелее где-то на пятьдесят фунтов, и все равно потребовались силы, чтобы хватка держалась крепко.

Я сказал:

— Троньте ее еще раз, и я вас головой в камин запихну, мистер Хартфорд.

У него отвисла челюсть.

— Лоуэлл, бога ради! — призвал к порядку Фрэнсис Мичем, глядя на меня по-новому и корректируя игру на ходу. Он почти что ухмылялся, зуб даю. — Ты переполнен горем. Не вымещай это на своей единственной оставшейся дочери. Садись, садись…

Хартфорд посмотрел на свою жену и увидел, что слезы текут по ее щекам. Она дико шмыгала носом, остекленело таращилась в никуда и по старинке похлопывала Джордан по плечу. На ее шее выступили красные пятна. Лоуэлл склонил голову; весь его гнев испарился — вытесненный, возможно, стыдом.

— Да, — пробормотал он. — Ты, конечно, права.

Я отпустил его запястье, и он подошел к Джордан и раскрыл свои объятия.

Она ждала какого-нибудь знака прощения от своего отца, чего угодно, что избавило бы ее от чувства вины. Она прижалась к нему. Хартфорд крепко обнял ее, баюкая, а затем другой рукой обнял жену, так что они втроем раскачивались в такт неслышимому реквиему. Бросив на меня взгляд через плечо дочери, хозяин дома приказал:

— Убирайся из моего дома к чертям собачьим. — Я почти ожидал, что он добавит: «И никогда больше не переступай мой порог».

Мичем улыбнулся впервые за весь вечер.

Я вышел. Проливной дождь обрушился на «Мустанг». Этим утром я узнал больше о Сьюзен, о ее семье и о том, каково это — жить в таком окружении. Узнал, что она, возможно, больше похожа на меня, чем я думал ранее.

Проезжая по Дюн-роуд и глядя на дворники, не справляющиеся толком с очищением лобового стекла, я решил, что и сам делаю мало полезного.

Нужно было узнать, откуда у нее эти шрамы.

Похоронное бюро Уайта возвышалось на фоне холма — впечатляющее архитектурное сооружение любопытного дизайна, напоминающее южные особняки довоенного периода: толстые колонны, портики и остроконечная крыша, окаймленная замысловатой решеткой. Корявое дерево перед домом придавало бы зданию менее претенциозный вид, если бы только там были качели из веревки и покрышки да пара резвящихся детишек. Стальная табличка, ввинченная в кирпичный столб у основания подъездной дорожки, извещала, что резиденция была куплена, а затем продана Вандербильтами[8] задолго до ее перехода в нынешний статус.

Я поднялся по шиферным ступенькам, открыл дверь и шагнул в тускло освещенный коридор, обшитый панелями из красного дерева. Вдоль коридора стояли вазы с вянущими цветами и керамические урны на подставках. Я пришел на день раньше, чтобы осмотреть тело Сьюзен, но подумал, что если кто-то и сможет определить, откуда взялись эти шрамы, то это будет сотрудник похоронного бюро. Как заставить его рассказать мне об этом, я пока не решил. Автокатастрофа все время приходила на ум, но я не особо верил в эту версию.

Широкая приемная вела в две комнаты: часовня А была занята семьей и друзьями АРМАНДО САНЧЕСА, а в часовне Б находилась горстка пожилых людей, оплакивающих некоего МАЙКЛА ТОРРАССИНО. Стены в часовнях были скрыты за траурными драпами, всюду громоздились венки и раскладные стульчики.

Санчеса либо очень любили, либо он был должен денег множеству людей; женщины и мужчины беззастенчиво плакали в комнате, визжали и стонали, бросались друг на друга и взывали к святым, о которых я никогда не слышал. Я приметил девушку, что сидела одна в заднем ряду, — на ее симпатичных латиноамериканских чертах было написано смешанное выражение замешательства и печали. Мое сердце взволнованно забилось, когда я двинулся дальше по коридору, переполненный страхом и торжественностью, каковые внушают нам такие места, как церкви, кладбища и другие обиталища мертвых.

Перед тем как склонить колени у гроба, всегда неосознанно напрягаешься и на ум не идут верные слова для молитвы. Какую бы сильную роль в твоей жизни ни играли всякие религиозные наставления, ты все равно в ступоре. Плакать — стыдно, не плакать — стыднее в сотни раз; и почти невозможно искренне попрощаться с бледнолицым, плохо одетым, выпотрошенным манекеном в гробу или заставить себя поверить, что это человек, которого ты когда-то любил.

Или, возможно, ненавидел. На похоронах моего отца буйствовала метель — такая сильная, что казалось, будто вот-вот второй ледниковый период начнется. Стояло январское утро, всего через несколько дней после Нового года, когда семьи должны собираться дома, пить горячий шоколад, играть в «Монополию» и смотреть традиционные праздничные фильмы. Время для детей, когда послевкусие Рождества еще не до конца улетучилось и подаренные новые игрушки не успели сломаться.

Мне было шестнадцать. Уже не ребенок. Давно уже. Сосны, росшие на кладбище, ненадежно удерживали тонны мокрого снега. Метель обрушилась на нас, как на грешников, которых приговорили к побиванию камнями. Небеса содрогались. Очертания надгробий, отмечающих места, где обрели свой последний покой свободные от друзей, врагов и новых знакомств, терялись в снежной круговерти. Розы, которые я положил на могилу отца, укрыл иней — и вот они уже неотличимы от сверкающего белого льда. Одеяния священника стали огромными хрустальными крыльями, как у архангела Гавриила. Его слова пропадали где-то в этой дикой буре, но голос звучал сильно и настойчиво. Хотя контекст различить было невозможно, мощь изреченных им слов была очевидна.

Моему отцу понравилась бы идея о том, что снег, спускающийся с неба по спирали, сопроводит его в Ад. Он любил зиму, на санках катался чаще меня самого. Стандартные снеговики с носами из кукурузных початков, глазками-пуговицами и вычерченными углем улыбками были ниже уровня его зимнего мастерства — мы строили враждующих снежных атлантов и ледяных трицератопсов, возводили их друг напротив друга на лужайке за домом, над детскими могилами глубиной в десять футов. Отец открыл водопроводную трубу во внутреннем дворике и оросил деревья из присоединенного к ней шланга, превратив двор в королевство могучих снежных зверей и гигантских сосулек, свисающих со стеклянного леса…

— …С тобой все в порядке, сынок? — спросил кто-то у меня за спиной.

Призрачные лица уступили место адскому видению пылающей Сьюзен, скачущей на мне верхом, вонзающей ногти в плоть, испещряющей меня множеством шрамов, таких же, как у нее самой, — суккубу с горящими безумными глазами.

Мы пылали вместе, давясь идущим от нас дымом, приветствуя огонь, объявший всю нашу кровать. Она хихикнула и воркующим, ласковым голосом повелела мне сделать ей больно. И я повиновался — как тогда, так и сейчас, и в любой момент обозримого будущего. Я и не подозревал в себе столь богатый садистский потенциал. Мы смеялись так, будто похоть и печаль были единственными жребиями, которые мы могли позволить себе вытянуть, самыми человечными нашими эмоциями. А потом лицо Сьюзен изменилось, и я понял, что смотрю на медсестру, меняющую мне повязки на руках. Я застонал, приходя в себя, и та бесстрастно уставилась на меня.

— Рада, что вы снова с нами, — сказала она без намека на искренность. Некоторым людям не нравится их работа. — Вы настоящий счастливчик. Просто лежите спокойно, не напрягайтесь. Вы порядком пострадали. — Она протянула мне стакан воды, напутствовав не пить слишком быстро. Я все равно стал хлебать жадными глотками — ничего с собой не в силах поделать. Она проверила повязку у меня на голове; когда ее пальцы ощупали заднюю часть моей шеи, я застонал, ослепленный вспышкой боли.

— Пострадал? — эхом повторил я. Мои веки весили по полтонны каждое, и серые пятна застилали мое зрение. Я попытался сморгнуть туман, но он не уходил. — И как долго я без сознания?

— Двадцать часов, — сказала медсестра. — Не волнуйтесь, сейчас придет врач и все вам объяснит. — Она достала из кармана формуляр и спросила: — Чувствуете тошноту?

Лучше бы я не качал головой.

— Нет.

— Двоится в глазах?

— Ну… все какое-то слегка расплывчатое.

— Это нормальная реакция.

— Как скажете.

— У вас легкое сотрясение мозга из-за того, что струя из пожарного шланга отбросила вас спиной на крыльцо. Вы ощущаете какие-нибудь резкие запахи?

— Нет. Но я не очень хорошо чувствую свои пальцы.

— На них нанесена обезболивающая мазь, — объяснила медсестра. — У вас ожоги на руках и пятках, первая степень. С вами все будет в порядке, но прямо сейчас постарайтесь побольше спать.

— Как скажете, — повторил я, чувствуя, что и без ее указаний проваливаюсь в огненное забытье, к Сьюзен и прочим демонам.

Когда я проснулся в следующий раз, лейтенант Дэниел Смитфилд навис надо мной, глубоко засунув руки в карманы пальто. Из кобуры под его пиджаком виднелась рукоятка пистолета. Меня прошиб холодный пот, сильно потянуло в туалет, руки и ноги болезненно запульсировали.

Я лихорадочно соображал, какая очередная порция неприятностей поджидает меня. Смитфилд мог уже навести обо мне справки, узнать, что стоит за фамилией Фоллоуз, и до кучи выяснить, что я солгал Ремфри и нечестным путем вытребовал себе осмотр мертвой Сьюзен. Поскольку я и так был под подозрением в ее смерти, теперь этот тип уверится в том, что моя вина тут есть. Гробовщик Стэндон сильно обгорел к тому времени, как я его вытащил из огня; если бы он или кто-то еще оказался тяжело раненным или вовсе погиб, на меня навесили бы еще одно потенциальное обвинение. Самоубийство девятнадцатилетней девушки, дело само по себе скверное, стремительно становилось совсем уж непотребным. Я мог себе представить, что за мысли крутились у Смитфилда в голове.

Я молчал. Лейтенант не сводил с меня свирепого взгляда еще несколько секунд, и лишь потом обратил внимание на мои бинты. Он сел в кресло для посетителей, все еще держа руки в карманах, и привалился спиной к батарее, слушая, как в трубах бурчит горячая вода.

Он начал с прелюдии.

— Сначала я подумал — ладно, парень подцепил смазливую малолетку, занюхнул с ней немного кокаина, они потрахались, это оказалось не так круто, как малолетка думала, вот она и впала в мимолетную депрессию и выбросилась из окна. У нее много денег, но ей все равно эта жизнь смертельно скучна. Чтоб ты знал, в Хэмптоне уровень самоубийств выше, чем в пригородном гетто вроде Уайанданча. Это статистика, которую я никогда не пойму, но с ней я научился мириться. Так что нет ничего удивительного, что дочь Лоуэлла Хартфорда, вся обвешенная судимостями, да так, что ей пару раз уже грели место в колонии для несовершеннолетних, в конце концов выпрыгнула из самого высокого окна дома своего папочки-миллионера. Еще даже не Рождество — под самый сочельник всегда много грязи всплывает, — но октябрь тоже бывает несладок. — Он ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу воротничка. Его палец вытянулся, указывая на меня. — И тебя, умника с языком без костей, я не могу привязать к этому делу, разве что по показанию одного бухого свидетеля, которому самому бы провериться на проблемы с башкой. Но я все еще могу тебе позадавать вопросики. И я их позадаю, будь покоен.

Батареи утихли как раз в тот момент, когда Смитфилд замолчал. В палате воцарилась тишина, шаги заполнили холл. Я хотел спросить, арестован ли я, но сдержался, пока он не закончил свою речь.

— Моей личной обязанностью было сообщить Лоуэллу Хартфорду, что его младшая дочь убила себя. На этом — все. После я могу вернуться домой, посмотреть, как мирно спит мой пятилетний сынишка, дать жене поездить себе по ушам — она, бедняжка, целую неделю терпела. Но еще до того, как документы были убраны с моего стола, мне позвонили из дома Хартфордов и сказали, что один умник, который присовывал малолетней оторве, совал нос в дела семьи этой оторвы. И смотри-ка — не прошло и пары часов, как я нашел тебя аккурат на пепелище, которым стало похоронное бюро Уайта.

— Как Стэндон? — спросил я.

— Держи рот на замке, пока я не закончу. — Он выждал секунды три. — Мертв. Он был мертв уже тогда, когда ты его подобрал. Но он не угорел в дыму, как подумали парамедики, как только оставили попытки реанимировать его. Ему свернули шею. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Я наконец-то осознал весь масштаб тьмы в жизни Сьюзен. Зловещие призраки уже давно обрели форму — и теперь убивали. Неважно, откуда они происходили — из ее личного прошлого или из моего. Харрисон сказал, что я должен подозревать убийство… и теперь я, очевидно, нес ответственность за смерть человека. Тот, кто устроил пожар, пытался убрать меня, а вместо этого ему под руку попался Стэндон.

— Я не убивал его, — сказал я.

Выражение лица лейтенанта не изменилось.

— Скажи мне, какое ты имеешь к этому отношение. Ко всему.

Я налил себе стакан воды. Действие анестетика заканчивалось, мои пальцы сводило от боли. Очаги ломоты и рези в спине, ногах и плечах напомнили мне, что я вытащил из огня мертвое тело — и что Хартфорды больше не смогут увидеть Сьюзен в последний раз. Может, она и сама хотела, чтобы все случилось именно так.

Я поведал Смитфилду обо всем, начиная с разговора с Зенит Брайт и заканчивая моим походом в похоронное бюро. Я нисколько не сокращал историю, но на то, чтобы рассказать все, ушло лишь пятнадцать минут. Его не волновали мотивы моих поступков. Я их тоже не знал. Я приводил факты, один за другим: время, места, маневры. Мой голос напоминал бой литавр, глухой и лишенный эмоций; это был голос моего отца.

В конце рассказа вошла симпатичная, но сварливая медсестра, проверила мой пульс, пощупала шишки на голове и оставила поднос с едой, пообещав, что доктор прибудет через несколько минут.

— Все твои слова вполне совпадают с версией начальника пожарной бригады, — изрек Смитфилд — таким тоном, будто был заранее уверен, что я придумал легенду, подходящую под все вещественные доказательства. Мне было интересно, когда же он упомянет детишек, убитых моим братом.

— И никто ничего подозрительного не заметил? — спросил я.

— Я опросил Ремфри и вдову Торрассино. Они никого, кроме тебя, не видели.

Ничего удивительного. Огонь бушевал повсюду, жар ступал по пятам.

— И что же теперь?

Я верил, что он арестует меня; в этом был смысл. Когда я писал свой первый роман о Джейкобе Браунинге, я подробно расспрашивал Джека о всяких полицейских процедурах, спрашивая его, что бы сделала полиция в тех или иных обстоятельствах. Он сказал мне: «Копы загребают всех. Это не наша работа — решать, виновен ли кто-то. Мы тащим всех, кого сцапаем, в суд, а там уж судья, прокурор и адвокат должны решать, кто остается, а кто уходит».

Что-то я сомневался, что Фрэнсис Мичем захочет представлять мои интересы.

Смитфилд встал и снова навис надо мной.

— Я кое-что проверил о тебе, Фоллоуз, — произнес он. — Давай предположим, что на данный момент я тебе верю. Я знаю о твоем брате-детоубийце и о суде над твоим отцом. Я надеюсь, что сумасшествие не передается по наследству, потому что, если я пойму, что это твоих рук дело, — пристрелю тебя, как бешеную собаку.

— А если все же не моих? Просто будете сидеть сложа руки и наблюдать, как оно все само разрулится?

Он кивнул, застегнул воротничок и поправил галстук.

— Запомни мои слова.

Еще как запомню.

После того как я, прихрамывая, вернулся из туалета, собираясь поесть, вошел врач и осмотрел меня. Он был низким, сутулым и носил очки в черной роговой оправе, но ступал плавно, как Майкл Джексон во время «лунной походки». В отличие от медсестры, он все время улыбался, а вот она выглядела еще менее дружелюбной, чем раньше, подавая врачу влажные тампоны, которыми он промокал свежие раны и волдыри. Я сцепил зубы, весь напрягся — боль оказалась неожиданно сильной. Надо думать, падение из окна ведет к менее болезненной смерти, чем горение в огне. Сьюзен рассчитывала покончить со своей болью в один заход — хотя, прежде чем до того дошло, долго уродовала саму себя, и причина пока не была мне ясна.

— Итак, инфекции нет, — подытожил врач. — Но ваша спина — совсем другая история. Мне пришлось вскрыть и промыть несколько воспалившихся рваных ран. Вам следовало обратиться к врачу пораньше. — Он одарил меня укоризненной усмешкой, понимая, похоже, как я те царапины заработал. — Не думаю, что легкое сотрясение мозга сильно скажется на вас. Но если вдруг начнутся обонятельные, визуальные или звуковые галлюцинации, дайте знать медсестре немедленно.

— Я хочу убраться отсюда как можно скорее, — признался я.

Он снял очки и пожевал пластмассовую дужку.

— Я бы хотел подержать вас под наблюдением еще по крайней мере пару дней.

— А я хочу уехать утром.

В данный момент ожоги сильно болели, а головная боль вознеслась в казавшийся прежде недостижимым абсолют. Остаться здесь на ночь — вполне разумное решение.

— Кто-нибудь знает, где я?

— Мы связались с вашим другом… хм… Харрисом? За последние два дня к вам пара-тройка посетителей напрашивалась, но тот полицейский, Смитфилд, отказался впускать кого-либо, пока не поговорит с вами. По-моему, кто-то ждет вас прямо сейчас. Время для посещений уже вышло, но в данных обстоятельствах мы сделаем исключение.

Он неуклюже вышел, сварливая медсестра последовала за ним. Джек и Кэрри вошли минуту спустя, споря. Я надеялся, что она не разболтала ему про наши с ней дела. Джек держал Кэрри за руку — самый верный признак того, что они поссорились и были в процессе примирения, ну или делали вид, что мирятся. Кэрри гораздо лучше умела скрывать чувства, чем Джек.

Удивительно, но на нем была полицейская форма. Я видел его в ней всего три или четыре раза за те пять лет, что он служил в полиции. Должно быть, он либо только что закончил свою смену и прикатил прямо в больницу из Бруклина, либо у него было ночное дежурство. Джек был здоровяком и занимал почти весь дверной проем, так что для Кэрри оставался лишь маленький зазор. Ей пришлось исхитриться, чтобы проскользнуть за ним следом и не разжать хватки на его руке; маневр удался.

Кэрри светилась заботой и любопытством, в ее глазах плясали участливые огоньки. Ей до смерти хотелось задать мне миллион вопросов, но я видел, что Джек уже сказал ей не допрашивать меня в таком плачевном состоянии.

— Как дела, дружище? — спросил он.

— Пока держусь, — откликнулся я. Больничная еда на подносе представляла собой самое неаппетитное зрелище из всех виданных за жизнь — что-то вроде полуфабрикатов, только еще и скверно дефростированных, — но мне было все равно. Я сейчас съел бы что угодно, не задаваясь лишними вопросами и не воротя нос.

— Держишься, значит? — Кэрри фыркнула. — По писательским меркам — довольно-таки скупая характеристика собственного состояния.

— Я жив, у меня все чешется, и еще у меня запор.

— Вот, уже лучше, — похвалила она. — Но, похоже, ничто из этого особо не повлияло на твой аппетит.

— После того как меня отучили от маминых вафель, все остальное по сравнению с ними кажется деликатесом.

Джек рассмеялся.

— Я буду иметь это в виду, когда ты в следующий раз заглянешь ко мне на ужин и будешь ныть из-за «слишком сильно обжаренной говядины». И из-за того, что у меня пива нет в холодильнике.

— Пиво — это другое.

Его улыбка гасла на глазах, будто поддерживать ее стоило ему неимоверных сил. Он сжал губы в тонкую полоску — а затем обратился ко мне предельно серьезным тоном; глаза его при этом лучились гневом и страхом.

— Ты уверен, что с тобой действительно все в порядке, дружище?

— Господи, эти бинты… — добавила Кэрри.

— Не так все плохо, как кажется, — сказал я, сглатывая коричневую кашицу со вкусом овсянки и апельсина. Джек хмыкнул. Интересно, это Кэрри его научила издавать эти звуки или она от него эту манеру переняла? Две крупные слезы скатились по ее щекам, когда она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Затем Кэрри повернулась, чтобы выйти из комнаты.

— Прошу, не говори Линде! — сказал я ей вдогонку; с меня пока достаточно проблем.

— Уже сказала, — сообщила она, — но я не думаю, что она придет. Не то чтобы тебя это волновало, конечно… — Она зарыдала еще сильнее, закрыла нос платком и убежала.

— Не хочешь ввести меня в курс дела? — спросил Джек.

Именно этого, если честно, я и надеялся избежать — покуда делу не будет придан единственно верный курс.

— Что тебе разболтал Харрисон?

— Немногое. Кэрри права — вы, писатели, довольно скупы на слова. Я только знаю о вечеринке, на которую ты ходил, и о девушке, с которой ты замутил. Мне очень жаль.

Мне вдруг показалось совершенно неправильным, что кто-то, кроме меня, выражает по поводу смерти Сьюзен сожаление.

— Как долго вы здесь проторчали?

— Заходили дважды вчера и разок — сегодня утром. У меня снова ночная смена, так что через несколько минут мне придется уйти, но я решил попытать счастья еще разок. Но лейтенант глядел на нас волком.

— Не видал тут кого-нибудь незнакомого?

— Какую-то высокую блондинку с ямочками на щеках. Она приехала в ту минуту, как только мы с Кэрри вошли сюда.

Джордан.

— Больше никого?

— Нет, а что?

— Кто-нибудь покормил моих собак?

— Это сделала Кэрри. Нашла твой запасной ключ. — Джек нахмурился. — Как-то ты не слишком охотно вводишь меня в курс.

Я подумал, что вполне могу отмазаться от расспросов, сославшись на сотрясение мозга. Мне казалось, что разговор об убийце произведет на него такое же впечатление, как разговор о контрактах с издательствами — на Харрисона. Джек имел дело с этим всю жизнь; он закалился за годы службы в полиции, но в чем-то совершенно растерял хватку, как и я сам. Перемены в нас стали столь существенными, что мы двое уже не могли общаться на определенные темы. Были такие вещи, о которых Джек упоминал мимоходом, но никогда по-настоящему не делился ими со мной; я делал то же самое. Я хотел, чтобы он был на моей стороне, когда я вернусь в строй и продолжу трясти семейное древо Хартфордов, но также я понимал, что он мало что сможет сделать, чтобы защитить меня от Смитфилда или кого-либо еще.

— Прости меня, Джек, — сказал я, на деле не чувствуя ни капельки вины. И даже не из-за того, что мне не хотелось втягивать его в свои дела, — я не ощущал перед ним вины за то, что переспал с Кэрри. Он-то интрижки на стороне заводил не раз и не два и о них рассказывал мне с молодецкой гордостью, как о каких-то личных успехах. А вот с ним я о Кэрри поговорить не мог.

Джек пристально посмотрел на меня. Хмурость исчезла, сменившись чем-то другим, похожим на стыд. Прежде чем я успел сказать что-либо еще, в палату вошла Джордан. Я повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и перед моими глазами вспыхнула молния боли. Я слабо улыбнулся ей, и Джек оказался достаточно любезен, чтобы наскоро распрощаться.

— Мы еще поговорим позже, — сказал он. — Завтра утром.

— Завтра утром меня здесь не будет.

— Тогда свидимся у тебя дома.

— Хорошо, — сказал я. Он готов был выйти с секунды на секунду, и все же, поскольку между нами происходило что-то, чего мы не могли досконально осознать, мне пришлось добавить: — У вас с Кэрри все будет хорошо. Она — твоя судьба. — Прозвучало это ужасно неправильно.

Он прошел мимо Джордан, даже не взглянув в ее сторону. Девушка одарила меня улыбкой и сказала:

— Так и подмывает тебя спросить — «ну как дела, пока не родила?». Но это не вполне тактично, правда же? — У нее было такое же, как у ее сестры, чувство юмора.

— Сойдет. Звучит забавно, по крайней мере.

Джордан Хартфорд была одета в белые джинсы и серый свитер из толстой шерсти, все еще подчеркивающий ее спортивные формы; на смену «калифорнийской бесшабашной блондинке» пришла «королева зимнего карнавала», образ мягкий, почти эфемерный. Ветер заставил оконные стекла дребезжать, и от этого звука она чуть заметно вздрогнула. Меня бы после всего случившегося окна тоже напрягали.

Я поел слишком быстро, и больничная снедь встала в желудке комом. Из-за болевых ощущений во всем теле меня с ног до головы покрыла нездоровая испарина. Я заерзал на кровати, тщетно пытаясь устроиться поудобнее; я пока не мог сказать, что скрывалось за ее яркой улыбкой и ямочками на щеках. Моя обычно компетентная интуиция подводила меня все больше и больше, головная боль усилилась, и мир перед глазами окончательно поплыл, завихрился нечеткими водоворотами.

Джордан теперь держалась со мной совершенно по-другому; от испуганной девочки, какой она была со своим отцом, не осталось и следа. Теперь она была хладнокровной леди, отменно контролировавшей себя.

— Мне по душе твоя стрижка, — подколола она. Быстрый взгляд в зеркало в туалете показал, что у меня на голове сгорели почти все волосы. — Местами немного неровно, но мой знакомый стилист, Моррис, привел бы все в порядок. Он творит с короткими волосами настоящие чудеса.

— Что ж, черкни для меня его номер, — подыграл я.

Она хотела погладить меня по голове, но повязка остановила ее.

— Я пришла поблагодарить тебя за то, что поддержал меня на встрече с отцом. Ты вел себя очень храбро с ним. Думаю, ты заслужил его уважение.

Что-то я в этом сильно сомневался.

— Я не очень уважаю человека, который бьет собственную дочь.

— Он ужасно сожалел об этом позже. Странно, а мне от этого даже как-то хорошо сделалось. Я почти обрадовалась, когда он ударил меня, понимаешь? Словно я обрела над ним какую-то физическую власть… будто не только страх меня с ним связывал. Тебе это не кажется странным? — Она надула губы. — Как по мне — очень странно.

— Я тебя понимаю. — Я подумал о Сьюзен, проводящей ножом по собственному телу: острие лезвия вонзается все глубже и глубже, по мере того как она проделывает с собой то, что Д. Б. делал с другими. Поймите меня правильно; после такого — какие еще странности?

— Что ты делал в похоронном бюро, Натаниэль? Ты спрашивал меня о шрамах, но, насколько я знаю, у нее их не было, так почему ты пошел туда? О чем вы говорили? Что случилось с моей сестрой?

Испарина на моей коже вдруг показалась исключительно скользкой и липкой.

— Я думаю, тебе следует уехать из города на некоторое время, Джордан.

— Что?

— Держись подальше от Ричи Саттера, толстых Эрни и всех остальных, кто был на вечеринке у Сьюзен. Твой отец прав. Они тебе не друзья. — Заднюю часть ног ужасно жгло, и мне пришлось перевернуться на левый бок. Спина горела, но больше не чесалась. Меня начинало морозить и потряхивать. — Уж точно — не все они.

Джордан открыла свою сумочку и вытерла мне лицо салфеткой.

— Боже, Натаниэль, что-то ты совсем бледный. Позвать врача?

— Мне просто нужно немного отдохнуть.

Но Джордан все равно сходила на сестринский пост; старая-добрая сварливая девица проверила мой пульс и зрачки и скормила мне пару обезболивающих. Она сказала Джордан, что пора уходить, и стояла в дверях, скрестив руки на груди, пока гостья не попрощалась.

— Я загляну завтра, — пообещала она.

— Нет. Лучше позвони мне, как только окажешься в безопасном месте. — Я заметил, что она тоже была бледна, а потом ее лицо заблестело, как снег, падающий сквозь голые, покрытые льдом ветви деревьев. — Будь осторожна, — попросил я и снова отключился.

Харрисон приехал в десять утра с тренировочным костюмом свободного покроя для меня; я не собирался надевать джинсы поверх бинтов на ногах. Как бы то ни было, я едва мог ходить, и каждый раз, делая шаг, я чувствовал, как волдыри туго натягиваются, угрожая разорвать мои икры и бедра. Я подписал соответствующие бланки, и из-за каких-то дурных больничных правил меня вывезли через парадную дверь в инвалидном кресле, доставив тем самым уйму боли. Сварливая медсестра ухмыльнулась как сумасшедшая, когда избавилась от меня. Может быть, ей все-таки нравилась ее работа.

Харрисон забрал мою машину с парковки у похоронного бюро Уайта и отогнал ее обратно ко мне домой. Он быстрым шагом пошел к своей «Хонде ЦР-Икс»; я едва поспевал за ним, морщась от неотступной боли. Старый циник замер в нескольких шагах впереди, не уверенный, следует ли помогать мне.

— Да, марафон тебе уж не одолеть, — заметил он.

— Да и по утрам теперь не побегаешь, — согласился я сквозь зубы.

Он открыл для меня пассажирскую дверь. Я юркнул внутрь. «ЦР-Икс» — маленькие двухместные машины, но в них хватало места для ног, за что я был благодарен. Я попытался пристегнуться ремнем безопасности, но не смог — ловкости задубевшим рукам не хватило. Харрисон справился со всем за меня.

— Ну, что нас ждет дальше? — спросил он.

Прежде чем я осознал, что у меня развязался язык, я заговорил, сам не зная, что меня к этому толкает. Я просто перестал себя контролировать. Злость кипела в душе, и поэтому мне позарез нужен был тот, кто надоумил Сьюзен наносить самой себе увечья. Я должен был хоть из-под земли достать поджигателя, уничтожившего ее тело и убившего Стэндона. И не было никакой возможности сдержать ярость — она захлестнула меня с головой, а я и противиться не желал.

Харрисон выслушал меня, как психолог-профессионал, на которого всегда можно положиться. Он вел машину бесстрастно, расслабленный, но бдительный. Я сидел рядом с ним, кое-как переводя дыхание, вытянув забинтованные руки перед собой.

— Теперь все в порядке, — произнес он. И это был не вопрос.

— Да, — неуверенно отозвался я.

Харрисон не собирался обсуждать мой словесный понос. В какой-нибудь особенно понурый вечер он просто просеет все, что услышал, через мелкое сито своего восприятия, возьмет все, что осталось, — и внесет это в свою книгу о По. Иное ему не требовалось.

— Похоже, ты кому-то сильно насолил, — произнес он.

Я кивнул.

— Не ожидал таких больших проблем. А уж в такой форме — и подавно.

— Ну, круг подозреваемых достаточно узок. Ричи Саттер, думаю, тот, кто тебе нужен.

— А мне так не кажется. Это не в его стиле. Слишком рискованно, откровенно. Саттер, может быть, и не гений, но тонкость — его конек. Все его усилия направлены на укрепление собственной неприметности. У меня на него ничего нет, и он это знает; мне даже не удалось его разозлить. У него не было причин так рисковать.

Харрисон обдумал мой ответ, крутя баранку.

— Тогда — кто? — спросил он наконец.

— Любой из гостей на вечеринке. Кто-то либо следил за мной с самого начала, либо наблюдал за домом Хартфордов и решил проследить за мной, после того как я ушел оттуда вчера днем.

— Возможно, ее отец.

— Да, — согласился я. — Вполне возможно.

— Или какой-нибудь совсем безбашенный псих. Может быть, он планировал спалить похоронную контору с самого начала, а ты просто очутился не в то время не в том месте, вот и попался под горячую руку. Или под холодную, тут как посмотреть. Может, так он просто хотел еще больше изуродовать ее.

«Хонда» притормозила перед моим домом. Я вышел из нее на холодный октябрьский воздух. Вязы стучались в мои окна, как дети, просящие, чтобы их впустили. Чувствовался запах приближающегося Хэллоуина — времени масок… и коварных розыгрышей.

Едва увидев меня, собаки бросились навстречу, и я еле-еле устоял на ногах под их напором. Ахиллесу вполне хватало роста, чтобы, встав на задние лапы, поставить передние мне на грудь, а вот Улисс, до старости — щенок, кружился у моих ног, оживленно виляя хвостом. На автоответчике меня ждали четыре пропущенных сообщения — одно от спам-машины, компьютеризированным голосом поздравившей меня с выигранной путевкой, три других — от Кэрри. Я дважды прослушал их, но на каждом она говорила одно и то же — тихим, полным напряжения голосом: «Я знаю, что Джек спит с кем-то еще. Вот почему я дала тебе. Ну и еще потому, что мне было хорошо с тобой».

Через полчаса раздался стук в дверь.

Я открыл ее и сразу узнал стоящего на пороге: тот паренек по имени Джон, который не пожал мне руку на вечеринке и позже ушел в спальню Сьюзен, когда я велел ему вызвать скорую. Под глазами у него были темные мешки. Его сальные волосы были растрепаны и собраны в неряшливый узел. Если раньше он казался подтянутым и жилистым, то теперь выглядел сущим анорексиком. Его наскоро выбритые щеки ввалились, покрытые красными пятнами.

Он сказал:

— Я прочитал о том, что с тобой случилось, в газетах. О пожаре… и о Сьюзен. — Он поперхнулся ее именем и в течение нескольких секунд больше ни слова не говорил. Его губы беззвучно шевелились.

— И что?

— Тебе нужна моя помощь, а мне — твоя.

Он весь поник — как будто что-то наконец настигло его, и сил сопротивляться этому больше не осталось. В его глазах я отчетливо видел отражение зверя, на которого охотился.

Мне не понравился тот факт, что он заявился ко мне домой меньше чем через час после выписки из больницы. Я был не в лучшей форме для драки, но мог бы разбить зеркало на стене, если б вдруг пришлось. Я стоял достаточно близко, чтобы подобрать осколки.

Размышляя о том, что он сказал, я искал любой признак, хоть как-то связывающий его с пожаром. Все, что мне было нужно, — проблеск жала, самодовольство в изгибе его губ, насмешливый прищур…

Ничего подобного.

Ветер трепал лужайку, приглаживая траву, словно чья-то рука прижимала ее к земле. Соседские ребятишки катались на роликовых коньках по тротуару, держа под мышками бумажные пакеты со снедью из фастфуда. Джон не обернулся, когда они промчались мимо него, громко смеясь. Листья вились у его ног. У него было такое же бесстрастное выражение лица, как и в ту ночь, когда он направился в спальню Сьюзен, после того как Джордан потеряла сознание у меня на руках. За толстыми линзами его глаза казались холодными, как кусочки сланца, и всецело отчужденными.

— Я любил ее, — сказал он.

— Кто ты такой?

— Меня зовут Джон Бракман. Я был… другом Сьюзен. — Он говорил нерешительно, будто боясь потерять голос. — Мне нравится думать, что я был ее парнем, но это неправда, не совсем так. Во всяком случае, не под конец всего этого. Какое-то время мы были очень близки. Весной. — Было видно, что свою горсть горьких пилюль он уже проглотил и усвоил. За рассыпающиеся отношения держатся обычно из страха одиночества, только лишь для того, чтобы в конце концов излить море слез, утонуть в нем, а затем, возможно, всплыть снова; но так бывает не всегда. Бракман учился жить с потерей, испытывая отвращение к собственной слабости и нужде, заполняя пустоту слишком большим количеством того, что никогда в него не поместится полностью. Не ненавистью или вожделением, как многие. Он взял на себя роль отвергнутого Пьеро, трагической фигуры.

Слабый проблеск решимости промелькнул в его застывших глазах.

— Могу я войти, мистер Фоллоуз?

— Да.

Джон прошел мимо меня, и я закрыл дверь. Он не мог решить, сесть ли ему на диван или в глубокое кресло в другом конце гостиной. После полуминутного колебания он выбрал диван, а я придвинул к нему свой рабочий стул. Джон был не из тех, кто любит действовать, но все же ноги привели его ко мне. Казалось, разыгран стандартный троп фильма ужасов: вампиров нужно пригласить за порог.

— Зачем ты пришел сюда? — спросил я.

— Я же сказал. Мне нужна помощь.

— Ты также сказал, что мне нужна твоя помощь. Это почему же?

Одно слово выходило из него за другим неуверенными шажками умирающего. Все в этом типе было вялым, полуобморочным. Даже биение жилки на его шее казалось каким-то замедленным.

— Мы со Сьюзен встретились в кинотеатре «Комьюнити» еще в феврале. Когда-нибудь бывал там? — Казалось, ему не требовался мой ответ. — Крутили ретроспективу Бергмана: «Седьмую печать» и «Фанни и Александра». Я опоздал на сеанс, зал был переполнен. В основном — пожилыми парами, которым не нужны спецэффекты за тридцать миллионов долларов, чтобы оценить фильм по достоинству. Вообще, зал крошечный, не так уж и много народу туда помещалось — по сравнению с мультиплексами-то. К тому времени, как я нашел свое место, свет уже пригасили. — Джон медленно, сонно потер подбородок. — Замечал, что, когда едешь в набитом лифте, никто ни на кого не смотрит? Так же и в кино. Прошло сорок пять минут «Седьмой печати», прежде чем я осознал, насколько красива девушка, рядом с которой я сидел.

Романтика влезает в простой диалог порой даже тогда, когда говорящий не намерен дать ей дорогу. В ровном тоне голоса Джона ничего не переменилось, но я почувствовал, что он хочет донести до меня, слушателя.

Далее он упомянул первые слова, которыми они обменялись со Сьюзен Хартфорд: они показались запоминающимися только ему, ровно так же, как шутки про ламу одному лишь мне показались смешными. Меня охватила странная ревность, когда он рассказывал про их поцелуи и про то, как они падали на пару в снег и рисовали руками ангелочков; про букеты цветов и поздравительные открытки, вырезанные из обувных коробок. Ревность эта довольно заурчала, когда Джон признался, что они так ни разу и не занимались сексом.

Есть два типа людей — те, кто создают мифы, и те, кто принимают мифы на веру. Джон был из вторых. Взяв воспоминания о Сьюзен, он изваял из них образ богини; вещал он теперь с необузданной похотью и любовью, без которых обходился, пока она не дала ему надежду на что-то большее. Было ли это «что-то» реальным или нет, не имело значения — Джон хранил надежду, даже сейчас. Я мог видеть, насколько высоко на пьедестал он ее уже вознес, и не сомневался, что после смерти она поднялась еще выше.

Он рассказывал мне о ее красоте так, словно я никогда ее в глаза не видел, без умолку болтая о ее остроумии, доброте и мягкости. Пульс у него на горле забился немного быстрее — можно было отмерять удары сердца. Ее саму и ее дух он назвал неукротимыми. Другие люди, конечно, употребили бы иное слово. Моя бабушка, например, назвала бы Сьюзен «прошмандовкой», а Фрэнсис Мичем отозвался о ней как об «эгоистичной и своенравной»; но он-то имел в виду что-то другое, о чем мне еще только предстояло узнать.

Бракман похвалил несокрушимость духа, которой не придавал должного значения вплоть до рокового падения Сьюзен из окна. Оно-то и пролило новый свет на его подругу — но не на новую реальность, в которой ее больше не было. Совместные походы Джона и Сьюзен в музеи и дендрарии указывали на то, что девушка все-таки любила жизнь. Никто не знал, что приближало ее к краю пропасти.

К встрече со мной.

Рассказанное Джоном объясняло странную разношерстность гостей, собравшихся на вечеринке. Первоначально я полагал, что всех их притащила Джордан. Лоуэлл Хартфорд допустил то же предположение — и ту же ошибку. Двойственность интересов всегда была чертой именно Сьюзен, замкнутой самой на себе. И это было что-то не из обоймы юношеских безрассудств; не последствие приема наркотиков и даже не блажь, родившаяся из увлечения искусством или классической музыкой, из задушевных бесед или сексуальных эскапад.

Бракман болтал без умолку в течение получаса; я не прерывал его ни вопросами, ни уточнениями. После первых пятнадцати минут он более-менее перестал замечать мое присутствие, погрузившись в личный миф, частью которого я стал. Для него Сьюзен была воплощением неразделенной любви, мученицей, достойной обожания. Все, что у него с ней было и чего никогда не было, определенно стоило того. Глаза Джону заволакивала приятная пелена грезы.

Все писатели делают черновые наброски; каждый художник начинает со скетча. Я понял, что Джон был просто оригинальным слепком меня самого, более ранней моделью, которую Сьюзен в итоге отвергла.

Их отношения продлились всего несколько месяцев. Бракман сказал, что не ведает, почему они закончились, но при воспоминании об этом у него широко раскрылись глаза и раздулись ноздри. Было ясно, что он все еще не мог до конца поверить в конец всех своих чаяний и притязаний. Несколько раз он пытался организовать с ней встречу, и всякий раз — безуспешно. Летом он дважды сталкивался с ней в клубе «Мост»; она тусовалась с сестрой и другими мужчинами. Сьюзен держалась с ним тепло и дружелюбно и, казалось, искренне радовалась встрече, но не проявляла никакого желания продолжать с того места, на котором они остановились. В итоге он не разговаривал с ней десять недель — до тех пор, пока она не пригласила его на свою вечеринку в качестве рядового статиста.

Закончив предаваться воспоминаниям, Бракман сел прямо, весь раскрасневшийся и опустошенный, ошеломленно уставившись на стену. Ему явно требовалась помощь. Уход Сьюзен из жизни усилил его чувство преданности — такой тип вполне мог и сам сигануть хоть со Статуи Свободы; верный рыцарь, чья принцесса трагически погибла.

— Ее отец трахал ее, — вдруг сказал он. — Ты должен это знать.

Он был невозмутим. В его голосе не звучало ни горячности, ни обиды. В нем даже не было особой веры; у меня возникло ощущение, что он пытался убедить себя в том, что только что сказанное им было правдой. Но от такого заявления сложно было, конечно, отмахнуться с легкой душой. «Я бы никогда не причинил тебе вреда», — сказал отец, беря меня за руку — и причиняя-таки…

— Что заставляет тебя думать, что Лоуэлл Хартфорд сексуально надругался над ней? — прохрипел я и прочистил горло. Картина стала ясной, но это не делало ее правдивой. Но, учитывая разговор, который у меня был с Харрисоном, какая-то часть меня точно понимала, сколько в этом смысла, — эти грехи, возможно, сокрыты под благополучным фасадом богача Хартфорда… совсем как у моего собственного отца.

Но другая часть не могла воспринять эту идею. Независимо от того, насколько хорошим или плохим человеком Лоуэлл мог являться на самом деле, я полагал, что он был слишком силен, чтобы когда-либо поддаваться каким-либо извращенным побуждениям в отношении детей, не говоря уже о собственной дочери. Сьюзен сказала мне, что ее родители — замечательные люди… и все же Джордан боялась отца.

Бракман пошевелился и приподнял подбородок от груди. Он выглядел так, словно я был учителем, задавшим вопрос, на который он не знал ответа.

— Что заставляет меня так думать? Потому что в этом есть смысл, вот почему. Потому что она жила в страхе. Что-то гноилось внутри нее, как свищ, в который попала инфекция. Всякий раз, когда я спрашивал ее об этом, она возводила стену. Она была хороша в возведении стен и разделении своей жизни на части. Она могла бы разложить свои чувства по коробочкам и спрятать. Должно быть, у нее ушло полжизни, чтобы научиться этому, сделать эти стены такой неотъемлемой частью самой себя. Это должно быть как-то связано с этим ублюдком. Наверное, он больше не позволял ей видеться со мной. Я был недостаточно хорош для его дочери. Ни один бухгалтер-отребье из среднего класса не сгодился бы в зятья. Он не хотел, чтобы она принадлежала кому-то другому, потому что сам желал ее. Больной ублюдок. Сам знаешь…

Ее стены, возможно, и были укреплены, но его — уже рушились. Мне не понравилось, каким тоном он произнес последние два слова.

— Чего ты хочешь от меня, Джон?

— Я видел тебя в клубе прошлой ночью, ты разговаривал с Ричи Саттером.

— Ты следил за мной?

— Нет, но ты в деле замешан по уши. Ты был на вечеринке. Сидел за личным столиком Саттера, выпивал с ним и с той певичкой. С чего бы вдруг? — Он указал на меня и постучал пальцем по воздуху, будто набирая номер на телефоне-невидимке. — Ты был со Сьюзен, когда она умерла. Пару дней назад я взял газету — и увидел твое имя на первой полосе вместе с фотографией сгоревшего похоронного бюро Уайта. Они упомянули твоего брата. — Джон побледнел и громко сглотнул, глядя на меня как на вырожденца или мутанта. Я принес ему банку пива из холодильника, и он осушил ее в три глотка, пролив немного себе на рубашку. Он не знал, как ко мне подступиться, но все же просил помощи.

— Я все еще не понимаю, чего ты хочешь.

— Я хочу знать, что произошло. Я хочу знать, заплатил ли тебе Хартфорд… — Его рука переместилась с того места, где лежала, с колена, вверх, расстегивая пальто. Он действовал не быстрее, чем говорил. — …за то, чтобы убить ее и сжечь тело, чтобы никто больше не смог увидеть шрамов. Чтобы никто не узнал, какой он маньяк-садист, как он изуродовал ее.

Накал в его голосе достиг максимума на слове «садист», а затем угас, потонув в его шумном дыхании. Я наблюдал за человеком, пытавшимся пробудить в себе ярость, которой он на самом деле не испытывал. За человеком, который был слишком умен, чтобы поверить в усердно навязываемый самому себе обман. Его мотивы внезапно стали очевидны мне.

Сьюзен хорошо разбиралась в мужчинах: мы с Бракманом были похожи во многих отношениях, не последним из которых было то, что мы оба были романтиками и оба, пусть и по-разному, ошибались на ее счет. Осознание выкристаллизовалось в секунду. Я почти улыбнулся иронии судьбы, когда смог взглянуть на дело глазами Джона.

Вскочив со стула, я в одно мгновение оказался рядом с ним. Клацанье его зубов было оглушительным, когда я двинул ему кулаком по челюсти. Ожоги на руке пропустили через все тело разряд чистейшей боли. Бракман, не издав ни звука, откинулся на подлокотник дивана. Его очки слетели и со стуком приземлились на клавиатуру моего компьютера. Я приготовился ударить его снова, но он не рвался в бой… похоже, даже и не рассчитывал со мной биться с самого начала.

Тонкая струйка крови стекала из уголка его рта. Я перевернул его, распахнул пальто и похлопал по карманам.

— Где оно? — спросил я.

— Что?..

— Где оружие?

Он дотронулся до кровоточащей губы и опустил руку пониже. Я откинул ладонь в сторону, распахнул полы его пальто, запустил руку в глубокий внутренний карман и извлек компактный пистолет двадцать второго калибра. У моего брата тоже был такой.

Взять себя в руки было трудно. В ушах не просто стучало — скорее, громко и влажно чавкало. Я ударил Джона тыльной стороной ладони по щеке, разрядил оружие и бросил ему на колени.

— Идиот.

— Кто ты? — спросил он.

— Я хочу выяснить, что с ней случилось, так же сильно, как и ты, Бракман. Лоуэлл не нанимал меня убивать ее, и я не уверен, что Хартфорд издевался над ней, хотя возможно и такое. Если он это сделал, я могу убить его сам, и я не хочу, чтобы ты стоял у меня на пути. Ты был прав, мне действительно нужна помощь. Ты поможешь мне заполнить еще больше пробелов.

— Кто ты? — снова спросил он, скривив лицо. Я нашел его очки на своем столе, кинул их в его сторону. — Почему ты был с ней?

Его вопросы раздражали меня; он пришел сюда, чтобы поиграть в ангела-мстителя, но его собственная рациональность не позволяла достоверно эту роль исполнить. Мне вдруг расхотелось изображать с ним вежливость.

— Послушай, пару дней назад меня чуть не сожгли. Я не в настроении выслушивать твое дерьмо. Я тоже был ее другом. — Это, конечно, по всем признакам являлось ложью, но Джон, думаю, захотел бы мне поверить. Дети, катающиеся на роликах, проносились мимо переднего окна, а собаки радостно лаяли во дворе. — Ты сказал, что у вас не было секса. Так откуда тебе известно о шрамах?

Лицо Джона налилось краской. Он втянул воздух через сжатые зубы. Я снова ударил его по щеке, чувствуя, как под бинтами лопаются волдыри.

— Черт бы тебя побрал, говори уже!

Он взглянул на меня без страха. Внутри него осталось слишком мало от человека, чтобы чего-то бояться. Из-за Сьюзен он практически простился с жизнью — и наслаждался теперь своей болью так же сильно, как она наслаждалась своей. Джон глупо ухмыльнулся мне.

— Я отвез ее в «Шато ла Мер». Даже при бронировании столиков нам пришлось ждать в баре целый час, прежде чем освободится место. Я разозлился. Я ведь хотел, чтобы это был особенный вечер. — Его снова понесло. — Я хотел с ней близости. Мы много выпили — куда больше, чем обычно. Нам было скучно. К тому времени, как подали наши первые блюда, она была совершенно пьяна. Я тоже набрался, но далеко не так сильно. Мы смеялись. Когда мы уезжали, мне пришлось тащить ее на стоянку, и парковщики помогли мне усадить ее в машину. Мы поехали на пристань Линденхерст, чтобы подышать свежим воздухом…

— И ты изнасиловал ее, — закончил я.

— Нет, — солгал он. Нам обоим приходилось лгать о ней.

— Ты воспользовался ею, когда она была слишком не в себе, чтобы сопротивляться.

— Нет, урод ты этакий, все было не так. Мы откинули сиденье назад и заснули, обняв друг друга и глядя на залив. Пару часов спустя она пошевелилась и разбудила меня. Я все еще был немного пьян и подумал, что она хочет заняться любовью. Я так сильно хотел ее. — Ревность поймала его в ловушку. — Ты не понимаешь! Она проснулась и лежала у меня на груди, глядя на луну, и мы начали целоваться и прикасаться друг к другу. Было темно. Я ничего не мог разглядеть в машине, но после того, как она сняла блузку, я… почувствовал… что она вся в этих рубцах и шрамах. — Его дыхание превратилось в пулеметное стаккато, а над верхней губой выступили капельки пота. — Господи, она была вся… изуродована.

Очевидно, отчасти так далеко его завело чувство вины за свои действия. И снова я был уязвлен, увидев, насколько похожи были тропы, по которым мы с ним ходили.

— Как раз тогда вашим отношениям настал конец?

— Нет. Да. Я… меня возмутило то, что я увидел. Я ничего не мог с собой поделать, я не мог. Она знала правду, и по сей день я думаю, что она была рада этому. Все уже начало распадаться. Я хотел серьезных отношений, а она и думать не желала о каких-либо реальных обязательствах. Я думал, ее отец давит на нее, потому что я не вхожу в первую полусотню списка «Форбс». И секс стал серьезной проблемой, поводом для споров. — Он заерзал на диване. — Кому такое понравится? Кто станет встречаться с девушкой, которая никогда не позволит переспать с ней? Я не знал, что это значит и почему так происходит. К тому времени она крепко подсела на кокаин. — Цепочка его мыслей распалась. Он слизнул кровь с уголка губ. — Глушила его пакетиками.

— Это мне известно, — сказал я.

Он пристально уставился на меня. Мы оба ревновали к мертвой девушке, которую никогда по-настоящему не знали, но которая так хорошо понимала нас и наши неудачи.

— Кто подсадил ее? — спросил Джон. По его глазам было видно, как он прокручивает в голове мысли, тянет и подталкивает их; подобно ребенку, играющему с глиной, придает им хваткую форму. — Хартфорд?

— Ты знал ее лучше моего, — сказал я. — Расскажи мне, какой была Сьюзен, когда вы только встретились. С кем она была на ретроспективе Бергмана?

Бракман оскалился:

— С Ричи.

Я тут же с легкостью вообразил Саттера и его свиту занимающими три ряда в зале кинотеатра. Его жемчужная звериная улыбка вспыхнула, как маяк в темноте.

— Что ты о нем знаешь?

Нахмурив лоб, Джон вернулся к воспоминаниям о клубе, о тех ночах, когда он видел Сьюзен с другими мужчинами. На его лице было написано натуральное страдание — будто он отчаянно пытался разъять свою концентрированную ненависть к Лоуэллу Хартфорду и распространить ее еще и на Ричи Саттера.

— Если ты чего-то хочешь, у него это есть.

— Что? Что-то посерьезнее кокаина?

Бракман сухо усмехнулся.

— По словам Сьюзен, у него имеется вообще все. Все виды наркотиков — и он, думаю, промышляет целой кучей дерьма позабористее. Сутенерство… азартные игры… порнушка. Сьюзен никогда прямо не говорила, но подразумевала именно это. Я, честно говоря, далеко не про все в курсе.

— Насколько она была близка с ним?

— Ну… мы провели много времени в его клубе. Там всегда играла хорошая музыка, подавали отличную еду. Какое-то время я думал, что они с Саттером встречаются, но позже я понял, что, скорее, у него связь с Джордан. Иногда они целовались у всех на виду, и пару раз я видел, как она садится к нему в машину. Они не дружили и не любили друг друга, но было между ними… — Бракман поискал подходящее слово, но ничего не нашел, — …что-то эдакое, знаешь. Джордан входила в его круг. Трудно было понять, она просто флиртует или строит на него реальные планы. Джордан приударяла за целой кучей парней, но такова была ее природа. Громкий смех… кричащие платья, когда все тело — напоказ. Она будто всем что-то доказывала. Над всякой сальной шуткой ей нужно было посмеяться, а чтобы на нее обратили внимание, она и у шеста для стриптиза станцевать была готова. Ей нравилось тусоваться с вышибалами после закрытия клуба.

Саттер и Джордан на одной орбите? Джон был прав. Что-то в этом было.

— Вы со Сьюзен часто туда ходили?

— В самом начале, в феврале. Потом как-то повадились в более приличные места, а про клуб позабыли. Она никогда раньше не была в Музее современного искусства, поэтому я отвел ее туда. Ей нравились пьесы и зарубежные фильмы. Мы ходили в театры, галереи… иногда компанию нам составляли Саттер и Джордан. — Бракман явно устал говорить и стал выдавать все более расплывчатые ответы, прогоняя прошлое через розовый фильтр.

Завидная жертвенность, как ни крути.

— Держись подальше от всего этого дерьма, — сказал я ему. — И не позволяй Сьюзен утянуть тебя в могилу вслед за собой.

— Я любил ее.

— Я верю тебе.

Пистолет все еще покоился у него на коленях. Он повозился с ним, затем осторожно спрятал обратно в карман. Я отдал ему патроны, и он ссыпал их следом.

— Что ты собираешься делать, Фоллоуз? — спросил он, вставая, — весь опустошенный, ослабленный. Я знал, что он уже не оправится и не найдет другую девушку. Для стремления к чему-то новому ему не хватало ни веры в себя, ни банальной злости.

Выйдя за порог, он повернулся и жалобно спросил:

— Кто ты?

Не отвечая, я закрыл за ним дверь.

Я проглотил две таблетки обезболивающего и подождал, пока они подействуют; это произошло недостаточно быстро, поэтому я принял еще одну. Через двадцать минут звон в моей голове и боль от ожогов начали утихать.

Дети, игравшие перед домом, визжа, помчали домой, когда с неба вдруг полило. Мой верный Улисс зевнул у двери, прижался носом к косяку и принюхался. Ахиллес последовал его примеру. Я впустил собак; смех заставил их навострить уши.

Я приготовил себе обед и съел, не почувствовав вкуса. Собаки сидели, пристально уставившись на мою тарелку, заглядывая мне в рот. Улисс стал выписывать под столом плотные восьмерки, а Ахиллес одарил меня бесстрастным волчьим взглядом. Я скучал по Гомеру, моему слепому бассет-хаунду; и по тому, что он олицетворял, тоже — почти так же сильно.

Дождь усилился. Струйки небесной воды побежали по стеклам. Одно из кухонных окон было приоткрыто где-то на дюйм, и нижняя часть занавесок колыхалась и танцевала, развеваемая ветерком, как платье кокетливой леди. Улисс встал на задние лапы и выписал пируэт, глядя на ткань, передними взбивая воздух.

Я откупорил пиво, понимая, как глупо пить после приема обезболивающих. Глупая привычка последней поры — испытывать судьбу по-всякому. Я набрал номер Кэрри; после четвертого гудка включился ее автоответчик. Батарейки садились, что придавало ее голосу густой, невнятный тембр.

— Это я. Буду дома весь день. Забегай, если захочешь.

Но она, конечно, не стала бы забегать. Я лег и пять минут пялился в потолок, ловя призраков: убитые дети, Гомер, Сьюзен. Я был больше привязан к мертвым, чем к живым. Приняв еще одно болеутоляющее, я перечитал первые главы романа, который начал писать на пляже; действия Джейкоба Браунинга были фальшивыми, пустыми, мужланскими. Я не мог отличить то, что читал, от того, что написал сам. Такая книга, конечно, продалась бы — если б я когда-нибудь ее закончил.

Я просмотрел груды почты, надеясь напомнить себе, что после встречи в Монтоке у меня все еще есть жизнь. Ритуалы повседневности как-то незаметно отошли на второй план. Я свалил нераспечатанные конверты на диван, сосредоточился на газетах. Отказы сейчас читать не хотелось.

В новостях описали пожар в похоронном бюро Уайта весьма достоверно, и я даже удивился отсутствию какого-либо идеологического уклона. Меня не выставляли злодеем, жертвой или предполагаемым убийцей, выдающим себя за вымышленного Пола Прескотта; наоборот, назвали героическим добрым самаритянином, рисковавшим жизнью в попытке спасти Стэндона. Было описано, что бедняга скончался от травм, полученных при пожаре. На вопросы, заданные Арчибальду Ремфри, были даны краткие ответы по существу, но он почти ничего не добавил обо мне.

Либо лейтенант Смитфилд распорядился не разглашать сведения прессе в надежде найти убийцу, либо Лоуэлл Хартфорд приложил руку к сохранению тайны. Возможно, он просто устал от того, что его дочь помнят лишь по криминальным сводкам, и таким образом дал ей возможность упокоиться наконец с миром. Но покой Сьюзен, даже мертвой, только снился, и если Лоуэлл хоть немного знал ее, он бы это понимал. Может быть, он на самом деле выбросил ее из окна третьего этажа своего собственного дома и нанял кого-то, чтобы выследить и убить меня. Или, может, Джон Бракман сам устроил тот пожар — глупый извращенный дурак с разбитым сердцем.

Пиво и таблетки подействовали; эффект накрыл меня, как москитная сетка. Я принял еще одну таблетку; мне было интересно, хватит ли ее, чтобы убить меня. Желание сбежать от реальности любой ценой вернулось, а я ведь так долго боролся с ним.

Прошлое тянуло меня за лодыжки — как детские ручки, как морские волны; оно меня топило, а я только и мог, что в меру сил отплевываться от накрывшей с головой воды. Во мне пробудилась ностальгия. Я проглотил еще две таблетки. Мне хотелось увидеть Линду, подержать ее в объятиях какое-то время, поиграть с Рэнди — устроить грандиозную битву на ковре с фигурками черепашек-ниндзя и могучих рейнджеров, с Бэтменом и Робином, всегда готовыми к атаке… Нет, Папа-Лама. Убирайся прочь. Стоило просто закрыть глаза, и я мог снова оказаться с ними — в своем воображении. Я бы никогда не причинил тебе вреда. Капли дождя знай себе стучали, умоляя впустить так же сильно, как я желал все из себя выпустить. Я принял еще одну таблетку, допил пиво.

Все потонуло в тумане.

В помехах.

…Выброшенный из глубокой черноты с оттенком океанской синевы, сокрытой на дне затопленной канавы на заднем дворе, я закашлялся и схватился за грудь.

Я ослеп. Мать предупреждала, что такое может случиться.

Нет-нет. Просто снаружи стемнело. Измученный снами, которых я не запомнил, но о чьих сюжетах вполне мог догадываться, я выпутался из простыней, обернувшихся вокруг меня подобно савану, поняв, что к реальности меня вернул телефонный звонок.

Прежде чем пойти к телефону, я нащупал будильник. Десять минут седьмого. Утра или вечера? Я еще раз бросил взгляд за окно, пытаясь понять. Все-таки вечер. В гостиной уже включился автоответчик, и я услышал тихий голос девушки, оставлявшей сообщение. Я снял трубку, прервав ее.

— Натаниэль? — спросила Джордан. — Это ты?

Я покашлял.

— Ага.

— Ну и голос у тебя. Я разбудила?

— Нет.

— Извини. Наверное, не стоило трезвонить, но что-то я переволновалась. Вчера ты мне таким больным показался — я подумала, тебе откажут в выписке. Остался бы там, пока полностью не поправишься, а? Куда ты сорвался? Что ты хочешь доказать — и кому?

— Где ты? — спросил я.

— Неважно. Как у тебя идут дела?

— Как в сумасшедшем доме, честно.

Джордан хихикнула.

— Как в сумасшедшем доме? — Она посмаковала эти два слова, распробовала их вкус, и они ей, по всей видимости, понравились. Ее смех стал громче — обретя ту высокую, надрывную ноту, от которой сводило зубы. — Ну да, очень точно сказано. У меня примерно так же. То ли еще будет, судя по всему. — В трубке воцарилась тишина; пауза затянулась, обратившись в мрачный сеанс молчания. — Нам нужно о многом поговорить, — прошептала Джордан. — Ты ведь согласен?

— Допустим. — Сьюзен, помнится, намекала: возьми мою сестру, раз уж не смог меня заполучить. Может, к тому все и шло с самого начала. Картинка складывалась воедино, как осколки зеркала или клочки разорванной карты; но я не знал, что увижу, когда она будет собрана от и до. Не ведал, что покажет мне зеркало. И Джордан была в таком же положении. Если только за ней не водилось каких-то темных секретов… что ж, как раз пришло время это выяснить.

— Да. Я согласен.

— Ты прав, — сказала она. — Поездка за город пойдет мне на пользу. Мать все время в ступоре от больших доз валиума, и я никак не могу ее вытащить из этого состояния. Мы не разговариваем, не выходим из дома. Я не уверена, ест ли она вообще. Отец запирается в кабинете, по двадцать часов в сутки разговаривает по телефону и спит в кресле в прихожей. Дверной звонок звонил не переставая, пока он не отключил его с концами. Мы сейчас как в бункере, знаешь. К нам целый день заглядывают люди — репортеры, деловые партнеры и клиенты моего отца, музейщики, вот только мы никого не пускаем. Я больше не понимаю, что, черт возьми, происходит. Мне нужно побыть вдали отсюда, но… Натаниэль, я не хочу оставаться одна.

— Нет, — сразу отрезал я, учуяв, куда она клонит.

— Я ведь еще ничего не сказала.

— Ты и не обязана.

— Ладно, — выдохнула она. — Ты приедешь погостить ко мне в город на несколько дней? Пока у меня немного не прояснится в голове и я не начну брать себя в руки?

— Нет. Нам обоим это только навредит.

— С чего бы? — Джордан фыркнула.

— С того, что, сдается мне, именно этого и хотела твоя сестра.

Я услышал, как она перекладывает трубку от уха к уху и ее волосы с тихим шелестом задевают мембрану.

— О, точно, как глупо с моей стороны. Теперь понимаю. Твоя мужланская совесть не очень-то чиста, да? Было бы неправильно трахать сестренку умершей девушки. Ты ведь так любил Сьюзен — не хочешь предавать ее, кидаясь в койку со второй юной мисс Хартфорд? Что ж, вот тебе информация к размышлению: мне не хочется задевать твое мужское эго, бедняжка, но у меня нет намерения трахаться с тобой. Если бы я захотела потрахаться, мне не пришлось бы обращаться к тебе. — Она снова мерзко хихикнула. — Думаешь, я какая-то шлюха — только потому, что я захотела с тобой поговорить? Чувак, это ни в какие ворота не лезет, и еще…

— Дело не в этом.

— Тогда в чем? — крикнула она в трубку.

Черные миазмы ярости медленно поползли вверх по моей шее. Я провел рукой по повязке, и мои пальцы ощутили тупой жар, будто я поднес к ним зажигалку. Становилось все жарче. Я протер глаза, чувствуя, как ножи вонзаются в изнанку моего черепа. Этот жар никак не поддавался облечению в слова.

— Кем ты себя возомнила, нападая на меня из-за того, что я не соглашаюсь на любую твою прихоть? У меня есть своя собственная жизнь — не то чтобы от нее осталось слишком много, с тех пор как… — С каких это пор, на самом деле? Я не мог вспомнить. — С тех пор как я познакомился с твоей семьей, я настолько потерял форму, что не могу даже нормально видеть. И меня, вероятно, убьют вскоре, или я сам кого-нибудь убью ради себя и Сьюзен, так что не втягивай меня во все это дерьмо. Поняла, Джордан? С меня хватит.

— Господи, — прошептала она. — Что ты такое говоришь?

Ничего. Ничего.

Один долгий, глубокий вдох, и бо́льшая часть защитного спокойствия вернулась на место. Но Сьюзен — и я понял это лишь сейчас — стала для меня таким же неотступным и сильным призраком, как и брат с отцом. Имея за душой целых три неупокоенных души, ты едва ли когда-нибудь будешь спокоен сам.

— Натаниэль?..

Пауза тянулась и тянулась, тянулась и тянулась.

— Я не знаю, Джордан. Извини.

— Но… что?..

— Я не приду. Мне жаль.

С минуту она молчала, затем припечатала:

— Ты порой самый настоящий мудак, Натаниэль.

— Мне уже говорили об этом раньше.

— Охотно верю.

Возможно, несколько дней в городе, вдали от тесных стен моей квартиры — именно то, что мне нужно, чтобы обдумать все вопросы. Куда безопаснее, чем ждать, пока первый свой ход сделает враг — спланирует свои дальнейшие действия, если план у него взаправду был. Силы, подтолкнувшие Сьюзен к краю пропасти, свирепствовали и поныне; ее убили, ее труп сожгли — и этого все еще было недостаточно.

— Просто скажи кое-что, Джордан, — попросил я. — Почему ты обращаешься именно ко мне?

— Почему? — тихо переспросила она, будто не веря своим ушам. — Потому что ты мой друг.

Мы решили, что она заедет за мной через полтора часа. За это время я собрал одежду на три дня вперед и сумку с вещами на ночь и отвез собак к Кэрри. Ее все еще не было дома. Запасной ключ я нашел за ревизионным окном уличного фонаря, отпер дверь и запустил собак внутрь, чтобы не мерзли во дворе. Дождь залил лужайку, между деревьями натекли лужи в четыре дюйма глубиной. Наспех нацарапанная записка, которую я оставил на дверце холодильника, была полна лжи о том, что в Гринвич-Виллидж я провожу исследования для новой книги. Кэрри бы в это не поверила. Она бы разозлилась, но не очень сильно.

Я вернулся в свою квартиру и уже заглушал двигатель, когда Джордан вывернула из-за угла на белом «Порше 911». Мощные лучи фар прорезали завесу дождя. Подъехав, она опустила окно и бросила мне с сочным бруклинским акцентом:

— Эй, приятель, тебя подбросить?

— Вот так всегда — такси не поймать, зато «Порше» к твоим услугам.

— Просто ты слишком крут для обычных машин с шашечками.

— Наконец-то я слышу такие слова от женщины.

Радуги от преломленного света фар разлетелись по всей улице, окрашивая бордюры в разные цвета. Я сел внутрь, и у меня возникли те же проблемы с ремнями безопасности, что и в тачке Харрисона. В «Порше» оказалось даже меньше места для ног. Край сиденья впился мне в бедра — там, где ожоги болели больше всего, — и всякий раз, когда Джордан делала особенно быстрый поворот, мне приходилось сдерживать стон.

— Ты какой-то измученный с виду, — сказала она. — Ты в порядке?

— Конечно. — Я не хотел, стеная на все лады, показаться слабаком, и стал возиться с регулировкой сиденья, пока мне не удалось принять сносное положение. Как могло случиться, что никто не заметил ран Сьюзен? Как она могла молчать, когда ремни безопасности натягивались поверх перекрещивающихся рубцов?

На дождливой скоростной автостраде Лонг-Айленда практически не было машин; мы проехали по ней почти до туннеля Мидтаун, свернули к мосту на 59-ю улицу, пересекли Манхэттен и устремились к верхнему Вест-Сайду. Она гораздо лучше ориентировалась в городском потоке, чем большинство людей, но, с другой стороны, у нее была подходящая для этого машина — Джордан плавно меняла полосу движения, дважды обогнув вставшие у обочины такси, объезжала автобусы и лимузины.

Мы почти не разговаривали, но в тишине не было напряжения; то, что мы должны были сказать, нелегко было произнести в тесноте автомобиля. Разговор, подобный этому, требовал много зрительного контакта и места для жестов руками.

Нью-Йорк в темные часы — место особенное. Окунувшись в его ночную жизнь, сложно остаться в стороне. Лонг-Айленд насчитывает сотню районов и деревушек, и у каждой из них — особая стать и особый стиль, но Манхэттен разрушает границы и спрессовывает свои земли и живущих на них людей в многомиллионную семью, в которой вроде бы и есть уже давно устоявшаяся любовь, но древних обид и счетов друг к другу — не счесть. Возбуждение пропитывает все вокруг и почти осязаемо, равно как и одиночество, и скука. Поток жизни движется на гораздо более высокой скорости, все соприкасаются и соударяются, в зданиях, в метро, в толпе всегда либо сам идешь вперед, либо тебя тащит. Секс и смерть обретаешь здесь быстрее и легче. Глаза невольно перебегают с небоскребов на бары, сканируя группы лиц на пешеходных переходах. Всегда слишком много здесь видишь сразу, зачерпываешь зрелище полной ложкой.

Луна играла в прятки за темными несущимися облаками. Линия горизонта прорезала полосу на черном холсте ночи. Бездомные и уличные музыканты столпились у ломбарда, молодая пара по широкой дуге обошла пожилую оборванку, толкавшую тележку с хламом перед собой. Влюбленные прогуливались по клубам и книжным магазинам в поздний час. Окна ресторанов ярко горели — сверкало столовое серебро, поднимались в воздух бокалы с «Перье». Атмосфера неразрешимых тайн, чтимых безымянных традиций, одинаково непостижимых красоты и уродства разливалась по округе — нельзя было вкусить грех или счастье в полной мере, но их ароматы витали в воздухе.

— Вот мы и на месте, — произнесла Джордан.

Нам повезло найти свободное место впереди, и она припарковалась, не выказывая никаких признаков опасения за то, что ее машину могут угнать, не включая сигнализацию. Само здание было причудливым и стильным, из нового кирпича, обильно остекленное — совсем как дом Хартфордов на Дюн-роуд. Живой водоворот яппи схлынул в тень Коламбус-авеню.

Швейцару, лысому типу с брюшком, выпиравшим из-под камзола с двойным рядом медных пуговиц, было чуть за шестьдесят. Он поприветствовал Джордан широкой улыбкой и чуть поклонился, меня же не удостоив и взглядом. Мы с ней вошли в лифт, и она нажала кнопку десятого этажа.

Откинув мокрые волосы и распахнув пальто, она прислонилась спиной к стене и глянула на меня. На ней был тот «зимний» наряд, в котором она навещала меня в больнице — черные джинсы и свитер свободного кроя. Ее волосы, мило растрепавшиеся, ниспадали на плечи.

— У тебя тут собственное гнездышко? — спросил я. Поначалу я решил, что это вторая — или третья, или четвертая — семейная резиденция Хартфордов, но Джордан держалась тут слишком уж независимо, по-хозяйски.

— Да. Уже год или около того. Хотя, знаешь… нет, поменьше. С марта; семь месяцев, получается. Я обычно подолгу зависаю на Манхэттене, и ехать два с половиной часа назад в Хэмптон — не всегда вариант. Мои родители пока не знают, что я сняла тут квартиру. Но у меня и возможности не было поделиться с ними. Ничего удивительного — в последние два года мы редко видимся.

— Они так часто уезжают из страны?

— Конечно. А когда возвращаются — гостят от силы неделю. Невозможно полностью наверстать упущенное за пять-шесть месяцев за такой короткий срок.

Двери лифта открылись. Я последовал за Джордан по коридору к двери ее квартиры. Помещение оказалось огромным и тщательно обставленным: кожаные диваны, пушистые черно-белые коврики, домашний кинотеатр и еще уйма какой-то незнакомой мне техники.

— Сумку неси туда, — сказала девушка, указывая на гостевую спальню. — Меня тут не было пару недель, так что не жалуйся на пыль. Откроем окна, проветрим немного. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Пиво было бы очень кстати, если у тебя есть.

Я убрал свою сумку и снял пальто, пока она готовила выпивку. Я не хотел открывать окна, даже несмотря на то, что они были снабжены замками на петлях и могли оставаться приоткрытыми всего на шесть-восемь дюймов. Она сунула мне банку «Бад Лайт», жестом пригласила сесть. Я так и сделал. Она открыла-таки окно, впуская ледяной сквозняк и шум хлещущего дождя.

Сидя рядом со мной, Джордан взбалтывала виски с содовой. Кубики льда звякали в медленном ритме.

— Ты не будешь возражать, если мы не станем сегодня обсуждать мою сестру?

— Не буду.

— Мы обсудим, но попозже. Сейчас мне хочется узнать побольше о тебе, да и о себе рассказать. Мне жутко неудобно, что тебе пришлось иметь дело с отцом, и ты заслуживаешь как минимум объяснений. К тому же меня заинтересовало то, что пишут о тебе в газетах, и мне нужно задать тебе пару вопросов. Надеюсь, ты будешь не прочь ответить, хотя я тебя ни к чему не принуждаю. — Она склонила голову и сделала глоток. — Но не прямо сейчас.

Вопросы для светской беседы посыпались быстро; мы устроились на подушках и болтали о пустяках, не имеющих значения, постепенно переходя к разговору о себе. В этом были свои трудности. Легкость, с которой я открылся Сьюзен, будучи под одним одеялом, исчезла. Часть меня знала, что я — с другой женщиной и не пьян, а часть чувствовала, что никого более схожего со Сьюзен я никогда больше не встречу. Но я держал себя в руках. Джордан слушала, как я рассказываю о Линде, Рэнди и детском зоопарке, о моих жалких гонорарах, о том, стоит ли сходить к ее знакомому стилисту Моррису, и так далее.

Я слушал ее, пил и тайком принимал обезболивающее, которое мне совершенно не требовалось, пока она рассказывала мне, что усилия Морриса стоили каждого пенни из его тарифа в двести долларов в час; что в семь лет ей сделали операцию на полости рта, потому что она выбила себе три нижних зуба, когда бежала за фургоном мороженщика и запнулась о лежащий поперек улицы шланг, протянутый от гидранта; что она терпеть не может три вида кухни — мексиканскую, греческую и японскую; что, проучившись три семестра, она с легкой душой бросила Корнеллский университет; что ей нравится Робин Уильямс, и кое-кто из знакомых смог тайком провезти ее на Центральный вокзал аккурат в ту ночь, когда там снимали сцену с бальными танцами для «Короля-рыбака»[10].

В нашей болтовне оставался все-таки некоторый элемент принуждения. Я заставил ее заменить свою сестру, она — снова пропускала меня через семейную мясорубку. Хотя, так или иначе, на какое-то время цена всего этого показалась мне оправданной.

В какой-то момент я заметил, что Джордан продрогла, и встал закрыть окно. Мало-помалу перевалило за час ночи, и вскоре затягивающиеся паузы в нашем разговоре ясно сообщили, что мы оба устали и стоит немного поспать.

— Я рада, что у нас появился шанс узнать друг о друге побольше, — сказала Джордан. — Мне не давало покоя, что я вижу тебя уже не первый раз — и все еще о тебе ничегошеньки не знаю. Ты, наверное, трижды подумал, прежде чем принять мое предложение, но в итоге у меня все получилось. — Она улыбнулась, и проявились ямочки на щеках. — Все-таки ты хороший парень. Рада, что ты пришел.

— Я тоже, — искренне сказал я. — Только не готовь никаких вафель.

— Заметано. — Она вышла в коридор и у дверей спальни обернулась. — Сладких снов, Натаниэль.

— Спокойной ночи.

В комнате для гостей я осторожно разделся и влез в легкие шорты. Стоило принять душ, но я решил, что разумнее подождать до утра, когда я смогу умыться, нанести еще мази на ожоги и сменить повязки. Простыни оказались атласными, своей гладкостью они прямо-таки ласкали мне кожу. Я подложил подушку под голову и вслушался в шум дождя, гадая, что мы с Джордан скажем друг другу завтра; эта передышка от безумия продлится только до тех пор, пока я не поправлюсь настолько, чтобы завершить охоту, или же паду от руки другого охотника. Лик Стэндона вырисовался перед внутренним взором, худой, бледный и обвиняющий. Этот человек умер вместо меня, вешая на мои плечи неоплатный долг; мне только и оставалось поклясться ему, что в какой-то момент все счеты уравняются.

Сон никак не шел, а когда подкрадывался-таки время от времени, я не осознавал, что дремлю, пока, вздрагивая, не возвращался в реальность. Должно быть, мне снилось, будто я падаю. Пыльный воздух неубранной квартиры разбередил горло, заставил его першить. Я встал с кровати, желая найти себе что-нибудь попить, заглянул в гостиную — и заметил, как серебрятся ее волосы в ниспадающем лунном свете.

Стоя у окна и накручивая локон на пальцы, Джордан смотрела вниз, на город. На ней была кружевная ночная рубашка, не особенно практичная для стылого октября; ее соски набухли и проглядывали из-под легкой ткани.

Обернувшись, она уставилась на меня, и момент стал поистине роковым — остаток ночи для меня мог сулить как кошмары, так и удовольствия. Когда я не отвернулся, не стал корить ее или себя, не поднял голос и не ретировался по своим делам, она ухмыльнулась — и ее губы стали тоньше, пока улыбка не осталась только в ее глазах.

— Хм, — протянул я. — Ты же сказала, мы не собираемся этим заниматься.

— Лучше заткнись.

— Ладно…

— Обними меня, — сказала она. — Или давай лучше я обниму тебя.

Так действительно оказалось лучше. Она нежно провела пальцами по моим рукам и торсу, аккуратно обходя ожоги.

— Это так неправильно, правда? — выдохнула она, пряча лицо у меня на груди.

Она была теплой, и держать ее в своих руках оказалось редкостным удовольствием — я думал, что еще долгое время не испытаю его с кем-то. Джордан стала для меня сродни спасательному плоту, и весь свой вес я забросил на этот плот. Пот градом катился у меня с шеи; тяжело дыша, Джордан слизнула соленые капли и приблизила свои губы к моим. Мне казалось, что меня не целовали так целую жизнь. Возможно, так оно и было. Бретельки ночной рубашки соскользнули с ее плеч. Тяжело дыша, мы прильнули друг к другу, плавно опустились на ковер. Проклятые бинты на руках не позволяли мне исследовать ее тело в полной мере.

У нее были хорошая, рельефная мускулатура и подтянутый живот. Голубые вены проступали на грудях. Она провела пальцами по внутренней стороне моего бедра и обвила мои руки вокруг себя; вздрогнула, направляя мои движения, прикусила губу и обхватила мои бедра, бередя ожоги — но не те раны, что нанесла ее сестра. Боль пронзила меня с ног до головы, придав нашему совокуплению дополнительную степень интенсивности; я думал о ножах Сьюзен, о влажных инструментах, разложенных рядом с ее телом на операционном столе. Мне было интересно, подойдут ли зубы Джордан к тем отметинам, которые оставила ее сестрица.

— Хорошо ли тебе со мной так, как было с ней? — спросила Джордан прерывистым голосом. Я всем своим весом надавил на ее руки, чтобы она не причиняла мне боль; у меня получилось провернуть это с нежностью, без грубого принуждения. Собственно, с ней не выходило даже изображать грубость — там, где Сьюзен требовала скорости и боли, Джордан замедляла темп, не прерывая сам акт, и отвечала лаской на ласку. С ней все было совсем не так, как с ее сестрой или с Линдой, — настолько иначе, насколько только возможно. Выгнув спину, Джордан на выдохе прошептала мое имя, как раз когда контакт наших губ прервался на быстротечный миг.

Слова, сказанные Бракманом, прежде чем я закрыл у него перед носом дверь, ожили в памяти, жужжа в ушах, словно назойливые мухи, и я сам задался вопросом — кто я такой на самом деле.

На следующее утро, пока я спал, она отправилась в «Барнс энд Нобл» и купила три экземпляра моего последнего романа. Она заставила меня подписать их, затем прочитала первые пятьдесят страниц с вежливым энтузиазмом, который угас, когда она поняла, что я не собираюсь рассказывать ей, откуда взялось то или иное имя, или выложить с ходу, чем все кончится.

— Я не очень-то люблю детективы, — сказала она. — Без обид.

— Да какие могут быть обиды.

— Ты что, не хочешь, чтобы тебе погладили эго?

— Ты подбрасываешь мне лучшие идеи для грязных шуток.

— Держу марку.

— Держи в курсе.

— Эй, это я должна была сказать!

Так мы и продолжали непринужденно каламбурить, не стремясь перейти к острым темам, хоть мне и хотелось прыгнуть с места в карьер. Потребовались бы долгие периоды молчаливого контакта, прежде чем мы пришли бы в надлежащее расположение духа, чтобы поговорить о чем-либо, что разрушило бы наше кратковременное «счастье в пряничном домике», как называла это Линда. Вопреки распространенному мнению, взрослые обожают разыгрывать сюжеты детских сказок в своей жизни, особенно когда это ничего им не стоит.

Джордан сменила мне повязки и нанесла еще мази, проверила швы у меня на голове. Я изучил ожоги — оказалось, те далеко не столь серьезны, как казалось при пальпации; кое-где волдыри уже подсыхали.

К четырем часам пополудни напряжение все же достигло такого очевидного уровня, что Джордан с тревогой поглядывала на меня, натянуто улыбаясь и ожидая, что с минуты на минуту я начну разговор, который разнесет маленькое любовное гнездышко вдребезги. Как бы сильно мне ни было нужно расплатиться с долгами перед мертвыми людьми, я хотел заняться с ней любовью в последний раз, прежде чем придет счет за это отдохновение. Я не решался вываливать на нее несообразные факты из загробной жизни ее сестры — наверняка ее напугало бы открытие, что что-то мрачное продолжало бродить во мгле, окутывающей семейство Хартфорд, — даже после того, как Сьюзен не стало.

Сидя на диване, положив ноги ей на бедра, я рассказал Джордан сперва о том, как Сьюзен просила меня причинить ей боль, и о моей спонтанной готовности удовлетворить это требование. О шрамах, избороздивших ее кожу, и о Стэндоне, нежно проводившем по ее волосам расческой. О неожиданном вооруженном визите Бракмана. Мой рассказ вышел далеко не столь последовательным и ладным, как эти тезисы — уверен, я не произвел на нее и половины ожидаемого эффекта, вещая монотонным, безучастным голосом. И все же она побледнела, в какой-то момент взялась накручивать край локона на палец. Румянец немного вернулся к ней после того, как она выпила два бокала вина.

— Мы не очень внимательно следили друг за другом, — призналась она. — Родители всегда ждали, что я займу их место в ее жизни. Я ведь старше, мне нужно оберегать сестру от неприятностей. Но я, конечно, все пускала на самотек. Думаю, только это и помогло маме с папой справиться хоть немного с чувством вины. Да, их не было рядом, но ведь это мне полагалось держать все и вся под контролем.

— Неужели Мичем совсем не помогал? На днях он говорил с таким авторитетом, как будто знал вас обеих с пеленок.

— Нет, он не помогал. Он… не такой человек.

Не такой, значит. Собственно, и Лоуэлл Хартфорд не походил на человека, которому требовалось бы играть с самим собой в поддавки, чтобы облегчить совесть. И что-то не казалось мне, что он так уж доверял Джордан.

— Как бы странно это ни звучало, — продолжила она, — несмотря на то, что мы вроде как вращались в одних кругах, я не знала, где она проводила бо́льшую часть своего времени. Она была независимой до такой степени, что могла обидеться, если я расспрашивала ее о том, чем она занимается. Ты видел, что произошло, когда я представилась на вечеринке, — она сразу подумала, что я допрашиваю или проверяю вас обоих.

— Да, это я уловил. Она всегда так себя вела в твоем присутствии? Защищалась?

— Чаще всего мы хорошо ладили, но не спешили делиться друг с другом секретами. Иногда это приводило к проблемам. — Джордан не смогла скрыть негодования в своем голосе. — Я не знаю, Натаниэль. Я просто больше ничего не знаю.

Мне, в сущности, тоже мало что светило. Я даже не был уверен, в каком направлении мне копать дальше. Я рассчитывал, что Джордан заплачет, но она обошлась парой-тройкой быстрых сухих всхлипов. С тех пор как я рассказал ей о теле сестры на столе в похоронном бюро, ее глаза сделались бесстрастными, а щеки посерели от шока и выпивки.

— Расскажи мне о себе, — попросила она, глядя в сторону.

— Нет, — сказал я.

— Я хочу узнать тебя.

— Поверь, не стоит.

Это был достаточно сложный разговор. Мы оба знали, что завтра он продолжится. Она пошла в ванную и приготовилась ко сну, а час спустя, закончив смотреть новости, я забрался к ней в кровать. Джордан прижалась к стене, скрестив руки на груди; обнять ее и уткнуться ей в шею оказалось выше моих эмоциональных сил. Без ее сознательного участия ничего не клеилось. Я лег на спину и уставился в потолок, прислушиваясь к ее дыханию. Игра в пряничный домик была хороша только из-за своей простоты.

Утром к ней возвратилось болтливое настроение. Я знал, что все почти закончилось, и не хотел отпускать момент. Ожоги на руках засаднили, будто свежие, и я проглотил две таблетки обезболивающего, запив их стаканом сока. Я забрался под одеяло, и в атмосфере интимного внимания друг к другу, время от времени целуясь, мы говорили о всяком, робко собирая осколки жизни Сьюзен и наших собственных жизней в одну кучу.

— Похороны хорошо прошли, — сказала она. — Веришь ли, раньше я ни на одних не побывала. Даже несмотря на всю эту суматоху, на то, что сгорело похоронное бюро, каким-то образом все получилось довольно мило. Во всяком случае, я так думаю. Но родители не выдержали бы еще одного форс-мажора, это точно. Судьба вдоволь поигралась со Сьюзен. Случись еще что-то, и они бы окончательно поверили, что испортили не только ее жизнь, но и ее смерть — тоже. — Голос Джордан время от времени дрожал, но она всегда возвращала ему твердость. — Мой отец обратился в другую контору, доплатил за срочность, и там все сделали по красоте. Гроб хоть и закрытый, но — на загляденье. На процессии присутствовало, должно быть, человек триста. Мама дважды падала в обморок, Мичему пришлось все время поддерживать ее. Его туфли не подходили к костюму.

Я задумался над этой деталью. Почему Мичем не приложил достаточно усилий, чтоб одеться подобающим образом? Не потому ли, что под его резкой и надменной личиной скрывалась такая же подавленность самоубийством Сьюзен, как и у всех остальных? Вдруг он любил ее по-своему, хоть и не мог припомнить о ней ничего хорошего? Джордан сделала паузу и прищурилась, воскрешая в голове подробности.

— Мой отец держал руки по швам. Так и стоял, не шевелясь. А священник был совсем молоденький, даже младше меня. Он произнес хорошую проповедь — или как называется эта речевка, которую толкают на могиле?

— Траурная речь.

— Да. Красиво вышло. Уйму псалмов процитировал.

Стоило и мне там побывать, конечно. Одним из скорбящих мог вполне оказаться поджигатель, любующийся делом рук своих. Устраивать пожар было опрометчиво, а гибель Стэндона повысила ставки; если этот некто продолжит действовать небрежно, считая себя неуязвимым, — может и не сообразить, что за ним уже ведется слежка. Именно так в конце концов произошло с Д. Б., пойманном на горячем, у детской площадки.

— Сьюзен какое-то время сильно увлекалась кокаином, но потом бросила его. В то время она общалась с Джоном, а он был весь такой из себя пуританин, дурь для него — как одно большое «нет». Может, поэтому она его и бросила. Он искал к ней слишком уж прямой подход. Знаешь, такой бойфренд-папочка, старший братик — кому не только секс интересен, но еще и воспитательная работа, понимаешь? Через пару месяцев после расставания с ним Сью налегла на кокаин с двойным усердием. Ни дня без него не обходилась, считай.

— И почему же?

— Не знаю. Я-то думала, ей просто грустно из-за Джона и просто нужно было… ну, знаешь… расслабиться. Повеселиться немного, возобновить клубную жизнь. Но она явно слишком усердствовала… в какой-то момент я даже немного испугалась. Джон нравился ей, это факт, но я не могла представить, чтобы из-за парня такого пошиба у нее разбилось сердце. Скорее уж он бы так себя вел. Он же гиперчувствительный был, с довольно низкой самооценкой. Нытик, в общем. Но когда я захотела с ней об этом поговорить и попросить осадить коней, она закатила истерику.

— Это ты познакомила ее с Саттером? Бракман сказал мне, что вы с Ричи проводили время вместе.

— Ричи мы знаем много лет. Наши родители — деловые партнеры. На шестнадцатый день рождения он получил «мерседес» и разбил его вдребезги где-то через две недели, когда разогнался до трехзначной скорости на Дирпарк-Авеню. — Джордан криво усмехнулась, и ямочки снова показались на щеках. — На самом деле он довольно-таки…

— …приятный парень? — закончил я за нее, уловив тон ее голоса.

— Ну, он всегда был добр ко мне. — Джордан пожала плечами. — Было время, когда я думала, что мы поженимся. — Она смущенно отвела глаза, рассеяно провела рукой по моим волосам. — Не сложилось… ему больше нравилась Сью. — Джордан произнесла эту фразу так невозмутимо, что меня пробрало вдвойне. Грубые руки Саттера, ласкающие тело Сьюзен, — не самый приятный образ. Хотя в этом был смысл: природная прямолинейность Сьюзен и ее хаотичная энергия понравились бы мужчине, заполняющему своей персоной все вокруг до такой степени, что его подлинную суть было толком не разглядеть. У нее всегда имелось бы что-то ему недоступное, и это только усиливало бы желание обладать ею. Но долго они бы не продержались вместе, однозначно — Саттер, высокомерный и презирающий других, никогда не полюбил бы ее всерьез, но ему точно нравился процесс погони за ней… и его определенно возмутил ее резкий выход из игры.

— Бракман сказал, что Ричи не только клубом заправляет, но и кое-чем еще.

Джордан заерзала в постели. Ее руки блуждали по моей груди, поглаживая волосы, накручивая их на пальцы. У нее явно были подозрения, но она не хотела ими делиться.

— Я ни о чем таком не знаю.

— Может, проституция? — предположил я.

— Ну скажешь тоже, — отмахнулась она не особо искренне. — Ну, я точно знаю, что у него есть доля в бизнесе какой-то мелкой порностудии. Но это так, пустяки, дружеский междусобойчик. Да и кого эти дела волнуют? Он никогда не рассказывал об этом прямо, но и причин у него, в общем-то, не было. Я не допытывалась. Не мое это дело. Если думаешь, что Ричи имеет к смерти Сью какое-то отношение, ты ошибаешься. Он никогда не стал бы причинять ей боль.

Конечно стал бы; любой мог — и на то была уйма разнообразных причин. Возможно, она сама на такое напрашивалась.

— Как-то ты не очень уверенно говоришь, — заметил я.

— Так и есть, Натаниэль. Он тебе просто не нравится, и ты пытаешься найти козла отпущения. — Слишком тактичная, чтобы перелезть через меня или вовсе столкнуть меня с матраса, Джордан скользнула по атласным простыням и перемахнула за бортик в изножье кровати с ловкостью спортсменки. — Что будешь на завтрак?

Я остался с ней еще на один день. Мы занимались сексом, уверенные в себе — уже не ходя друг вокруг друга кругами, как подростки, и не притворяясь. Серьезный разговор всю торжественность пустил коту под хвост, и это было нормально — мы притерлись. Ушло то легкое стеснение, когда ведешь себя с девушкой немного глупо — например, ляпаешь после секса «спасибо». Мы посмотрели фильм, потом подрочили друг другу. Полежали немного бок о бок, потом — друг на друге. Тень Сьюзен не столько омрачала игру, сколько добавляла новую интригу. Но у меня был долг. Я должен был вернуться к расследованию. Мне дали немного отдышаться, успокоить ноющие мышцы. Но всему свое время.

К утру четвертого дня у меня закончились обезболивающие; мне больше не нужны были бинты на ногах, и я наконец-то снова смог облачиться в нормальную уличную одежду. Я доехал на метро до Пенсильванского вокзала, а уже оттуда поездом добрался до Лонг-Айленда.

Назад в прошлое.

Бриз с северного берега разносил над стоянкой лязг сигнальных буев. Пожилая пара поднялась на борт двадцатифутовой парусной лодки под названием «Сефира». Бирюзовый неон вспыхнул над моим «Мустангом», и я подумал о том, чтобы перекрасить его. Кошки все еще распевали дикие песни, слоняясь у задних дверей «Моста» в надежде на подачку. Отдаленные шлепки и плеск волн раздавались подобно тяжелым гребкам заблудившихся пловцов, возвращающихся домой.

Я приехал в клуб «Мост» пораньше, за полтора часа до первого выступления Зенит Брайт. На витринах появились новые рекламные листовки, на которых она была изображена в другой позе: на сцене, спиной к камере, в фокусе — силуэт барабанщика у нее за спиной был размыт; локоны волос перекинуты через плечо, голова наклонена влево, на губах — честная, но слегка самоуничижительная ухмылка, от которой она частенько не могла избавиться, и вид у нее из-за этого был такой, будто она задумала шалость, но ей неловко втягивать в нее друзей.

В этот раз очередь не собралась. Меня сопроводила внутрь та же самая женщина в сетчатых чулках, которая усаживала меня в прошлый раз. Даже слова она произнесла уже слыханные:

— С компанией встречаешься или просто в бар пришел посидеть?

В этот раз я не стал платить ей полтинник. Проверив столик Саттера, я увидел, что его пока нет на месте.

— Я, пожалуй, немного посижу в баре.

— Прекрасно.

Бар был переполнен; я занял место между женщиной, потягивавшей «Маргариту», и бизнесменом, от которого пахло так, словно он пытался смыть джином грязь с шеи. Мужик откинулся на спинку стула и заговорил с барменом, безуспешно пытаясь ослабить галстук. В его нынешнем состоянии твердые согласные представлялись задачкой не по зубам.

— Двадцать два года прошло втуне. Двадцать два года нам врут, что они ни при чем! — распинался бизнесмен. Бармен придвинул к нему чашку кофе и убедил его выпить.

Я заказал пиво и стал ждать, когда появятся Саттер или Зенит. У меня случился очень недолгий, но от того не менее бурный роман с миской арахиса, стоявшей передо мной. Дама с «Маргаритой» завела короткий разговор о том, как скис рыбодобывающий бизнес в заливе в последние годы. Вскоре явился ее кавалер, и они направились к столику рядом со сценой.

Не ища Зенит взглядом намеренно, я бы ни за что не обнаружил ее. Через окошко в двери, ведущей на кухню, я увидел, как она ест салат. Гитарист и басист оживленно разговаривали друг с другом. Они настроили гитары, и Зенит одобрительно кивнула; тогда гитарист своровал листик салата с ее тарелки и вышел, жуя. Когда дверь, разделяющая нас, широко распахнулась, Зенит встретилась со мной взглядом — и тогда я улыбнулся и махнул ей рукой. Она закатила глаза и попыталась улыбнуться в ответ, но реакцию зримо омрачили глубокие тревожные морщинки под нижней губой, столь характерные для некоторых дам. Она расправилась с салатом в два взмаха вилкой, откинула волосы со щеки и извинилась перед басистом. Вечно я отрывал ее от важных разговоров.

Подойдя, Зенит села на свободное место.

— Ты снова собираешься мутить воду? — прямо спросила она.

— Видать, такое у меня призвание.

— Сам не свой без неприятностей, я погляжу.

— Да, как-то так оно и есть.

Зенит вздохнула.

— Знаешь, мне твои силовые игры ни к чему. Ричи дал мне шанс, который я искала десять лет, и я была бы искренне признательна, если бы ты ушел прямо сейчас.

— Ни о каких «силовых играх» речи не идет, Зенит. Какие уж тут игры.

Бармен, не спросив ничего, подал ей диетическую колу. Она уставилась на мои забинтованные руки и нахмурилась.

— Да уж вижу. Я читала о том, что произошло, в газете. Мне действительно жаль, но я не знаю, чего ты от меня хочешь.

— Я и сам не вполне уверен.

— Хорошо, тогда почему ты здесь?

Главное — держать перед ней лицо. Но нелегко заставить себя казаться умным, когда у тебя и плана-то никакого нет.

— У меня ограниченные ресурсы. Я не был знаком со Сьюзен Хартфорд. А вот Ричи ее очень хорошо знал. Какое-то время они были близки, что вполне может иметь какое-то отношение к ее самоубийству. — Зенит начала было протестовать, но я оборвал ее жестом. — Я не обвиняю его, но он сказал, что не был сильно удивлен, когда она покончила с собой. Сказал со своей форменной похабной улыбочкой на губах. Хотелось бы расспросить его поподробнее — а что это он такое имел в виду тогда?

Трое пожилых мужчин подошли к Зенит сзади и сказали ей, как сильно им нравится ее пение, пожелав ей удачи в сегодняшнем выступлении. Она поблагодарила их и, слегка смущенная, оставила автограф в записной книжке одного из почитателей таланта. Уладив все эти дела, она повернулась ко мне и вынесла вердикт:

— Ричи тебе не нравится.

— Это правда, но дело не в этом.

— Думаешь, он имеет какое-то отношение к ее смерти?

— Вполне возможно.

— Но ты не уверен.

— Нет, — признал я, — не уверен.

— И у тебя нет доказательств?

— Ни малейших.

— То есть ты просто нарываешься на неприятности.

Кто-то громко расхохотался на другом конце стойки, несколько раз стукнув кружкой по дереву. Мгновение спустя Ричи Саттер вошел через парадные двери — за ним по пятам следовала рыжеволосая юная леди, которой вряд ли было сильно больше шестнадцати. Они заняли персональный столик, и официантка принесла графин вина. Их окружала привычная свита во главе с Ирокезом, чья прическа была налакирована до глянцевого блеска. Ирокез бросал по сторонам такие взгляды, будто видел себя ни много ни мало Джеймсом Бондом.

— Мне нужна правда, — сказал я, — и, скорее всего, Ричи она известна.

— Так почему бы тебе просто не поговорить с ним по-человечески, а не вести себя как язвительный обиженный мудак, записавшийся в полицию нравов?

Я допил свое пиво. Зенит взглянула на меня, нахмурив брови, гадая, последую ли я ее совету. Я тоже задавался этим вопросом. Я не знал, чего ожидать сегодня вечером, за исключением того, что вкус крови на языке становился все гуще. В Саттере проглядывало что-то, что мне все еще нравилось, — что-то, что я отчаянно, по необходимости, ненавидел.

— А знаешь, ты права, Зенит. Давай пойдем и поговорим с ним по-человечески.

Она оттолкнулась от стойки и замахала руками:

— Нет-нет, ваши дела — это ваши дела. Я пас. Через час у меня выступление, и мне не нужны лишние хлопоты, правда.

— Никому не нужны.

— Ну вот и катись.

Я поднялся с места. Ирокез заметил меня с другого конца зала и склонился к уху босса. Саттер улыбнулся мне еще шире, когда я подошел к его столику.

— А, Натаниэль. Как приятно тебя видеть снова.

— И я всегда рад тебя видеть, Рич.

На этот раз он потянулся и демонстративно пожал мне руку, бросив озадаченный взгляд на бинты.

— Бог мой, кто это тебя так? — поинтересовался он.

— Да вот что-то все не везет да не везет, — бросил я беспечно.

— Надеюсь, ничего серьезного. — Контролируя ситуацию, он казался сущим душкой. Видимо, полистал газеты — и решил, что перевес на его стороне. Мы оба понимали: знание — это сила, и он наивно полагал, что знает обо мне больше, чем я о нем.

Но я провел вторую половину дня в библиотеке, выясняя все, что мог, о семье Саттер и о том, какие у них были дела с Хартфордами, надеясь найти какую-нибудь информацию, способную дать мне представление о том, насколько крупным дельцом он был, и чем еще занимался, и потворствовал ли этим занятиям его отец.

Я углубился в микрофильмы пятилетней давности, ища хоть какую-то зацепку. Как и Сьюзен с Джордан, Ричи чаще мелькал в колонках светской хроники, чем в разделах о бизнесе. Какой-то журналист, охочий до непристойностей, пронюхал о покупке Саттером порностудии «Красное полусладкое». После четырех часов поисков единственной статьей, показавшейся мне заслуживающей внимания, оказалась заметка о двадцатилетней актрисе «взрослого кино» по имени Габриэла Хани, умершей от передозировки наркотиками прямо во время съемок, пока над ней корпели сразу три мужика. В статье упоминалось название нескольких фильмов с ее участием; в ближайшем пункте видеопроката я нашел кассету с одним из них. Оказалось, выпустила его студия «Красное полусладкое».

Ричи повернулся к официантке.

— Сильвия, детка, проследи, чтобы мистер Фоллоуз получил все, что хочет, за счет заведения.

— Чего желаете, сэр? — сразу прочирикала девица.

— Ничего, спасибо. — Жестом я велел ей убраться.

— Итак, — сказал Ричи, — рад видеть, что ты стал кем-то вроде завсегдатая, Натаниэль. Если ничто иное не стоит повторного визита, то пение Зенит его определенно заслуживает.

— Согласен. Но есть и кое-что еще, что меня сюда тянет.

— И что же?

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне побольше о Сьюзен. Когда мы виделись в последний раз, ты сказал, что веришь в то, что человек может быть прирожденной жертвой — и что она была как раз таковой. Почему?

Силу саттеровского эго, притяжение психического вихря, что кружил близ него, я буквально чувствовал кожей. Он приподнял бровь, и выражение его лица вмиг изменилось, превратившись из плутоватого в сосредоточенное.

— Разве мы уже не говорили на эту тему?

— Говорили, да только когда я сказал, что мелкий сбыт наркотиков малолеткам на грани самоубийства — дерьмовое занятие, ты почему-то огорчился, сослался на важные дела и пожелал мне спокойной ночи. Вот я и ушел…

— Что, если я попрошу тебя уйти и сейчас?

— Я так и сделаю. Но я вернусь. И буду возвращаться снова и снова. Гораздо проще для тебя будет просто поговорить со мной.

— Возможно, ты прав. — Он пожал плечами. — Вообще-то, я просто могу наложить на посещение тобой моего клуба запрет. Это, думаю, решило бы все проблемы раз и навсегда.

— А может, и не решило бы, — многозначительно произнес я.

Ричи заерзал на своем стуле, сверкнув зубами и рубиновой булавкой для галстука, несколько заинтересованный — хотя моя настойчивость скорее забавляла его, а не пугала. Он велел рыжей девице пойти включить песню в музыкальном автомате; она повиновалась беспрекословно, и двое мордоворотов из его свиты отправились сопроводить ее на другой конец зала. Ирокез остался стоять примерно в пяти футах за правым плечом Саттера.

— Я здесь не для того, чтобы пить пиво или обмениваться с тобой колкостями, Ричи. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о ваших отношениях со Сьюзен Хартфорд и о том, почему был так черств к ее памяти во время нашего последнего разговора.

— Вы не имеете никакого права отнимать у меня время, мистер Фоллоуз, но я вас все же побалую. Читал о вас в газетах, и раз уж вы здесь, хотел бы и сам задать несколько вопросов, в частности… — Он отпил из бокала с ухмылкой, так и не довершив фразу. Надо думать, «в частности о вашем брате». Этого стоило ожидать — реакция нормальная. Для пущего эффекта он понизил громкость голоса и вернулся ко вкрадчивой фамильярности: — Скажи мне, Нат, зачем ты спалил то чертово похоронное бюро?

Теперь он пытался меня слегка спровоцировать.

— Это не я его спалил.

— Тогда кто же?

— Откуда мне знать.

— Что вообще тебя туда привело, Натаниэль?

Старая игра, кошки-мышки. Я не возражал против того, что Ричи пытается вытянуть из меня информацию. Я был совершенно убежден, что он не убивал Стэндона ни лично, ни руками кого-то из своих молодчиков. Спалить погребальную контору — шаг не в его духе; слишком уж хитроумно. Тем не менее этот человек в какой-то мере был в ответе за то, что Сьюзен стала не мила жизнь, и эту меру мне предстояло установить.

— Я пришел узнать, откуда у нее те шрамы, — сообщил я.

— Шрамы? — Саттер на мгновение заколебался, его пристальный взгляд неотрывно встретился с моим, и эффект вихревого притяжения усилился. Не шелохнувшись, он все же сдал назад, утягивая меня за собой. Я уже понимал, что он будет лгать, но в манипуляциях с правдой и прямых конфронтациях этот парень, человечек-невидимка, был плох. Лжец из него — никакущий. Да и нельзя было, хоть раз увидев на коже девушки подобные увечья, притворяться впоследствии, будто ничего не знаешь. Скрыть такое дьявольски тяжело.

— Да, — сказал я, — шрамы. От ножа. От лезвия.

— Не понимаю, о чем ты. Я очень заботился о Сьюзен — больше, чем ты можешь себе вообразить. Если я и выглядел менее расстроенным из-за ее смерти, то лишь потому, что наши отношения закончились на минорной ноте. По сей день я питаю обиду. Я не горжусь этим, но факт есть факт. Я дал бы ей все что угодно, если бы она только попросила, но она этого, к сожалению, не сделала. Да, случалось, я продавал ей кокаин, порой даже отдавал задаром. Но это уже не твое дело. Сьюзен слишком много плакала, ходила как под тучей, вечно на что-то дулась. Она часто проявляла себя совершенно несносной, замкнутой натурой, очень уж склонной к драматизму. Ей нужно было расслабиться. Я просто хотел помочь.

Конечно. Ничего больше.

— А Габриэле Хани ты тоже, значит, помочь хотел? — спросил я в лоб.

При упоминании имени глаза Ричи расширились — было чертовски приятно видеть, как он теряет равновесие, даже если на его лице не дрогнул ни один мускул, кроме век. Но уже в следующую секунду, безо всякого предупреждения, Ирокез прыгнул на меня через стол.

Опрокидываться под напором бодибилдера, весящего больше центнера, — забава не из завидных. Он дважды ударил меня кулаком в живот, прежде чем мне удалось откатиться в сторону. Тут же подскочив на колени, а затем и на ноги, он сделал молниеносный жест — и в его руке будто вырос складной нож-бабочка. Добротный, с лезвием дюймов в шесть.

— Фредди, не надо! — закричал Саттер.

Раздались крики, и люди в непосредственной близости расступились; четыре дамы на танцполе облокотились на перила, безопасно наблюдая со своего места, а рыжеволосая девушка бросилась в объятия Ричи. Другие телохранители не знали, что делать; они должны были защищать Саттера от меня, но первым в драку без видимой причины полез их коллега, и это сбило их с толку. Навались эти парни разом, и Ирокезу ничего не стоило бы вырезать мне печень.

Он держал нож умело, фехтовальным хватом: три пальца плотно сомкнуты на ручке, указательный почти у самого лезвия, большой — на спинке рукояти, и острие метит прямо в меня. Нанося удар, Ирокез явно рассчитывал вспороть мне живот — действуя поразительно быстро для парня таких внушительных габаритов.

Я увернулся, но не смог полностью уйти в сторону — боль от ожогов замедлила меня. Влажное тепло пробежало по моему предплечью. Я дотронулся до своего локтя и отошел, выставив перед собой пальцы, окрашенные в ярко-красный.

— Вот что такое кровь, придурок, — бросил Ирокез, смеясь. — Хочешь увидеть еще?

— Давай, — парировал я, угрюмо ощерясь, и, подскочив, заехал ему под подбородок тыльной стороной ладони — вложив в удар все силы. Кровь брызнула у него изо рта, и он сделал три неуверенных шага назад. Я попер прямо на него и ударил по руке с ножом. Мне очень хотелось заполучить эту штуку, но он держал крепко. Ожоги, конечно, мешали, но теперь — не сильно; бинты плотно прилегали к ним.

Ярость вскружила мне голову, и я огляделся в поисках ближайшей пивной бутылки, чтобы разбить ее о дурную башку Ирокеза вдребезги. Тот приблизился на расстояние удара. Ну и славно. Я схватил его за запястье обеими руками и вывернул. Он взревел, выпуская нож из рук. Я попытался перехватить его в падении — и, черт возьми, промазал: нож улетел под столик Саттера. Зенит Брайт, стоявшая все это время у барной стойки, подалась вперед — будто намереваясь схватить выпавшее оружие. Рыжая девица подпрыгнула, когда лезвие ударилось о мысок ее туфли, и предприняла вялую попытку наклониться. Будь у нее больше решимости, это дорого бы ей обошлось.

Мне нужен был этот чертов нож, но я не стал отвлекаться. Ричи был зол и нервничал, но в то же время — очарован шоу. Каждый выпад заставлял его морщиться и дергаться — под воздействием адреналина он явно забыл, что сам в драке не участвует. А я вот не забывал. Саттер напомнил мне римского императора, наблюдающего за боями гладиаторов на арене, готового поднять или опустить большой палец.

Без ножа Ирокез оказался далеко не так грозен. Как и большинство крепких парней, он полагал, что, имея много мышц, можно свалить кого угодно. И он весь напрягся, бодрясь напропалую, дико ухмыляясь; Ирокез гордился временем, потраченным на тягание железа в зале. Тщедушные парни боялись его, дамочки на занятиях аэробикой текли от него. С этой безграничной верой в себя Ирокез и бросился навстречу, метя правым кулаком мне в висок, прищурившись так, что глаза превратились в две узких полоски.

Я отдернул голову назад — и разминулся с кулачиной от силы на четвертушку дюйма; волосы на костяшках Ирокеза коснулись моей щеки. Все-таки он был быстр, этого было не отнять. Удар послал его в полный разворот — столь много вложено было сил. Если бы он по мне попал, то наверняка сломал бы шею.

— Я оторву твою гребаную башку, — сказал он. — Тебе не отмазаться.

— Да и тебе, если оторвешь, — сказал я. — Не лучший способ завершить карьеру.

Он зарычал и набросился на меня, дважды влепив по ребрам, прежде чем я успел как-либо среагировать. Я ударил его в горло — разок, затем другой. Он поперхнулся, засипел — врежь я еще раз, на дюйм ниже, и его гортань бы смялась, как картонка, что почти на все сто — смерть. Ага, ага, давай-давай! Я рубанул ладонью ему по носу, кровь хлынула прямо-таки фонтаном — и это почти не смутило Ирокеза. Я залепил ему в челюсть — он оскалился, и только. Плохи дела. С ревом он бросился мне в ноги и всем весом отбросил на стоящий рядом стол. Лежа на деревянной подставке, я бесславно отхватывал по лицу и груди. Стало трудно дышать расквашенным носом. Когда я попытался скатиться со стола боком, привкус крови во рту сделался практически невыносимым.

Ирокез занес над головой сжатые кулаки, готовый размозжить мне череп. Мы оба знали, что он мог это сделать. Но, как известно, режущий удар — самый эффективный. Мой брат присовокупил бы к кулаку нож; я же просто засадил Ирокезу по яйцам костяшками. Этот аргумент оказался самым действенным — громила упал навзничь с тоненьким криком, к самым ногам Зенит. Та, прикрыв рот рукой, отвернулась. Ирокез явно улегся надолго — он придерживал мошонку, будто боялся, что та отвалится, постанывал и давился рвотными позывами.

Ричи Саттер допил остатки вина, затем снова наполнил свой бокал.

— Спасибо за прекрасный вечер, Натаниэль, — сказал он. — Ты ведь еще зайдешь?

Мои руки снова сильно кровоточили, бинты были хоть отжимай. Ножевая рана на локте, может, швов и не требовала, но хотя бы промыть ее перекисью не мешало. Девять часов утра нового дня я встретил в странной бодрости — как будто драка наполнила меня жизненными силами. Ну что ж, иду к цели не мытьем, так катаньем. Нож-бабочка в руках Ирокеза соблазнил меня, а сопротивление громилы — придало сил.

Я пробежал трусцой половину пути до кладбища, оставшуюся часть прошел скорым шагом и провел час на могиле моего отца. Земля была холодной и влажной, но твердой, траву покрывал слой инея. Справа от меня кто-то оставил две азалии в горшках для Питера Джерарда Леоне. Они оба умерли десять лет назад; я подтянул колени к груди и задумался, кто все еще оплакивает Пита спустя столько времени. Азалии чахли на морозе.

Довольно далеко забравшись в лабиринт богатых наследниц любви, секса и рубцов, я ненамного приблизился к решению задачи, которую поставила передо мной Сьюзен, — но мне стало казаться, будто благодаря ей я разрешил парочку собственных глубоко засевших проблем. Даже походы к могиле отца стали казаться мне занятием более здравым — да ведь и любой психиатр сказал бы мне, что в этом нет ничего зазорного. Я подумал о том, чтобы забрать растения домой.

Хотя не стоит. Старина Пит заслужил свои азалии. Погост имел постепенный уклон, всюду здесь наблюдались заросли вечнозеленых растений и деревьев. Если закрыть глаза на плотную застройку мавзолеями, статуями Пресвятой Богородицы и каменными ангелами с восьмифутовым размахом крыльев, можно было подумать, что это очередная рощица, для пикника вполне годящаяся. В солнечные деньки здесь нередко бывало столько же народу, сколько в каком-нибудь парке, где все перекидывают друг другу фрисби или валяются на пледах.

Но этот день выдался хмурым, свинцово-серым. Небо цветом и консистенцией очень уж походило на море в шторм. Не желая угодить под ливень, я пошел по одной из дорожек, но не успел отойти и на пятьдесят ярдов от кладбищенских ворот, как передо мной, визжа шинами, вдруг затормозил коричневый седан с помятой в аварии крышкой багажника. Есть четкая разница между паранойей и осторожностью, кто бы что ни говорил; я отступил на три шага, готовый ретироваться назад через ворота, если эта машина привезла мне новую порцию неприятностей.

Но за рулем оказался лейтенант Смитфилд. Переключив двигатель на нейтральную передачу, он жестом пригласил меня в салон.

Засаленные пакеты из-под бургеров, газеты и прочий мусор были свалены у него на пассажирских сиденьях. Безупречный стиль одежды Смитфилда мало соответствовал тому неуважению, которое он проявлял к собственному транспорту: его темно-серый костюм-тройка был свежевыглажен, и даже на пальто виднелись резкие складки. Глаза оставались красными, и он внимательно наблюдал, как я расчистил себе место, скроив презрительную мину.

— Сегодня у уборщицы выходной, — сказал он. — Если собираешься спросить, как я узнал, где тебя найти, то ответ таков: я не узнавал. Я направлялся к тебе домой и случайно увидел, как ты бежишь по обочине. Думаю, тебе уже получше. — Он отхлебнул дымящийся кофе из стаканчика и уставился на кладбищенскую ограду. — Ну как, уже строишь планы на будущее? Может, новый дом подыскиваешь?

— Похоже, вы сегодня немного не в духе, лейтенант.

Моргнув один-единственный раз, он посмотрел на меня и сказал:

— Скажи мне, что это была шутка. Скажи, что ты думаешь, будто у меня есть чувство юмора, и я хочу услышать, как ты отпускаешь остроты. Просто скажи мне это в лицо.

Я ничего не сказал.

Он поставил свой кофе на сиденье между ног и включил передачу.

— Мы едем к тебе домой, — подвел лейтенант черту.

Шины завизжали, когда он разогнался, вливаясь в поток машин. Ему позарез нужны были новые. Мы ехали на север по проспекту, направляясь к моей квартире, а над нашими головами клубилось море-небо, готовое вот-вот обрушиться. С каждой минутой становилось все темнее.

— Ты был занят в последнее время, — сказал Смитфилд. — Сегодня утром в офис окружного прокурора звонил Ричард Саттер. Попробуешь угадать, о чем он хотел поговорить?

— Он набрел на новый магазин с пончиками?

Это заставило Смитфилда вздернуть подбородок. Он усмехнулся и бросил на меня взгляд, который напугал бы большинство мужчин, еще не начавших верить, что тюрьма может быть более безопасным местом, чем их собственный дом.

— Ты умник, Фоллоуз, но скажи мне, пожалуйста — уж очень хочется мне узнать, так что прислушайся, — как ты можешь быть таким весельчаком, зная, что твой брат года два кряду убивал соседских детишек, разрезал их на куски и закапывал у тебя на заднем дворе? Да еще и пока твой отец наблюдал за этим и получал удовольствие. Каково это — играть в стариков-разбойников над безымянными могилами? Мы не смогли предъявить твоему отцу никаких доказательств, но скажи-ка мне, Фоллоуз, был ли ты сторожем брату своему? Ты знал, что он вытворяет?

— Нет.

— Готов поспорить.

Смитфилд не знал, куда дальше копать. Он мог либо попытаться разозлить меня еще больше, либо остановиться на достигнутом. Лейтенант отпил кофе и поморщился, не зная, какой тактики придерживаться.

— Очевидно, прошлой ночью ты заявился в «Мост» и устроил там погром. Такой тип, как Ричард Саттер, склонен принимать подобные вещи близко к сердцу. Прокурор сплавил дело комиссару, который терпеть не может Саттера, а тот, в свою очередь, передал это дело капитану, который тоже ненавидит Саттера, но все равно переложил это дельце на меня. Ты можешь себе представить расклад?

— Могу, — сказал я.

Мы проехали на желтый свет на главном перекрестке; Смитфилд выжал акселератор и проскочил на красный. Крупная женщина резко подалась вперед, навалившись на руль, и яростно засигналила нам вслед.

— Послушай, друг, как-то нехорошо, когда крупный местный делец начинает точить на тебя зуб. Ты не пробовал влипать в заварушки с людьми не из самой высокой налоговой категории?

— Осторожно, ухабы, — сказал я.

— Уроки вождения мне не требуются. — Он целенаправленно въехал в выбоину. Еще больше кипящей внутри злобы проступило у него на лице. — Не хочешь рассказать, что там у вас за разборки с Саттером?

— Позволь мне сперва задать два вопроса. Зачем Ричи идти плакаться в полицию из-за обычной драчки в его клубе? И почему полиция восприняла его всерьез?

— Пнуть парня по яйцам — это не «обычная драчка». — Ведя машину одной рукой, он вытащил из кармана блокнот, оторвал взгляд от дороги, чтобы пролистать его, не обращая внимания на кофе, балансирующий у него между ног. — Некто Фредерик Дж. Малкомбер имеет право выдвинуть против тебя обвинения.

Я фыркнул.

— Что он, без сомнения, отказался сделать?

— Ты думаешь, это смешно?

— Нет, — ответил я. — Некто Фредерик вытащил нож и попытался провертеть во мне дырку. Он с ножами хорошо управляется, но со мной что-то сплоховал. Не удивлюсь, если за этим типом тянется шлейф судимостей. Может, и в тюрячке бывал. — Первые дождевые капли разбились о ветровое стекло. — Веришь ли?

— Не указывай мне, во что верить. Малкомбер — честный уголовник. Он — не отпрыск маньяка вроде тебя, понимаешь?

Я понимал.

Смитфилд не стал включать дворники. Образ улицы растекался перед глазами.

— Десять свидетелей видели, как ты напал на сотрудника Ричи. Десять друзей Ричи могли наплести какую угодно хрень — ну и чёрт с ними, нам все равно не пришлось брать у них показания. Обвинения предъявлены не были. Нам пришлось бы допрашивать всех, кто был в клубе «Мост» в тот вечер, в противном случае.

— Я сказал Ричи, что было бы проще, если бы он просто поговорил со мной, и, как мне показалось, эти условия он принял. Кто знает, что бы я выведал, не сорвись на упоминание Габриэлы? Имя «Габриэла Хани» тебе о чем-нибудь говорит, Смитфилд?

Лейтенант нахмурился. Он включил-таки фары и дворники.

— С ходу — ни о чем. Кто это?

— Актриса в продюсируемой Ричи порнушке. Умерла от передозировки наркотиков год назад. Упоминание о ней дико разозлило того самого Фредерика и спровоцировало весь переполох. Что-нибудь выяснилось о том, кто мог устроить пожар и убить Стэндона?

— Не задавай мне вопросов, — бросил Смитфилд, паркуя машину около моего дома.

— Ладно.

Я открыл дверь, чтобы выйти, и вдруг он схватил меня за шиворот. Каждый мускул на моих шее и плечах застыл, а в ушах поднялся шум.

— Вообще-то, ты наш главный подозреваемый, — процедил он.

Ага, давай.

— Мог бы сразу сказать.

Лейтенант усилил хватку, притянул меня к себе. Холодный пот выступил у меня на лбу.

— Если ты считаешь, что находиться под колпаком абсолютно безопасно, то так оно и есть. — Он отпустил меня, допил свой кофе и выбросил пустой стаканчик на тротуар. — Я не знаю, что за игру ты затеял, но пока играешь ты, и я буду в ней участвовать.

Меня начинало тошнить от упреков в том, что я веду некую «игру»; вроде шашечной партии — просчитываю каждый диагональный ход, охраняю свои фигуры. Выпустив воздух уголками рта, Смитфилд откинулся на спинку кресла и уставился на меня.

— Думаю, у тебя сотрясение мозга посильнее, чем считают врачи, — отчеканил он.

Мимо проехал грузовик, и на капот седана плеснуло водой. Я инстинктивно собрал пальцы в кулак, будто цепляясь за незримую веревку.

— Нервничаешь, Фоллоуз? — спросил лейтенант, глядя на мои руки с усмешкой. — Что, черт возьми, тебя так беспокоит?

— Спасибо, что подбросил, — сказал я.

Прямолинейный подход, которого я придерживался, казалось, не столько помогал, сколько препятствовал прогрессу. Есть время для того, чтобы бодаться лбами, и время для тонких маневров. Передышка — не вариант; только движение и гарантировало мне жизнь.

Номер телефона Зенит Брайт не значился в официальных телефонных справочниках Саффолка. Не оказалось его и в «желтых страницах» Нассау. В Саффолке оказалось семь человек с фамилией «Брайт»; с четвертой попытки я дозвонился до ее матери. У меня не ушло много времени на то, чтобы убедить ее, будто я продюсер «Атлантик Рекордс» и мне хочется подписать контракт с Зенит; она дала мне незарегистрированный номер телефона своей дочери и адрес ее квартиры. Ложь окупилась до одури легко.

Полдень еще не наступил — значит, Зенит или еще спала, или только проснулась. Я точно знал, где искать многоквартирный дом, где она жила, — был в тех местах раньше, с год назад, когда район еще только застраивали. Дом стоял между торговым центром и старым кинотеатром, куда мы с Линдой ходили на наше третье свидание посмотреть «Шенандоа[11]». Она заказала бараньи отбивные особой прожарки и пирог с ревенем на десерт. Нелепо, но я все еще зачем-то помнил это.

По дороге я заехал в магазин. Дождь лил без ветра, так что я будто прогуливался по работающей автомойке. Заметив имя Зенит на почтовом ящике, я нажал на кнопку звонка и не получил ответа. Нажал еще раз — с тем же успехом. Подъезд не был оборудован навесом — я очень быстро промок до нитки; хорошо еще, что удалось заскочить внутрь за компанию с другим жильцом, равнодушно придержавшим мне дверь. Поднявшись на нужный этаж, я стучал в дверь добрых пятнадцать секунд и почти уже сдался, когда мне наконец открыли.

Стоя в проеме, Зенит напоминала одного из подменышей из фильма «Вторжение похитителей тел»[12] в своем белом халате и пушистых тапочках в виде кроличьих голов. Я улыбнулся. Ее подбородок был опущен на грудь, и смотрела она из-под каскада крайне растрепанных волос. Даже максимально далекая от своего сценического образа, она все еще будто загадочно улыбалась и источала дымную ауру, а ноты навязчивых меланхоличных баллад зримо вились у нее над головой.

Зевнув, она почесала за ухом и отвела в сторону прядь волос.

— Что? — проворчала она. Опухшие глаза приоткрылись чуть шире. — О боже, ты!

— Я принес покушать, — сказал я, демонстрируя ей пакет из магазина.

— Ты, наверное, спятил. — Кроличьи ушки испуганно прижались, когда она отступила от двери. — Что ты тут делаешь? Как ты меня нашел? Мне звонить в полицию?

— Они и так про меня в курсе.

— Следует напомнить!

Похоже, только ламе по имени Фрэнки я и нравился всерьез.

— Не осведомлен о твоих вкусах, так что взял всего понемногу. Рогалики, сливочный сыр, лосось, немного тунца…

Она покачала головой неодобрительно, но все же протянула руку и взяла пакет.

— Который час?

— Полдень.

— На улице что, снова дождь? Когда уже перестанет! Только за эту неделю осадков — на добрых десять дюймов. Почему ты ко мне пристаешь, Натаниэль?

— Я не пристаю, — сказал я на голубом глазу. — Просто покушать принес.

Зенит уставилась на меня исподлобья, жуя губу:

— И зачем ты принес мне покушать?

— Можно войти?

— Не знаю.

— Пожалуйста.

В итоге она меня все же впустила. Отгрызла заусенец на большом пальце, сходила в ванную, принесла для меня полотенце. Мне сразу же вспомнились повадки Кэрри. За окном прогрохотал гром, и Зенит боязливо поежилась. Ее явно что-то сильно напрягало — то ли мое присутствие, то ли чья-то еще невидимая тень. В конечном счете это не имело значения, эффект был один и тот же.

— Хорошо, что тебе хватило ума не возвращаться в клуб после вчерашнего, — сказала она.

— Ну да, мозги пока не совсем отшибло, — согласился я.

— Ты украл у меня публику, между прочим. После твоего номера в духе Ван Дамма никто не мог сосредоточиться на какой-то там рядовой певичке.

— Я бы предпочел рядовую певичку.

— Спасибо и на этом.

Мы вместе прошли на кухню, и она указала на желтое плетеное кресло. Я сидел, пока она собирала тарелки и разливала кофе, бормоча что-то себе под нос. Она достала масло и упаковку апельсинового сока, бросая на еду пылкие взгляды. Очевидно, она мало ела — и, следовательно, мало подавала на завтрак.

Когда мы расставили все по местам, она взяла рогалик, разрезала его и намазала сливочным сыром.

— Терпеть не могу лососину, — сообщила она. — Не знаю, как кто-то может эту дрянь есть. — Она одним махом прикончила половину рогалика и хотела еще что-то добавить, но передумала. Сыр перепачкал ей нос. — Ты что, не ешь?

— Я не голоден. Обойдусь кофе.

Она пожала плечами, но тень беспокойства пробежала по ее лицу.

— Тот парень с дурацкой прической, Фред, чуть не прикончил тебя. Не помню, чтобы он на кого-то так срывался. А уж ножом он и подавно не махал. Страшно было смотреть, как он на тебя бросается. Но ты не промах. — Зенит уважительно кивнула. — Где научился так драться?

— Много книжек прочитал.

Она с трудом подавила смешок, прикрыв рот рукой и чуть не расплевав по кухне весь сыр. Не самое восхитительное зрелище, но я был рад, что смог рассмешить ее.

— Так ты расскажешь, зачем пришел? Прошлой ночью ты говорил, что сам не знаешь, что тебе нужно, но, думаю, с тех пор немного определился. Иначе тебя здесь не было бы.

— Никакой определенности, Зенит. По старинке гоняюсь за призраками. Ты слышала когда-нибудь о женщине по имени Габриэла Хани?

— Нет. А кто это?

— Порноактриса, умершая год назад.

— Я не смотрю порнографию, извини.

— Ты в курсе, что Ричи занимается ее производством?

Зенит задумчиво вгрызлась в ноготь.

— Ну, знаешь, меня это не шокирует. Молодые богатеи вроде него все проходят через такой этап — метят в новых Джерри Дамиано, но быстро сдуваются. — Она едко прищурилась в мою сторону. — И тебя-то, мужика, это задевает? Полиция нравов снова в деле?

Еще один хороший вопрос; люди задавали мне гораздо лучшие вопросы, чем я сам — им. Видимо, я и впрямь кидался на все зацепки без разбору в горячке боя. Зенит, будучи бенефициаром Ричи, имела полное право отстаивать передо мной его имя — и при этом все еще как-то меня терпела, сколько бы я его ни поносил. Но я не мог придумать иной способ доскрестись до правды. Ричи наверняка подозревал, что Сьюзен — на грани суицида; должна была быть причина, по которой он так хорошо ее понимал. Рано или поздно он рассказал бы мне об этом. Напирая на его интерес к порнографии, я явно напал на ложный след.

Зенит съела вторую половину своего рогалика, ожидая ответа.

— Не знаешь, не замешан ли он как-то в игорном бизнесе или проституции? — кинул я еще один камень на пробу. — Меня интересуют любые незаконные делишки.

Успех — все тот же. То есть почти нулевой. Зенит окинула меня уничижительным взглядом, четвертующим душу:

— Да что с тобой не так? Ты просто выбираешь виноватого по косвенным признакам, а потом ищешь более весомые поводы для вендетты, чтобы совесть успокоить? Кем ты себя возомнил?

— Я еще не решил, виноват он или нет. Вот почему и спрашиваю.

— Даже если бы я знала, зачем мне тебе говорить? — Она скривила губы.

— Потому что ты не можешь устоять перед моим пленительным взглядом?

Она вскочила, будто ужаленная. Кофе пролился на скатерть.

— Знаешь что? Убирайся из моего дома!

Я схватил ее за руку и притянул к себе. Она яростно сопротивлялась, и я отпустил ее. Моя собственная точка кипения стала абсурдно низкой — я отвечал гневом на гнев.

— Ты была права, сказав вчера, что я умышленно нарываюсь на неприятности. Идет охота, и если я не займу роль охотника, следующий пожар станет для меня последним. Ты не понимаешь, насколько серьезны ставки, Зенит.

— Для кого они серьезны? Для тебя?

— Да.

— Ты просто чокнулся. Что ты такое вытворяешь?

— Я ищу… — Нужные слова не шли на ум. Много чего я искал. В первую очередь — избавления от ярости и изгнания всех наводнивших мою жизнь призраков. — Убийцу. — Это мощное, в общем-то, слово прозвучало плоско, незатейливо, будто из уст того самого парня из басни, который все время кричал о волках шутки ради, а потом опростоволосился.

— Кого? О чем ты? — Волосы упали ей на лицо снова, закрывая глаза. — Боже, Сьюзен Хартфорд покончила с собой. Почему ты так уверен, что Ричи имеет какое-то отношение к самоубийству твоей подруги?

Наверное, из-за того, как он на меня посмотрел, когда я упомянул о шрамах. Мне не хотелось говорить Зенит еще и об этом — я и так завел ее слишком далеко в лабиринт. Все попытки играть в грэм-гриновского «тихого американца» вышли мне боком. Передними зубами Зенит мочалила нижнюю губу, и это выглядело бы ужасно мило, если бы только ее глаза не были полны такого смятения.

— Я думаю, Сьюзен вляпалась во что-то, с чем не смогла справиться. Я убежден, что Ричи знает, что это, даже если сам не вовлекал ее. Хотя, сдается мне, именно он ее и вовлек. Мне нужно его содействие.

— Что ты такого сделал, что вышибала так разозлился на тебя?

— Я упомянул имя Габриэлы. Ты уверена, что никогда о ней не слышала?

— О порноактрисе? Нет, говорю же. — Она была сбита с толку и попыталась разрядить обстановку, и я повел ее обратно к столу. Мы снова сели. Кажется, до нее наконец дошло, что у меня не было к Ричи пустой вендетты и ситуацию обусловливало нечто большее, чем разыгравшееся писательское воображение. — Поверь мне, Натаниэль, Ричи не замешан в секс-рабстве или чем-то подобном. Все, что я знаю, — он владеет домом в Дикси-Хиллз, где снимают эти фильмы. Хотя это даже не его собственность. По сути, это место выкуплено одним из парней, ведущих бизнес с его отцом.

В Дикси-Хиллз проживала Линда. Забавно.

— И что дальше?

— С чего ты взял, что есть какое-то «дальше»?

Я выжидательно молчал.

Зенит вздохнула.

— Полгода назад Ричи предложил мне сняться в одном из их видео. Как бы в шутку, но как бы и нет. Я отказалась, и на этом все закончилось. Он не приставал больше, не урезал мне гонорар за выступления. Разве что передал кассету с одним фильмом, как бы образец того, что они делают, — я глянула интереса ради… ну, картинка выхолощена до блеска, но меня с подобного все равно воротит.

— Где этот дом? — спросил я.

— На Блюджей-драйв. Не знаю номер, но он сказал, это единственный дом, который не видно с улицы, в конце длинного проезда. — Зенит вцепилась мне в руку. — Только, молю, не предпринимай ничего слишком безумного. Уговор?

Кошка, которую я прежде не замечал, спрыгнув с верхней полки шкафа, плюхнулась напротив меня. У нее был приятный золотисто-песочный с шоколадного цвета пятнами окрас. Осторожно подавшись вперед, зверь зарылся мордочкой в оставленного без надзора тунца. Войдя, я недостаточно плотно закрыл входную дверь; та приоткрылась на несколько дюймов, громко заскрипев. Зенит подскочила от внезапного шума.

Кошка замурлыкала, как будто чьи-то успокаивающие руки погладили ее по спине.

Всю Блюджей-драйв затеняли кроны деревьев, переплетающие ветви высоко над головой, образуя нечто вроде крытой галереи. Летом, должно быть, гулять здесь было одно удовольствие — идешь такой со своей девушкой, болтаешь о рождении детей и о будущем, ранняя утренняя роса испаряется с окрестных газонов. Да и зимой, наверное, тут не хуже — когда снег укрывает кусты подобно глазури на торте, и так и тянет обсуждать сказочные рождественские байки да подтрунивать над видом, с которым твой младший братишка ждет появления Санты.

Но вот в дождливый осенний день Блюджей-драйв представляла тягостное, слишком запустелое зрелище. Огороды, оставшиеся без присмотра хозяек, заросли сорняками. Ковер из разноцветных опавших листьев устилал тротуар. Сточные канавы были переполнены.

Проехав по улице взад-вперед, я подметил в единообразной панораме нетипичный участок — рощу из вязов, дубов и эвкалиптов на небольшом холме, окружавшую какое-то жилье. Дренажные канавы тянулись по обе стороны крутой подъездной дороги, усыпанной гравием. На переполненном почтовом ящике из оргстекла были выгравированы винтажным шрифтом четыре цифры: 1807.

Я припарковался на другом конце квартала. Канавы сходились на середине улицы, где вода закручивалась тугим водоворотом против часовой стрелки. Канализационный сток ревел. Я проверил почтовый ящик, надеясь найти письмо с именем на нем, но обнаружил только гору безымянных рекламных рассылок — «Дорогие друзья, мы рады представить…» и все в таком духе. Участок был огорожен забором из красного дерева, а створки широких ворот удерживались вместе веревкой, продетой через щеколду.

Ни одной машины в поле зрения. Я продолжил подниматься по тропинке — мокрый гравий хрустел под ногами, шум дождя громко отдавался на холме. Подъездная дорожка резко повернула, и я увидел современную скульптуру из кованого железа, осевшую в грязи. Дом в стиле Тюдоров с остроконечной крышей, расположенный в начале длинной аллеи, терялся в зарослях. Большие эркерные окна выходили на восток. Я обошел парадную дверь, прокрался на заднее крыльцо, подергал за ручку. Дом оказался не заперт, но от влаги дверь перекосило и разнесло, она просела в раме на добрых полдюйма. Мне пришлось прижаться к ней плечом и сильно толкнуть — только тогда она поддалась.

Я стоял на широкой ковровой дорожке, тянувшейся вперед, к большим комнатам, каждая из которых отличалась неброским, но явно дорогим декором. Нутро дома вовсе не казалось заброшенным или неухоженным, кругом витал густой аромат освежителя воздуха «Попурри». Пепельница, поставленная на тумбочку в гостиной, была щедро заполнена.

Никаких фотографий в рамках на каминных полках, никаких тарелок в раковине или записок на холодильнике. Ни одной картины на стенах, ни одной безделушки «для уюта». Телевизор отсутствовал. Ничего такого, что добавляло бы индивидуальности и заставляло бы думать, что здесь действительно кто-то живет; я не чувствовал себя незваным гостем — здесь не было жизни, в которую можно было вторгаться.

По левую руку от меня вздымался лестничный пролет с перилами из темного дерева. Я двинулся по нему. Двери спален были распахнуты настежь, выставляя напоказ мебель в стиле ар-деко, матрасы королевских размеров и пустые книжные шкафы. Третья комната в другом конце узкого коридора привлекала внимание — с той стороны доносился запах вовсе не мяты и даже не вишни в цвету. Дверь была закрыта, но поддалась с легкого толчка.

На кровати лежало тело.

Две видеокамеры на штативах стояли направленными в ближайший угол; звуковое и световое оборудование стоимостью в несколько тысяч долларов выстроилось у стены и занимало полки. В ванной пахло рвотой, хлоркой и дешевым персиковым шампунем.

Высокотехнологичная развлекательная система, поставленная в большой сводчатой гардеробной, была частично разобрана: стереосистема, проигрыватель компакт-дисков и японский видеомагнитофон, подключенный к двадцатисемидюймовому телевизору, стояли там. Стол с компьютером почти целиком заслоняли стопки одежды и каких-то бумаг. Сейф с трудом втиснулся в оставшееся пространство.

Девушка на кровати с балдахином лежала обнаженная, если не считать расстегнутой голубой рубашки и пары белых чулок, один из которых был разорван до середины икры. Повернувшись боком, она почти соскользнула с простыней, опустив голову на пол, груди внушительных размеров отвисли чуть ли не до плеч. Они слегка вздымались, так что она была жива, но я все равно проверил ее дыхание. Уж не знаю, за какие такие грехи к ней прицепилось прозвище Барахолка, но это была именно она, Лиза, девушка с вечеринки у Сьюзен.

Рассыпанные на ночном столике розовые и белые таблетки покоились в солидной горке кокаина. Дыхание Лизы было пугающе учащенным, и мне потребовалось некоторое время, чтобы привести ее в чувство. Ее веки затрепетали, а глаза забегали по кругу, прежде чем сфокусироваться на мне.

— Кто ты? — спросила она, а затем снова «отъехала».

Хорошенькая, но не прямо-таки высший класс; как раз такие наиболее востребованы в порноиндустрии — все-таки с идеальной внешностью туда редко попадают. Возможно, я корчил из себя сноба — другой бы сказал, что деваха хоть куда. Немного полноватая, черты лица резковаты, но грудь и задница на месте. Кто-то хорошенько ею воспользовался, после чего ушел, нимало не заботясь о дальнейшей ее участи.

По коже Лизы стекал пот. Она сопела, сжав между ног подушку. Я затащил ее назад на кровать, уложил поудобнее голову. Изо рта у нее пахнуло рвотой, на коленях и бедрах я заметил свежие синяки. Когда я натянул на нее испачканную губной помадой простынь, она стала похожа на невинную девочку-подростка. Я чувствовал себя лет на десять старше ее. Возможно, именно столько лет нас реально с ней разделяло.

Я заглянул в шкаф из кедра, осмотрел наряды — черно-белый кружевной костюмчик горничной с чепчиком и фартуком, синяя полицейская униформа и юбка с рискованным разрезом, наряд медсестры, больше похожий на ночнушку, цельный кожаный комбинезон со стальными заклепками и болтающимися цепочками.

Дом Линды стоял примерно в двух милях к востоку отсюда — достаточно близко, чтобы вызвать острую боль под сердцем. Я вообразил ее в полицейской униформе, в низко надвинутой фуражке, верхом на мне, с дубинкой на бедрах.

Сев за компьютер, я открыл каталог на жестком диске и начал просматривать файлы в поисках чего-нибудь, что могло бы иметь отношение к Сьюзен, Саттеру или Хартфорду. На экране мелькали каталоги и описи товаров, названия фильмов и расходы, розничные и оптовые цены. Ни списков рассылки, ни имен. Скрипнув зубами, я продолжил поиски. Моя собственная ярость мешалась с призрачным гневом Сьюзен, накидывая на глаза кровавую пелену. Сейф — хотя, скорее, просто несгораемый шкаф — оказался заперт; я порылся в столе и нашел отвертку под чьими-то шортами, вогнал ее в замок и попытался отжать верхнюю секцию. Отвертка согнулась, переломилась пополам. Сердце стало биться тяжелее, мигрень вдруг усилилась. Я схватил ножницы и проделал то же самое. Ножницы тоже сломались. Шипящая ядовитая гадина кольцами обвила спинной мозг; дух отца встал вплотную, давая непрошеные советы. Я отогнул уголок вкладного фасада ящика на пару дюймов — вполне достаточно, чтобы ухватиться пальцами покрепче, — уперся и потянул его на себя изо всех сил. Лежа на кровати, Лиза стонала, будто напрягаясь вместе со мной. В конце концов я сломал замок, вылетевший из паза с таким звуком, будто пальнули из пистолета.

В первом ящике ничего не лежало.

Без замка открыть остальные ничего не стоило. Второй и третий — пустые. Четвертый был набит сценариями — я злобно присвистнул, отметив большое количество диалогов. В самом последнем лежали пять видеокассет с названиями вроде «Почтальон всегда кончает дважды» и «Домой разврата нет». На всех — логотип студии «Красное полусладкое».

Я выбрал кассеты наугад и быстро прокрутил их; узнал официантку из клуба «Мост» в сетчатых чулках и одного из вышибал в кадре, более — никого. Некоторые сцены снимали прямо в той спальне, где я находился, многие другие — в остальных частях дома. Зенит не покривила душой, говоря, что картинка выхолощена до блеска, — режиссер и монтажер явно работали не на страх, а на совесть, устраивая игры света и подбирая профессиональные ракурсы. Казалось, действие каждого видео происходит в каком-то новом здании. Разные отдельно взятые безделушки вроде часов и картин перемещались по разным комнатам от фильма к фильму, что объясняло, почему ни одна из них не осталась внизу.

В перерывах между просмотрами я проверял окно, чтобы убедиться, что никто пока не нагрянул. После последнего видео я выключил телевизор, откинулся на спинку стула за кроватью с Лизой и задумался, как быть дальше.

Когда я повернулся, она пристально смотрела на меня.

Ее брови озадаченно хмурились, дыхание стало ровнее. Она с усилием приподняла голову с подушки.

— Я помню тебя. — Ее голос звучал по-старушечьи хрипло. — Ты убил Сьюзен. — Она дважды моргнула. Ее веки нашли в себе силы остаться полусмеженными. — Что ты забыл тут? — С трудом сглотнув, она высунула кончик языка сквозь губы. Как будто веря, что каким-то образом сказанное возымеет власть надо мной, Лиза презрительно усмехнулась, поводя плечами. Ее язык то появлялся, то исчезал за зубами, как выпрыгивающая из воды рыба. — Ты и меня пришел убить? — Она расхохоталась; горькие злобные смешки вскоре утонули в судорожной икоте. Вытянув указательный палец и ткнув им куда-то в пол, она произнесла: — Ну тогда пошли в подвал.

Утратив благодаря мне и очнувшейся Лизе атмосферу полной опустошенности, дом все же не стал живее — он так и остался искусственным во всех своих проявлениях, будучи просто фальшивкой-декорацией, целлулоидным миром, где проходили съемки видео для извращенцев — проходили с куда большими усердием и искусностью, чем можно было заподозрить, глядя на брошенную Лизу.

Нет, моей жертвой был не Саттер. Сьюзен не держала на него зла. Я и представить себе не мог, что Саттер настолько недалек, чтобы сделать частью своей индустрии нечто подобное. Уж он-то не позволил бы себе такого пренебрежения мерами предосторожности. Я спускался по ступенькам, думая о том, что Лиза осталась там, наверху, одна — в синяках, использованная и отброшенная, как прохудившийся презерватив.

Или как козел отпущения.

Д. Б. убивал детей в подвале, уже потом — относил на задний двор. В детстве я думал, что схожу с ума, когда слышал из вентиляции детские голоса. Гораздо позже, при виде того, что осталось от этих детей, я тоже чуть не лишился рассудка. Отец слушал мои истории и смеялся — хотя я знал, что его гложет страх. Он боялся Д. Б., но не боялся причинять мне боль.

Я крепко вцепился в перила.

По моему загривку будто проползла холодная змея. Никто не знал, что я здесь, — если только Зенит не сообщила кому-нибудь, после того как я ушел. Меня слегка подташнивало от приторной вони освежителя; ароматы вишни и ванили делали воздух удушливым, каким-то маслянистым. Благодаря головокружению какой-то фрагмент мозаики почти встал на место — но не совсем. Я понимал, что вывел Зенит из себя, зарекомендовал себя полнейшим безумцем — но также осознал и то, что она не была причастна к смерти Сьюзен. Зенит мне сразу понравилась, но заключать с ней контракт на звукозапись я не стал бы.

Ведьмовское хихиканье Лизы наверху разогнало ледяную водицу по моим венам. Я должен был выяснить, что находится в подвале.

У меня были свои подозрения.

Я взялся последовательно проверять все двери на первом этаже, пока не обнаружил нужную. Слева, высоко на стене размещался щиток с выключателями, освещая длинную лестницу со ступенями, покрытыми дорогим ковром. Обшитые панелями из сосны стены и полированные латунные перила спускались вниз, в просторное помещение.

Сойдя в подвал, я попал в нечто среднее между детской комнатой и фетиш-залом. «Детская» часть помещения напомнила мне о брате, о всех связанных с ним кошмарах. Тут большое зеркало для самолюбования занимало всю дальнюю стену, отражая стулья, тумбу в форме сердца, кровать, столы с резиновой обивкой, кожаные ремни, наручники и штуки странного вида, назначение которых я попросту не понимал. Обстановка выглядела приятно, но вместе с тем — болезненно. Я всегда считал себя человеком с богатым воображением, но для того, чтобы ориентироваться в здешнем инструментарии, мне явно не хватало знаний. На глаза мне попалось устройство, спроектированное, похоже, для того, чтобы разместить в нем сразу трех человек спинами друг к другу и насадить их почками на острые крючки из хирургической стали; иное применение попросту не шло на ум.

Реквизит из порнофильмов был разбросан по полу — часы, пресс-папье, рамки для картин. Возможно, когда-то это все было аккуратно сложено в стеллаж с расколоченными стеклянными дверцами, опрокинутый набок. Кое-что еще привлекло мое внимание.

Чья-то нога в ботинке.

Я подошел поближе. За рухнувшим стеллажом, уткнув лицо в ковер и свернувшись калачиком, лежал Джон Бракман. В его глазах появилось слегка насмешливое выражение, как будто он попался на розыгрыш и не мог поверить, что его так легко провели. У него были выбиты передние зубы, в агонии тело скрючилось, точно у слизняка, проползшего по соли. Очки лежали в двух футах от тела — одна линза треснула, другой не было. Из широкой раны в животе, которую Бракман безуспешно пытался сжать руками, выпали кольца кишок. Кровь запеклась, но еще не полностью высохла. Он был мертв не более получаса; возможно, когда я только вошел в этот дом, жизнь еще теплилась в нем.

Я велел ему забыть о Сьюзен, и он не послушался. Невольно я даже проникся к нему уважением — все-таки он любил девчонку, доказал это ценой собственной жизни. Что же он узнал? Какой след привел его сюда? Быть может, на деле он был куда лучше знаком с делами Саттера, чем я. Горе наставило его на верный путь; каким бы разбитым он ни чувствовал себя после ее смерти, млея в тени обелиска, воздвигнутого в ее честь, было видно, что он был рад умереть как мученик во имя любви. Это был тот вид самообмана, который нравился романтикам. Это объясняло довольное выражение его глаз.

Я обернулся, почти ожидая увидеть кого-то позади. Нет, все чисто. Я прислонился к стене и попытался разобраться в происходящем. Но ни лампочка не загорелась у меня над головой, ни ослепительная молния озарения не поразила меня. Официальное расследование вряд ли связало бы смерть Бракмана с самоубийством Сьюзен или пожаром в похоронном бюро. Три разрозненных несчастных случая — вот как это все выглядело со стороны. Если кто-то, как я, хотел увидеть связь, ему требовалось прижаться лицом прямо к холсту. А это не сделать, не замаравшись.

Вид крови немного привел меня в чувство. Мне хотелось убраться отсюда к чертовой матери. Я повернулся к лестнице.

Некто Фредерик Малкомбер, он же Статуя Свободы, он же Ирокез, стоял на верхней ступеньке лестницы, опустив голову и шаркая ногами. Наши взгляды столкнулись далеко не сразу. Грузный тип был одновременно удивлен и рад меня видеть, судя по глазам.

— Ты, — прорычал он. Черты его лица исказились, нос сморщился, как у животного. Он чем-то походил на собаку — любую из тех, что были замучены моим братом. Сегодня на его волосах красовалось меньше лака, чем обычно, и влажные пряди торчали под разными углами. На подбородке у него, точно там, куда вчера вечером я нанес ему самый сильный удар, образовался небольшой круглый синяк, и меня абсурдным образом задел тот факт, что ему не пришлось накладывать швы. Он даже ножищи переставлял без той трепетной осторожности, что присуща людям, чью мошонку недавно пытались отбить.

На сей раз, как я понял, легко отделаться мне не сулило. Ирокез был взвинчен, в его черепушке роился миллион смертоубийственных мыслей, и лицо его превратилось в самый натуральный телетайп, транслирующий неандертальскую звериную жестокость. Отомстить за унижение, скрыть убийство, доказать, что не лыком шит, спрятать еще одно тело — все это было ему по плечу сейчас; жажда крови захлестнула громилу с новой силой. Он издал боевой клич, скакнул вниз, перемахнув разом три ступеньки, и вихрем налетел на меня.

Я вовремя поднял руки, чтобы частично отразить удар, но сила отбросила нас обоих на кровать. Мы врезались в изголовье, швы на моей голове рассекло о деревянный бортик, и из глаз моих излился звездный дождь. Ярость Сьюзен пела в моей крови. Жар пробежал по ранам на спине, и я почувствовал, как ее ногти снова вонзаются в меня. Экзотическое и душераздирающее чувство ненависти прорывалось наружу подобно вулканической лаве.

Моя левая рука онемела, а правую боль пронзила до самой кости. Я молился, чтобы она не была сломана. Ирокез поднялся на ноги раньше меня, но он не смог воспользоваться преимуществом до того, как я увеличил дистанцию между нами.

— Куда это ты собрался? — рявкнул он, ухмыляясь. Он был прав — здесь по сравнению с залом «Моста» места для маневра имелось не так-то много. С грацией человека, который проворачивал подобный номер бессчетное множество раз, он вытащил из заднего кармана нож-бабочку и раскрыл его. Он поначалу размахивал им без какой-либо реальной угрозы, рассекая воздух, будто дирижер перед симфоническим оркестром, но вкладывал в это дело все больше остервенения, и по его оскалу — и по глазам, в которых читалась одна только жажда крови, — я понимал, что ничего хорошего мне не светит.

Я заметил, что лезвие не отмыто как следует — по его краю засохла кровь Бракмана. Ирокез неуклонно приближался. Поняв, что снова чувствую обе руки и могу ими двигать, я сделал ложный выпад вправо, надеясь, что он клюнет и позволит мне проскочить мимо кровати. Но он не шелохнулся. Умный ход. Добыча уже на крючке.

Мне нужен был его чертов нож.

Я врезал ему ногой по лодыжке. Ирокез оскалился и выписал ножом широкую дугу. Он промахнулся мимо моего живота, но быстро сориентировался и нанес новый удар, метя в ту же цель. Стоило попытаться блокировать выпад предплечьем и засадить ему под ребра, но, учитывая, что все его кости защищали мускулы, эффекта я мог и не добиться, а у него появились бы фора и шанс рубануть меня по лицу. Малкомбер не торопился с расправой, но и я никуда не спешил. Я отступил назад и втянул живот, когда он снова бросился на меня, всячески стараясь сохранить равновесие. Отскочив от одного из устройств непонятного мне назначения, я врезался в стол с обивкой из красной кожи.

Ирокез отрывисто хмыкнул и ударил меня в грудь. У него вышел отменный убойный хук, и если бы я не лез из кожи вон, чтобы отвадить лезвие, мне наступила бы крышка. Но на чистых инстинктах я поймал его запястье обеими руками и вывихнул. На ногах Ирокез устоял, но оружие — выронил; быстро сориентировавшись, крутанулся и провел свинг, а затем и еще один — по другому уху. Нервные окончания зазвенели, и мне показалось, что все мое лицо исполосовали те же инструменты, с которыми работал Стэндон, готовя тело Сьюзен к поминальной службе. Она что-то сказала мне из своего посмертия, но я уловить не смог. А собравшиеся мертвые детишки, по обыкновению своему, смеялись.

Ирокез залепил мне кулаком в челюсть, и кровь брызнула из разбитой губы. Его руки заключили мою талию в захват. Я ударил его дважды — развернулся и всадил в него плечо, крутанулся и вогнал локоть ему в живот. Мужик был в очень хорошей форме и не упал, но с утробным всхрипом отступил. Он мог позволить себе сделать передышку, так как у меня не было возможности убежать. Нож отлетел под садистские качели, рассчитанные на троих. Мы находились на равном расстоянии от него.

— На этот раз ты умрешь, — пообещал Ирокез.

— Это мы посмотрим.

Бракман, лежа почти у самых моих ног, подбадривал меня своим забавным взглядом. Из пробоины, в которую превратилась его брюшина, уже несло разложением.

— Почему ты убил его? — спросил я.

Нарезая узкие круги, Ирокез надеялся отвлечь мое внимание. Его бицепсы вздулись, контуры твердых мышц были словно высечены из камня. Он явно хотел нагнуться за ножом — я бы на его месте просто перекатился по полу. Кто прав — покажет время.

— Он был любопытным придурком, как и ты. Начал задавать вопросы и наставил на меня пушку. — Гротескная улыбка расплылась по лицу вышибалы. — Ему повезло, что умер довольно быстро. Надо было сделать из его кишок петлю и вздернуть на ней. — Лоб Ирокеза раскраснелся, будто мысль возбудила его; ему не терпелось испытать идею на ком-нибудь. — Знаешь, что самое смешное? Его ствол даже заряжен не был.

Я вынул из него пули у себя дома четыре дня назад, а Джон ссыпал их в карман. Он так и не удосужился перезарядить.

— Что случилось с Габриэлой Хани?

— Ты никогда не узнаешь.

— Еще как узнаю.

В одно движение Ирокез развернулся, поднял придавивший труп Джона Бракмана стеллаж и запустил им в меня. Тяжеленную фурнитуру он швырнул играючи, как большую подушку. Бросок вышел неудачным для нас обоих — он промахнулся, но и я не смог взять с пола нож, и вышибала Саттера выиграл фору в шаг. У меня все еще звенело в ушах. Этот никчемный отброс наслаждался своим призванием — перекраивать при помощи ножа лица умников, задавать жару любопытным придуркам. Мне стало интересно, скольких Фредерик Малкомбер закопал у себя на заднем дворе — и наблюдал ли за его деяниями отец.

Кончик его языка показался из уголка рта, когда он ухмыльнулся. В глазах было не больше глубины, чем в простом рисунке углем на асфальте.

Худшая черта кошмарных снов — их привычка достоверно мешаться с явью. Бывает, выныривая из мрака, твердишь себе: «Все хорошо, это всего лишь сон, и он уже кончился», — а потом осознаешь, что не все так радужно.

В таком состоянии правда смешивается с вымыслом — и на этот раз, на вечеринке по случаю дня рождения, я оказался проворнее и сумел, юркнув мимо Более-Толстого-Эрни, сцапать ее за лодыжку. Она посмотрела на меня, улыбаясь, с облегчением и благодарностью. Долг мой был исполнен. Но вдруг послышались звуки, похожие на лязг дверной ручки, и со всех сторон меня обступили какие-то люди со злыми лицами, вооруженные ножами и факелами.

Мои глаза распахнулись. Я прислушался к собакам, забыв, что они сейчас у Кэрри. Сон отступил. Что-то еще трепетало на краю моего разума. Похмелье набирало обороты, я все еще отходил от рома. Свет луны пробивался сквозь занавески, когда Саттер и четверо его парней ворвались в спальню.

Они действовали быстро и тихо. Включилась лампа, и двое громил стащили меня с матраса, согнули руки за спиной и заставили встать на колени. Ричи стоял посреди комнаты, окруженный другими неандертальцами. Пещерные люди, одетые в солнцезащитные очки «Рэй-Бен» и костюмы от Пьера Кардена, упирали кулаки в черных перчатках в бока, чуть нависающие над дорогими кожаными ремнями. Они будто скучали — да так, что и серьезное избиение не смогло бы их взбодрить. Саттер хранил молчание.

С одной стороны, он едва меня замечал. С другой стороны, он ясно дал понять, что время, взятое у него взаймы, подошло к концу. Как небрежно с моей стороны, чертовски небрежно. Кожа стала липкой от нервного пота. Я оскорбил Ричи, недооценил его, и теперь он хотел довести до моего сведения, что поступать таким образом — рискованно.

Оглядев комнату, он подошел к книжному шкафу, уставился на полку с томами по философии и мировой истории; недовольно хмыкнул. Открыл Библию, нашел две сотенных банкноты, помусолил их, спрятал обратно. Бесшумно, как одна из тех кошек, что живут в переулке за клубом «Мост», он покинул поле моего зрения и стал обходить комнату.

Я слышал, как он рылся в ящиках позади меня, шуршал бумагами, швырял одежду. Фотоальбомы открывались, пролистывались и закрывались. Когда он добрался до папки с бланками отказов, то усмехнулся. Никто из людей Ричи не сдвинулся ни на дюйм. Мой вес приходился на колени, горящие от старой ожоговой боли.

Ричи наклонился сзади и сказал мне на ухо:

— Святой Августин — парень что надо, но на мой вкус как-то скучноват.

— На мой — тоже, — пробормотал я.

Оба бандита резко дернули меня за руки, и я бы вскрикнул, если бы один из них не зажал мне рот ладонью размером с бейсбольную рукавицу.

Я переместил свой вес и потянулся вперед, словно расслабляясь. Мне нужно было еще три дюйма — достаточно места, чтобы отвести руку назад. Пусть хоть запястье сломаю, главное — добраться до горла того парня, что загораживает задом ящик стола, а уж потом достать оттуда, из ящика, что-нибудь острое.

Но на самом деле не было и необходимости думать об этом: Ричи был болтлив, и он пришел, чтобы поговорить на своих условиях. Это было приемлемо. Стоило помучиться, если по итогам нашей беседы правда всплывет.

— Мне особенно нравится цитата: «Нужда не чтит закон». Ее я еще в детстве услыхал, от отца. Возможно, твой старик тоже чему-то такому тебя учил, Натаниэль. — Выступив на шаг вперед, Ричи встал меж двух троглодитов, сложив руки на груди и глядя на меня сверху вниз. Мы могли бы стать идеальным комическим дуэтом. — Как у тебя отношения с законом, а? Судя по твоим действиям, я бы сказал, что ты без угрызений совести можешь преступить его — если нужда такая есть. А в последнее время нужда у тебя прямо-таки зудящая, и мне это не по душе. Ты за мой счет слегка самоутвердился, не так ли? — Верный обычаям, Ричи ожидал от меня внятного ответа и жестом приказал своему мордовороту дать мне слово. Медвежья лапа отлипла от губ.

— Нет, Ричи, не так.

— Ну, сейчас-то тебе точно никак не самоутвердиться. — Его толстые губы расплылись в скользкой, сияющей улыбке коробейника. — Я не про сей момент, конечно же.

Даже со своей позиции я мог нехило ударить его по зубам. Это был бы невероятно зрелищный ход. Боль в вывернутых плечах быстро становилась невыносимой. По какой-то странной причине мне стало интересно, провел ли Джек ночь у Линды и что они скажут Рэнди, когда тот застанет их вместе утром, и встретит ли Кэрри утро у их дома. Мне было трудно контролировать свой голос.

— Что ты хочешь?

— Объяснение, конечно. — Ричи чеканил слова с особой тщательностью. — Ты вторгся в мою собственность, копался в личных делах моих партнеров, устроил разгром и убил двух человек. Похоже, просто для того, чтобы насолить мне. — Тон, которым он вещал, был не настолько холоден, чтобы остудить воздух в квартире, но приближался к этой угрожающей отметке. Ричи встал на колено передо мной. — Считай, ты порядком насолил, Натаниэль.

— Я просто хотел поговорить, Ричи. Ты солгал о шрамах Сьюзен.

Саттер поджал губы.

— Ладно, давай начистоту. Да, солгал. Больше от удивления, чем по какой-то другой причине. Я не знал, что ты знаешь. Я был ее любовником какое-то время. Меня потрясло, что ты знаешь этот ее секрет. Сам пойми, он мог быть раскрыт лишь в весьма интимных обстоятельствах.

— Вряд ли это такой уж большой секрет, раз она резала себя на твою камеру.

Громилы пытались выкрутить мне руки до такой степени, чтобы запястья касались затылка, но силы моей ярости хватало твердо удерживать их низко. Плечи ужасно болели. Ну, чего же еще ожидать.

Голос Ричи стал убойно серьезным.

— О чем ты говоришь? — Он велел громилам ослабить хватку. — Уточни-ка.

— Ты снимал ее.

— Снимал Сьюзен? — произнес он в искреннем замешательстве, и у меня в желудке похолодело. — Что за чушь.

— Снимал в своих фильмах.

— Не городи ерунды.

Как бы я его ни ненавидел, я понял, что Ричи не отыгрывал роль. Человек-невидимка был не той персоной, что блистает на сцене в огнях рампы. Тупица и неряха Малкомбер расправился со Стэндоном и Бракманом с хладнокровной эффективностью — ни тебе стиля, ни воодушевления, ни остроумия. Саттер выступал заказчиком, ключевым игроком, но сам марать руки боялся. Хотя, если сейчас он пришел убить меня, теория моя разваливается как карточный домик.

Смутные предчувствия терзали меня. Любовь, боль, вина. Доверие. Встали на свои места новые фрагменты разбитой жизни Сьюзен, и когда некоторые из них не подходили друг другу, я втискивал их боком, ища правильный подход, правильный ракурс.

— Ты спрашивал, почему я пошел в похоронную контору. Как я и сказал тебе, я хотел узнать больше о ее шрамах. Стэндон сказал, что она сама нанесла себе их, — и вскоре после этих слов умер. Может, дашь мне встать?

Саттер осмотрел меня сверху донизу — вздутые узелки вен, вонь спиртного, потные волосы, падающие на лоб, и, наконец, глаза. Ударить его по зубам все еще представлялось мне отменным вариантом.

— Пусть встает, — бросил он.

Бригада пещерных людей послушалась и любезно помогла мне встать, проявляя к моему положению сочувствие.

— Убеди меня, почему не стоит приказать парням сломать тебе руки, — сказал Ричи.

— Сначала давай поговорим о Габриэле Хани.

Ему не нравилось, что я перетягиваю одеяло на себя, но, поскольку его поддерживал целый отряд крепких ребят, Саттер не удосужился придраться.

— Я знал ее еще в детстве. Повзрослев, она начала сниматься в порно. Передозировка барбитуратов была случайностью. Она умерла в прошлом году.

— Снималась она в тех фильмах, что продюсировала твоя компания?

— Да, я — один из владельцев.

— Как ты с ней познакомился?

— Повторюсь — в детстве. Ее отец время от времени вел дела с моим.

— Почему Малкомбер напал на меня, когда я упомянул ее имя?

— Не знаю, но я был не против — твои расспросы меня доконали. Не испытывай свою удачу. Ответь мне…

Я массировал ноющие мышцы, не в силах решить, что чувствую; ярость кипела бы не в пример сильней, если бы мне вдруг не перепала инициатива в нашем общении.

Опустив разговор с Зенит Брайт, я повторил Ричи историю с самого начала — почти как для полиции. Зеркальные очки четырех охранников умело прятали эмоции в их глазах — если там, конечно, эмоции в принципе были. Я рассказал, что произошло в злополучном доме на Блюджей-драйв; даже если Ричи и взволновался, то пока умело это скрывал. Когда я дошел до того, что обнаружил Лизу брошенной и в синяках, он нахмурился и поправил галстук, будто в страхе утратить контроль над внешним лоском. Поскольку его черты могли значительно измениться за один приступ лицевого тика, пустым его выражение не было. Упоминание о видеокассетах разрушило его прославленное хладнокровие. Может быть, он действительно когда-то любил Сьюзен. По крайней мере, так же, как Бракман.

— Кем ты был для нее? — спросил он. — Почему ты зашел так далеко?

— Ее другом. — Лишь отчасти, но в случае со Сьюзен ничего полновесного, увы, не вышло. А так хотелось бы, так хотелось.

— Дай мне посмотреть эти записи, черт тебя побери.

Кассеты лежали на крышке магнитофона. Первая с громким стуком проскользнула в него. Ричи стоял перед телевизором, раскачиваясь на носочках, держа перед собой пульт дистанционного управления на манер кинжала. Он просмотрел полторы минуты видео с рыжей, затем пустил на воспроизведение вторую пленку. Его хватило секунд на двадцать.

Его лицо не отражало тех чувств, что испытал бы всякий нормальный человек, видя, как его любимая истязает себя. Но он явно был задет осознанием того, что боль Сьюзен в какой-то мере спонсировалась его деньгами.

— Фредерик, — тихо произнес он, — работал на нескольких должностях. Одна из них — супервизор в компании… «Красное полусладкое». — Название звучало до того абсурдно, что даже Ричи далось озвучить его с трудом.

— Я так и понял, когда шерстил бумажки. Но в какой-то момент Малкомбер занялся собственными съемками, используя реквизит и оборудование компании. Знал ли он Сьюзен и Габриэлу достаточно хорошо, чтобы… — Слова не сходили с губ. Даже с усилием.

— Принудить их к этому? Нет, совершенно точно — не знал. Поверить не могу, что их могли заставить согласиться на подобные съемки. Уж точно не тип вроде Малкомбера. Нужен кто-то калибром покрупнее. — Саттер оглядел по очереди своих людей. Все четверо молча покачали головами.

— Хочу знать всех, кто у тебя снимался, — заявил я Ричи.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, Натаниэль.

— Ты прав. Но мое желание все равно в силе.

Он уставился на меня, как на ребенка из гетто, просящего пони на день рождения.

— Неужели ты такой наивный? Чем ты планируешь заняться? Преследовать каждого члена съемочной группы, делопроизводителей и инвесторов?

— Если мне придется.

— Ты говоришь как дурак. Это был ее выбор — сняться в этом видео.

— Ни за что не поверю. — Может, святой Августин и скучноват, но Шекспир — все еще классика. «Оно, конечно, какой выбор между гнилыми яблоками…»[13]; что бы ни загнало ее в подвал, на маяк и в окно, это был не ее разумный выбор. Она умерла так же, как родилась — без вариантов. Некоторые колодцы слишком глубоки, чтобы из них вылезти без последствий, и некоторая власть — слишком порочна, чтобы вырваться из-под нее даже при великих усилиях. Некоторые ужасы выжигают в душе пожизненное клеймо. Ричи Саттер оказался большим дураком, чем я. — Никто не выбирает подобное сам по себе.

— Говоря так, ты расписываешься в том, что не так уж и хорошо ее знал.

Мне не нужно было напоминать.

— Может быть. Но, несмотря ни на что, я собираюсь выяснить, кто за этим стоит.

— Тогда для начала поговори с ее отцом, — сказал он, отворачиваясь. Ричи Саттер со мной закончил, и я чувствовал, как его истинное «я» снова заворачивается в кокон. Трое вышибал вышли за дверь, один все еще оставался внутри, ожидая, охраняя Ричи до самого конца.

— Но почему именно с ним? — спросил я.

— Натаниэль, я ведь говорил тебе — я всего лишь инвестор «Красного полусладкого». — Ричи улыбнулся — именно что улыбнулся, не оскалился, не ухмыльнулся мне; эта кривая гримаса приятной, конечно, не была, но искренности в ней было хоть отбавляй. На миг мы с ним установили прямой, плотный контакт. — Хозяин и основатель — Лоуэлл Хартфорд.

Я прокрутил пленки еще дважды, пытаясь примириться с тем, за чем я наблюдал. Женщина, которую я никогда не знал, и девушка, с которой я сильнее всего сблизился уже после смерти, смотрели в камеру. Сколько бы раз ими ни пользовались, я видел одни лишь последствия.

Я принял душ, оделся, вышел и завел машину. Дождь перестал идти, но в водостоках шумели ручьи. С листьев вязов срывались с мягким «плоп-плоп» холодные капельки. Ехал я с полчаса, прежде чем сообразил, что меня несет в Монток-Пойнт. Обогреватель сильно гудел; все мысли мои вращались вокруг событий последних двух часов. Я подхватил одеяло с заднего сиденья, вышел и сел у основания маяка. Волны разбивались о скалы, и я почти вживую видел давешнее мерцание костра на песке.

Жизнь не ходит кругами, но иногда случаются повторы…

Я наслаждался одиночеством.

Отец присел на песок рядом со мной — старый дьявол со звериным ликом.

В девять тридцать на дюны нахлынули первые любители пляжного отдыха. К десяти на полосе песка собралась пара разношерстных футбольных команд, сплошь колледжские учащиеся. Девчонки смеялись и болтали, пока парни готовились к состязанию, репетируя всякие залихватские приемчики с мячом.

Я проехал ровно восемьдесят миль за час и припарковался у библиотеки, понимая, что что-то пропустил, недостаточно углубился в тему. Просматривая микрофильмы в диком темпе, через двадцать минут я нашел нужную статью. Я уже читал ее раньше. Будь я не писателем, а журналистом, сухие факты усваивались бы мною лучше.

Последние кусочки нашли свое место с той же легкостью, что и первые, но цельная картина не походила ни на что, виденное доселе. Я несколько раз перечитал текст, думая о мертвых детях — о тех, что нашли последний приют на моем заднем дворе и в каких-либо других местах… о том, как много их в принципе, этих безвинных жертв.

Потом я позвонил Джордан.

В четыре часа она открыла дверь дома на Дюн-роуд. Серые тени от капель воды на слуховом окошке испещрили ее лоб. Невероятно, что столько тайн так долго скрывалось за подобным стеклянным колпаком.

Окна, из которого выпала Сьюзен, отсюда было не видать. Я знал, что во внутреннем дворике больше нет разбитой садовой мебели. На миг мне показалось чрезвычайно важным выяснить, уничтожены ли последние следы трагедии. Но эта блажь быстро испарилась.

Джордан была одета в выцветшие джинсы, темную кашемировую блузку и белый вельветовый жакет, который она наскоро накинула, чтобы поспеть на ближайший поезд из Сити. Ее пышные светлые волосы были небрежно уложены. Я застал ее в разгар дневной рутины. В уголках ее глаз появились морщинки от беспокойства, два мазка туши придали ей вид египтянки. Так как она не улыбалась, ямочек не было видно, и по какой-то причине это меня сильно поразило.

— Что случилось, Нат? К чему это — «не телефонный разговор»?

Я хотел поцеловать и обнять ее, боже, собрать в горсти ее волосы и вернуться к ней в постель еще на неделю. Потребность держать в своих объятиях красивую, заботливую женщину была сильнее той, что привела меня к Линде. Голос Джордан звучал жалобно.

— Позволь мне поговорить с твоим отцом.

— Он в своем кабинете, болтает с Мичемом.

Я хотел верить, что и она хоть немного, но нуждается во мне; рукой она потянулась к моей щеке и погладила ее. Кончики пальцев пробежались по колючей щетине. Подступив поближе, Джордан сократила расстояние между нашими губами до считаных дюймов — но никто так и не решился покрыть эту малость.

— Какие у тебя планы? — спросила она.

Сара Хартфорд вышла в фойе, держа руки так, будто на плече у нее висела незримая сумочка. С последнего моего визита она явно слегка оправилась, пришла в себя. Несколько застенчивая улыбка озарила ее лицо. Обильный слой румян скрывал нездоровую бледноту, но глаза сообщали, что самообладание хоть отчасти, на время, вернулось к этой женщине.

Я постучал в дверь кабинета и вошел. Лоуэлл Хартфорд восседал за своим столом в кресле с широкой спинкой напротив Фрэнсиса Мичема, который протягивал на подпись несколько документов. Хартфорд бумагами явно не интересовался. Он сбросил с десяток фунтов веса, его щеки ввалились. Что-то такое происходило с моим отцом в тот период, когда беспощадный рак выжимал последние капли его здоровья.

— Опять ты, — произнес Лоуэлл без особой ярости; он уже не рычал — скорее, стенал. — Что ты забыл в моем доме?

На этот вопрос имелись сотни ответов, и большинство из них я сам не понимал; еще сотню я никогда не смог бы облечь в нужные слова. Слишком много всего там смешалось — печаль и радость, похоть и любовь, невинность и вина, прошлое и будущее. Все это мой мозг плотно утрамбовал в аккуратно перевязанный ящик Пандоры, который мог рвануть при неаккуратной транспортировке. И все, на что меня хватило:

— Я здесь, чтобы рассказать вам, почему умерла ваша дочь.

И только.

За спиной тихо скрипнула дверь; Джордан с матерью проследовали за мной внутрь. Миссис Хартфорд, услышав мои слова, издала тихий печальный звук, словно оставленный без присмотра матери хнычущий грудничок, но в полноценные слезы не ударилась.

Мичем изумился. Он все еще не подстриг волосы в носу.

— Хм? — спросил он.

— Чокнутый сукин сын, — сказал Хартфорд. — Я засужу тебя. Какого черта ты до сих пор беспокоишь мою семью? — Он оттолкнул в сторону нож для вскрытия писем и пресс-папье и уперся кулаками в стол — между фотографиями своих детей в рамках.

И я сказал:

— Просто выслушайте меня.

Мичем прошел через комнату, как будто хотел прикоснуться ко мне.

— Вам лучше уйти, мистер Фоллоуз, пока мы не позвонили в полицию и вас отсюда не выдворили силой. Будьте уверены, мы позаботимся, чтобы суд запретил вам подходить к этой собственности на километр.

Моя спина напряглась; комок сгустившейся нутряной ярости стал давить на сердце и диафрагму. Должно быть, это было заметно, потому что Мичем остановился на полпути. Его парик чуть не сполз ему на плечо.

Лоуэлл Хартфорд был так похож на моего отца, что это сбивало с толку. Сьюзен и Джордан улыбнулись мне с фотографий на столе.

— В Дикси-Хиллз есть дом, где снимает порнографические фильмы компания, чьим владельцем вы являетесь. «Красное полусладкое».

— Чокнутый сукин сын, — механически повторил Хартфорд. Вены на его шее бились темными пиявками. — Я ничем подобным не владею.

— Владеете. Я совершенно уверен, что и дом записан на вас. — Густые брови Лоуэлла резко изогнулись, демонически приподнявшись. — Это дело для вас — лишь еще один доход. Анонимный, замечу — за исключением первоначальных инвестиций. В этом вся прелесть. Всем плевать. В конце концов, это всего лишь порнушка. — Лоуэлл открыл было рот, чтобы обругать меня или оспорить сказанное, но я перебил его: — Габриэла Хани снималась в тех фильмах… но — еще и в кустарно-подпольных фетиш-видео, где ее избивали и унижали.

— Дочь Энтони Хани?

Джордан прижала руку ко рту. Как и Саттер, она знала Габриэлу бо́льшую часть своей жизни. А ведь у нее и стоило в первую очередь спросить, дошло вдруг до меня.

— То, что он мой партнер в международной музейной торговле и… и его дочь якобы была замешана в порнографии… не означает, что я имею к этому какое-то отношение, — попытался оправдаться Хартфорд.

— Я знаю.

Его голос стал ровным, как у диктатора на параде.

— Тогда что, черт возьми, ты такое говоришь?

Джордан тяжело опустилась на стул. У нее голос ожидаемо дрожал.

— Сьюзен тоже была вовлечена, не так ли, Натаниэль? Она была в фильмах Ричи?

Мне стало интересно, строил ли Лоуэлл Хартфорд ледяные замки со своими детьми, отвлекался ли когда-нибудь от своих неотложных дел, чтобы лепить снеговиков на заднем дворе. Иногда даже такие пустяки, как недостача невинных снежных забав, преследуют и не дают покоя всю жизнь.

Если бы я только читал статьи более внимательно, проверяя семью Сьюзен, я мог бы вспомнить тот факт, что он обычно бывал за границей со своим партнером, Энтони Хани.

Мой взгляд переметнулся на Фрэнсиса Мичема.

— Вы также адвокат Энтони Хани, я прав?

Небольшой наклон его головы можно было принять за кивок; пришлось прикусить язык, чтобы не ухмыльнуться. Не отворачиваясь от Мичема, я сказал:

— Трастовый фонд ваших детей был украден, мистер Хартфорд, и вложен в компанию по производству порнографии от вашего имени.

— Полная и абсолютная чепуха! — взвился Мичем.

— Это лишнее. — Я стоял в футе от него. Он сделал шаг ближе к столу. Я повторил этот маневр. Ярость сладостно пульсировала во мне. Ага, ага. Давай-давай.

— Что именно?.. — Тень истинной натуры этого человека наконец показалась в глазах.

— Сколько там было? Четверть миллиона? Мичем позаимствовал их, отбил, вернул нужную сумму на место — и дальше дело пошло само. Я уверен, что «Красное полусладкое» — не единственное предприятие с двойным дном.

Мичем промокнул ладони о штанины брюк — раз, другой, третий. Полагая, что я не слежу за ним чересчур пристально, он сделал еще шажок к столу.

— Но дело вовсе не в прибыли. Я прав, Фрэнсис?

Пот выступил на его щеках. Он попытался зарычать на меня, но это больше походило на фырканье свиньи. Я старался не думать о том, как он выглядел, когда насиловал Сьюзен в детстве, искажая ее самооценку, но сцены вырисовывались сами собой, так что я едва мог видеть сквозь эти фантомы реальность. Глыба льда выросла у меня в животе.

Язык Мичема выскользнул наружу, облизал губы цвета воска.

— Тебе следовало иметь дело с кем-то, у кого побольше ума и получше со здравым смыслом. То есть точно не с Фредериком Малкомбером. Он доложил тебе, что я задавал наводящие вопросы людям в клубе «Мост». На следующий день, когда Джордан попросила меня поприсутствовать на встрече с родителями, вы поняли, что просто так я не пропаду из виду. Ты поручил Малкомберу слежку за мной — но, как обычно, Ирокез перегнул палку, взявшись за дело. Он не смог покончить со мной в похоронном бюро, а вместо решения одной проблемы наплодил три новых. Теперь в дело вмешалась полиция, и Джон Бракман тоже взялся рыть носом землю — и ты испугался, что какая-то ниточка приведет к тебе. Ты испугался, что странная реакция Малкомбера на упоминание Габриэлы Хани вызовет уж слишком много подозрений… поэтому, когда он устранил Бракмана, ты понял, что и сам Фредди сделался непомерной обузой. Поэтому пришлось его убить. — Я перевел дыхание. — И я дал тебе прекрасную возможность провернуть это, Мичем. Его не стало, и ты счел, будто между тобой, девочками и видео не останется никакой связи.

Он каким-то чудом сохранил непроницаемое выражение лица.

— У вас нет доказательств.

— Я не полицейский. Мне ничего не нужно. — Тот запах, который я ошибочно принял за лосьон после бритья, все еще витал над ним. — От тебя прет тем дерьмовым освежителем. Вишня и ваниль. Ты весь провонял тамошним смрадом.

— Ваших слов хватит на два обвинения в клевете.

— Ну тогда попробуй меня обвинить. — Бракман оказался то ли умнее, то ли безумнее, чем я думал. Либо он изначально подозревал Мичема по каким-то причинам, либо вообще прочесывал все окружение — и всех рассматривал как врагов. — Пистолет Джона Бракмана был разряжен, когда он добрался до Блюджей-драйв. Ты нашел пули и зарядил его, и хотя ты, должно быть, стер свои отпечатки с рукоятки и спускового крючка, я сомневаюсь, что тебе пришло в голову вытереть сами пули.

Его глаза вылезли из орбит.

— Распространенная ошибка, — заметил я, понятия не имея, по силам ли хоть одной криминалистической лаборатории в мире снять отпечатки пальцев с пуль. О чем-то таком, впрочем, я всегда упоминал в своих книгах. — Стоило читать больше детективов — так бы, глядишь, и не оплошал…

Хартфорд деликатно прошептал:

— Ты же это не всерьез, верно?..

— Боже мой, — сказала его жена. — Фрэнсис? Что-нибудь из этого — правда? Неужели то, что он говорит…

Каждый нерв в моем теле стал в два раза чувствительнее обычного. Я слегка дрожал.

— Тебе было доверено благополучие двух семей, а ты жестоко обращался с их детьми, помыкая девочками так, что мазохизм и самоубийство стали не опциями, а единственно возможными вариантами. — Мои руки тряслись. — Когда одной жертве приходит конец, все внимание переключается на другую.

Я безумно надеялся на ошибку. На то, что хватанул за край, пошел на поводу у пустых миражей. Мне было больно сейчас смотреть на Джордан. Лучше бы она вообще ушла. Все внимание я обратил к Лоуэллу Хартфорду — как он смотрел на единственную оставшуюся в живых дочь, как лицо его серело, будто сигаретный пепел.

Нежный, почти заботливый, ее голос был голосом жертвы, которая приходит, чтобы ублажить мучителя, полагаясь, что в какой-то момент, при полном содействии с ее стороны, ситуация улучшится:

— Ты же говорил мне, что, если я ничего не скажу, ты ее не тронешь.

Мичем сделал еще один шаг к столу — и наконец-то сделал свой ход. Он ухватился за пресс-папье, высоко поднял его, намереваясь обрушить на мой череп.

Но я оказался проворнее, сграбастав канцелярский нож с того же стола.

Им я и перерезал ему горло от уха до уха.

В конце концов, кто-то позвонил в полицию. Лейтенант Смитфилд и две патрульные машины прибыли, чтобы навести порядок под занавес, но только после того, как натекшая из тела Мичема лужа крови затекла Хартфорду под стол и добралась до его ног.

Смитфилд внимательно слушал, пока копы допрашивали всех подряд, врачи скорой стояли в дверях, ожидая, когда можно будет забрать мертвеца. В голове у меня стучало, но я надеялся, что эта мигрень — последняя в сезоне. Уходя, я заметил, как Джордан обнимает мать. Ямочки были на месте. Лоуэлл Хартфорд сидел с двумя женщинами, которые все еще оставались в его жизни, слушал, разговаривал и обнимал их.

Смитфилд кивнул мне — угрюмо, но понимающе.

Хэллоуинская ночь пахла яблоками в карамельном сиропе, и у фонарных столбов кружились привидения из туалетной бумаги. Трое Бэтменов затеяли потасовку с парочкой Человеков-пауков, борясь за сладкую выручку. За забором лаяла собака, яростно носясь от одного края ограды к другому, пока мимо проходили дети. Родители ждали на тротуарах, пока чада бегали по подъездным дорожкам и звонили в соседские двери. Пронзительное хихиканье и вскрики «Сладость или гадость!» разносились по всему кварталу. Медленно проезжали машины. Живые изгороди служили идеальным укрытием для шуточных засад — близ них тротуары были сплошь забрызганы яичным желтком и кремом для бритья. Малыш в костюме Годзиллы с трудом поднялся на крыльцо — ему мешали короткие ноги динозавра, и он чуть не свалился навзничь в кусты, не поддержи его брат в костюме индейского вождя. Принцесса и балерина проскочили мимо, за ними внимательно наблюдала их мать — еще не слишком взрослая, чтобы не облачаться в регалии Скарлетт О’Хары.

Я подумал о том, чтобы навестить могилу Сьюзен. Если бы речь шла о сюжете какой-то моей книги, персонаж-Натаниэль оставил бы букет роз у надгробия, произнес парочку честных и сильных, с романтическим флером, слов — и отчалил бы по дорожке, вьющейся по погосту, навстречу рассвету. Будь это фильм, камера парила бы в выси, поверх голых осенних крон, и зритель видел бы, как Натаниэль преклоняет колени перед надгробием — а затем встает после долгой паузы и отходит прочь.

Но я всего лишь бежал трусцой; призраки мчались рядом со мной по улице, смеясь и протягивая руки, пока у меня не осталось ничего, что можно было бы отдать. Вскоре они остались позади.

А я все бежал и бежал.

Хотел бы поблагодарить следующих людей за их поддержку, содействие, предложения и дружбу: Сью Сторм, Джека Кэди, Эда Макфаддена, Адама Мейера, Кевина Линденмута, Лоуренса Гринберга и Ли Сеймура, ибо все они протянули руку помощи в нужное время; Эда Гормана, Билла Пронзини, Питера Страуба и Лоуренса Блока, вдохновивших меня своим прекрасным примером; Джерарда Уорнера, который всякую странную ремарку может превратить в историю, и Линду Эддисон с ее соломинками для утопающих; Барбару Маленки с ее доставучестью; особая благодарность Джиму Д’Анджело, Джиму Спрэгу, Глену Койлу, Энди Мацейко, Джиму Дерасмо и Дэррилу «я все еще не закончил колледж, но мне уже наплевать» Рису — мы много провели времени вместе и порядочно выпили на пару; призраков Джима Томпсона, Корнелла Вулрича и Джеймса М. Кейна, с уважением и благодарностью. Вам всем принадлежит по осколку. Постарайтесь не порезаться.

Спасибо Дж. Б. и М. О. Б., потому что они раньше остальных отправили меня в путь.

И С. К. Х. — он по-прежнему держит в руках самый острый осколок.

Ответственный редактор А. Васько

Технический редактор Г. Логвинова

Скорее всего, аллюзия на одноименного персонажа повести «Над пропастью во ржи», старшего брата Холдена Колфилда, ставшего сценаристом в Голливуде. Так как Холден, как и Натаниэль из данного романа, называет его только по инициалам, его полное имя остается неизвестным — но у исследователей творчества Сэллинджера имеется предположение, что D. B. — это не сокращение имени, а аббревиатура dear brother, «дорогой брат». — Здесь и далее — примечания переводчика.

True crime (англ. настоящее преступление) — жанр кино и литературы, в котором авторами анализируется реально произошедшее преступление (или серия преступлений) и действия людей, связанных с ним.

Follows (англ.) — «следует», «следующий».

Люсиль Дезире Болл (1911–1989) — американская комедийная актриса, певица, модель, исполнительный продюсер и руководитель студии. Она была звездой ситкомов собственного производства «Я люблю Люси», «Шоу Люси», «Жизнь с Люси», а также комедийной телепрограммы «Час комедии Люси-Дези».

Район на севере Бруклина, Нью-Йорк.

«Экзон Мобил Корпорейшн» (англ. Exxon Mobil Corporation) — американская нефтяная компания.

Радуга, порождаемая Луной; отличается от солнечной лишь меньшей яркостью. Имеет тот же радиус, что и солнечная (около 42°), и всегда находится на противоположной от Луны стороне неба.

Имеется в виду семейный клан Корнелиуса Вандербильта (1794–1877), судовладельца, одного из самых богатых и успешных предпринимателей США XIX столетия.

Библейский пояс (англ. Bible Belt) — регион в Соединённых Штатах Америки, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. Связано это в том числе с тем, что здесь наиболее сильны позиции Южной баптистской конвенции, одного из крупнейших религиозных объединений США.

Фильм Терри Гиллиама 1991 года с Джеффом Бриджесом и РобиномУильямсом в главных ролях.

Фильм американского режиссёра Эндрю Маклахлена, снятый в 1965 году, о временах гражданской войны в США.

Существует три экранизации одноименного романа Джека Финнея — 1956, 1978 и 1993 года.

«Укрощение строптивой», акт I, сцена 1. Перевод Н. Кетчера.