Если ты сейчас, сию же минуту не вернёшься домой, то катись ко всем чертям, Мансуров! — кричу мужу в трубку, всхлипывая. — Оставайся с ней… — Ты забываешься, — голос Тиграна звучит бездушно. — Если кто-то и покатится к чертям, так это ты, Мансурова! Звонок неожиданно сбрасывается. На плите закипают овощи на «Оливье», из «Алисы» доносится весёлая «Джингл бэлз», а на экране телевизора Наденька утешает пьяного Женю… — Ма-ма, — теребит Савва подол моего шелкового платья. — А папа скоро приедет?.. Он обещал новогоднее чудо!.. Склоняюсь и крепко обнимаю сына. — Папа не приедет, — проговариваю, чтобы самой наконец-то в это поверить. — Будем чудить сами! 18+
Всё самое чудесное в моей жизни случалось именно в эти волшебные минуты. Перед боем кремлёвских курантов. Сказочным моментом, когда весь мир загадывает свои самые сокровенные желания.
Знакомство с любимым человеком, рождение долгожданного сына, да и я сама появилась на свет тридцать первого декабря. В Городском родильном доме Великого Устюга.
А моя бабушка, София Марковна Рождественская, всю свою трудовую жизнь провела в качестве костюмера на Вотчине Деда Мороза. Там же, кстати, и прошло моё замечательное детство.
Как после этого не будешь верить в новогоднее чудо?
Я верю!..
И всем всегда советую!..
Офис моего мужа всегда казался мне бездушным местом и новогоднее убранство здесь совершенно лишнее. Высокое здание с панорамными окнами. Вроде должно быть просторно и много воздуха, но это не так.
Каждый раз, когда оказываюсь в этих стенах, начинаю задыхаться.
Здесь явно не хватает зеленых растений, а еще картин. Да, так было бы лучше. Немного ярких красок, чтобы освежить это серое место, и все изменится. Возможно, даже моё отношение к этому храму копировальных машин и шредера.
— Николь Андреевна, добрый день. Вы к Тиграну Рустамовичу?
— Именно. Муж у себя?
Два охранника — Виктор и Алексей — коротко переглянулись между собой, подавив легкую усмешку, от которой дурное предчувствие образовало кратер прямо в моем сердце.
— Разумеется.
С улыбкой достаю из своей любимой корзинки свежеиспеченные пирожки и угощаю. Помню, в прошлый раз они хвалили их. Те были с капустой, а эти с мясом.
Входной турникет издает долгий писк, и я прохожу к лифтам. Весёлая толпа освобождает приехавшую на первый этаж кабину и быстрым шагом покидает холл бизнес-центра.
Последний обеденный перерыв в этом году.
За компанию тоже улыбаюсь, но тут же, как высокий, ароматный цветок, грустно вяну.
Два часа прошло с нашей ссоры с мужем, места найти не могу. Чувствую себя виноватой.
Все это время рваными движениями брала телефон в руки, чтобы проверить на входящие вызовы. Там было пусто. Ни звонка, ни сообщения. На мои же он не отвечал, а СМСки игнорировал. Поэтому я постаралась взять себя в руки, быстро испекла пироги и приехала.
Лифт, как назло, едет медленно. Окидываю себя придирчивым взглядом в зеркало и вновь растягиваю губы в улыбке.
Я не люблю косметику, но ради мужа всегда пользуюсь тушью и помадой. А сегодня на скулы нанесла едва заметные розовые румяна.
Нравится ли мне свое отражение? Думаю, да.
Семейная жизнь — это царство компромиссов, уважения и любви.
Поправляю укороченную шубку из искусственного меха, разглаживаю юбку от несуществующих складок и смело шагаю из лифта.
Каждый раз, подходя к кабинету мужа, начинаю нервничать. Понимаю, что я законная жена и имею право быть здесь. Но постоянно испытываю чувство, словно я лишняя, элемент, который в данный момент несказанно раздражает, а Тигран просто терпит, чтобы не обидеть.
Хотя я всего лишь принесла ему обед. Или заехала лично пожелать ему удачи в подписании сделки.
— Здравствуй, Марина, — приветствую и улыбаюсь секретарю Тиграна.
Мы с ней сразу нашли общий язык. Марина, как и я, увлекается шитьем. Как-то мы проговорили с ней весь обеденный перерыв. И проговорили бы еще столько же, если бы не грозный голос моего мужа, который жестко оборвал нашу беседу.
— Николь Андреевна? — растерянно спрашивает.
— Я же просила, просто Николь.
У нас небольшая разница в возрасте, да и не привыкла я, чтобы ко мне обращались по имени и отчеству.
— Тигран у себя? Или ушел на обед?
Мне никогда не нравилось, что муж расхаживает по ресторанам. Не лучше ли питаться правильной, здоровой пищей, приготовленной любимой женой? Он только отмахивался, злился. В какой-то момент даже подумала, что плохо готовлю, и Тигран поэтому предпочитает ресторанную еду, а не домашнюю.
— Он у себя…
Красные скулы Марины на глазах теряют свою яркость. Губы из пухлых становятся поджатыми, я уже вижу одну тоненькую ниточку.
Голова гудеть начинает от увиденной картинки, паника заливает с головы до ног смоляным раствором.
Но это же глупость, правда? Я не героиня мелодрамы, у которой муж обнимает свою сотрудницу за дверью кабинета.
Встряхиваю головой, чтобы избавиться от назойливого ощущения. Сердце трепещет как крылья птицы, стремящейся на свободу.
— Он… один, Марина?
Чувствую себя сейчас глупенькой, спрашивая о таком секретаря.
Марина молчит, потупив взгляд. Я делаю несколько шагов в приемной по направлению к кабинету и, коротко постучав, резко распахиваю широкую дверь.
Первое, что ощущаю — знакомый приторный парфюм. Затем вижу длинные, стройные ноги, обтянутые полупрозрачными чёрными чулками. Юбка задралась, поэтому я рассматриваю ажурную резинку от них.
Муж склонился над Кирой, финансовым директором его компании. Нависает над ней коршуном. Белая рубашка красиво очерчивает его напряжённые мышцы на спине.
Кира же откинула голову назад, открывая взору изящную тонкую шею с бархатным чокером, но я все равно замечаю сверкающие виниры, когда она улыбается моему мужу.
— Николь? — разъяренно обращается ко мне Тигран, разворачиваясь, — после стука в дверь обычно ждут приглашения.
Стою в дверях не в силах пошевелиться. Сердце бухает с размаху в про́пасть и встать на место уже не может.
Я не слепая, видела, как близко эти двое были друг к другу. Да и в кресле моего мужа может сидеть только… мой муж. Даже мне не разрешал, когда я ждала его в кабинете как-то.
— И-извини. Я поговорить хотела, — примирительно поднимаю корзинку с выпечкой, все еще надеясь, что когда-нибудь он оценит мои старания по достоинству, а не из-под палки.
От шока по привычке пытаюсь сгладить конфликт. Хотя не знаю, чего мне хочется больше: кинуть ему эту корзинку в лицо или разрыдаться.
Мы так не договаривались. В семейных клятвах помимо послушания, было слово «верность», я точно помню.
— До вечера не терпит? — быстро спрашивает Тигран, то и дело скашивая взгляд на Киру.
— Прости, я, наверное, пойду тогда.
Ком в горле не дает сделать правильный вдох, и слова выходят со сдавленным хрипом.
— Нет-нет, что ты, Николь, дорогая, — останавливает меня Кира. — Это не то, что ты подумала. У меня серёжка за подкладку от пиджака зацепилась. Тигран только помогал мне. Поэтому… — украдкой кидает хитрый взгляд в сторону моего мужа.
Я же судорожно пытаюсь удержать рой досадных мыслей.
Подкладку от пиджака? А по какому случаю она его снимала вообще?..
Кира ласково треплет меня по плечу, как щенка, и грациозно виляя бёдрами, плывёт к выходу. Наблюдаем с Тиграном, как она мягко прикрывает дверь. Затем сталкиваемся враждующими взглядами.
Широкие плечи высоко поднимаются, Тигран отходит к окну. Не то чтобы я ожидала теплого приема и ласковых объятий, но как минимум хотелось бы услышать его оправдания по поводу недвусмысленной сцены, развернувшейся две минуты назад.
— Николь, сколько раз я просил без звонка не заявляться? — громко проговаривает Тигран. — Это издевательство. Ты мне дышать не даёшь. Сидишь на шее удавкой, — нервно потирает затылок и то место, на котором я сижу, по всей видимости.
Отчитывает меня как сотрудника, случайно допустившего грубую ошибку. Но я не его подчинённая, я жена. Законная, мы семь лет в браке. А нашему сыночку, Савве, только-только исполнилось шесть лет.
— Прости, не могла оставаться дома, Тигран, — примирительно лепечу. — После утренней ссоры плохо себя чувствовала. Мне необходимо было тебя увидеть, ты же знаешь, как я остро реагирую на твою работу. Тем более перед Новы годом. Пришла извиниться. И вот… пироги.
Открываю контейнер с вкусно пахнущей свежей выпечкой.
— Пироги? — цедит муж безжалостно. — Ты реально издеваешься?..
За два шага преодолевает расстояние кабинета до меня и точным движением баскетболиста выбрасывает пироги в офисную урну. Часть из них попадает на чистый ковролин. Как зигзаги в воздухе прочертил.
В нос ударяет аромат мясной начинки. А еще пахнет домом и уютом, который, кажется, никогда и ничего не затрагивал в душе моего мужа, несмотря на мои ежедневные, скрупулезные старания.
— Хватит таскать уже сюда это! Ты знаешь, я ненавижу запах еды в офисе, — с рычанием говорит, приблизившись ко мне ровно на то расстояние, какое было между ним и… Кирой. — Я терплю, терплю. Но мое терпение скоро закончится…
Наклоняюсь, чтобы собрать продукты с пола.
Муж никогда не был таким разъяренным как сейчас. Сколько лет мы вместе? Я выучила все его привычки, причины смены настроения, что любит, что терпеть не может…
А сейчас словно чужой человек передо мной.
— Я звонила, писала сообщения, но ты не отвечал, — оправдываюсь, все еще медленно собирая остатки пирожков с ковролина.
Жалко… жирные пятна теперь останутся. Придется потрудиться, чтобы их отмыть.
Муж игнорирует мои переживания по этому поводу, он уткнулся в монитор. Словно никого здесь нет.
А у меня картинка перед глазами не хочет меняться.
Так и вижу тонкую шею, дорогое украшение и муж в катастрофической близости от другой женщины. А её ноги… мысль о том, как они обвивают задницу Тиграна такая болезненная, что я безмолвно всхлипываю.
— Любимый, — голос дрожит, я почти срываюсь на писк, но стараюсь произнести чётче, — скажи… Скажи мне сейчас, только честно, ты … ты мне изменяешь?
Сама не могу поверить, что задаю такой вопрос на полном серьёзе. Нутро противится всеми силами, тошнота горькими волнами подступает к желудку.
Кира — красивая и эффектная. Я милая и легкомысленная.
Кира — блестящий Мерседес с повышенным контролем управления. Я же скорее раритетная модель в духе авантюризма.
А мой Тигран просто обожает Мерседесы и терпеть не может авантюры…
— Что за бред? — морщится он.
Короткий взгляд на меня, на пол, где еще только что валялись пироги. Его челюсть выдвинута вперед, и он снова зол.
— Значит, между тобой и Кирой ничего нет?
— Разумеется нет.
— Почему тогда ты позволяешь ей то, за что другую сотрудницу бы уволил с позором?
Муж жестоко сминает лист бумаги, который лежал под его ладонью, и испепеляющим взглядом снова смотрит на меня. Кажется, я и не дышу вовсе.
Ужасная мысль об измене любимого человека стучит как набат у меня в голове. А если это правда?
— Не говори ерунды, Николь. Иди лучше домой и не мешай мне работать, — обрезает он все мои вопросы одной хлесткой просьбой.
Сердце сокрушается обезумевшими ударами, их должны слышать все в этом здании. В ушах до сих пор звук голоса Киры, который, кажется, рушит иллюзию моего семейного счастья.
Работать. Работать. Работать.
Когда-нибудь я услышу что-то другое?
Отступая, иду к двери.
Нам надо всё решить.
Ведь завтра Новый год. Как его встретишь, так и проведёшь, — мыслю я позитивно до тех пор, пока в спину не бьёт сухой приказ:
— Да, Николь, я сегодня ночью улетаю в командировку. Собери мне чемодан. И побыстрее.
Аккуратно вывожу название детской истории.
Из-за внутренней подавленности и лишней раздраженности буквы выходят корявыми и некрасивыми.
А должно быть наоборот.
Когда придумываешь персонажей для детской книжки, даешь им имена, наделяешь характером, то погружаешься в другой мир. И этот мир, созданный своими руками, ты даришь самым светлым и чистым существам на земле — детям.
Сейчас же все валится из рук, внутри каша из обиды и злости на Тиграна.
Сегодня мой день рождения и канун любимого с детства праздника, и кто бы знал, чего мне стоит не написать гневную тираду моему мужу, что оставил нас с сыном в такой день.
Он утверждает, что его терпение скоро лопнет?
Как бы не так.
Я тоже скоро взорвусь. Впервые в жизни. Семь лет моя копилочка наполнялась и вот-вот лопнет от злости.
— Мам, ты говорила, в Новый год всегда происходят чудеса, — с неким вызовом утверждает сын. Последнее время он пробует смотреть на какие-то вещи уже по-другому.
Не совсем малыш, но еще не взрослый. Мой мальчик!
— Конечно, — поворачиваюсь к нему лицом и изучаю пронзительные темные глаза, которые он унаследовал от своего отца.
— Тогда папа точно вернется к вечеру? Не обманет?
Сердце простреливает от его вопроса и голоса.
— Вернется, Саввуш, обязательно вернется, — беру его ладошку в свой плен, вспоминая, какой раньше она была маленькой.
“Пусть только попробует не вернуться”, — тихо проговариваю себе по нос, устремив взгляд на небрежно брошенный еще с вечера пиджак. Тот, наверняка, пропах приторными духами.
Надо мной он издеваться привык, а над сыном не позволю!
— Если папа не прилетит, я перестану верить в чудо и Новый год, — упрямо заявляет сын и хмурит бровки. — И даже бабушка Соня меня не заставит…
Я бы хотела улыбнуться, заверить, что все будет хорошо. Это же праздник, самое восхитительное время, когда сбываются все мечты, но…
Лишь опускаю свой взгляд на ковер с длинным ворсом, где утонули мои стопы, и поджимаю пальчики на ногах.
Как правильно пишут в романах? Душа не на месте? Вот сейчас это в точности мое состояние.
Тигран сейчас далеко. И он не один.
Кира… Одно имя, и грудную клетку опускают в кипяток.
Реакция только на одно это имя бурная. Интересно, это из-за вчерашней сцены в офисе, где я стала невольным свидетелем? Или оттого, что мы настолько не похожи друг на друга?
Не знаю… Но я всегда чувствовала себя на ступеньку ниже, когда Кира появлялась где-то поблизости. И дело абсолютно не в росте.
— Никогда не переставай верить, Саввуш. Никогда.
Сын убегает в детскую, а я вновь обращаюсь к своей неоконченной работе про лесных помощников, которые в канун Нового года помогают Деду Морозу развести подарки всем детям на земле.
Когда-то давно, в моем детстве, об этом проговорилась моя бабушка. И сейчас мне захотелось рассказать эту занимательную историю. Добавлю еще больше волшебства, немного детектива, например, один подарок для девочки Светы был потерян, и обязательно хитрого и коварного персонажа, который в конце истории обязательно исправится.
— Мама, какой-то дядя идет к нам, — кричит Савва из детской.
Окна его комнаты как раз выходят на входную калитку, и сын, бывает, докладывает о гостях еще задолго до звонка.
— И у него в руках цветы! — по-детски удивляется.
Я подскакиваю со своего удобного кресла, рукой хочу унять бьющееся сердце. Перед глазами радужные круги.
Цветы?.. От Тиграна?..
Он вспомнил! Не забыл!
Подбегаю к двери и распахиваю ее в тот момент, когда парень в курьерской куртке уже занес палец над звонком.
Моей улыбке позавидуют все голливудские звезды, кажется, она даже отражает солнечный свет.
— Мансурова Николь Андреевна?
— Все верно. Николь это я, — отвечаю быстро, будто куда-то опаздываю.
Не терпится уже забрать этот очаровательный букет.
— Подпишите, — протягивает планшет и ручку. Мои руки еще никогда так тряслись. Подпись вышла неразборчивой, даже извинилась перед парнем.
Забираю и сразу опускаю нос в это зелено-фиолетовое облако. Хвойные веточки, украшенные шишками, ирисы и эвкалипт.
М-м-м…
Пол уплывает под ногами, и счастье окружает сладким облаком.
Не отпуская букет из рук, цепляю телефон и с дико стучащим сердцем набираю номер мужа. Долгие гудки заполняют голову, набиваются туда как вата в мягкую игрушку. Взгляд крепится то к букету в моих руках, то на настенные часы, стрелки которых показывают обеденное время.
Звоню снова и снова, хоть Тигран и просил не отвлекать его по всяким пустякам.
Но это не пустяк. Совсем не пустяк. Это мои любимые ирисы!
“Спасибо за цветы. Они восхитительны! Мы ждем тебя домой, любимый”
Пишу короткое сообщение и, не задумываясь, отправляю.
“Интересно, а какие цветы любит Кира?” — нездоровая мысль в голове проникает как червяк. Морщусь будто от внезапной головной боли.
Ну конечно розы. Красные, почти бордовые. Кровавые… С опьяняюще-приторным ароматом, который одурманивает с первого вдоха.
Хм, как хорошо, что Тигран на дух не переносит розы, у него на них аллергия. Да и что это взъелась на финдиректора мужа. И вправду может зацепилась серёжка у неё?
Экран телефона загорается, и на дисплее я читаю имя любимого мужа.
— Что за цветы? — без приветствия спрашивает Тигран.
Меня прошибает насквозь. Причина в его тоне или в том, что он не в курсе букета? Путаюсь. Слов не нахожу, попросту начинаю тупить.
— Николь, ты слышишь меня? — еще грубее спрашивает.
Муж, получается, забыл о моем дне рождения?
— Курьер принес букет. Он же от тебя, да? — с надеждой отвечаю вопрос на вопрос.
Ожидание кажется пыткой. Извелась вся. То встану с дивана, то плюхнусь как камень в озеро. Зажмуриваюсь и все жду, наконец, что он грубовато, в своём фирменном мансуровском стиле ответит: “А от кого ещё?”
— Я ничего не присылал, — коротко отвечает муж. — Избавься от него, — еще одна фраза, от которой становится дурно.
Избавиться?
От такого великолепия? Да он совсем обезумел?
— Они очень красивые. Мои любимые ирисы. А еще здесь…
— Выкинь, я сказал! Прилечу, еще поговорим.
Короткие гудки говорят о том, что муж разъединил звонок. Так просто. Нажал на отбой, и проблема вроде как решена.
Но это ведь неправильно.
Вместо того, чтобы вновь звонить и причитать о своей обиде, я уверенно поднимаюсь с дивана, забираю с верхней полки вазу и наполняю ее водой.
Еще раз вдохнув аромат, который пополнил коробочку “новогодних запахов”, ставлю букет в воду.
Мечтательно закатываю глаза, гадая, кто мог подарить. И кто мог знать о том, что у меня сегодня день рождения?
Взгляд невольно соскальзывает с букета на окно, где со вчерашнего дня стоит горшок с рождественским цветком, который я покупаю каждый год. В новогоднюю ночь верхние красные листья Пуансеттии становятся пунцовыми. Обожаю этот момент.
Вчерашний цветок я не покупала. Кто-то прислал его мне так же как и сегодняшний букет.
Снова беру в руки телефон и ищу в списке контактов номер, который не набирала давно. За время моего замужества — всего несколько раз, потому что Тиграну бы это не понравилось.
Улыбка не сходит с лица.
Глупая… какая же я глупая. И улыбка сейчас у меня такая же.
— Привет, Никки, — низкий с хрипотцой голос раздается в трубке и я понимаю, что скучала по нему.
— Значит, это ты?
— Что я? — хитро спрашивает.
Но мы оба уже прекрасно поняли, о чем я спросила.
— Цветы, Гордей. Они же от тебя?
Долгое молчание в трубке заставляет слегка понервничать. А вдруг не он?
Вдруг у Сафонова уже жена и семеро по лавкам? А тут я со своими горшками?..
Прежде чем успеть исправиться, слышу уверенный голос:
— Давно не виделись. И да, я помню, что ты каждый год покупаешь Пуансеттию и обожаешь ирисы в букетах. С Днем рождения, Светлячок.
— Всё в порядке, Тигран? — склоняется надо мной Кира, отсвечивая из выреза блузки упругой троечкой.
— А у меня когда-то было не в порядке? — интересуюсь, приподнимая брови.
Кира Миллер, мой финансовый директор, кстати, очень неплохой, вежливо улыбается и отводит взгляд на своего соседа слева.
Я же отворачиваюсь к иллюминатору и судорожно считаю скопившиеся капли между стёкол. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…
Двигатель по ощущениям находится прямо под моим сиденьем и здорово накручивает мои нервы на винты. Гул слышен по всему салону, но никому и дела до этого нет. Кроме меня…
— Тигран, — снова в уши проникает мягкий женский голос.
В раздражении закатываю глаза и делаю вид, что не слышу.
Мне казалось, на свете существует только одна женщина, которая может выбесить меня так, что из ушей дым валит коромыслом. Эта особенность целиком и полностью, с потрохами принадлежит моей супруге.
Липучке.
Пытаюсь отвлечься…
Надо было лететь одному. Хотя… украдкой бросаю взгляд на стройные, длинные ноги.
Вдвоём веселее будет.
— Тигран, — ещё раз зовёт Кира и достаточно интимно смеётся. — Я знаю, что ты не спишь. У меня есть таблетки с Бали…
— Не продолжай, — приоткрываю один глаз. — Дурь не для меня, Кира, — брезгливо морщусь.
Отец с детства приучил. Наркота — удел слабых. А мы, Мансуровы — старинный татарский род, не можем себе позволить быть слабыми.
— Да нет, — мотает светлой головкой мой финансовый директор. — Я тоже не по этой части, Тигран.
— А что тогда?
— Это классные успокоительные. Я боюсь летать, как и ты, — подмигивает и протягивает мне блистер.
Подозрительно на неё смотрю.
Зачем-то сравниваю.
Волосы не такие, как у Липучки… Тоже светлые, но не такие мягкие. У Киры они прилизанные, блестящие, словно на них две тысячи долларов случайно вылили.
Мажу взглядом по еле-еле заметным, оттопыренным соскам. В салоне тепло, но острые вершинки упорно смотрят в мою сторону.
— Пей, не бойся, Серый Волк, — улыбается Кира игриво.
Хватаю блистер и открываю бутылку с водой.
Чем чёрт не шутит?.. Может и правда полегчает?.. Да и от мыслей о работе избавлюсь.
Последние три дня я практически не выходи́л из-за компьютера. Глаза слезятся, ничего не соображаю.
Всё потому, что закрытый тендер, который мы с Кирой в прошлом году с таким трудом выгрызли у «НефтеГаза», грозит обойтись мне многомиллионной неустойкой. А точнее, ста пятидесяти миллионной неустойкой.
Мой поставщик не успел поставить на объект буровые насосы, а моя бригада, соответственно, вовремя их не установила. Видите ли, из-за санкций, не привезли сырьё, и насосное производство в России встало.
А мне, что теперь делать? Самому нефть качать?.. У меня целый куст нефтескважин на сегодняшний день простаивает.
Штрафы внушительные. Я бы сказал ощутимые.
Усмехаюсь.
Да ещё десять лет назад, я бы волосы драл на голове. Сейчас только пару раз сорвался. По привычке, на жену… Псих недоделанный. Растираю лицо ладонями.
— Не переживай, — успокаивает Кира, проезжаясь по моей ноге узкой ладошкой. Чуть выше колена. Уже не как подчинённая, но и не как шлюха… Я бы сказал приглашающе. Кира умеет быть гостеприимной и хочет ей быть, это я уже понял. — Может, «Горные технологии» всё-таки разродятся и поставят нам эти насосы.
— Тридцать первого декабря? — кошусь на неё пессимистично. — Ты веришь в чудеса?
Кира посмеивается.
— Конечно, нет, Тигран. Я же не ребёнок. Я взрослая, красивая женщина, — облизывает сочные губы.
Су-ка!
А я взрослый мужик, если ты не в курсе. И не надо светить передо мной буферами.
Всё это я думаю про себя, а затем наклоняюсь к Кире и чётко проговариваю:
— Давай ты выпрыгнешь из роли взрослой и красивой, и побудешь моим финансовым директором, которая оценит репутационные риски и попробует найти выход из огромной задницы, в которую мы в данный момент летим. Вечером мне надо быть дома, с сыном. Даже если вся нефтедобывающая промышленность страны встанет. Новый год будь он неладен, терпеть его не могу.
Кира недовольно морщится, а потом быстро находится:
— Ой, а как твой Савелий?
— Савва, — довольно резко поправляю.
— Прости, Тигран, — смеётся она. — Всё время кажется, что это одно и то же.
Удивительно, но таблетки Киры действительно действуют и следующие три с половиной часа пока самолёт доставляет нас в Нижневартовск, я спокойно сплю и стараюсь не замечать женскую голову, опустившуюся на моё плечо в середине полёта.
Прилетев, получаем багаж Киры и сразу заказываем такси в здании аэропорта.
Пока ждём, когда оно подъедет, стараемся не околеть, потому что на улице, на минуточку, минус сорок пять. И это в сравнении с московскими десятью градусами ниже нуля.
Телефон отчаянно бренчит во внутреннем кармане пальто. По мелодии уже понимаю, кто решил снова до меня докопаться.
Липучка…
— Тебе звонят, — кивает Миллер, пританцовывая.
— Перезвонят.
Кира пожимает плечами, запахивает шубу поглубже и отворачивается.
Разместившись в комфортабельной Волге, пытаюсь пошевелить пальцами на ногах, но получается, прямо скажем, хреново.
Минут через десять вспоминаю о звонке. Извлекаю телефон из кармана и читаю отправленное супругой СМС.
Чувствую, как внутри закипает кровь.
— Что за цветы? — хриплю в трубку, когда слышу робкий ответ.
Молчит. Су-ка. Когда не надо, она всегда молчит…
— Николь, ты слышишь меня? — нахмуриваюсь.
— Курьер принёс букет. Он же от тебя, да? — лепечет в трубку.
Цветы?..
А на Новый год что принято жёнам дарить букеты?..
— Я ничего не присылал, — равнодушно отвечаю. — Просто избавься от него.
Закатываю глаза, когда слышу очередное бормотание.
— Выкинь, я сказал, — повышаю голос. Зелёная, надоедливая Липучка. Привязалась же на мою голову?.. — Домой прилечу, ещё поговорим.
Убираю телефон обратно в карман и потираю подбородок. Цветы ей прислали, видите ли. Кто этот сумасшедший?
Какой-нибудь гном из её же сказочки?
Улыбаюсь.
Ой, бедовая.
— Что ты веселишься? — спрашивает Кира.
— Скажи мне, — поглядываю в окно. — На Новый год разве принято дарить цветы?
— На Новый год нет, — мотает она головой и проваливаясь обратно в свой мобильный ехидно добавляет: — А вот на день рождения было бы неплохо…
Твою… мать…
С трудом сдерживаюсь, чтобы не ударить себя по лбу. Снова извлекаю мобильный и набираю своего водителя.
— Да, Тигран Рустамович, слушаю, — отвечает Иннокентий резво.
— Кеша, метнись-ка в цветочный.
— Сейчас? — поражённо спрашивает.
— Нет, — сжимаю зубы. — После праздников… Конечно, сейчас, Кеш.
— А зачем?
— Купи цветы, отвези Николь Андреевне.
— Цветы? — удивляется Кеша. И есть чему, между прочим. За три года работы у нас, он ни разу не видел, чтобы я покупал цветы супруге. — В смысле, живые? На праздник?
Стискиваю кулаки и рычу в потолок «Волги». Сначала эти уроды с насосами, теперь Кеша… Кто следующий?..
— Нет, блин, Иннокентий. Мёртвые. На похороны. Кеша, ты там не заболел?.. Побыстрее давай. Потом мне сразу отчитаешься.
— Всё понял, Тигран Рустамович. Будет сделано, Тигран Рустамович.
С удовлетворением прячу телефон в карман и нервно постукиваю пальцами по обивке двери. Смещаю взгляд влево.
Кира давит хитрую улыбку. Красивая она баба всё-таки.
— Спасибо, Кир, — проговариваю тихо.
— Не за что, босс.
На кухне царит полный хаос. Воздух напитан всевозможными запахами, а до слуха доносятся голоса любимых героев из советских кинофильмов.
Люблю новогоднюю суету. Пожалуй, это единственный день, когда такая спешка и волнение в радость.
Ну, правда. Ожидание Нового года самое ценное воспоминание за весь декабрь.
Этот год не стал исключением. Мне по-прежнему волнительно, в груди разливается привычное тепло, в носу уверенный запах мандаринов и хвои.
Но в эту самую минуту я одна.
В общем-то как и всю свою замужнюю жизнь.
Одна крошу овощи на любимый салат Тиграна, одна проверяю на соль маринад, одна достаю из шкафа праздничную скатерть и столовую посуду.
Тигран никогда не любил этот праздник. Но так или иначе, его присутствие ложилось на мое представление о том, что Новый год, в первую очередь, семейный праздник. А у нас какая-никакая, но семья…
Видимо всё когда-то заканчивается.
— Саввуш, поможешь маме? — обращаюсь к сыну. Он припал к окну и высматривает машину отца. Окна запотели от частого дыхания, и Савва рисует незамысловатые рисунки на стекле.
Сын нехотя отстраняется от своего занятия и подходит ко мне. Грусть в его глазах, да еще и в такой день, падает на плечи как тяжелое шерстяное пальто.
В этот момент злость на Тиграна набирает обороты.
Неужели так сложно отложить свои дела хоть на один день, на какие-то двадцать четыре часа? Ради нас? Ради сына?
— Что это? — нахмурившись, вертит в руках фигурки Савва.
— Это игрушки из бумаги, Савв. Представляешь, следующий год — год деревянного Дракона. И чтобы задобрить его, нужно бережно положить вот такие самодельные фигурки из бумаги на праздничный стол. Правда здорово?
Одна фигурка выпадает из рук и сын случайно на неё наступает, сердце пронзает длинная, острая игра.
Плохой знак? Господи, только не это…
— Ерунда, какая-то…
Так и не подняв раздавленную игрушку, Савва несет оставшиеся и расставляет их в хаотичном порядке на стол. Или, точнее будет сказать, разбрасывает.
С верой в чудо в этом году у нас серьезные проблемы. Как и с самим чудом, впрочем.
Поднимаю испорченный бумажный цветок из золотистой бумаги и сама кладу его на стол.
Наверху в спальне уже отглажена рубашка и брюки Тиграна, в ванной повешено чистое полотенце, зубная щетка предусмотрительно заменена на новую. Я сделала все, чтобы по приезде муж чувствовал себя уютно. Чтобы ему никогда-никогда не хотелось уезжать от нас.
Но время движется с неумолимой скоростью, а от мужа ни звонка.
Где он? Во сколько приедет? Он все еще с ней?..
— Мама! Мам, папа! Он приехал, — слышу детский громкий голос.
Внутри все съеживается от эмоций, улыбаться начинаю. Сердце тарахтит как трактор.
Подбегаю к окну и…
— Где папа? — перевожу взгляд на своего сына, который вмиг теряет настроение. На лице кислое выражение, будто съел лимонную конфету.
— Нигде. Показалось. Машина папина… — кивает в сторону ворот, где только-только и вправду заехал черный внедорожник.
— Это Иннокентий, — стараюсь придать голосу какую-то радость, словно водитель — настоящий Дед Мороз.
Кеша обходит машину, открывает багажник и со странным выражением лица достает оттуда то, что я никак не ожидала увидеть.
Особенно в канун Нового года.
Под грудью просыпается спящий вулкан. Он начинает плеваться огненными каплями. К горлу подкатывают различные слова, о существовании которых я и не догадывалась.
Спешу скорее открыть дверь.
Может, что-то напутали?
— Николь Андреевна, это как бы… Вам…
Иннокентий смущен не меньше, чем я. Чувствую, как гневный румянец проступает на щеках.
— Что это?
— Венок.
— Я вижу. Он… мне? От кого, позволь узнать?
— Ну, как от кого… Тигран Рустамович просил привезти его Вам.
Натуженно улыбаюсь, устраивать сцену перед водителем мне в край как не хочется. Забирая “новогоднее чудо”, украшенное белыми гвоздиками — тяжелыми, надо сказать, — ставлю венок у стены.
— Тигран Рустамович больше ничего не просил передать? Может верёвку или мыло? — в первый раз в жизни хамлю водителю.
Да я вообще не помню когда в последний раз кому-то грубила. Всё пытаюсь сгладить углы и как-то… по-хорошему. Может пора заканчивать? А то вот результат — прямо передо мной — траурной лентой обмотан.
Бедный Кеша приосунулся, взгляд шустро бегает от меня к похоронному венку и обратно.
Отрицательно качает головой и скудно попрощавшись выходит.
Я, наконец-то, могу издать протяжный стон, потому что такого еще в нашей жизни не было. Забыть про мой день рождения это еще полбеды, я готова закрыть на это глаза. До этого же получалось…
Но сейчас это перешло все мнимые границы.
Как я сыну все объясню?
Мысли в голове жгут и продавливают черепную коробку. Еще никогда я не была так зла, как в эту самую минуту.
— Как это понимать, Тигран? — спрашиваю, как только муж соизволил взять трубку. — Только попробуй сейчас меня скинуть!
Не сейчас, не сегодня. Мое терпение выкипело!
— Что именно? — устало отвечает муж.
— Оригинальная подача цветов, надо признать, — вытаскиваю ни в чем не повинную гвоздику и сминаю ее в руке.
Стало ли мне легче? Самую малость.
— Ты опять недовольна? — его тон повышается, как и уровень моей злости.
— Что ты? Всегда мечтала о белых гвоздиках в обрамлении зеленых еловых веток. Так по-новогоднему, — язвлю сквозь зубы.
Он просто чудовище! Маньяк траурный!
— Мечты сбываются, если в них верить, Ника. Не твои слова?
Уфф, под ребрами трещит и рвется. Руки трясутся. Такое состояние мне не свойственно. Я же тихий, мирный человек.
Была.
До тех пор пока собственный муж мне похоронный венок не отправил. Спасибо хоть на ленте надписи нет.
Да я сказки детские пишу, а тут… Как пелена на глаза опустилась. Или, наоборот, поднялась.
— Не помню, чтобы я мечтала о… таком, — добавляю.
Пинаю этот злосчастный венок, что тот заваливается набок и, падая на пол, цепляет ткань моего шелкового платья.
— И когда вернешься домой, я лично передарю тебе этот… букет.
И лично тебя прикончу, — заканчиваю про себя.
Тишина в трубке наступает резко. Как обрыв линии.
Плохо, очень плохо.
— Я не прилечу сегодня, — слышится тихий голос. — Я…
Не знаю, как телефон еще не выпал из рук, потому что сама я хочу сделать именно это — упасть.
— Да ты… ты… — хватаю жадно воздух.
— Успокойся, — произносит он уже без малейшего чувства вины в голосе. — У меня здесь…
— Хватит, — взвизгиваю…
Не верю! Не хочу в это верить!
— Если ты сейчас, сию же минуту не вернёшься домой, то катись ко всем чертям, Мансуров! — кричу мужу в трубку, всхлипывая. — Оставайся с ней…
— Ты забываешься, — голос Тиграна звучит бездушно. — Если кто-то и покатится к чертям, так это ты, Мансурова!
Звонок неожиданно сбрасывается.
На плите закипают овощи на «Оливье», из «Алисы» доносится весёлая «Джингл бэлз», а на экране телевизора Наденька утешает пьяного Женю…
— Ма-ма, — теребит Савва подол моего шелкового платья. — А папа скоро приедет?.. Он обещал новогоднее чудо!..
Склоняюсь и крепко обнимаю сына.
— Папа не приедет, — проговариваю, чтобы самой наконец-то в это поверить. — Будем чудить сами!
Все еще трясущимися руками скроллю список контактов, часто поглядывая на сына. Грустного и расстроенного. Он уселся на диван и прикрыл руками лицо.
Плачет.
— Светлячок?
Быстрый взгляд на часы.
Восточная часть страны вот-вот вскроет шампанское и встретит Новый год.
А тут я пытаюсь хоть как-то спасти праздник для своего сына.
— Гордей, ты же еще играешь в кино, да?
На том конце чьи-то голоса, смех. Женский… Весёлый и задорный.
— Все верно, светлячок, — отвечает Гордей расслабленно.
— А Деда Мороза сможешь сыграть?
— Не проблема, если для тебя.
— Приедешь? Сейчас?
Его ответа жду как самого настоящего чуда.
Верить! Главное, верить!
— Присылай адрес, Никки! А я пока мешок с подарками поищу.
— Тигран Рустамович, мы здесь действительно ни при чём… Сырьё обещали немцы, а сейчас трубки не берут. Ладно хоть деньги ещё не взяли.
— Почему ты думаешь, что мне это интересно, Йося? — склоняюсь над толстопузым и хватаю его за грудки.
Моя злость на максимуме. Два предыдущих часа я провёл в офисе “НефтеГаза”, лебезил перед тремя семидесятилетними стариками и просил не выкручивать мне руки.
— Ты знаешь какой мне штраф светит? — уточняю у своего поставщика.
— Догадываюсь, — признаётся он и тут же грустнеет.
— Я возьму с тебя натурой, старый еврей, если насосов не будет на объекте до окончания праздников.
— Но где я возьму…
— А это не мои проблемы, — проговариваю, отпуская его. Хватаю пальто со спинки стула, на котором кажется успел посидеть весь Советский Союз, до и после распада.
Чёрт.
Кира заметив мой взгляд, тут же тычет в меня предусмотрительно взятой пачкой влажных салфеток.
— Спасибо, — киваю девушке и тщательно протираю руки.
Даже легче как-то становится.
Чистота — не только залог физического здоровья, но и психологического.
— Тимур Рустамович, поставленные вами сроки — это слишком самонадеянно, — начинает оправдываться этот урод.
— А я такой и есть, — киваю ему, натягивая кожаную перчатку и хватая ручку на двери. — Самонадеянный. И очень опасный, когда злюсь. Имей в виду. Если ты думаешь, я со столицы тебя не достану — хер на руль. Я тебя уничтожу.
Направляю рогатку из указательного и среднего пальцев себе в глаза, а потом показываю ему.
— Я за тобой наблюдаю, Йося. Захочешь сбежать от страны — не вздумай. Везде найду.
Заполненный адреналином организм, просит разрядки, и я нетерпеливо поглядываю на часы. Совсем скоро наш рейс.
Дома ждёт Савка и… моя Липучка.
Преисполненный выполненным долгом, двигаюсь в сторону выхода, слыша ровный стук каблучков сзади.
— Жёстко ты с ним, — замечает Кира с улыбкой. — Покурим в тамбуре? Никак не могу привыкнуть, что здесь так холодно.
С интересом наблюдаю, как она достаёт из пачки тонкую сигарету.
— Что думаешь? — спрашиваю её озадаченно.
Кира делает серьёзное лицо.
— Полагаю, следующий год — високосный, Тигран. Надо успевать всё закончить в этом году, иначе будет паршиво. Примета такая.
Внимательно изучаю раскосые глаза и высокие скулы, прямой нос, перевожу взгляд на сочные алые губы, в которых сигарета смотрится довольно эротично. Хотя женское табакокурение я не приемлю. Да и мужское тоже.
— Издеваешься? — спрашиваю, не сводя глаз с этой картины.
Кира вздрагивает и запрокинув голову, томно смеётся.
— Не злись, Мансуров. И не ругайся. Ничего “Нефтегаз” тебе не сделает, им насосы нужны, а не штрафы твои.
— Окей, — отвечаю, отводя наконец-то взгляд. — Сколько можно курить, Кира?
— Ну всё-всё, Серый Волк. Мне даже нравится, когда ты злишься.
Закатываю раздраженно глаза.
— Поехали в аэропорт, — нетерпеливо тяну её за локоть к выходу, где нас должен ожидать водитель комфортабельной Волги.
На улице будто морозилку забыли закрыть. Снег скрипит под ногами, а пар изо рта тут же оседает на воротнике белым инеем. Дует так, что насквозь пробирает.
— В гостиницу? — спрашивает водитель, когда мы усаживаемся на заднее сидение.
— В аэропорт, — киваю и отворачиваюсь к окну в желании хоть ненадолго прикрыть глаза.
— В какой аэропорт? — усмехается мужик. — Его закрыли до утра, вы прогноз видели? Ветер. Ещё и снегопад обещают.
— Что значит закрыли? — смотрю на Киру ошеломленно, та равнодушно пожимает плечами, словно ей всё равно.
Твою. Мать. Я ведь Савке обещал.
— А соседние города? — спрашиваю у него, щёлкая пальцами.
— Какой дурак поедет на трассу в такую погоду?
— Су-ка, — цежу гневно и прикрываю лицо ладонями.
Так-так-так.
Ладно.
Надо собраться с мыслями. Но те, как на зло, выдуваются из головы жестким северным ветром.
Это всего лишь Новый год. Такая же ночь, как и следующая, и вчерашняя. Ничего особенного. Поговорю с Саввой, его мать ему качественно мозги волшебством пропесочила, пора изгонять этот волшебный бред. Шесть лет всё-таки.
— Так куда? — спрашивает Кира, закусывая губу.
— В гостиницу, разве есть ещё варианты? — пожимаю плечами.
Первым делом на ресепшене узнаём, что у них в наличии два свободных стандарта. Отказываюсь заранее от смежных номеров, чтобы не вышло недоразумения. Подхватив рабочий ноутбук, прощаюсь с Кирой и иду на третий этаж.
У себя в номере принимаю душ. А затем в белом махровом халате устраиваюсь в кресле.
Надо позвонить своим.
Потираю устало виски, предвидя Липучкино нытьё. Перевожу взгляд на экран и неосознанно улыбаюсь.
Всегда легка на помине. Только подумал, уже набрякивает.
Беру трубку и сразу оказываюсь под обстрелом из вопросов и язвительных комментариев.
Ни черта не понимаю.
То купи цветы, то уже не надо. У неё месячные, что ли? Не-е… Отбрасываю эту мысль. Рано ещё.
Окончательно разлаявшись с благоверной, вышвыриваю со злости телефон на пол и молчаливо пытаюсь прийти в себя.
Какая, блин, сказочная муха её укусила? У неё что там, гномы устроили забастовку, как мои рабочие на объекте в прошлом году? Ника поэтому ведёт себя как дикарка?
Надо сказать, заводит такой расклад не хило, до боли в яйцах и противной рези в глазах.
Так и вырубаюсь в кресле, вспоминая взбешенный голос Ники, а когда раздаётся ровный стук в дверь, просыпаюсь. Поднявшись, затягиваю потуже пояс на халате и иду открывать.
В коридоре с ноги на ногу переминается Кира.
Мельком осматриваю облегающее бордовое платье и транслирую мигающие вопросительные знаки во взгляде.
— Я подумала… а не пригласить ли мне своего руководителя на праздничный ужин? — пропевает Кира, склоняя голову набок и поигрывая пальчиком с прядью светлых волос возле виска.
Сидя за ненакрытым столом, вилкой ковыряю скатерть, на которой выбиты яркие красные рябины. Именно к одной ягодке я и прицепилась.
После всплеска эмоции накатывает жуткая усталость. Выть от нее хочется.
До слуха доносится музыка из моей любимой новогодней сказки. Невольно вслушиваясь.
— Савуш, сделай, пожалуйста, погромче, — прошу сына, но не уверена, что тот расслышал мою просьбу.
В ту же секунду уношусь на семь лет назад.
Я на похожей кухне, запахи схожи с тем, что витают сейчас здесь дома, и песня из телевизора… та же.
Мурашки от таких воспоминаний стелятся по коже.
Это было много лет назад, а в голове картинки живыми рядками выстраиваются друг за другом.
Мужчина стоял ко мне спиной, когда я зашла, чтобы налить себе стакан воды. Мы играли с детьми, и жажда уже не давала возможности ровно и громко говорить.
Я сказала мужчина? Хотя да, для меня он, пожалуй, таким сразу и был.
Его крепкая спина без единой родинки. И без майки на теле. Низко сидящие спортивные штаны. Он был босиком, а на голове хаос.
По секрету сказать, я могла бы заявить о своем присутствии давно, но только наблюдала, как он, запрокинув голову, жадно пьёт воду.
Потом объект моего наблюдения слегка повернулся и уперся взглядом в … волшебный посох, обмотанный фольгой.
Я прикрыла рот ладошкой, чтобы не засмеяться. Полуголый мужчина рассматривал его как диковинку, слегка дрожащей рукой потянулся к нему, шепча под нос ругательства.
— Дотронешься — замерзнешь! — вдруг выкрикнула я.
Не выдержала.
Сама от своей смелости в некотором шоке. Слова сорвались с губ так, что не заметила.
А когда мужчина обратил на меня внимание, тут же забыла, как здесь оказалась, зачем и вообще кто я такая.
Незнакомец смотрел на меня целую секунду, за которую все внутри перевернулось, выкрутилось, перешилось.
Я почувствовала себя Спящей красавицей из сказки, у меня в голове проскальзывала единственная фраза из того мультика: “мне кажется, я видела его во сне”.
Дьявольски темные глаза парализовали меня так, что и дышать не могла.
Что это было? Любовь с первого взгляда?
— О, Снегурочка, — голосом с низкими хриплыми нотками говорил незнакомец и упер руки в бока, — Твой старик потерял? — кивнув на посох, положил ладонь поверх округлого наконечника.
Наглый, хамоватый и до щекотки красивый мужчина, от которого я не могла отвести взгляд.
Заморозился не он, а я.
Я не знала, как мне быть. В жизни не разговаривала с такими мужчинами, не знала, как это делается.
Его два шага в мою сторону, и сердце начинало метаться между ребер. Костюм Снегурочки, который был на мне, казался неуместным.
Все, что могла, это хлопать ресницами и открывать, и закрывать рот.
Потом произошло нечто странное, чему так и не смогла дать объяснение…
— Мам, ты чего? — Савушка треплет меня за плечо, возвращая в реальность, в сегодняшний день, — фильм закончился.
— Правда?
Пытаюсь сфокусировать взгляд на большом экране. После покупки Тигран с Саввой целый вечер смотрели разные фильмы про динозавров. Сын увлекся ими до трясучки. Где-то в телефоне до сих пор хранится фотография, как отец одной рукой обнимает сына, другой что-то жестикулирует, объясняет.
Встаю с дивана, нужно проверить, как там мясо. Его нужно запекать при определенной температуре и смотреть, чтобы оно не подгорело сверху.
Но все, что я делаю, немного заторможенное. Ведь воспоминания, в которые я окунулась, никак не хотят меня отпускать. Будто нужно пройти этот путь заново, от начала и до…
Тигран меня тогда поцеловал. В первый же вечер, по-взрослому.
Это сейчас я улыбаюсь, вспоминая все это. А тогда… стояла истуканом, но с плотно бьющимся сердцем. Глаза так и не смогла закрыть, когда его губы захватили мои, втянули в рот и нежно посасывали.
По груди, по животу, по внутренней стороне бедра разливался тягучий сироп.
— Ну, должна теперь отогреться, Снегурочка, — бросил он. Подмигнул, до поджатых пальчиков на ногах послал мне улыбку и… ушел. Куда-то.
Меня словно поместили в центрифугу и начали вращать с несусветной скоростью. Без передышки.
Это же надо? Меня поцеловал незнакомец, можно сказать, первый встречный, а я, глупышка, кажется, влюбилась. Испытала все чувства, о которых писали в книжках, за одно мгновение. И с уверенностью могу сказать, в реальности они намного острее и ярче.
Как сладкого переела.
Оставшееся время в том доме я то и дело высматривала Тиграна. Мои мысли были поглощены той внезапной встречей. Все, что тогда о нем смогла выяснить — он сын хозяев дома, дядя шустрых племянников и племянниц, для которых нас тогда и приглашали.
На протяжении недели я мечтала снова его увидеть. Ведь наша встреча была в Новый год, в самый сказочный миг, когда случившееся — чудо. Я была убеждена в этом с самого рождения.
Происходящее в новогоднюю ночь — не случайно. Встречи, знаки, слова — все имеет ценность.
Кто знает, может, Тигран был предначертан мне судьбой? Я в это искренне верила.
— Но мы же будем запускать салюты? — снова вырывает меня из моих мыслей ребенок.
— Салюты?
— Папа прячет их в гараже. Я видел.
Закусываю губу и терзаю ее между зубов. Неужели Тигран и правда готовил какой-то сюрприз сыну? Ведь муж терпеть не может всю эту новогоднюю атрибутику. И салюты, кстати, тоже.
— Ты уверен, что это салюты?
— Мам, я знаю, как они выглядят, — уверенно говорит так, что нельзя не улыбнуться, — меня не надо обманывать. Ты просто скажи, мы их запустим? Я очень хочу!
Треплю его по голове, а Савва уворачивается. Растет, мальчишка. Скоро и в щечку не будет позволять себя целовать.
Проверяю мясо, снижаю градус в духовке, приоткрываю окно, чтобы проветрить помещение.
Взгляд цепляется за кольцо с крупным бриллиантом на безымянном пальце.
Кольцо…
Снова уношусь в прошлое.
Чуть позже мы с Тиграном случайно столкнулись на улице, у входа в большой офисный центр, неподалёку от театра, в котором работала моя бабушка.
Снова стечение обстоятельств? Не думаю.
Взгляд Тиграна Мансурова впечатался в меня как копировальная бумага. До сих пор бросает в дикий жар от темных, без единой прожилки на радужке глаз.
Он сначала нахмурился, потом улыбнулся.
Наши разговоры смылись в сознании, остались только ощущения. Мы куда-то ехали, потом шли. Он всё время был рядом. Что-то спрашивал, говорил комплименты. Я же кивала и улыбалась, как дурочка.
Потом касания. Поцелуи. Шепот.
Фантастика…
Я млела и таяла как снег по весне, когда за окном был устойчивый минус и близились крещенские морозы.
Наша первая ночь была бесподобной. Самой лучшей, блестящей, превосходной. У меня не хватает слов, чтобы описать ее. Что вообще может сравниться с близостью с мужчиной, в которого влюбилась?
До сих пор помню, как он ласкал мое тело, целовал и покусывал. Мне не мешала его жесткая щетина, несмотря на то, что она оцарапывала тонкую кожу.
А в момент, когда Тигран толкнулся в меня первый раз, крепко стиснул в своих объятиях и замер, я вдруг испугалась.
Господи, что я творю?..
Хотела отстраниться, но он не дал. Шептал на ухо всякие нежности и давал время привыкнуть, а позже начал размеренные движения.
Сейчас, спустя время, несмотря на боль и страх, я бы прошла это снова, лишь бы всегда слышать его голос и чувствовать горячие ладони на своем теле.
Не верила, что такое вообще возможно. Все чувства вспыхнули и утихать не собирались, лишь сильнее разгорались.
На следующее утро Тиграну пришлось уехать в срочную командировку на север. Отец попросил.
Две недели. Он мне даже позвонить не мог, так как связи не было.
Все это время места себе не находила, но внутри гигантские бабочки то и дело расправляли свои крылышки. Каждую минуту проверяла телефон.
Он постоянно мне снился и в прохожих постоянно замечала своего Тиграна. Путала, конечно же. С глупой улыбкой извинялась и шла дальше, снова проверяя телефон на входящие звонки.
Все закончилось, когда через две недели Тигран сделал мне предложение.
Вернее, если быть точнее, всё началось в этот момент.
Вот так внезапно. Как в самой настоящей сказке.
Под кольцом кожа начинает гореть, стоило вспомнить, как Тигран надевал его на палец. Снять хочется, невыносимо.
— Мам! Дед Мороз! — кричит Савва, резко отдергивая штору от окна. Сама припадаю и выглядываю синий тулуп.
Мы вместе с сыном бежим к входной двери и распахиваем её настежь. В лицо сразу ударяет ледяной ветер, тут же проникающий под тонкий шёлк.
Воспоминания утихают. Быть может это ветер перемен?..
— Ну, кто меня звал? — давно знакомые глаза хитро подмигивают, и Дед Мороз полностью переключаются на Савушку, — Эх, долго же я до тебя шел. Устал.
— Дед Мороз! — сын радостно подпрыгивает, худенькое личико сияет.
— Ты, наверное, Савва?
Савка по-деловому кивает, до ужаса напоминая своего серьёзного отца, бегающий взгляд карих глаз не отлипает от ярко-синего костюма и мерцающего посоха.
— А маму твою как зовут? — в голосе Гордея слышится ирония.
Игриво закатываю глаза. Рудковский не меняется!
— Николь, — представляет меня сын.
— Ну, здравствуйте, Николь и Савва. Примете дедушку? — раскрывает свои объятия и проходит в центр комнаты. — Очаровательно выглядишь, Светлячок, — уже тише добавляет.
Так, чтобы только я и слышала эту фразу.
Голова раскалывается.
В виски будто битого стекла насыпали.
Пытаюсь заснуть, но сон не идёт. В целом, это естественно. В Москве сейчас шесть часов вечера. В такое время я не ложился спать, пожалуй, с трехмесячного возраста.
Растираю лицо ладонями и закидываю их за голову. В животе противно стягивается желудок, надо бы поесть, но выходить из номера нет желания.
Усмехаюсь, когда вспоминаю лицо Миллер после моего отказа. Нет, не удивлённое. Ошарашенное. Будто ей никогда не отказывали.
Может, ради приличия, конечно, стоило принять приглашение?.. Всё-таки затащил девчонку на край света, оставил в новогоднюю ночь без компании. Может, она тоже из этих, как моя супруга, из «верующих»?..
Представив, как Кира Миллер вырезает бумажные фигурки и обклеивает их блестящей чехардой, ржу в потолок и прикрываю глаза.
Да… мой финансовый директор скорее верит в силу Мартини Асти и бриллиантов. И я её не осуждаю, это вполне нормально для современной женщины.
С детства я рос в достатке и не вижу ничего плохого, когда дама в меру меркантильна. В это верится больше, чем в святую простоту, которую всё время хочется раскусить, взъерошить и проводить над ней эксперименты.
Вообще, я считаю, что если бы не пара нелепых случайностей, то, скорее всего, сейчас я был бы женат на подобной «Кире». Или какой-нибудь Анжеле с задиристой троечкой и обязательной нынче в Москве блефаропластикой.
Качаю головой и почесываю заросший щетиной подбородок.
Первый раз я встретил Николь в доме отца.
Ночью перед этим вернулся из Куршевеля, где мы с гарвардскими парнями-однокурсниками отмечали Новый год и разъехались на денёк, чтобы встретиться с семьями. Рейс был ранний, а бары в аэропорту, как известно, работают круглосуточно.
Улавливаете связь? Бинго! К отцу я приехал в жутком состоянии, а когда проснулся вечером, с улицы доносились голоса моих племянников. Приняв душ, спустился на кухню, чтобы раздобыть что-то съестное… и встретил
Вштырило так, что офонарел. Как током по венам. Охренел так, что готов был утащить Снегурку к себе, но зная пуританские взгляды моего отца, забил.
Тем более, девчонка оказалась деревянная. Но такой позволительно. Светлые, шелковистые волосы, призывной рот, горящие алые щёчки…
Правда, тогда списал своё состояние от симпатичной малышки на похмелье и даже бросил пить на пару дней.
А вот когда, выходя из офиса отца, встретил её же через неделю на улице… понял, что «случайности неслучайны». Кстати, в приметы я не верю, но как опытный бизнесмен использую их в случае, когда мне это выгодно.
Так и в тот день получилось.
Заболтать её было несложно. Я не идиот и видел, что она мной очарована. Глаз с меня не спускала, поплыла девочка с первой секунды.
Пригласил в гостиницу, она тут же закивала. По дороге задавал наводящие вопросы, особо милым быть не пытался, чтоб потом прощаться было легче.
Сам тогда охренел. Мне было двадцать пять и в моей жизни к тому времени было много женщин. Не то чтобы очень, но за десятку точно перевалило.
Практически со всеми я некоторое время находился в отношениях, пытался их узнать. Вот так везти в постель первую встречную было для меня в новинку. По натуре слишком брезглив. Пожалуй, поэтому и жене никогда не изменял.
Тащить грязь в дом, где растёт твой сын — мерзко. Возможно, если бы влюбился или так же вот… вштырило… Но такого за прошедшие семь лет больше не случалось.
Никогда.
К слову сказать, ночь с Липучкой была странной.
Она оказалась девственницей, и я так и не смог понять, почему согласилась на такой эксперимент. Всегда казалось, что хорошие девочки, которые берегут себя до двадцати, не лишаются невинности в мотелях. Иначе зачем ждать?..
Долго размусоливать и рассуждать о девчонке не стал. Её жизнь. Пусть живёт её как знает. Я со своей стороны, чтобы она полюбила секс, сделал всё.
Хоть это и был мой дебют в роли «первооткрывателя».
Член раскалывался от желания трахнуть Николь по-взрослому, выпить до дна, как дорогое вино. Намотать на кулак светлые волосы и развести пошире округлые бёдра, почувствовать, как она сжимает ствол там внутри… Вбиваться снова и снова.
Устало вздыхаю. Той ночью вышло неплохо. Ей тоже грех жаловаться. Она кончила два раза. Сначала от моих пальцев на нежном клиторе, потом от члена в узком влагалище.
Утром мы с девчонкой расстались и, если честно, я в какой-то геометрической прогрессии начал её вспоминать. Только первые дни, конечно. Потом вышел на практику в офис к отцу, и меня закрутили новые увлечения: цена нефти за баррель и строительство новых кустов на месторождениях Крайнего Севера.
Через пару недель, когда старуха пришла к моему отцу, я уже с трудом вспомнил, кто такая Николь Рождественская. Тем более, фамилии её не знал.
— Это правда, что ты лишил девственности девчонку? — спросил отец, сужая глаза.
Взгляд его похолодел.
— Может быть, — пожал я плечами.
— Может быть? — взвизгнула старуха. — Да я по судам тебя затаскаю, щенок. Думаешь, если богатенький, то можно девчонкам мозги пудрить.
— У нас всё было по согласию, — возразил я. — Если у девушки есть какие-то претензии, давайте встретимся с нашими юристами, — перевёл взгляд на отца. — Пап?
Я посмотрел на часы. В местном клубе сегодня была вечеринка, посвященная Татьяниному дню, а пиво само себя не выпьет.
Кто хорошо работает — тот хорошо отдыхает. Вот во что я верю! Обычные, приземлённые вещи. А не посохи всякие…
— Я тороплюсь, пап, — нахмурился я. — Если это всё, то я пошёл. Мне ещё в понедельник на месторождение выезжать. Ты обещал этот контракт для моей фирмы.
— Обещал, — кивнул отец и задумчиво на меня посмотрел.
— Вы в своём уме? — снова взвизгнула старуха. — Вам деньги зрение испортили, ироды проклятые. Я вам говорю о своей девочке, о Николеньке. Она у меня золото. Вяжет, шьёт, убирается. Будущий учитель русского языка. Она у нас в Устюге все олимпиады выигрывала. А пироги печёт, м-м-м…Закачаешься.
— Пироги? — заинтересованно повторил отец. — Пироги — это, по-моему, отлично. А фотография девушки есть?
Я в полном недоумении уставился, как наша гостья извлекает телефон из сумки. Какие на хрен пироги?..
— Да это ж, снегурка. Мы с театром у вас тридцать первого декабря работали, помните?
— Снегурка… Светленькая такая? — прищуривается отец. — Совсем девчонка.
— Ага, Николяга моя. Ангел, а не девочка.
Мои глаза сами собой начали закатываться от раздражения.
— Ладно, — повернулся я к выходу. — Вы тут общайтесь, у меня мероприятие.
Практически бесшумно добрался до двери.
— Стоять, — прохрипел отец. — У тебя больше нет мероприятия. Ты женишься на этой девчонке, а я отдам тебе контракт.
— Что, бл. дь? — от такой новости чуть не поперхнулся и "гарвардский" чистый язык превратился в мат. — Ты в своём уме, отец?
— Эээ, нет, — покачала головой бабка. — Я свою внучку не для того растила, чтобы её за такого тунеядца, да ещё и из-под палки. Она достойна большего.
— Не переживайте, — мой отец устало снял очки. — Тигран просто немного нервничает. Ваша внучка ни о чём не узнает. Для всех это будет обычный брак, иначе, — голос отца стал каменным. — Иначе твоя фирма, сын, будет ремонтировать "Пятёрочки" в Подмосковье до двадцать второго века…
— Ты уже уходишь? Я не успел показать тебе, какого робота из лего собрал, — Савушка не отходит от Деда Мороза-Рудковского.
Облепил того со всех сторон. В глазах Савки неподдельный восторг, взгляд искрится счастьем.
Неужели получилось хоть чуть-чуть подарить сыну чудо?
А все Гордей. Сколько себя помню, он умел найти общий язык с детьми.
— Может, и правда останешься, дорогой наш Дедушка? — чуть дрожащим голосом спрашиваю.
Наши взгляды встречаются. В его светлых глазах хитрые блики играют, и я знаю, что если приподнять седую искусственную бороду, можно увидеть, как Рудковский улыбается.
— Ох, внучка, я бы с радостью. Только тулуп этот такой жаркий. Растаю, если на мороз не выйду.
Гордей еще в образе Деда берет обещание с сына, что тот будет хорошо себя вести, слушаться родителей и есть кашу по утрам. На последнем его обещании даже прыснула от смеха.
— Ну, мне пора. А вы не скучайте, — машет Рудковский большой рукой, спрятанной в толстую синюю варежку.
Выходит за порог, наигранно вздыхает, чуть слезу не роняет.
Чувствительный какой Дед Мороз.
— Эх, чуть не забыл, помощник мой тут один потерялся. Высокий, светлые волосы и голубые глаза. Если вдруг он к вам постучится, вы уж его не прогоняйте. Отогрейте, накормите. Славный малый. Гордеем зовут.
Иронично усмехаюсь.
Вот хитрый жук.
Гордей выходит из дома, перед этим подмигнув мне. Отыграл свою роль “от и до”.
А я вдруг вспоминаю, как бабушка заставила его играть Бабу-Ягу на детском представлении. Это было еще там, в Великом Устюге.
Мы же с Рудковскими были соседями по лестничной клетке и знаем друг друга, получается, уже больше двадцати лет.
— Мам, он такой классный, — делится впечатлениями сын.
Подпрыгивает на месте от радости.
— Вообще крутой, — добавляет.
— Помоги лучше чуть в гостиной прибраться, крутой, — кладу руку на спину и чуть подталкиваю.
Представление и правда Рудковский исполнил интересное. И как у него так получается? На ходу придумывать какие-то истории, стихи, загадки, конкурсы.
Сама заслушивалась, удивлялась и радовалась как ребенок.
Ну, и участвовала. Гордей в этот момент часто шепотом какой-нибудь комплимент отвешивал. И я прикрывала смешок ладонью.
В моей жизни к двадцати семи годам не так много людей, которыми я дорожу. Рудковский один из них. Маму с папой я практически не помню, после ужасной аварии их не стало и с тех пор я жила с бабушкой. От неё у меня нет секретов. Даже когда в Тиграна влюбилась, не смогла утаивать. Рассказала всё как есть. Бабушка тогда сильно расстроилась. Успокоилась, только когда Тигран сделал мне предложение.
Стискиваю кулачки до боли. Снова о нём думаю. Да что ты будешь делать?
Не проходит и пяти минут, в дверь снова стучат.
Закатываю глаза к потолку, в голове прогоняя варианты быстрых закусок, чтобы накормить уставшего “Деда Мороза”.
После того как друг детства переступил порог нашего дома, ощущение праздника маленькими шагами возвращается ко мне.
— Эй, парень, ты Деда Мороза тут не видел? — сразу спрашивает Рудковский.
А для Саввы это же продолжение праздника, продолжение чуда.
И для меня.
— А ты… ты… помощник?
— Уф… замерз. Впустишь? Согреться бы мне.
Хорошо, что я решила набрать старому другу. Кажется, это было самым верным решением за последнее время.
— У тебя глаза как у Деда Мороза, — сын пристально рассматривает как бы нового гостя.
Я лишь скрестила руки на груди. Под платье заползает морозный воздух и холодит лодыжки, когда в теле жар от раскаленной печки.
Мне кажется, я волнуюсь.
“Ну, и как ты справишься с этим заданием, господин Рудковский?” — говорит мой взгляд.
Гордей зеркалит мою позу, отчего его предплечья обтягиваются тонким трикотажем. Ноги поставлены на ширину плеч, а голову склонил чуть набок. На красивом лице привычная ухмылка, светлые волосы взъерошены.
— Так мы родственники. По отцовской линии, — уверенно отвечает. — Я и волшебной силой обладаю. Показать?
Рудковский присаживается на корточки, достав перед этим монетку из заднего кармана джинсов. Заталкивает ту в кулак, что-то там еще такое делает отвлекающее внимание и раскрывает ладонь.
— А где деньги?
— Так вот!
Гордей ловким движением цепляет что-то за ухом Саввы и вытягивает монету.
— Класс!
Савушка теперь и этим помощником очарован. Ну что ты будешь делать, а?
Да я и сама, честно говоря, в приятном шоке.
Мы ведь для него чужие люди. Последний раз общались с ним больше года назад. Это было банальное поздравление с Днем рождения.
Сейчас же он, тридцать первого декабря, развлекает меня и моего сына. И не просто развлекает, ему это нравится. А Гордей не из тех людей, кто будет притворяться.
— Голодный? — спрашиваю, как только сын убежал в зал, раскрывать подарки от Деда Мороза, которые Гордей успел где-то купить.
— Всегда, Светлячок.
И почему мне кажется, что он не только про еду? Щеки вспыхнули, улыбка застыла.
— Могу предложить салат и… бутерброды с икрой, сырную нарезку. Шампанское? — вдруг спрашиваю.
В моем доме посторонний мужчина. Я собираюсь его кормить. Даже предложила выпить. Господи, наверное, окончательно схожу с ума, но я первый раз за последнее время чувствую отдачу.
Гордей долго смотрит на меня. Пропала легкость в его взгляде, он даже потемнел, мне показалось.
— Я буду все, но… без шампанского. За рулем, Светлячок, — серьезно говорит.
Под пристальным взглядом накладываю салат, который успела нарезать. Именно его любит мой Тигран. А пробовать будет Гордей.
Бабушка бы не похвалила…
Намазываю несколько бутербродов маслом и раскладываю икру, аккуратно кладу их на тарелку и подвигаю все к Гордею.
— Ммм… выглядит очень вкусно.
Набрасывается на еду, будто век не ел. У меня от этой картинки что-то внутри дергается. Теплые волны вены обтекают. Так приятно, когда мужчина ест с удовольствием то, что ты приготовила!
— И это правда очень вкусно. Твои ручки великолепны, — с набитым ртом говорит.
— Там вместо мяса говяжий язык просто, — мне показалось нужным это обозначить.
Не привыкла, чтобы меня так вот хвалили. И не знаю как себя вести в такой ситуации.
Тигран если и ел приготовленную мной еду, то ограничивался скудным “спасибо”.
А сейчас руки чешутся еще что-то предложить. У меня и мясо есть, и второй салат. А вчера вечером я успела сделать тирамису. Он в холодильнике. Теперь думаю, стоит ли предлагать десерт?
— В жизни ничего вкуснее не ел. Ты совершенство.
Взгляды встречаются, как-то цепляются ловко. В горле моментально становится сухо, и я дрожащей рукой беру бокал с недопитым соком и допиваю до дна.
— Спасибо, — отворачиваюсь к окну, чувствуя на себе обволакивающий взгляд.
Наверное, он говорил это многим женщинам. Гордей ведь всегда имел у них успех. Сколько его помню, все — от семи до семидесяти лет были очарованы им. Даже моя непробиваемая бабушка пала от его чар.
— Ну, и чего ты загрустила? Я сказал что-то не то? — взволнованно спрашивает.
Стоит ли говорить, что мне уже приятны его вопросы, даже если они сказаны ради приличия. Снова это участие, снова интерес… ко мне.
Разве я мало прошу? Разве я не заслуживаю вот таких вот вопросов от мужа?
Оборачиваюсь и вижу, как Гордей наливает сок в мой же бокал и выпивает. Его нисколько не смущает, что я касалась этого же бокала.
Явно он не из брезгливых.
— Что?
— Я бы дала тебе чистый бокал, Гордей.
— Не вижу никакой проблемы. Это всего лишь бокал и всего лишь сок. А я захотел пить.
Вот так вот просто. И слова вопреки не скажешь.
Невольно прокручивается в голове, когда Тигран просил менять тарелку после смены блюд. Еще у мужа есть исключительно его чашка, из которой может пить только он.
Сердце переворачивается и сжимается. Разве такой я представляла семейную жизнь?
Тут же вспоминаю венок, который, конечно же, убрала из виду. Но он до сих стоит в моих глазах как бельмо.
Все эти мелочи накапливаются и так складывается, что в какой-то момент груда из деталей рушится. Как замок из песка.
Сгребаю в ладонь мягкую ткань платья от волнения. Несколько раз обвожу глазами наш с Тиграном дом. Взгляд падает на дверь в подсобку, за которой тот самый венок.
Хотел похоронить меня, милый?
Не выйдет.
Я как птица Феникс умерла и кажется вот-вот воскресну.
— У тебя уже есть планы, с кем будешь встречать Новый год? — спрашиваю Гордея, едва дыша.
— Тигран, у меня проблемы, — слышу в трубке сбивчивое дыхание.
Спросонья не могу понять кто это, зачем и вообще, где, черт возьми, я сплю?
— Тигран, — напряженно стонет Миллер.
— Что? — рявкаю.
— Помоги, пожалуйста…
— Что у тебя случилось? Кран потёк? — усмехаюсь со злости.
Терпеть не могу, когда так будят.
Надо сказать подобные женские уловки довольно противны. Возможно потому, что в них всегда задействованы хитрость и коварность, а у моей жены, единственной женщины, с которой я последние семь лет трахался, эти функции не предусмотрены в настройках.
Нет в ней этого. И меня всё полностью устраивает.
Николь прямая как палка. По её лицу видно сразу и всё. Что любит, смотрит с обожанием… порой ненавидит за грубость. Иногда ей до одури хочется мне врезать, но это редко и, пожалуй, вообще только в последние полгода.
Наблюдать за реакциями Липучки исподтишка — моё семилетнее хобби, к которому я конкретно так прикипел. Может, наша семейная жизнь и сложилась бы по-другому, но отцу я такого удовольствия не доставлю.
Он должен понять, что то, как был поставлен вопрос, связанный с Николь, — аморально. А ничто аморальное к норме никогда не приведёт.
Поломанные мы с Липучкой.
А всё, что было надорвано, когда-нибудь рвётся с мясом и кровью.
— Тигран… Тигран… — вновь слышу взволнованный голос в трубке, который ожидаемо выдирает меня из воспоминаний. — Ты… что опять уснул?
— Нет, — мотаю головой и растираю глаза.
— После твоего отказа я спустилась в ресторан. Заказала ужин, креветки в винном соусе и коктейль с джином и тоником.
— Ты издеваешься? — на всякий случай уточняю. В животе стягивается голодный узел, в последний раз я ел в самолёте, это было часов так девять назад.
— Нет, я не издеваюсь, — начинает тараторить Миллер. — Ко мне подсели двое. Тоже какие-то командировочные, борзые. Сначала вели себя вежливо, а сейчас…
— Что?
— Они мне предложили… хмм…
— Умру в догадках, Кира, — рявкаю я.
— В общем, предложили мне подняться к ним в номер и там… ну с ними, сразу с двумя…
— Ты мне хочешь предложить побыть третьим? — грублю. — Мне это неинтересно.
— Скотина ты, Мансуров, — ревёт в трубку Миллер. — Я тебе по-человечески позвонила. Вроде как не чужие мы. Четвертый год бок о бок трудимся.
Чёрт.
Вскакиваю с кровати и тут же ударяюсь мизинцем о тумбочку. Становлюсь ещё злее.
— На правах «не чужого» хочу сказать тебе, что когда твой вырез на платье до пупка — такое и случается.
— Я это платье не для них выбирала, — вздыхает Кира, уже спокойнее. — А для тебя, Тигран Рустамович.
— А об этом позже поговорим, — предупреждаю.
Натягиваю трусы, брюки и рубашку, которая несмотря на то, что я провёл в ней весь день, выглядит свежей. Даже не помялась.
Может, Липучка и верит в чудеса, но для меня главное чудо — она сама. Чего бы ни касалась — всё становится волшебным. Даже обычный, казалось бы, хлопок.
Кудесница, твою мать.
Хватаю ключи, обуваю ботинки, выправляя брючины и поправив пряжку на ремне, покидаю номер. Лифтом пренебрегаю. В здоровом теле — здоровый дух, поэтому быстро сбегаю по лестницам и удивлённо приподнимаю брови, когда действительно в ресторане на первом этаже обнаруживаю Миллер в компании двух ушлёпков.
— Милый, ну наконец-то, — подскакивает Кира и льнёт ко мне всем телом. — Сколько можно спать?
По тому, как дрожат полные губы, понимаю, что реально задели её эти двое.
Внутри злость просыпается. Как бы то ни было, она, Кира Миллер — действительно мой близкий человек. Я доверяю ей свои деньги, а это о многом говорит.
— Какие-то проблемы? — спрашиваю у одного из парней. Того, что покрупнее, а значит главнее. В мужском мире всё просто — кто сильнее, тот и «папочка». У этого правила нет исключения, и я вижу, что не ошибся по тому, как зловеще усмехается рослый и трусливо вжимается в стул тощий.
— А ты кто, чурка? — борзо интересуется отморозок. — Пойдём, поговорим.
Тело, прижимающееся к моему бедру, становится натянутым словно струна.
— Тигран, — правое запястье несколько раз сдавливает узкая ладонь. — Пожалуйста, не надо.
— Мы быстро, — киваю, размещая пальцы на тонкой талии и отдирая Миллер от себя.
Тут же разворачиваюсь и, начиная разминать мышцы шеи, иду на выход. По шагам слышу, бычки переваливаются с ноги на ногу за мной. Как на пастбище.
Не подведи я так сильно собственного сына сегодня, даже поржал бы.
Десять лет занятий боксом дали мне быструю реакцию, а ещё чуйку… То, как сзади на меня летит бугай, ощущаю сразу и мгновенно отскакиваю в сторону, резво разворачиваясь. Немедля, наношу удар, именуемый апперкотом, снизу в дёсна, но несильный, так как самое печальное последствие от него — попадание крови в лёгкие, как и проблемы с законом — мне ни к чему. И пока Тимон со стоном и кровохарканьем массажирует челюсть, с вызовом перевожу взгляд на испуганного Пумбу, уж очень эти двое напоминают мне героев мультфильма, который мы с Саввой уважаем. «Король Лев» — классика, я на моменте, когда Муфаса поднимает маленького Симбу к небу, сам порой предательский комок в горле сглатываю и грубовато, по-отцовски, Савкину макушку пятернёй тереблю.
— Ты как? — спрашиваю рослого. — Сильно я тебя?
— Нет, нормально, — булькает он, словно с набитым ртом. — Ты из нашенских, что ли? Бокс?
— КМС, — пожимаю плечами. — Продолжать будем?
— Не, — мотает он головой и кивает дрыщу. — Я бухой. Трезвый бы тебя уделал.
— Может быть, — не отрицаю и прощаюсь кивком.
Поглаживая поцарапанные костяшки, через весь первый этаж возвращаюсь в ресторан. Внутри адреналин долбит. Старое, забытое чувство, когда хочется всего и сразу.
— Ты как? — тут же подлетает Кира, разглаживая складку на платье.
— Нормально, — озираюсь по сторонам.
Из динамиков, расположенных на небольшой сцене, льётся новогодний мотив из песни группы «Абба», огромная ёлка, упирающаяся звездой в потолок, сверкает, а в воздухе явственно пахнет шампанским.
Су-ка.
Глупо всё так вышло с этим Новым годом.
— Тигран, спасибо тебе огромное, — с виноватой улыбкой проговаривает Кира.
Пережитая ситуация, а вернее, животный страх, словно сбивает спесь с моего финансового директора, и я вижу перед собой обычную девчонку. В чем-то наивную и глупую. Симпатичную, но запутавшуюся.
— Тигран, давай встретим Новый год вместе. Я угощаю, — улыбается по-простому Кира. — Позволь мне тебя отблагодарить от души. Сегодня Новый год, есть такая примета, что даже если рядом нет близких, надо всё равно отметить полночь. Иначе год будет неудачным, — смеётся звонко. — Ты знаешь, я приметы не уважаю, но вот в эту отчего-то хочется верить.
Неопределённо качаю головой и вновь окидываю пространство ресторана беглым взглядом. Чувство голода достигает своего апогея, поэтому я внимательно осматриваю платье Миллер ещё раз и говорю то, что вызывает в раскосых глазах детскую радость:
— Я не против, Кира. Только ты переоденешься во что-то более приличное…
— Короче, те гастроли мне запомнились надолго.
— Рудковский, ты в своем репертуаре, — сквозь смех говорю.
Гордей всегда умел рассказать банальную историю так, что живот будет болеть от смеха, а щеки трескаться.
— Но мы правда потом всем составом, реквизитом и аппаратурой пытались добраться до Москвы, голосовали на дорогах. Автобус сломался же. А в канун Нового года найти свободный транспорт — проблема. Все билеты были раскуплены. И на поезда, и на самолет. Магия!
— Как в фильме “Один дома”, да? Когда мама героя пыталась добраться к сыну?
— Ну, что-то в этом роде. Жаль, нам не встретились те музыканты на ГАЗельке.
— Это настоящее новогоднее чудо и приключение. Память на всю жизнь.
Гордей приближается ко мне. Его лицо так близко, что я вижу его длинные ресницы со светлыми кончиками и несколько веснушек на носу. В детстве они были ярче, а с возрастом поблекли.
— А может, новогоднее чудо это ты? — кашемировым голосом произносит, обволакивает как плед.
Облизываю вдруг ставшими сухими губы. За моими действиями пристально наблюдает Рудковский.
От близости чужого мужчины нарастает сумасшедшее волнение.
Хотя… Разве Гордей чужой? Мы с ним с детства знакомы, ели из одной тарелки и делили бутерброд.
Но от покалывающих кожу ощущений смущаюсь. Чувствую, как щеки покрывает румянец, и я глупо улыбаюсь.
— Ой! — вскрикиваю от неожиданности, когда рука Гордея касается скулы.
Страх парализует тело.
Хочется отпрянуть как от обжигающей кожу ручки сковородки. Но не получается. Я только наблюдаю, как Гордей качает головой, растягивает красивые мужские губы в подобие улыбки и говорит:
— Всего лишь ресничка, Светлячок. Загадывай желание.
Снова этот бархатный оттенок голоса. От него теплее становится и приятней.
Закрываю глаза и правда загадываю желания. Не только же в двенадцать ночи в Новый год так можно делать.
Сердце как крохотная птичка бьется и машет крылышками.
В носу щекочет новый аромат. Запах другого взрослого мужчины. Необычно, надо признать.
Открываю глаза. Все это время Рудковский смотрел на меня. Возможно, и не моргал даже. Его взгляд запорошен непонятной мне тоской и хочется больше узнать, чем сейчас живет Гордей, о чем мечтает, что планирует.
Но я лишь скромно опускаю свой взгляд. А когда Савушка спускается к нам и веселым голосом рассказывает, как у него легко получилось собрать лего, я отступаю.
Грудная клетка сжимается и разжимается, дыхание частое. Ощущение нехватки воздуха колоссальное.
— Вы тут побудьте, а мне нужно бабушке позвонить, — нахожу вескую причину, чтобы чуть побыть одной.
Еще вчера я думала, что мы будем встречать Новый год семьей, в голове держала множество рецептов, а сейчас на моей кухне мужчина — не муж, он ловко нашел общий язык с сыном и назвал меня новогодним чудом.
Поднимаюсь в спальню и закрываю дверь за собой дверь. Опираюсь на нее спиной и руку кладу на область сердца. Удары мощной волной сбивают ладонь.
Что творится-то такое?
— Бабуль, привет. С Наступающим!
Всеми силами стараюсь придать голосу ровности. Но со стороны все равно улавливаю дрожащие ноты.
София Марковна Рождественская несмотря на свою строгость, очень любит различные праздники и веселье. После ее серьезной болезни два года назад, она не упускает возможности собрать друзей в своей новой квартире. Бабушка дословно теперь воспринимает — каждый день может стать последним.
В этом году ба решила отмечать Новый год со своими подругами, с которыми познакомилась в санатории на лечении. По счастливой случайности все они были из Москвы.
— Николька, девочка моя, и тебя с Наступающим. Чтобы все у тебя было замечательно в новом году.
На заднем фоне слышны голоса, из телевизора — песни, пока все это не стихает. Бабушка отошла на кухню, чтобы поговорить со мной в тишине.
— Как Савушка? Радуется поди? Все уши мне прожужжал про фейерверки. Говорил, ждет не дождется, когда они с отцом будут их запускать.
Глаза предательски увлажняются, в носу свербит и зудит.
— Стол уже накрыла?
— Накрыла, накрыла, бабуль, — сдавленно произношу.
— Тигран, как всегда, работает допоздна? Ох, будто денег ему мало…
— Он… его нет дома, бабуль. Он в командировке.
Тут же проигрывается картинка с изящной тонкой шее с дорогим чокером и склоненная сильная мужская спина, обтянутая рубашкой. Над которой я, между прочим, с любовью и отпаривателем колдовала.
— Да ты что? Опять один полетел проблемы решать?
За грудиной что-то защемляется, невозможно сделать полноценный вдох. Любая попытка, и меня прокалывает острая длинная игла.
— Не один. С Кирой. С его финансовым директором.
— … с Кирой? В новогоднюю ночь? И далеко ли он уехал?
В ее голосе неприкрытое разочарование. Понимаю, бабуль, как же я тебя понимаю.
— В Нижневартовск.
Молчание в трубке давит на барабанные перепонки. В голове будто за одну секунду повышается давление, и кости черепа сдавливают и сжимают.
Боль с такой силой обрушивается. Как настоящая буря.
— Господи, неужели так сложно было остаться с нами? С семьей? Я места себе не нахожу, когда он там… с ней… с этой…
— Девочка моя… что ж я, старая, наделала…
— Ты о чем, бабуль?
Руками еще сильней сжимаю телефон и вдавливаю его в ушную раковину.
— Тогда, семь лет назад, когда ты мне все рассказала, я не смогла оставить тебя скучающей у окна. Ты же доверилась человеку, невинность ему свою подарила. А он… непорядочно поступил. И я…
— Что ты? Ба?
Ожидание рвет на части. Я то присаживаюсь на кровать, то резко с нее вскакиваю и мечусь по комнате.
— Я пошла к Мансурову старшему. Рассказала ему все. Пригрозила, что не буду мириться и всем все расскажу, как пользоваться такими хорошими и чистыми девочками. Только свадьба могла сгладить поступок твоего Тиграна. Чтобы он взял ответственность, как настоящий мужчина! Его отец согласился. Кажется, припугнул каким-то контрактом, который хотел заполучить твой муж.
Я забываю как дышать. Внутри образовалась огромная черная дыра, которая засасывает все воспоминания за эти годы. Засасывает грубо, мощно, нисколько не щадя.
Силы таят, я плюхаюсь на кровать. Она уже не кажется мне такой мягкой как прежде. Цвет стен раздражает сетчатку глаза до рези, а от аромата дома тошнит.
— Что ты сделала? — спрашиваю, будто не слышала этот длинный рассказ.
— Прости меня, дочка. Прости. Мне хотелось как лучше. Как правильно.
— Я же тебе доверилась, ба! А ты за моей спиной… — слова как осколки стекла, случайно проглоченные. Царапают горло и режут мышцы, — получается, я все это время была Тиграну навязана? Он не хотел этой свадьба? Он не хотел быть со мной?
— Николь!
Сбрасываю так и не попрощавшись.
Меня колотит. Слезы подступают бурными потоками. Чувств внутри очень много, я не понимаю, что в итоге чувствую. Обиду? Злость? Разочарование? Все сплетается косичкой и превращается в удавку, стянутую на моей шее.
Трясущимися пальцами снимаю разблокировку и набираю номер того, кому, как оказалось, я была вовсе не нужна.
— Так… о чем ты хотел поговорить, Тигран? — спрашивает Кира, изящно обрисовывая пальчиком тонкую ножку бокала.
Усмехаюсь, покачивая головой, когда девушка наблюдает за своими действиями и переводит на меня заискивающий взгляд, подобный тому, как смотрят женщины на мужчину во время минета. Снизу вверх, как на господина.
Полунапряжённый член в штанах снова даёт о себе знать ноющей болью. Это природа.
— Официант, — киваю в сторону и молча наблюдаю, как на столе появляются разнообразные блюда, а в центр стола устанавливают подставку с подогревом для мясного ассорти.
Кира недвусмысленно облизывает губы.
Совсем распоясалась.
До того, как связать свою жизнь с Николь Рождественской, мне нравилось играть в подобные игры. Флирт, сдобренный осознанием, что этой ночью всё случится.
Подобные игры с женой — табу.
Не потому, что Николь Мансурова против. Я вообще не спрашивал её мнение на этот счёт. Уверен, она бы сгорела от стыда в эту же секунду. О сексе мы не разговариваем и вообще, всё, что было ночью — остаётся ночью.
Были разные периоды в нашей супружеской спальне.
После свадьбы Липучка, не зная всей правды, льнула ко мне, как зелёный лист к яркому солнцу. Готова была сожрать. Чисто по-мужски это было интересно. Потом была беременность и первый год родительства. Честно, первое время было не до секса, а потом я пришёл к ней в спальню сам, а Николь отозвалась, но с неохотой, что ли.
Как правило, пик сексуальной жизни выдаётся на ежегодный отпуск, который мы семьёй проводим в Европе. Появляется какой-то огонёк.
В остальном, наверное, всё как обычно — когда бываю груб, Николь становится менее нежной и совсем не проявляет инициативу, когда стараюсь сдерживаться — пытается быть ласковой девочкой. Но кончает всегда феерично… На пятерку, как настоящая отличница и медалистка.
— Не совсем понимаю перемен в твоём настроении, Кира, — произношу, кивая официанту и провожая взглядом его спину.
Она откидывает голову, предоставляя зрительный доступ к своей шее и звонко смеётся.
— Давай выпьем, Тигран Рустамович. Мне очень повезло с руководителем. Ты бесконечно мудрый. Талантливый бизнесмен. — Понижает голос. — Чертовски красивый мужчина с добрым сердцем.
— С добрым сердцем? — приподнимаю бровь.
Уголки подведенных яркой помадой губ дрожат.
— Ну да, — кивает Кира и делает глоток шампанского, оставляя след на бокале. — Надо Йосе рассказать. Ты сегодня его уделал.
— Значит, было за что, — пожимаю плечами и тяжело вздыхаю.
В ресторане практически нет людей. Потому что все успели добраться до своих семей и отмечают по-человечески. Может, они заслужили, а я нет?..
— Почему ты такой? Я ведь видела тебя ещё лет десять назад, когда мы иногда сталкивались в одной компании, помнишь?
— Помню.
— Тогда ты был другим.
Понимаю, что она ожидает мой вопрос «каким?», но намеренно молчу.
Миллер, Миллер. Теряешь хватку. Используешь заезженные методы соблазнения. Комплимент, воспоминание о прошлом и уловка, чтобы заинтересовать.
— Ты считаешь меня красивой? — Кира меняет тактику, отклоняясь на спинку стула. Подозрительно сужает глаза.
— Я считаю тебя умной. Для финдира это важнее.
— И всё же, Мансуров? — настаивает.
Внимательно осматриваю глухое облегающее платье изумрудного цвета.
— Ты красивая женщина. Думаю, тебе известно, — пододвигаю к себе тарелку и хватаю салфетку, в которую аккуратно завернуты чистые приборы. — Но это не имеет значения…
— Почему…
Мой телефон в кармане взрывается знакомой мелодией.
— Прости, — поднимаюсь с места и кидаю салфетку на стол.
Выходя в холодный тамбур, отвечаю на звонок.
— Как вы? — спрашиваю взволнованно.
Наш дом — полностью безопасен, проверено лично мной, но мало ли что?.. Ника слишком доверчивая, к нам пару раз мошенники заглядывали, она всех чаем отпаивает и пирогами угощает.
Бедовая, говорю же.
— Ненавижу тебя, — ревёт жена в трубку, а я словно в стену на полном ходу врезаюсь.
Сжимаю мобильный так, что он вот-вот треснет. Я и сам себя порой ненавижу.
— Ты зря накручиваешь, с Кирой у меня ничего не было.
— Да хоть десять раз с ней… потрахайся. Мне… теперь всё равно, понял?
— Что случилось?
— Я бабушке звонила.
В груди зарождается ком из старых сомнений и страхов, но я стараюсь сделать голос как можно безразличнее:
— Произошло недоразумение, и она тоже забыла поздравить тебя? Бывает…
— Нет, — взвизгивает Ника. — Она. Мне. Всё. Рассказала.
— Что? — по позвоночнику проносятся заряженные снаряды, а в груди стягиваются невидимые канаты, которые столько лет ждали своей очереди.
— Ты никуда не уезжал тогда, — всхлипывает громко. — Ты вообще больше не собирался со мной встречаться. Никогда.
— Чё за бред? — мотаю головой.
Когда много лет подряд врёшь, сам начинаешь верить и потихоньку забывать как всё было. Хаотично кружу взглядом по наряженной ёлке на улице и пытаюсь подобрать слова…
— Тебя заставили, Тигран. Ты никогда и не планировал на мне жениться, — ревёт в трубку Николь. — Вы все были в сговоре, одна я мечтательная дура!
Молча впечатываю кулак в стену.
Су-ка.
Проклятая старуха. Всё выболтала. Лучшего момента не нашла?.. С рождения выращивала в малыхе веру в новогоднее чудо, и сама же его втоптала в грязь никому не нужной правдой.
— Что ты молчишь? Почему ты всё время молчишь? Или кричишь, или бесишься… — осекается. — Хотя нет… Не отвечай, не надо. Теперь я всё поняла, ты так себя ведёшь, потому что ни капельки меня не любишь. Мне даже немного жаль тебя, столько лет терпел.
— Никого я не терпел, — отвечаю мрачно и устало потираю висок. — Ты реально думаешь, что я стал бы это делать? Если бы я не хотел, я бы на тебе женился, — вру напропалую, потому что самому мерзко.
Мерзко оттого, что она сейчас чувствует…
— Успокойся, — специально говорю построже, чтобы послушалась. Обычно на неё это действует. — Я завтра приеду, и мы обо всём поговорим.
— Я не буду успокаиваться. Пошёл ты в… — взвизгивает Липучка.
Вау. Она так умеет вообще?
— Это ничего не меняет, малыш, — продолжаю монотонно. — Ты моя жена, а я твой муж. У нас сын. Ты о нём подумала?..
— Чёрта с два, Мансуров, — цедит Ника быстро дыша. — С этого момента ты мне никто. Можешь трахаться со своей финансовой Кирой сколько угодно.
— Я сказал тебе. Это ничего не меняет.
— Это всё меняет, Тигран. Я от тебя ухожу.
Глава 7.1. Около полуночи…
Все еще на эмоциях от последнего разговора с Тиграном спускаюсь по лестнице, вбивая каблуки в ударопрочный ламинат. Буду рада, если останутся дыры.
Эмоции бьют фонтаном и рвут на части.
Так хочется кому-то обо всем рассказать, поделиться чувствами. Но я лишь натягиваю улыбку на лицо как профессиональная актриса и, пытаясь как-то унять раздирающую меня истерику, зло раскидываю тарелки на праздничный стол топорными движениями. Мышцы забились, обходить стол тяжко, а тело бьет тряска.
— У тебя все хорошо, Николь? Ты спустилась в совсем другом настроении.
Не замечаю, как Гордей берет мою ладонь, раскрывает ее. Вырывать руку кажется мне невежливо, и я позволяю ему вглядываться в замысловатые линии.
— Это так заметно?
Вдох-выдох. Странные ощущения от его прикосновений. Они не выходят за рамки, но отчего-то немею и веду себя несколько заторможенно.
— Видишь эту линию? — чертит он указательным пальцем по коже. Щекотно. И я хихикаю. — Это линия любви. Она у тебя четко выраженная. Хотя в начале, вот здесь, вижу надломы и прерывания. Но потом все прекращается.
Закатываю глаза.
— Рудковский, ты всем женщинам такое говоришь? — замечаю в своем тоне некие нотки флирта. Не понимаю, откуда они берутся. И если говорить честно, на всю эту… хиромантию и правда ведешься.
— Нет, Светлячок, — понижает голос и еще теснее становится. Взглядом мечусь справа налево, боясь посмотреть Гордею в глаза, — мне просто хотелось чуть тебя отвлечь. Видишь, ты уже и думать забыла о неприятностях. У тебя что-то случилось? — участливо спрашивает.
Теряюсь и пожимаю плечами.
— Не хочу сейчас об этом. Новый год, Гордей! Давай праздновать! — нелюбезно говорю.
От предложения голос мой дрожит, я сама не своя. Это первый раз, когда я хочу, чтобы куранты побыстрее пробили полночь и наступил новый год.
Рудковский отходит от стола, и от меня соответственно. Замечаю, что посуда стучит друг об друга, когда сервирую.
— Это твои? — поворачивает ко мне книгу, на обложке которой мой псевдоним — Никки Кристмас.
Киваю, скрывая смущение.
— Серьезно? — брови Гордея летят вверх. Рудковский все внимание теперь уделил книжной полке.
Чувствую неловкость, когда он листает первую изданную книгу про бельчонка Торри и его маму, которую он потерял.
— Я знал, что ты пишешь детские истории, но никто и слова не сказал, что их можно купить.
А Тигран, интересно, знает? Он вообще что-то знает обо мне, кроме того, что я как бы его жена?
— Муж гордится, наверное, — чуть тише добавляет.
Лицо окатывает ледяной волной, когда горло распирает от застрявшего огненного кома.
— Сомневаюсь, что он вообще знает, — шепчу свой ответ.
Неудачно ставлю бокал, тот заваливается и краем ударяется о тарелку. Крупные осколки отражают радужные блики, а я смотрю на все это великолепие и хочется плакать.
Говорят, разбитая посуда на счастье. Но я уже не знаю, чему верить. Потому что все, во что я верила раньше, вспыхнуло и осыпалось пеплом прямо мне под ноги.
— Не поранилась?
Гордей подбегает, изучает место происшествия, снова берет мои руки и осматривает на предмет ран.
Они не здесь, Рудковский, а внутри.
Вздыхаю, смыкаю губы и прикладываю усилия, чтобы взглянуть на Гордея.
Лишь киваю и отхожу на кухню, чтобы успеть убрать беспорядок.
Имя свекра загорается на моем телефоне, когда я с верхней полки достаю новую пару бокалов.
Несколько секунд думаю, отвечать ли на звонок. Еще сюрпризов я не выдержу.
— Добрый вечер, Николь. Звоню поздравить вас с Наступающим. А то через несколько минут уже и не дозвонишься. Как вы? Как Савва?
— Рустам Тагирович, добрый вечер, — сдержанно отвечаю.
Хотя между мной и свекром сложились довольно теплые отношения, он всегда производил на меня впечатление довольно властного и строгого мужчины.
Говорят, его жена была полной его противоположностью. Мягкой женщиной, домашней. После продолжительной болезни она умерла. Тиграну только-только исполнилось одиннадцать лет. Рустам Тагирович так и не женился во второй раз.
— А что с голосом? Случилось что?
— Я все знаю, Рустам Тагирович. Мне… все рассказали, — холодно говорю.
— Да о чем? — легкие нервные нотки разрывают динамик.
С таким человеком, как мой свекр, сложно говорить громко и уверенно. Я, по крайней мере, так и не научилась.
— О событиях семилетней давности. О вашем с моей бабушке договоре, — чуть тише произношу, чтобы Рудковский не услышал. Не хотелось бы его посвящать. Это даже как-то стыдно.
Мансуров старший хрипло смеется, чем ставит меня в тупик. Я только открываю и закрываю рот. Слов не нахожу.
— Да я уж и забыл! Вон у вас какую семью получилось создать. Савушка наш замечательным родился. И Тигран поменялся. Раньше-то ни к кому не привязывался, а с тобой остепенился.
— Остепенился… Это он через силу… А сам думает быстрей бы сбежать, — проговариваю с обидой.
— Это ты про командировку? Так у него там проблем выше крыши, без дома остаться рискуете. Но я тебе ничего не говорил.
Вопреки здравому смыслу теперь начинаю беспокоиться за мужа. Ну что я за человек, а?..
— Так что выбрасывай эти глупости из головы, Николь. Ты наша, Мансурова, мы тебя никуда не отпустим. А Тигран… вам надо больше времени проводить вдвоём.
Ничего не отвечаю на его откровения. Мне пока больно. Быть обманутой близкими людьми больно вдвойне.
— Ладно… Ждем вас всех в гости, — говорит напоследок свёкр.
После разговора остался неприятный осадок. Уставилась на экран телефона, будто он знает ответы на все вопросы.
— Николь, Савва, сейчас уже куранты будут бить. Вы где?
Выхожу из своего оцепенения. Быстро достаю бокалы, наскоро их мою, вытираю и быстрым шагом иду в гостиную.
Савка в нетерпении подпрыгивает.
В руках Рудковского зажата бутылка шампанского. Мужские пальцы ловко срывают фольгу, откручивают мюзле. В горле становится сухо от волнения. Тонкий момент, которого ждешь весь последний месяц.
В глазах стоят слезы.
Свет в комнате выключен, остались только фонарики, гирлянда и неоновый свет от телевизора.
— Николь…
Куранты бьют. Пора загадывать желание.
Савка подпрыгивает, потом резко останавливается, прикрывает глаза, что-то шепчет.
— Хочу сказать, что ты замечательная. Добрая, очаровательная. Иногда смешная.
Гордей говорит все это, когда часы на Спасской башне отбивают удары. Они разносятся по всему телу как вибрация, волной идут от земли до макушки.
— Желаю, чтобы в новом году тебя окружали люди, которые по-настоящему тебя любят. Желаю встретить мужчину, который будет ценить и оберегать.
Семь, восемь, девять…
Из сердца поднимается горький протест.
— Ну, и, как говорится… С кем встретишь Новый год, с тем его и проведешь.
Десять, одиннадцать, двенадцать.
Звучат первые аккорды гимна, и Рудковский, чокаясь с моим наполненным бокалом, выпивает залпом пенящуюся жидкость.
Застыла.
И даже не успела загадать желание…
— Мам, пойдем салюты запускать, — радостный голос Саввы звучит эхом в моей голове.
— Сынок, папа хотел бы их запустить с тобой. Одному это делать опасно, — глухо произношу, стараясь вернуться в настоящее.
Прошлый год еще хватает меня за пятки и крепко удерживает.
— Но сейчас же праздник. А салюты запускают в праздник! — чуть громче говорить. Обиженно.
— Савуш…
— Да в чем проблема? Сейчас запустим. Показывай, где у тебя тут салюты, — Гордей треплет моего сына по голове, подмигивает мне.
Накидывает куртку Тиграна, которая висит в коридоре и за руку с Саввой выходит из дома.
А я в себя прийти не могу. В голове шум, перед глазами помехи. Что-то такое происходит, чему я отчаянно хочу сопротивляться, но это что-то никак не примет вид и форму.
Бешенство по венам растекается, тело на взводе. Я буквально в шаге оттого, чтобы не пуститься домой на поезде. Да хоть пешком, блд!
С трудом сдерживаюсь, чтобы не набрать бабке и не сказать пару ласковых, но вместо этого снова открываю переписку с Николь.
Немного подумав, закатываю глаза и добавляю.
— Как там Ника? — спрашивает Кира, хитро прищурившись. — Цветы понравились?
Растекается в ядовитой улыбке.
— Нормально всё у Ники, — морщусь, растирая потяжелевшие виски пальцами.
Миллер смотрит на меня бегло и скашивает взгляд в сторону. Поправляет причёску, облизывает губы и задирает подбородок.
— Ответишь на мой вопрос? — изгибает тонкие брови.
У меня нет никакого настроения ответно флиртовать. От меня жена уходит. В голове не укладывается.
Отклоняюсь на спинку стула и произношу, почти зевая:
— Валяй.
— Как ты живешь с ней? — снова улыбается. Нагло. — Вы ведь разные словно небо и земля, Мансуров.
— По-моему, это не твоё дело, — сжимаю зубы до противной крошки.
Хватаю стакан с виски и выпиваю залпом.
Быстрей бы утро. Самолёт. Такси до дома.
До дома…
Ослабляю ворот у рубашки, расстегнув верхнюю пуговицу. Кира внимательно наблюдает.
— И всё же, Тигран?
Вот докопалась. Если Ника — липучка, то Миллер — настоящий лесной репей.
Трудно вздыхаю и представляю Николь. Как я живу с ней? Светлая, мягкая и ранимая девочка. Мечтательная… ласковая, отзывчивая…
Как я жил без неё?.. Вот это вопрос!
— Небо и земля только кажутся далёкими, а потом сходятся в одну точку на горизонте, — замечаю философски.
Кира смеётся. Обводит верхнюю губу языком и придвигается чуть ближе. Снижает голос, создавая обстановку интимнее.
— Она же… ммм… слабая. Ничего не умеет. Ну, кроме как пироги печь.
Сама себе кивает.
— Почему ты так решила? — усмехаюсь. — Ты о ней ничего не знаешь.
— Ну а что? — ведёт плечиками Кира. — Так ведь и есть, Тигран. Кто ты и кто она? Просто твоя жена, твоя тень? Мне даже интересно, чем она тебя зацепила. По беременности вроде сроки не сходятся.
— Может, я её люблю, — чуть наклоняюсь и на моём лице проступает хищный оскал.
Смотрим друг на друга в упор, как на ринге.
Да кто ты такая, чтобы я с тобой свою жену обсуждал?.. Ещё пара вопросов, и я готов буду встретить Новый год в полном одиночестве.
— Да ну, бред, — отмахивается она. — Ни за что не поверю, что ты влюблен в старомодную поваренную книгу.
Злость внутри достигает предела и вот-вот выскользнет наружу, поэтому отчаянно сжимаю салфетку.
— Полегче, — предупредительно смотрю в раскосые глаза.
Но Миллер будто прорвало. То ли алкоголь так действует, то ли адреналин и животный страх быть оттраханной двумя отморозками.
— Чего твоя… супружница добилась? Кроме того, что загнала Тиграна Мансурова в ЗАГС?
— Николь пишет книги.
Смотрю на пораженное лицо.
Выкуси, су-ка.
— Две из них выпущены на бумаге и неплохо продаются, — уверенно продолжаю.
Кира шокировано на меня уставляется.
— Книги?
— Детские сказки, — киваю.
— Какую-нибудь чушь? — с надеждой выговаривает и я не могу сдержать победный хохот.
— Почему чушь? — отсмеявшись произношу. — Первая её книга про белку, которая потеряла маму. Очень… душераздирающе.
— Ты что? Читал?
— Конечно. А не должен был?
— Не знаю, — мотает головой. — Ты и детские книжки — в голове не вяжется.
— И ты почитай. Тебе полезно, Миллер. Развивает человечность и милосердие.
Кира меняется в лице. Обижается и становится тусклой.
— Не надо оскорблять меня, Мансуров. Мы с тобой овощи с одного поля. Ты был сильно человечным, когда сегодня Йосе скотские условия по поставке озвучивал?..
Хмыкаю, снова наполняя свой бокал.
— Это бизнес.
— Не-е-ет… Это твоя сущность, мой хороший. Думаешь, Николь с тобой легко?
— Разберусь, — обжигаю горло вискарём и закусываю сыром.
Мрачно наблюдаю, как Миллер наполняет бокал шампанским и неуклюже кидает в него лёд. Щёки раскраснелись, а на тонкой шее проступили красные пятна, уходящие под ворот платья. Нескованная бельём тройка вздымается сексуально.
— Скоро Новый год. Хочу тост сказать, — встряхивает светлыми волосами Кира и смотрит на меня нагловато. Даже с вызовом.
Подмигивает.
— Жги.
— Хочу пожелать тебе Мансуров, чтобы ты оставался тем, кем ты являешься. Талантливым руководителем и жёстким переговорщиком. Человеком, который всегда строго очерчивает свои границы…
— Которые ты в упор не видишь, — добавляю, почесывая подбородок.
— Не вижу, — смеется Кира. — Потому что ты и я — отлично совместимы. Ты волк, а я волчица. Всё жду, когда ты отпустишь на волю пушистого зайчика… случайно попавшего к тебе в клетку.
Снова наполняю бокал. Желание напиться вырастает в троекратном размере.
Пушистый Зайчик, черт возьми. Знала бы Миллер, что эта Зайка только что послала меня на хер в грубой форме так, что у меня уши чуть не завяли.
— Отпусти её, Тигран, — сквозь мысли доносится голос Киры. — Вы ведь оба мучаетесь.
Может, и права она…
Плохо Липучке.
И никогда не было хорошо.
Поломанный брак. Поломанный я.
Устало прикрываю глаза. Теперь вместе с алкоголем по телу расползается горечь и болезненные вспышки от словленных инсайтов.
— Мансуров, — голос Киры слышится теперь сзади, а мягкие руки ложатся на мои плечи. Сознание окутывается изысканным ароматом парфюма. — Предлагаю тебе эксперимент. Мы сейчас поднимемся ко мне и… я сделаю тебе хорошо. Очень хорошо…
Пф-ф… Твою мать!
Женская ладонь спускается ниже к груди и минует пресс…
— А утром ты сам от меня уходить не захочешь, — заканчивает Кира, склонившись над моим ухом…
Гордей быстро накидывает куртку, подгоняет нас. Такое чувство, что этих салютов старый друг ждет даже больше, чем мой сын.
Я себе место не нахожу. Мне не очень нравится идея запускать салюты без Тиграна. Я вообще всегда настороженно относилась к подобного вида пиротехнике.
А тут еще и сюрприз, который именно отец подготовил для сына.
Неправильно все это, неправильно.
Меня останавливает только горящий ожиданием взгляд Саввы. Он так любит салюты.
— Ну, ты идешь? — нетерпеливо спрашивает Рудковский.
— Конечно.
— А то можешь из окна полюбоваться. Мы справимся, — отмахивается. — Уже немаленькие, — и подмигивает сыну.
Тот проникся к новому другу. А я думаю о том, как легко Гордей входит в доверие.
— Я вижу, что немаленькие. Но мне бы не хотелось оставлять сына с такими опасными вещами.
“И без Тиграна”, — можно добавить. Но я произношу это только мысленно.
— Она всегда такая душная? — обращается он к Савушке.
Откашливаюсь. Стараюсь казаться невозмутимой и что меня не задевают его слова. Потом перевожу взгляд на сына и вкладываю всю строгость.
— Фейерверки лучше запускать в поле.
— В поле? — не понимает Гордей.
— На соседней улице есть на него выход. Обычно там запускают.
Вспоминаю прошлый год, и как мы веселились. Тогда я еще думала, что наша семья настоящая.
Снимаю с вешалки шубу, переобуваюсь в уютные угги и выхожу из дома. Гордей с Саввой успели забрать салюты из гаража.
— Твой муж, должно быть, настоящая зануда. Закинул их на самую верхнюю полку. Хорошо Савка подсказал, а то бы век искали.
— Это как раз на случай, чтобы ребенок не решил самостоятельно запустить.
— Но Савва же знает, что так нельзя.
Устало выдыхаю. Мне порядком надоел этот разговор. Его претензия к Тиграну кажется беспочвенна. А еще это почему-то страшно нервирует.
— Безопасность, Гордей. Безопасность, — ровно и уверенно отвечаю на его претензию.
Идея запускать салюты теперь совсем не кажется мне классной. И не знаю, как лучше поступить: развернуть всех домой или быстро отстрелять залпы, чтобы уж закрыть эту тему.
— Странно вообще получается… — слышу голос за своей спиной.
Затылок тяжелеет. Я сильно напрягаюсь и натягиваюсь тонкой стрункой.
— Твой муж, Тигран, правильно помню?…
Ощущение, что Гордей непрестанно пялится на меня. Волосы, которые я оставила распущенными, спина, ноги. Все растапливается под его взглядом.
— Правильно, — сухо отвечаю.
— Он так ратует за безопасность, но в то же время вы с Саввой одни собирались отмечать Новый год. А дом большой. Кто знает, сколько пьяных людей ходят по улицам в праздники. Как минимум напугать могут.
Расправляю плечи, будто готовлюсь к схватке. Прочищаю горло. Голова распухает от возможных ответов на его… претензию?
— Наш поселок безопасный, муж очень долго искал подобное место. Здесь в основном живут семьи с детьми. Мы знаем почти всех соседей, а сама территория охраняется круглосуточно. Этого достаточно? — резко разворачиваюсь и упираюсь в мощное тело, от которого пышет жаром.
Шаг назад, чуть не падаю.
Поднимаю взгляд на Гордея. Тот по-мальчишечьи улыбается и ведет плечами.
А я не могу понять: это такое любопытство или своими вопросами Рудковский хочет чего-то добиться?
— Да все-все, Светлячок. Просто беспокоюсь за тебя.
— Не надо.
Язык горит. Раньше я бы добавила, что за меня беспокоится мой муж. Но…
— Вот здесь хорошее место, — Гордей оглядывается по сторонам и начинает расчищать снег, параллельно рассказывая что-то Савке.
Сильней запахиваю шубку, поднимаю воротник. Мне нехолодно, но состояние можно назвать некомфортным.
Все сказанные мужчиной слова как острые кнопки воткнулись в голову. Не получается не думать над ними. И над моими ответами тоже.
— Гордей, вон в том доме пару месяцев назад родился малыш. Не думаю, что нам стоит запускать салюты в этом месте. Давай дойдем до поля? Осталось совсем чуть-чуть.
— Да ладно тебе. Кто спит в новогоднюю ночь?! До и того дома больше ста пятидесяти метров. Все, как и написано в инструкции, — легко отвечает, как отмахнулся.
Облизываю губы, хотя на морозе этого делать категорически нельзя. Когда в прошлом году фейерверки запускал Тигран, мне было в разы спокойнее. Да что там? Я улыбалась и радовалась как ребенок. Мы с Саввой считали количество залпов и выкрикивали цвета.
Озираюсь по сторонам, всматриваюсь в окна дома. Хоть бы никого не разбудили.
Один. Синий!
Два. Красный!
Три. Зеленый!
Бахает так громко, что сердце замирает.
— Скажи, здорово?
Щеки Рудковского раскраснелись, кожа губ яркая, в глазах озорной блеск. Ну мальчишка!
— Угу, — мычу в ответ.
Обратно я иду последней. Гордей с Саввой что-то обсуждают.
А меня тоска одолевать начинает. Все не так и все не то. Прошлые праздники мы веселились, катались на горке, снова запускали салюты…
Ну, как мы… Я и Савва. Тигран стоял в стороне, часто разговаривал по телефону. Он будто просто нас охранял.
А сейчас он кого охраняет?
Сердце стягивается рыболовной сетью. Она душит и причиняет мучение. Распахиваю шубу, волна жара окатывает сверху вниз.
— Да, безопасность в этом поселке такая, что еле пропустили к вам, — снова возвращается к цепляющей меня теме, — как в крепость посадили. Это все, что он смог сделать?
Жадно хватаю морозный воздух ртом.
Неслыханно.
Хочется топнуть ножкой, нахмуриться и отчитать Рудковского. Тот, конечно, никогда не стеснялся в выражениях и говорил то, о чем думает. Но… это же о Тигране он.
— Ты не прав, — глухо произношу. Только глупый не почувствует обиду в моем голосе.
— Ну а что он еще сделал, а?
Савка чуть ускорился и вот-вот уже доберется до террасы дома. Я же замедляю свой ход. Меня бьет неконтролируемая дрожь от вспыхнувшего разговора.
Взгляд судорожно бегает по искрящемуся снегу. Столько всего хочется рассказать, мысли поступают в мозг как автоматная очередь.
— Благодаря Тиграну, моя бабушка вылечилась.
Рудковский сводит брови к переносице. Не знал про болезнь Софьи Марковны?
— Лечение, санаторий, лекарство, — голос срывается. Воспоминания отдаются болью. Я очень боялась потерять близкого мне человека, — все это Тигран взял на себя без лишних вопросов.
Гордей убирает руки в карманы куртки и смотрит на меня сверху вниз в ожидании продолжения.
Резкий выдох. Не понимаю, почему я вообще должна отчитываться и что-то ему объяснять?
— И квартиру бабушке тоже купил он. Тигран оплачивает наш отдых, все увлечения сына. В прошлом году они плавали с дельфинами, а зимой занимались с инструктором на горных лыжах.
Говорю быстро, дыхание не успеваю перевести.
Меня бросает из состояния в состояния: печаль, что все это в прошлом и зверский протест, вызванный совсем бестактными вопросами.
— А любовь, Светлячок? Я не слышу про его любовь…
Слезы подкатывают к горлу и связывают. Разреветься перед мужчиной было бы верхом отчаяния.
Улавливаю его взгляд, наполненный чем-то необычным. Каким-то азартом, что ли.
Отступаю, а объемная энергия Гордея толкает меня.
Рудковский преодолевает пустоту между нами за секунду и его губы накрывает мои.
«Мальборо».
Сто лет не курил.
Затягиваясь горьковато-приторным дымом, сжимаю в правой руке смартфон и смотрю из окна стандартного номера богом забытой северной гостиницы.
На улице совершенно нет людей. Оно и понятно. Первое января, три утра по местному времени. Все празднующие разбрелись по домам.
Для мужика, много лет совершенно ничего не чувствующего, внутри слишком много эмоций. Рванных и болезненных. Таких, которые хочется достать изнутри и хорошенько промыть под напором воды.
Одиночество уносит в воспоминания.
Смерть мамы многое в моей жизни изменила. Разделила на «до» и «после». Я мог бы сколько угодно врать себе также, как почти двадцать лет вру собственному отцу, повторяя всего лишь одну фразу: «Все в порядке».
Черт возьми.
Так двенадцатилетним пацаном я говорил после того, как маму похоронили и потом… А ещё все последние семь лет талдычу одно и то же.
Даже сейчас, когда мерзкое чувство вины придавливает тело бетонной плитой, а осознание того, что как раньше не будет, колется острыми краями прямо в сердце… даже в этот момент жаловаться на жизнь совершенно не хочется.
У меня две руки, две ноги, голова на плечах. А душа?..
Устало кивнув самому себе, набираю номер человека, который записан в моём мобильном телефоне довольно сухо, но ёмко: «Николь Мансурова». Вопреки нашему странному браку, мне всегда нравилось это на первый взгляд нелепое сочетание.
Моя фамилия очень идёт Нике. С ней она стала самостоятельнее и лучше. С ней она выросла… как бы это странно ни звучало. Но она больше не та девчонка с широко открытыми глазами и хлопающими ресницами.
Нажимаю на кнопку вызова, а когда слышу, как стихают гудки, первым делом сухо спрашиваю:
— Савва спит?
В Москве сейчас около часа ночи. Зная любовь моей жёнушки к волшебству, почему-то уверен, что они всё это время загадывали желания, придумывали какие-нибудь истории или рисовали.
— Уже ложится, — отвечает Ника отстранённо. — Хочешь поговорить с ним?
— Да, если можно. Пожалуйста.
Ника тихонько вздыхает и стучит тяжелыми дверями:
— Ну, конечно, можно, Тигран. Савушка, папа звонит…
Выкидываю истлевшую сигарету и словно глоток свежего воздуха вдыхаю. Именно так на меня действует общение с собственным сыном.
— Пап, с Новым годом, — сонно тянет мой пацан.
— С Новым годом, Савка, — улыбка на лицо сама собой натягивается.
— Ты уже освободился?
— Уже да. Теперь точно.
— А ты утром приедешь? Рано? — хитро спрашивает.
— Ага. Рейс на девять утра перенесли, скоро буду выезжать в аэропорт.
— Слава богу, — заговорщически шепчет. — Мама сказала, что утром будет каша. Манная, пап.
— У-у-у, — морщусь.
Усаживаюсь в кресло и откидываю голову на мягкую спинку, растираю шею. Пожалуй, такого тотального чувства одиночества, как сейчас, я ещё не испытывал.
— Ты приедешь, — продолжает сын. — И скажешь маме, что манная каша — бесполезная.
— Скажу, конечно.
— А мама разрешит нам есть шоколадные шарики с молоком. Как обычно.
— Но они тоже бесполезные, сын, — усмехаюсь.
— Зато вкусные, пап. Ладно, я спать буду. Мама на меня строго смотрит.
— Давай, спи. Скоро встретимся.
— С Новым годом, пап. Кстати… салюты были классные.
— Салюты? — в кресле подскакиваю.
Они что сами решили их использовать?.. Подождать не могли? Фейерверки, по словам продавца-консультанта, настолько мощные, что можно без рук остаться.
Злость внутри кусается, но в душе понимаю — сам виноват. Жизнь — это не только бизнес.
— Это уже я, Тигран, — отвечает Николь.
— Вы что, сами салюты ходили запускать?
— Не совсем… Мы были не одни…
Замолкает.
Нахмуриваюсь, перебирая в памяти кто бы это мог быть. Кроме старухи и моего отца никто на ум не приходит.
— С нами был помощник Деда Мороза, — кричит Савва в трубу. — Его зовут Гордей. Он такой весёлый и классный, пап.
Это что ещё за херня?..
— Гордей Рудковский. Помнишь, бабушка тебе рассказывала? — признаётся Николь виновато.
Напрягаю память, пытаясь восстановить слова и картинки, но тщетно — её бабушка так много говорит, что я обычно слушаю вполуха.
— А что он делал у нас дома? Этот Гордей Рудковский.
— Он актёр, — произносит жена. Голос напряженный, тихий. — Подожди минуточку.
Пока Ника, судя по звукам, выходит из комнаты сына и спускается на первый этаж, успеваю напридумывать себе всякого.
— Актёр? — спрашиваю громко, когда Ника останавливается и громко сопит в трубку. — У нас дома проходили съёмки фильма? Я чего-то не знаю?
— Нет, — выдыхает возмущенно. — Но нашему сыну нужен был праздник. И я нашла как его устроить.
Николь несколько раз пытается что-то сказать, но каждый раз речь обрывается.
— Поэтому он пошёл запускать салюты с твоим другом вместо собственного отца? Может, Гордей Рудковский ещё в чем-нибудь меня заменил? — рычу в трубку.
— А может, надо больше думать о семье? А не о финансовом директоре?
— При чём здесь Кира?
— Ни при чем, — взвизгивает Николь. — Я больше не собираюсь так жить, Тигран.
Сглатываю образовавшийся ком в горле.
Помимо истории о том, как именно наш брак был заключен, есть ещё одна причина, по которой он априори не может быть успешным. — Мы разные. Настолько, что в голове не укладывается.
Даже не буду отрицать, я рос избалованным ребёнком. Защищать собственные границы — это то, что родители привили мне едва ли не с раннего возраста.
Ника же воспитывалась бабушкой, жили они не богато, да и некому было особо что-то объяснять девчонке. Отсюда это тотальное желание всем угодить и абсолютнейшее неумение говорить «нет».
Всё её поведение в этом телефонном разговоре настолько разнится с её стандартной линией поведения, что мне вдруг становится не по себе.
— Ты для себя уже всё решила? — хриплю, откашливаясь.
— А ты?.. Мне интересно, как долго ты ещё собирался жить вот так…
— Как так?
— Не по-настоящему, — с обидой выплёвывает.
— Что за бред? Что значит не по-настоящему? Ты моя жена, я твой муж.
— Но тебе меня навязали… — кричит в трубку. — Как игрушку по акции в магазине.
— Не кричи, — выговариваю сквозь зубы. — И прекрати нести ерунду.
— Не затыкай меня. Больше никогда не затыкай. Думаешь я и дальше буду покорной?
— А ты когда-то была ей?
— Была. Семь лет была…
Её дыхание сбивчивое, взволнованное.
— Поэтому каждый раз таскала мне в офис пироги, которые я терпеть не могу? — спрашиваю с усмешкой. — Я ведь не идиот, Ника. Кто угодно, но только не идиот.
Жена затихает, словно была поймана с поличным.
Всхлипывает.
Я давно понял, что её забота с пирогами — протест и желание сделать мне назло. Вывести на эмоции. Заставить чувствовать. И у неё получалось…
И сейчас получается.
— Ненавижу тебя, — шипит в трубку Ника. — Ненавижу, Мансуров. Ухожу от тебя. Сейчас же соберу вещи.
— Только попробуй, — предупреждаю.
— Ненавижу.
— Оставайся дома, я скоро приеду, и мы спокойно сядем и поговорим.
— О чём тут разговаривать? Ты меня любишь, Тигран? Ответь мне на один простой вопрос.
Внутри словно цепи сковывают.
Любовь?
О чем она?
Я многое могу понять. Она моя жена. Мать моего единственного сына и будущих детей. Я готов её защищать, оберегать, дать все блага, которые, черт возьми, только есть на этом свете. Я считаю Николь красивой, хочу её. Стараюсь относиться уважительно.
Зачем обязательно весь спектр этих эмоций именовать любовью? Неужели, женщинам так легче?
— Ненавижу тебя, слышишь? — плачет в трубку Николь, так и не дождавшись ответа.
— Мне кажется, ты врёшь, Ника. Сама себе чего-то не договариваешь. Я приеду, и мы спокойно пообщаемся.
— Не вру. Хочешь, я тебе докажу? Знаешь, какое желание я загадала в полночь?
— И какое же?
— Чтобы тебя вообще и вовсе не было.
Горько усмехаюсь, подходя к окну и закуривая новую сигарету.
Едкий дым, выжигающий легкие, — то, что нужно.
— Чтобы. Тебя. Никогда. В моей. Жизни. Не было, — повторяет Николь как мантру, вбивая каждое слово в крышку гроба нашего брака…
— Что ж, — произношу чужим голосом. — Если это единственное твоё желание… Надеюсь, ты, дорогая, двадцать семь лет не зря веришь в новогоднее чудо, и оно сбудется…
Манная каша, закипающая на плите, сплошь покрыта мелкими пузырьками. Монотонными движениями размешиваю, но в какой-то момент понимаю — вязкая субстанция просто-напросто прилипла к сотейнику. Кухня наполняется горелым запахом, а живот скручивает в тошнотном позыве.
— Это знак, — Савва стоит рядом и наблюдает, как я выкидываю застывший манный комок.
“Знак…”
Сердце не на месте от одного такого слова. Вчерашний разговор с Тиграном въелся в нашу общую рану под названием брак и до сих пор орудует там металлическим скальпелем.
Дурно становится. Нехорошо.
На кровати в спальне лежит конверт. Я нашла его в кабинете мужа. Сверху рукой Тиграна было написано мои имя и фамилия: “Николь Мансурова”. Сухо, по-деловому.
Внутри конверта я обнаружила договор с европейским издательством на выпуск моей первой книги про бельчонка на английском языке.
Шок, что муж все-таки знал про мои книги, не сходит. А осознание, что мои книги будут издаваться за рубежом, никак не придет.
Настежь открываю окно, впуская свежий, морозный воздух на кухню.
— Может, хлопья с молоком? — устало спрашиваю.
— Ура!
Достаю с полки шоколадные шарики, заливаю их молоком и пододвигаю тарелку к сыну. Взгляд то и дело косится на часы.
Сейчас утро, время, когда Тигран должен был прилететь. От него ни звонка. Не то что я ожидала отчет о его передвижениях, особенно после вчерашней ссоры, но…
Крепко удерживаю кухонное полотенце в руках, встраивая пальцы в ровные ряды перекрещенных нитей. Глаза слезятся от бессонной ночи. Стоит ли еще говорить, что я плакала?
Чувство вины тяжелое. Сначала давило на плечи, потом каким-то хитрым способом проникло внутрь. Ощущение, что наглоталась булыжников.
— Вкусно? — спрашиваю сына, потеребив того по макушке. Накидываю сухую улыбку. Ну, хоть так.
— Очень. А когда папа приедет?
— Папа… Скоро.
Зажимаю переносицу указательным и большим пальцем. В груди огонь мечется из угла в угол, не находит высвобождения.
Наблюдаю за Саввой. Тот чуть хмурится, когда несколько капель молока, окрашенные шоколадными хлопьями, попадают на стол. В этот момент он очень похож на Тиграна. Его маленькая копия.
Отворачиваюсь, чувствуя, как приближается новая партия слез.
— Мультики? — с энтузиазмом спрашивает Савушка.
Беру пульт, включаю. Как не кстати на канале идет выпуск новостей. Вместо того чтобы переключить, застываю на месте. А пульт с треском приземляется на пол.
“Рейс Нижневартовск — Москва, вылетевший ранним утром, пропал с радаров. На многократные вызовы диспетчера экипаж не реагировал. Ситуация находится под контролем специальных служб.”
Горло стянуло до нехватки кислорода, под грудью чернеет выстрел, края раны еще тлеют и жгут.
Зажмуриваюсь, желая, чтобы увиденная картинка исчезла.
Господи, неужели это все происходит наяву?
Во рту разливается горький вкус, гул в голове не прекращается, только нарастает, как радиопомехи.
Мы никогда не задумываемся о сказанных словах близкому человеку. А вдруг они окажутся последними?
Считаем, что наши чувства, наше состояние и переживание всегда важнее. Вчерашние слова теперь бельмом на глазу светятся и на дают ясно видеть.
Помню, когда родился Савва, Тигран ни на шаг от нас не отходил. Я воспринимала это как заботу, любовь, хоть он и ни разу не обмолвился о своих истинных чувствах. И, как это ни странно, я была счастлива. В ту самую секунду, когда Тигран взял своего сына на руки, когда отмечали его первый день рождения, наш первый отпуск втроем…
И если бы я только могла забрать те слова назад…
Да быть этого не может.
Мысль, что я больше не смогу его обнять, пригласить к ужину, да даже испечь его, как оказалось, нелюбимые пироги, стирает в пыль.
— Мам, ты почему плачешь?
Наскоро вытираю щеки, которые абсолютно мокрые от слез. Рвано вдыхаю воздух, понимая, насколько он холодный.
— И где папа? Почему его еще нет? Он обещал быть к завтраку!
Запоздало хватаюсь за телефон в попытке набрать номер мужа. Абонент не в сети…
Губительный разряд тока зажимает сердце как упругая колючая проволока и стискивает мышцу.
Иногда мы мало осознаем силу наших мыслей и желаний. И да, это говорю я, мечтательница и сказочница. В какой-то момент, когда сказка заканчивается, образуя воронку из обид, можно натворить дел. Привычные уставы рушатся. А новые… не знаю, как их строить.
Мне бы к мужу, уверена откуда-то, он бы помог.
— Рустам Тагирович, доброе утро…
Только вот оно совсем недоброе.
— Я слышал, Николь, слышал, — убито отвечает, провоцируя новую партию беззвучных слез, — я уже связался с нужными людьми, жду от них вестей.
— Сообщите, пожалуйста, как только станет что-то известно.
— Разумеется. Ты… Савке пока не рассказывай, — с выдохом произносит. Мой взгляд как раз падает на ничего не понимающего ребенка.
До бабушки дозвонилась не сразу. А как только услышала родной голос, не сдержала всхлипа.
Страх за Тиграна объемный, и словами не передать. Я в жизни так ничего не боялась.
Он ведь такой большой. Сильный. Ночью всегда обнимает крепко, а утром просыпается и снова чужой. Да что с этой ледяной глыбой может случиться?.. Бред какой-то.
Пока жду каких-то новостей, перебираю в голове все хорошее, что с нами случилось за эти года. Пытаюсь увидеть и свои ошибки. Ведь в ссорах чаще всего виноваты оба.
И если бы я могла вернуть время вспять, то мои последние слова в том разговоре были бы другими.
Я бы сказала, как люблю его. Несмотря на то что мои чувства безответны, на жгучую ревность, на немыслимые обиды. Я влюбилась в Тиграна с первого взгляда и продолжаю любить до сих пор.
Это так просто и сложно одновременно.
— Николь, у меня не очень хорошие новости, — тесть звонит и медленно убивает меня своим голосом.
Губы дрожат, а перед глазами все расплывается как в луже.
— Самолет Тиграна… не выходит на связь уже несколько часов. По всей видимости, из-за погодных условий произошла авиакатастрофа…
Трудно переварить такую информацию, когда слова вроде как и простые. Но в сумме от них в петлю заворачивает и сдавливает.
— Мама, Кеша приехал! — Голос Савушки как тоненький ясный лучик.
Подбегаю к окну и вижу, как разъезжаются ворота и на территорию въезжает внедорожник мужа, за рулём которого водитель…
Глава 11. Тигран.
— Ты живой? — кидается на меня Николь, как на пропавшего без вести.
Обнимает мои щеки и целует, целует, целует. А я, как идиот, пытаюсь сдержать улыбку.
В нос проникает знакомый запах ванили и карамели. Пахнет сладко… Домом, детством. Вместе с тем от Николь исходит нежный цветочный аромат, её любимые духи, которые в моём сознании настолько сплелись с её образом, что ощущая этот аромат в офисе или в самолёте, на сердце становится как-то легче, что ли.
— Живой, — плачет Николь и врезается своим хрупким телом в моё.
Немного ошалело, размещая руку на узкой пояснице, и припираю к себе поближе, затягиваюсь как следует вкусным воздухом с её волос.
— Живой, что со мной будет-то? — хриплю. — Я, конечно, понимаю, Ника, ты веришь в новогодние чудеса, но так быстро это не работает, поверь мне.
— Я глупость сказала. Прости, — шелестит она рядом с моим ухом. — По телевизору сообщили, твой самолёт, скорее всего, разбился. Я испугалась. Так сильно испугалась, Тигран.
Нахмуриваюсь и, сдвинув Николь немного вправо, стучу по карману.
— Телефон вчера сломался, — признаюсь. — Надеюсь, никто не разбился и просто произошла какая-то ошибка. Я улетел первым рейсом. Не стал дожидаться того, что перенесли.
На самом деле, я разбил его об гостиничную стену в тот момент, когда жена озвучила своё новогоднее желание и оборвала вызов этой ночью.
Вместе с воспоминанием приходит и осознание, что ни хера она не простила и не простит. Испугалась за мою толстокожую шкуру. Она всегда такая… Всех вокруг жалеет, кроме себя.
Через силу отодвигаюсь и скидываю пальто на пол у порога.
Ника смотрит на меня испуганно, слёзы ладонями утирает.
— Папа приехал, — кричит Савва, вылетая из гостиной.
— Приехал, конечно, — подхватываю сына на руки и кружу, переворачивая вниз головой. — Показывай подарки.
Подмигиваю Нике. Она для сына с сентября подарки готовила, скидывала мне в мессенджер, ждала одобрения.
— Покажу. Там огромный набор Лего и детский фотоаппарат, а ещё пазлы новые, пап, будем собирать?
Мельком посматриваю на жену, сверху вниз до аккуратных пальчиков на ногах и снова до ошеломлённого лица. Красивая такая, до ужаса. Губы пухлые, вот уже кому филлеры не нужны и косметика тоже. Глаза большие, ещё блестящие от слёз. Ресницы тоненькие и длинные, подрагивающие в данный момент.
— Буду, конечно, если не прогоните.
Николь неуклюже поправляет прическу и запахивает поглубже голубой шелковый халат.
— Я тебе мясо погрею, — говорит и закусывает нижнюю губу в нерешительности.
— Ага, — киваю, расстёгивая пуговицы на рубашке. — И пирогов побольше.
— Пирогов не дождёшься больше, Мансуров, — выговаривает она со смешком и кинув на меня многоговорящий взгляд, уходит на кухню.
Смотрю ей вслед и понимаю, что моей жене даже не нужно вилять бёдрами, оголяться или томно дышать мне в ухо, чтобы я обратил на неё внимание, а в паху появилось напряжение. Я хотел её всегда. Даже семь лет назад, когда она стояла передо мной закутанная в шубку Снегурочки.
Возможно, время и уверенность в том, что Ника каждую ночь лежит в моей кровати распахнутая и открытая для ласк, малость сгладили это осознание, но прошедшая новогодняя ночь не хило встряхнула мой мозг. Компьютер перезагрузился, и сейчас я на многие вещи смотрю более широко.
— Пап, ну пойдём уже, — тянет меня за руку сын.
Следующие пару часов провожу с ним. Собираем Лего и выходим на улицу, чтобы убрать снег с территории. Выслушиваю от Андрея, своего соседа, кучу “приятностей”, потому что ночью «я», оказывается, взрывал салюты прямо на территории посёлка. В том, что это был именно я, Андрюха не сомневается.
Узнал меня по куртке. А ещё… потому что я, су-ка, в новогоднюю ночь с женой возле дома целовался! Взасос!
О своей командировке пришлось естественно умолчать и принести соседям глубочайшие извинения.
Стиснув челюсти, пытаюсь успокоиться, прежде чем вернуться домой.
— Всё в порядке? — приподнимает Николь брови, спускаясь по лестнице и надвигаясь на меня.
— В полном, — отвечаю, тут же отворачиваясь.
— Рада за тебя. Разобрала твои вещи, — говорит она, еле дыша и протягивает мне рубашку. — Отличный цвет, Мансуров, — цедит сквозь зубы и кинув мне вещь в лицо, немедленно покидает гостиную.
Рассматриваю ярко-красную помаду на воротнике и закатываю глаза от раздражения. Это в стиле Миллер. Оставить свой след там, где не надо.
Черт.
Ближе к вечеру напряжение в доме достигает максимума. Ощущение, что даже игрушки на новогодней ёлке вот-вот лопнут от перенапряжения. Савка тоже это чувствует и капризничает, отказывается от ужина, а потом с ним случается настоящая истерика, когда Николь говорит, что ему пора спать.
Отношу сына в детскую и пытаюсь успокоить, глажу по спинке, снова поражаясь тому, какой он маленький по сравнению даже с моей рукой. Наконец-то дождавшись, пока тихое дыхание превратится в плавное, милое сопение подтягиваю уютное одеялко и выхожу из комнаты, оставив включенным ночник.
Зайдя в спальню, прислоняюсь виском к дверному косяку и молча наблюдаю за тем, как Липучка читает перед сном и делает гордый вид, якобы меня не замечая.
— Поговорим? — спрашиваю тихо.
Она кидает на меня напряженный взгляд и облизнув губы, отпускает со злостью:
— О стойкости помады на
— Может, не об этом, — рявкаю, пожимаю плечами и чувствую, как внутри разгорается ярость. — Поговорим о том, как левый мужик нарядился в
Николь с ужасом округляет глаза и начинает трудно дышать.
— Я сразу его оттолкнула, Тигран. Клянусь, — шепчет. — Ты ведь знаешь меня. Я бы никогда не стала делать что-то подобное.
Отвожу взгляд в сторону, потому что смотреть, как ей больно, невыносимо.
— Я тоже сразу убрал руку Киры, когда она пыталась залезть ко мне в трусы. Но разве ты мне поверишь?..
Жена всхлипывает.
— Не поверю.
Мотает головой и плачет.
— А почему я должен верить тебе? — взрываюсь.
— Я сразу тебе была не нужна. Тебе меня навязали. Насильно. Для тебя всё это было в тягость. И семья, и сын наш.
— Что ты несёшь? — берусь за голову.
— Не нужна, — кричит она, бьётся в истерике почти как Савка час назад. — Я как подумаю, что ты семь лет мучился, когда ложился со мной в одну постель.
— Мучился? — надвигаюсь на неё и пытаюсь справиться с эмоциями, чтобы не раздавить оттого, что всё полыхает, чёрт возьми.
— Да, — поднимает Николь на меня своё красивое лицо, искаженное болью. — Думаешь, я не знаю, как ты меня называешь?.. Знаю, — упирает ладони в мои плечи, когда я нависаю сверху. — Липучка. Ты меня Липучка называешь. Несколько раз проговаривался и сам не замечал. Скажешь, не называл?
Тянусь к её лицу, захватываю его в ладони и впиваюсь в теплый рот, сразу проникая внутрь языком. В груди тлеет сожаление, что раньше не признался и как идиот пытался держаться за свой щит. Сам довел ситуацию до абсурда. До того, твою мать, что мою женщину целует другой мужик, с которым я обязательно поговорю. В голове новогодние петарды с бенгальскими огнями взрываются, как представлю, что её кто-то касался. Больно становится до одури. Я его размотаю.
Я это четко понимаю.
Отстраняюсь всего на секунду, чтобы окинуть взглядом светлые волосы и высокий лоб, женственный овал лица и сфокусироваться на голубых, как горное озеро, глазах своей жены. Хочу такие же… только у дочки.
— Липучка, — шепчу на выдохе, Николь в моих руках, как птичка трепещется, пытается выскользнуть, но я только посильнее обнимаю хрупкие плечи.
— Я не Липучка, — приоткрывает губы и нервно дышит. — Просто люблю тебя… Все эти семь лет тебя люблю, как дура.
И снова новогодние салюты внутри взлетают на воздух, в груди гирлянды зажигаются.
Вдруг всё вспоминаю.
Её страшные слова и пожелание никогда меня не видеть… Сегодняшняя ситуация с самолётом, который, кстати, слава богу, нашёлся. Сел на каком-то богом забытом аэродроме из-за ошибки в системах.
Может, это и есть новогоднее чудо? В этом всё и заключается?
Даже когда ты отчаянно чего-то требуешь, как Николь, кто-то сверху всегда видит, как для тебя будет лучше, и делает всё по-своему. По-новогоднему. Сначала кажется, что это не то, что тебе надо…
Но…
В итоге каждый в Новом году обретает своё истинное счастье и любовь!
— Люблю как дура, — слабо повторяет Николь Мансурова с обидой в голосе.
Замираю на секунду, чтобы прочувствовать этот момент.
— Липучка, я тоже тебя люблю, — усмехаюсь и покрываю влажное от слёз лицо короткими поцелуями. — А Липучка, потому что прилипла к сердцу так, что плоскогубцами не оторвёшь…
Прошло два дня с возвращения Тиграна, а я несколько раз за прошедшие ночи просыпалась вся в поту, потому что в голове голос диктора новостей говорил о крушении самолета и количестве погибших.
Жуткий сон.
Я вообще не люблю смотреть ни новости, ни фильмы про авиакатастрофы. Они вгоняют меня не просто в грусть, а в депрессию.
Хотя, что странно, летать я люблю.
— Мы, наконец-то, собрали пазл.
Тигран застывает в проёме двери, ведущей в ванную комнату. Я стою к нему спиной, но каждой клеточкой своего тела чувствую пристальный взгляд на себе.
От пяточек до макушки проходит вибрация, и я, покрываясь легким румянцем.
— Удачно, надо полагать? — взглядами встречаемся в отражении. Муж хитро улыбается, обнажая ровный ряд зубов.
Дыхание застревает в горле, когда темные глаза опускаются чуть ниже ключицы. Там, где перекрещивается черное кружево халата.
— Карта земного шара, конечно, отличный подарок, но собирать его пять дней подряд. Увольте… Кстати, фотоаппарат накрылся. Нужно написать производителю и вернуть по браку.
Качаю головой и улыбаюсь. Не исключаю, что муж лично займется этим. Просто потому, что не любит косяки. И неважно, связаны они с его работой или чужой.
— Что? — спрашивает голосом, который стал чуть ниже тоном.
— Хотела поблагодарить тебя за мой подарок. Мне, правда, пришлось вероломно ворваться в твой кабинет.
Откладываю расческу в сторону. Взяв лосьон для тела, приподнимаю правую ногу и медленными круговыми движениями наношу на кожу.
Кадык мужа дергается, губы приоткрываются. Обожаю наблюдать за такими его изменениями. Секс между нами всегда был… на грани, но в последние два дня превратился в сумасшедший.
У самой все внутри трепещет.
— Пожалуйста.
Тигран ведет плечами, поворачивает голову из стороны в сторону, будто разминается перед тренировкой.
И так душная ванная комната, наполненная дюжиной ароматов, становится паровым облаком и туманит сознание.
Боже, последний раз я такое чувствовала… очень давно.
— Не знала, что ты в курсе про мои книги.
Меняю ноги и вновь выдавливаю лосьон на ладошку.
Силы стремительно тают. Выдох выходит каким-то… многообещающим.
— Бельчонок Торри поразил меня прямо в сердце.
— Не думала, что оно у тебя есть, Мансуров.
— Пфф, можно сказать, я фанат это рыжего засранца.
Усмехаемся оба. Чуть нервно. И одновременно прерываем смешок.
Тигран подкрался слишком быстро, а в смесь всех запахов вероломно протиснулся еще один, от которого голова всегда шла кругом. Вот уже семь лет.
— Помочь? Ты, я вижу, не справляешься.
Моя рука распределяет жидкий лосьон по плечу, задевая грудную клетку и ключицу. Полы черного шелкового халата чуть разошлись.
— Я так понимаю… — озадаченно нахмуривается Тигран. — У нас полный траур? С панихидой? — усмехается.
Прикрываю рот и смеюсь в голос.
Когда муж увидел свой “праздничный” букет, подаренный им же в честь моего дня рождения, то сначала был ошарашен. Потом разъярён.
Боже… Как вспомню, мурашки по коже… Никогда его таким не видела.
Мансуров метался по кабинету, всё время кому-то звонил и периодически посматривал на траурные ленты.
В какой-то момент мне даже стало жаль, что он так убивается. Ведь ежу понятно, что вышло недоразумение. В стиле моего мужа было скорее забыть про этот день из-за занятости, чем подарить мне такой страшный атрибут.
Я ведь только сейчас понимаю… У каждого свой язык любви.
Мой муж любит, создавая для меня комфорт и безопасность. А я? Любовь для меня всегда была тем, о чем надо говорить…
В этом наша разность и то, в чем мы друг друга не понимали.
Кстати, не знаю уж связано ли это с венком, но Тигран одним днём уволил своего финансового директора. Поступок, по словам моего свекра, совершенно идиотский. Но я почему-то не сдержала внутреннего ликования.
— Траур? — облизываю пересохшие губы. — Я думала… тебе понравится, — закусываю нижнюю губу и смотрю, как взгляд мужа блуждает по черному шелку.
Под ним новый комплект однотонного нижнего белья, который специально купила.
— Ну, помоги, — с придыханием говорю.
Рука Тиграна накрывает мою шею, большой палец массирует круговыми движениями, пока пульсирующая венка вздувается, сильно бьется.
Затем муж спускается ниже, надавливая, проходится по всей поверхности груди, подцепив край тонкого кружева лифчика.
Взгляды переплетаются, когда второй рукой Тигран дергает за руку, заставляя прильнуть к себе.
Его тело пышет жаром, а сердце пробивает ребра. Так мощно оно стучит. Мне даже страшно становится от силы его ударов.
Бедром ощущают пах, который становится все напряженней и тверже.
— Савва…
— Да спит он уже давно.
— Так рано же еще.
— Он послушный ребенок. Папа попросил, сын выполнил. Разве не прекрасно?
— Угу, — выговариваю как полустон.
Губы Тиграна проходятся по линии основания шеи, и муж сладко присасывается к тонкой коже, вызывая целые всполохи ярких чувств.
Находим губы друг друга и сталкиваемся языками.
Мы и раньше целовались. Но сейчас… что-то все-таки изменилось с того вечера, когда мы откровенно поговорили друг с другом. Ну, когда Мансуров признался, что любит меня.
С ума можно сойти. Мой Тигран меня любит. Я прилипла к его сердцу.
— Ты смеешься?
Просто качаю головой и сама тянусь за новой порцией моего тирановского кайфа.
Муж берет меня под бедра и относит на нашу широкую кровать. Вчера я заправила ее новым постельным бельем, и до моего носа дотягивается едва уловимый запах лавандового кондиционера.
Полы халата разошлись в стороны. Чашечки лифчика спущены вниз. Получается, на мне только крошечная кружевная ткань, которая скрывает гладкий треугольник между ног.
Тигран обводит мое тело взглядом, от которого искрящееся напряжение сливается вниз живота. Неподдельный мужской интерес заражает кровь ярким возбуждением.
Я как свежая глина, смоченная водой. Лепи, что душе угодно.
Распаренная кожа почему-то начинает зудеть. Это из-за черных глаз мужа. Он же не прекращая изучает. Дышит глубоко, часто.
Против воли дышу так же.
Чуть наклонившись, указательным пальцем цепляет кружево в том месте, где начинается лобок, и медленным движением стягивает их.
— Мне всегда нравился секс с тобой. Я всегда тебя хотел, Мансурова. Еще когда увидел в костюме Снегурочки.
Прыскаю.
— Тебя возбудил тот голубой наряд с кокошником? Он до сих пор есть где-то у бабушки в квартире.
Короткие поцелуи покрывают мое тело. Его губы царапают кожу, иногда он всасывает ее в рот, а иногда чуть прикусывает.
Спазмы усиливаются, в промежности ноет.
Тело отзывается на каждую ласку. Когда рука мужа накрывает лобок, а указательный палец движется к клитору, выгибаюсь в пояснице навстречу.
— Кончишь для меня? — хрипит он, не сводя с меня глаз.
— Да-а, — выдыхаю еле-еле.
Перед глазами сущая темнота, мысли уплыли из головы, оставив только пустоту. Тигран вырисовывает круги по пульсирующей точке, когда я просто плавлюсь. Стекаю лужицей сквозь пальцы, издавая стоны и всхлипы.
Муж всегда знал, как сделать мне хорошо.
А сейчас, кажется, еще лучше. Никогда прежде такого не было. Сейчас я точно знаю, что он меня любит.
Любит. Это слово волшебной песней расходится по венам…
Из-под опущенных ресниц наблюдаю, как муж скидывает штаны и обхватывает напряженный член ладонью. Привычно тянется к тумбочке, а потом смотрит на меня.
— Хочу дочку, — опускает голову набок и внимательно анализирует мою мимику.
Ошеломленно изучаю как напряжены его скулы, линия губ. Как становятся тяжелыми плечи. Гуляю ещё ничего не понимающим от оргазма взглядом по загорелому торсу и подтянутому животу. Проработанные косые мышцы уходят в пах.
— Что скажешь? — не выдерживает Тигран.
— Скажу, что так нечестно, — хмурюсь. — Ты только что сделал мне приятно и этим задобрил.
Муж ослепительно улыбается и, расценив мой ответ за согласие, проталкивается в меня до упора.
— А-ах, — выдыхаю, извиваясь под ним. — Только у меня будет одно условие, Мансуров.
— Всё, что хочешь, любимая, — слишком послушно отвечает Тигран.
Насмешливо закатываю глаза и трудно дышу, когда он начинает входить в меня, наращивая темп и растягивая изнутри. Пальцами врезаюсь в широкие плечи, царапаю горячую кожу. Между ног приятно теплеет, хочется продлить это ощущение как можно дольше.
Дочка…
Ещё один ребёнок от Тиграна. Девочка, поцелованная Богом. Красивая и смышленая, как наш сын, который будет оберегать её. Разве это ни счастье?..
— Говори же, ну? — нервничает муж и входит в меня чуть нетерпеливее. — Скорее.
— Каждый Новый год ты проводишь дома, даже если за его пределами мир перевернулся. Обещаешь?..
Тигран улыбается и, совершив финальный толчок, наполняет меня своим желанием. Кончаю второй раз одновременно с мужем и блаженно прикрываю глаза, когда он падает рядом и я слышу тихое, но уверенное:
— Обещаю.
Продолжение следует…