ЖИЗНЬ БЫЛА ТЯЖЕЛОЙ, мрачной, сбивающей с толку и запутанной тысячей разных способов. Я улыбалась сквозь слёзы, скрывая переполнявшие меня эмоции под вежливой улыбкой.

Каждый день я продолжала избегать того, что произошло между нами в лесу. И с каждым днем это становилось все более неловким.

Но мы продолжали наше дело.

Продолжали терпеть.

Продолжали верить, что однажды мимо проплывет корабль или пролетит самолет. Все, что угодно, что увезет нас с этого острова, подальше от безумной похоти и трудностей.

Мы вернулись на место крушения, надеясь собрать все возможное топливо из разбитых бензобаков для самого большого сигнального костра, который только можно было соорудить. Однако за прошедшие недели оно высохло, впитавшись в почву. Была вероятность, что листва вокруг вертолета могла загореться, но даже если бы это произошло, он был погребен в лесу и должен был гореть некоторое время, чтобы стать видимым. Кроме того, вертолет был нам нужен. В нем хранились припасы, которые могли пригодиться... в зависимости от того, как долго мы здесь останемся.

По мере того, как тянулись дни, мы брались за выполнение определенных задач. Гэллоуэй наотрез отказался обсуждать мое предложение о поиске другой еды. Только один из моих тестов вызвал аллергическую реакцию, что означало, что куст с пометкой XI был безопасен для употребления в пищу. Всякий раз, когда я пыталась заговорить об этом, он отшивал меня, словно высокомерный придурок.

Я знала, что он заботился обо мне. Знала, что он хотел меня, пытался защитить и, возможно, мечтал заняться со мной любовью (как и в моих постоянных снах о нем). Но там был потенциальный источник пищи. Мы умирали с голоду. И я не знала, как долго смогу сохранять мир, не съев его.

Несколько дней назад мы нашли черно-белую полосатую морскую змею, выброшенную на берег. Коннор наткнулся на нее, когда собирал моллюсков. Он ткнул ее палкой, доведя меня до сердечного приступа.

Гэллоуэй изучил ее, счел свежей (хотя откуда ему знать?), выпотрошил и снял кожу. Голову он выбросил обратно в море, а тело стало нашим ужином. Я понюхала мясо, чтобы убедиться, что оно не гнилое, Гэллоуэй решил, что гораздо безопаснее есть мертвое морское существо, чем наполовину проверенное растение.

Мужчины.

Я не могла понять его логику.

Вообще.

Не то чтобы это имело значение, потому что мясо змеи (насаженное на палку и зажаренное на открытом огне) было восхитительным деликатесом (даже для вегетарианца).

Коннор и Пиппа вели себя словно бешеные хищники. Они стонали после каждого укуса, облизывали свои пальцы, благодарные за то, что впервые за несколько недель у них была нормальная еда.

На следующий день Коннор исчез в лесу и вернулся с палкой, толщиной с руку и почти такой же длины, как он сам. Они с Гэллоуэем провели весь день, вырезая на ее конце отвратительный шип и закаляя его в огне.

К его чести, Коннор решил поохотиться. Вдохновленный морской змеей, он зашел в океан, поднял руку для удара, его копье смертоносно сверкало на солнце.

В течение двух дней он пытался пронзить копьем все, что двигалось. Ни одна рыба, скат, осьминог, краб или угорь не были в безопасности. Однако подготовка и время, потраченные на поиски добычи, не принесли ему удачи.

Все, чем он был вознагражден за хлопоты, — это солнечные ожоги и морщинистые конечности от целого дня, проведенного в море.

Вчера он вернулся, мокрый и злой — снова никакого результата, — но с добычей странной формы, насаженной на его копье.

Морская звезда.

Бедняжка.

Коннор бросил ее у костра, намереваясь съесть. Однако Гэллоуэй запретил ему это.

Он был прав, поступив так.

Однажды я уже пробовала морскую звезду в ресторане. Это блюдо готовили повара с опытом приготовления таких кулинарных деликатесов, как ежи и иглобрюхи. Повар с опытом должен готовить все три деликатеса, так как некоторые элементы были ядовиты.

Печально, что он убил существо, которое мы не могли съесть. Еще печальнее было выбрасывать свежую еду. Но мы не знали, к каким последствиям приведет такая еда. Не было смысла рисковать... как бы нам ни хотелось разнообразия.

Мы выживали благодаря своему уму; мы не должны позволять нашим желудкам свести нас в могилу раньше времени.

В то время как Коннор превратился в метателя копья, сосредоточившись на своей задаче, у Пиппы случился рецидив горя. Она потеряла интерес ко всему, предпочитая проводить день под зонтичным деревом, поглаживая кольцо и браслет своей матери, рыдая перед сном.

Я старалась быть рядом с ней.

Я делала все возможное: обнимала ее и давала понять, что она не одна. Но такова природа смерти; те, кто остался, должны продолжать жить, но иногда воспоминания накатывали на нас, и сколько бы времени ни прошло, сколько бы объятий ни было, это не могло помешать печали победить.

По мере того как жизнь продвигалась вперед, я вернулась к своим занятиям. Руки болели от плетения льняной веревки, я старалась сделать как можно больше.

Как только Гэллоуэй сможет передвигаться без прыжков (если этот день когда-нибудь наступит), у нас будут готовые запасы для строительства. У нас наконец-то будет убежище.

Не то чтобы мы сильно страдали в «доме» под открытым небом, к которому привыкли. Но крыша не помешала бы во время дождя.

Несколько недель назад я предложила начать строительство. Сказала Гэллоуэю, чтобы он давал нам с Коннором указания, а мы будем его рабочей силой.

От этого было мало толку.

Гэллоуэй вибрировал от отвращения к себе, маскируя его яростью. Если бы я настаивала (я знаю это), он бы согласился, но я не могла так поступить с ним. Не могла лишить его ценности.

Я все еще мало что знала о нем. Я не знала, что ему нравится или не нравится. Не знала, почему ему было так хреново. Но что бы это ни было, это не давало ему покоя, и я не хотела ещё больше напрягать его.

Надеюсь, что нас скоро спасут, и убежище нам больше не понадобится; а если нет, что ж, у нас было время.

Много-много времени.

Мы бы построили дом… со временем.

На острове было скучно, и мы не могли обрести покой. Скучно, потому что часы тянулись от рассвета до заката, и не было привычного хаоса жизни, чтобы занять нас. Не было ни телевизора, ни книг (моя электронная книга и портативная игра Коннора не пережили крушения), ни баров, ни социальных сетей. На моем телефоне были некоторые развлечения в виде сохраненных фильмов, загруженных перед полетом, но мы научились расслабляться в тишине, а не в суматохе.

Для четырех человек, живущих вместе, мы по большей части оставались чужими. Коннор и Пиппа отмалчивались, когда я спрашивала об их прежней жизни, потому что говорить о родителях было слишком больно. А Гэллоуэй выглядел так, словно у него на шее висела табличка, предупреждающая, что личные вопросы запрещены.

У нас не было времени поговорить, поболтать или поиграть в игры. Мы пробыли здесь пять недель, и все же нам было не комфортно друг с другом. Гэллоуэй задыхался от своих тайн. Дети дрейфовали между тем, что были маленькими и радостно плавали, и тем, что смотрели в пространство, где до них ничто и никто не мог добраться. А я боялась того, что случилось с моим миром. Заботились ли о моей кошке? Что с моим контрактом на запись? Все ли в порядке с Мэделин? У меня не было завещания, и не было наследников, чтобы облегчить кому-то жизнь своей смертью.

У каждого из нас были демоны, и, к сожалению, мы справлялись с ними в одиночку.

Мы должны разговаривать друг с другом.

Недостаточно быть компаньонами на острове; мы должны быть теми, кем были.

Семьей.

Осиротевшими.

Пропавшими.

Забытыми.

Я отмахнулась от мыслей, переведя взгляд на лес позади себя. Солнце село, но было еще не поздно. Пиппа и Коннор ушли гулять, а Гэллоуэй сидел и вырезал очередное копье. Его руки белели в темноте, глаза сузились от недостатка света, исходящего от костра.

Ещё одна вещь, к которой я никак не могла привыкнуть: темнота.

У нас был фонарь из кабины, который не разряжался благодаря ветряной зарядке. Луч света был удобен, когда мы пользовались уборной в кромешной тьме.

Я выкопала яму и соорудила помещение за неделю нашего пребывания, сделав все возможное, чтобы оно находилось с подветренной стороны и достаточно далеко от лагеря, чтобы не привлекать запахов или насекомых. Рядом у нас была куча песка, которая служила смывом, и листья, которые здесь использовались не для еды.

Другим источником света был мой телефон. Приложение «Фонарик» пригодилось несколько раз, но мне не хватало простоты нажатия на переключатель и яркости. Я скучала по тому, что не могла видеть, независимо от времени суток.

Я многое принимала как должное, но больше всего мне не хватало дружбы Мэделин. Я скучала по ее нежному смеху. Скучала по тому, как она подталкивала меня, когда я нуждалась в стимуле, и давала мне покой, когда достигала предела. Но больше всего мне не хватало ее советов.

Наряду с каждым важным событием в моей жизни, она была рядом, когда я разорвала отношения с Тоддом после четырех лет психического насилия. Он никогда не прикасался ко мне, но его манипуляции с разумом создали еще больше социальных фобий, чем было заложено от природы.

Ее совет был ключевым для моего отъезда. И если бы она была здесь, то не оставила бы мне выбора, и заставила разобраться в напряжении между мной и Гэллоуэем.

Она заставила бы меня ответить на главный вопрос: то, что я к нему испытывала — влечение или любовь? И если я любила его... что это значило? Что это может значить на острове? Что, если нас никогда не найдут? Что, если мы займемся сексом, а потом возненавидим друг друга? Мы же не можем испариться и никогда больше не встречаться.

Наше выживание зависело от взаимосвязи, между нами. Ставить все это под угрозу небезопасно.

Верно?

Вздохнув, я потёрла глаза и встала. Мне необходимо прогуляться, несколько дней назад я наткнулась на поляну в лесу, где были заросли бамбука. Длинный, тонкий и мощный. Я любила слушать шелест его кожистых листьев, ветерок словно создавал естественную мелодию.

Также я обнаружила множество бабочек, парящих в центре зарослей и танцующих, словно бумажные недолговечные ангелы.

Это расслабляло меня.

Мне нужно расслабиться.

С тех пор как Гэллоуэй застукал меня за тем, что я делала фотографии на телефон, мы создавали воспоминания, записывая фрагменты нашей новой жизни. У нас были фильмы о рыбалке, раскопках и записи в «дневнике» без цензуры на тему душевных терзаний и тяжелой депрессии, которая все портила.

Это помогало… признать подобные вещи. Я была счастлива поделиться телефоном. Однако у меня был секрет, который я не хотела раскрывать.

Мой блокнот и тексты песен.

Моя музыка была для меня. Не для него. Не для детей (не считая редких колыбельных для Пиппы). Ни для кого. Записывать мелодии и формировать случайные схемы было терапевтическим занятием, которое я хотела сохранить в тайне.

Не то чтобы мои страницы были невосприимчивы к трудностям острова.

После каждого ливня мой блокнот становился более влажным, стихи размазывались, а чернила смывались.

Босыми ногами скользнула по прохладному песку, когда полезла в сумку и спрятала там свой блокнот. Стараясь быть бесшумной, направилась прочь от лагеря.

Я хотела сочинять, но не рядом с ним.

Он не смог бы понять замешательства во мне, а я не собиралась говорить ему… пока он не расскажет что-нибудь о своём прошлом. Все, что мне было известно, это то, что он направлялся в Кандаву, чтобы строить дома для обездоленных местных жителей в рамках благотворительной программы.

Тот факт, что он умел строить, говорил о том, что это его профессия, а то, что он уделял благотворительности время, говорило о том, что он был либо бескорыстным человеком, либо ему нужно, что-то искупить.

В любом случае, я никогда не узнаю, потому что он никогда мне не скажет.

— Куда ты собралась?

Гэллоуэй перестал вырезать копье, в его глазах отражались отблески огня.

Черт.

Я была не так осмотрительна, как надеялась.

Спрятав блокнот, остановилась.

— Пойду прогуляюсь.

— Хочешь найти Пиппу и Коннора?

Стоя к нему спиной, оглянулась через плечо.

— Нет, хочу… собраться с мыслями.

— Ты не можешь этого сделать здесь... — Он посмотрел вниз. — Со мной?

Тревожная, незавершенная ситуация между нами становилась все глубже, требуя завершения. В течение недели мы использовали детей или незначительные разговоры о жизни на острове, чтобы избежать конфронтации.

Я была так же виновата, как и он, потому что избегала разговора.

Но я не готова к этому.

Не думаю, что когда-нибудь буду готова.

Не надо…

Его руки сжались на полувырезанном копье.

— Эстель... ты должна перестать избегать меня.

— Я не избегаю тебя.

— Херня.

Да, ну, ты заставил меня кончить. Затем получил удовольствие с помощью наказания.

— Это не херня. Я не избегаю тебя. Просто... занята.

Я вздрогнула, ненавидя то, как дрогнул мой голос, а грудь опустела от боли.

Мгновение никто из нас не произносил ни слова.

Он прочистил горло.

— Нам нужно поговорить.

У меня екнуло сердце.

— Нет, не нужно.

— Хочешь, я облегчу тебе задачу?

Он пошевелился, заскользив ногой в шине по песку.

С каждым днем ему становилось немного лучше. Он уже не прыгал, а ковылял, но окончательно раны ещё не зажили.

Впервые лагерь в нашем распоряжении. Мы можем быть честны друг с другом. Никаких загадочных разговоров, никаких игр.

— Мне необходимо поговорить с тобой, чтобы прояснить, что, черт возьми, происходит между нами, потому что это… — он махнул рукой между нами, — не работает.

Я тяжело вздохнула. Мои пальцы сжали блокнот, я умирала от желания убежать и игнорировать его. Что он сделает? Будет преследовать меня?

Повернувшись к нему лицом, я переместила блокнот за спину.

— Ну, мы живы, и прошло уже пять недель, так что что-то определенно работает.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я нарочито расширила глаза.

— Серьезно, Гэллоуэй, не знаю, чего ты от меня хочешь. Ты прекрасно выразился на днях, запустив руку в мои шорты. — Я покраснела, когда его рот приоткрылся, и он облизал нижнюю губу. — Тебе известно, что я хочу тебя, и ты прав, я боюсь тебя. А страх никогда не должен быть составляющей отношений.

— Ошибаешься, — прорычал он. — Он должен иметь к этому самое непосредственное отношение.

— Что?

Он наблюдал за мной из-под полуприкрытых век.

— Ты не боишься меня, Эстель. Ты боишься того, что я могу заставить тебя почувствовать. Если бы ты не чувствовала, когда я прикасался к тебе, то между нами ничего не было. А между нами что-то есть. Что-то, что заслуживает исследования.

Ненавижу, что он прав. Я ненавидела, что он видит меня насквозь и не дает возможности спрятаться. Я старалась не обращать на него внимания. Заставляла себя забыть о восхитительном ощущении его пальцев внутри меня. Преуменьшала эпическую разрядку под его контролем. И уж точно не позволяла себе мечтать о том, чтобы утащить его в лес и закончить то, что он начал.

Я хотела его.

Очень, очень сильно.

Но он прав. Я была напугана. По причинам, которые до сих пор не понимала.

Гэллоуэй посмотрел на огонь, давая мне короткую передышку от его пристального взгляда.

— Я ничего о тебе не знаю, Эстель. Ты не хочешь говорить о том, откуда ты и кто ты. Ты ничего не рассказываешь. Но теперь это наша жизнь. Мы не знаем, как долго здесь пробудем. И мне до смерти надоело лежать ночью в постели, чертовски сильно желая тебя и не зная, как обстоят дела.

Его английский акцент. Его слова. Они проникали в мою кровь, словно морфий, блокируя опасения.

Мой нрав взбунтовал.

— Я ничего тебе не рассказываю? А ты? Каждый раз, когда я задаю простой вопрос, ты отшиваешь меня. Не будь лицемерным, Гэллоуэй, тебе это не к лицу.

Я бы никогда не сказала ему, что понимаю его патологическую потребность в секретах. Мне было неприятно рассказывать даже малую часть о себе, делиться историями и добровольно раскрывать свой мир для чужой критики. Я уважала его потребность в пространстве, потому что сама требовала того же.

Кроме того, я знаю больше, чем он думает.

— Лицемерным? Ты хочешь так, да? — Он оскалил зубы. — Отлично. Давай поговорим о том, кто настоящий лицемер, хорошо?

У меня отвисла челюсть.

— Ты же не имеешь в виду меня?

— В яблочко с первой попытки.

— Что?

Его глаза сузились.

— Ты первая поцеловала меня, помнишь? Ты все это начала.

— Тот поцелуй был ошибкой. Мы только пережили крушение и хотели пить, находились на краю смерти. Извини, если я поддалась внезапному порыву испытать немного счастья перед смертью.

— И это был потрясающий поцелуй. — Его руки крепко сжали копье. — Ты будешь отрицать это?

Я стиснула зубы. Да, я хотела все отрицать. Это положило бы конец нелепому разговору. Но я не была лгуньей. Да, я убегала, пряталась. Из кожи вон лезла, чтобы избежать конфликтов с кем бы то ни было. Но никогда не была лгуньей.

Я опустила голову.

— Поцелуй был хорош. Я не отрицаю этого.

— И на днях, когда я заставил тебя кончить. Разве это были не потрясающие ощущения?

Самодовольство в его тоне раздражало меня.

Его слова заставили меня насторожиться.

— Не в этом дело.

— Нет, именно в этом. Ответь на вопрос. Тебе понравилось или нет то, что я с тобой сделал?

Как он посмел поставить меня в неловкое положение? Что, если Пиппа и Коннор нас услышат?

— Гэллоуэй, прекрати…

— Нет, не прекращу. Пока ты не избавишь меня от проклятых страданий.

Я тяжело задышала.

— Как?

— Скажи мне правду.

— Что ты хочешь знать?

— Получу я тебя или нет? Позволишь ли ты мне отвести тебя в постель? Уступишь тому, что связывает нас, и избавишь нас от боли, или будешь упрямиться и продолжать избегать меня?

О том, чтобы сохранить блокнот в тайне, пришлось забыть, прижала его к груди и обняла. Крепко сжала, словно ответы, которые требовал Гэллоуэй, можно обнаружить в линованном папирусе.

— Я… я не знаю, что сказать.

— Ты хочешь меня или нет? Простой вопрос. Простой ответ.

Я глубоко вздохнула.

В этом не было ничего простого. Это было связано с целеустремленностью и силой, с которой я поставила на кон свое сердце, не зная, что нас ждёт в будущем.

— Не знаю, — тихо ответила я.

— Да. Да, ты знаешь, Эстель. — Гэллоуэй выпрямился, схватил костыль и, прихрамывая, подошел ближе. — Скажи мне. Прямо сейчас. Да или нет.

— Что ты подразумеваешь, под да или нет?

— Нас, черт возьми!

Я посмотрела на пляж, освещенный луной, опасаясь возвращения Коннора и Пиппы.

— Я не могу ответить на этот вопрос.

И не спрашивай меня, почему, потому что я не знаю.

Я хотела его. Боялась, что могу влюбиться в него. Но я не могу позволить себе быть слабее, чем уже была. Если я позволю ему поглотить меня, как мне выжить, если он умрет? Как справиться, если он заболеет, а я не смогу его вылечить? Как бы я продолжила жить здесь (в одиночестве и уединении), если бы с ним что-то случилось?

Нет. Это слишком. Я должна оставаться на безопасном расстоянии.

Заботиться о нем.

Испытывать симпатию.

Но не влюбляться в него. Не отдавать ему сердце, потому что это уничтожит меня.

— Да, ты можешь. Это легко. — Он подошел ближе. — Кивни, если согласна, или покачай головой, если не согласна. — Свободной рукой он провел между ног, обхватив эрекцию, видневшуюся в шортах. — Дай знать, хочешь ты этого... хочешь меня. — Его челюсть сжалась, когда он провел пальцем по головке. — Одно слово, Эстель, и ты получишь меня. Я позволю тебе командовать мной каждый чертов день, пока мы будем на этом богом забытом острове, и каждый последующий день. Только... скажи.

У меня перехватило дыхание, словно он украл мои легкие. Я сделала шаг назад, он продолжал наступать. Он приглашал меня на свидание? Это он имел в виду? Он ожидал, что я соглашусь на отношения со свиданиями и годовщинами и... Боже правый, потенциальным браком? Или ему просто нужен был приятель по траху, чтобы валяться в песке, пока нас не найдут или пока мы не умрем?

Мое сердце заныло от боли, предполагая, что он имел ввиду первый вариант.

Мне нужны обязательства и кто-то, кого я могла назвать своим. Но не здесь, где он станет для меня всем и даже больше. Мы бы душили друг друга. Чем больше нам придется терять, тем больше мы будем бояться своего существования.

— Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. — Я покачала головой. — Кроме того, все не должно быть в такой форме.

— Какой?

— Требования и ультиматумы.

— Да, именно так и должно быть. Ты что, не понимаешь? Я не могу продолжать надеяться, что однажды ночью ты проскользнешь в мою постель и снова поцелуешь меня. Я не могу перестать мечтать о твоих губах на моих или о моих пальцах в твоем теле. Я хочу тебя, Эстель. Нет, ты нужна мне. И пока не пойму, на каком этапе мы находимся, я не могу перестать надеяться.

Он смотрел на меня с таким гневом и в то же время с мольбой. Он кричал, но вся власть была в моих руках, потому что, если я не соглашусь, он не сможет заполучить то, что хотел.

Он был взбешен тем, что ему пришлось предоставить мне выбор. Я была удивлена, что он не проигнорировал мои протесты и не заявил на меня права.

Я бы позволила ему.

Меня передернуло от правды. Я бы не только позволила ему — в некотором смысле, хотела этого. Он бы снял с меня ответственность, и у меня не было бы выбора, кроме как падать и падать, и навсегда отдать свою жизнь.

— Я… я…

Сделай это. Перестань бороться. Он тебе нравится. Ты хочешь его. Какого черта ждешь?

Жизнь была слишком коротка для глупостей. Страх, что дети увидят нас, был несущественным — они были достаточно взрослыми, чтобы понять. Страх, что я отдам ему свое сердце, а он умрет и бросит меня, был неприемлем, потому что такая возможность существовала в самом крупном мегаполисе или на самом маленьком острове. А мысль о том, что однажды нас найдут, и мое сердце будет разбито, потому что Гэллоуэй решит, что я не более чем интрижка, была незначительной, чтобы отказаться от временного счастья.

Мы могли бы быть вместе.

Мы могли бы доставить друг другу удовольствие.

Вместе нам могло быть лучше, чем врозь.

Я сделала шаг ближе, мои глаза встретились с его.

Он выпрямился, подпитываясь от меня, пока мое решение становилось все сильнее и сильнее.

Да, я хотела этого.

Да, я хотела его.

Я хотела его поцелуев. Его прикосновений. Его нашептываний. Его ласк.

Хотела, чтобы он был внутри меня. Хотела засыпать в его объятиях. Хотела кричать от удовольствия, когда кончала. И хотела наслаждаться похотью, зная, что могу сделать для него то же самое.

— Гэллоуэй…

Он замер.

— Да или нет, Эстель. Если «Да», то тебе лучше быть готовой, потому что я больше не выдержу.

Мы преодолели пропасть между нами.

Осталось ещё немного.

Сущая мелочь.

Мой живот сжался в предвкушении.

— Я… я хочу тебя.

Он закрыл глаза.

— Спасибо, черт возьми, за это.

Он сделал еще один шаг. Сокращая расстояние между нами.

Моя кожа ожила, умоляя о его прикосновении.

Он был бы счастлив со мной. Я бы предоставила ему безопасную гавань, где он мог расслабиться и перестать себя осуждать. Он узнает свою ценность по тому, как я обнимаю его, благодарю и смотрю в глаза, когда он проникает в меня.

Наши тела соприкасаются.

Он входит в меня.

И каждый раз, когда он испытывает оргазм…

Я резко остановилась.

Нет.

Нет, нет, нет.

Гэллоуэй напрягся.

— О чем бы ты ни думала, прекрати. Ты уже приняла решение. Это было да, Эстель. Я видел это в твоих глазах. Ты собиралась сказать: «Да».

Я отступила назад. Один метр превратился в два.

— Мы не можем.

— Не можем? — Он нахмурился. — Не можешь или не хочешь?

— Мы не можем. — Я опустила голову. — Ты был честен со мной, поэтому я буду честна с тобой. Я хочу тебя. И ты это знаешь. Мысль о том, чтобы отдаться тебе целиком, приводит меня в ужас, но я бы с радостью обменяла свои истории на твои. Я хочу, чтобы твои руки касались моей кожи, твой язык был у меня во рту, и твое тело…

Он простонал:

— Тогда сделай это. Я с тобой. — Он протянул руку, его пальцы умоляли взять их. — Пожалуйста... иди сюда.

По-прежнему смотря вниз, я услышала печаль в своём голосе, когда заговорила:

— Но это не имеет значения. Я мечтаю о тебе, и это не может быть чем-то другим. Только мечтой.

— Что? — Его лицо исказилось от ярости. — Почему, черт возьми, это не может быть реальностью, если ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя?

Подняв глаза, я не могла поверить, как сильно скучала по современному миру. Я бы многое отдала, чтобы рядом была аптека или врач, который может выписывать рецепты. Но он этого не понимает.

Оргазм означает комбинированное удовольствие.

Сперма означает комбинированное ДНК.

Секс означает комбинированную генетику.

Я могла бы забеременеть.

Я могла бы родить на острове без посторонней помощи.

Я могу умереть во время родов или еще хуже, любой младенец, которого мы создадим, может погибнуть.

Нет никаких гарантий. Никаких предохранителей. В конце концов, как бы мы ни старались... мы бы совершили ошибку и пострадали от последствий.

Я хотела детей… в будущем.

Но не здесь. Не так.

Не тогда, когда мы к этому совершенно не готовы.

Секс превратился из манящего обещания в отвратительное проклятие.

Слезы струились по моим щекам.

— Перестань, Гэллоуэй. Мой ответ — нет. И он окончательный. Я буду твоим другом. И это все, что я могу тебе предложить.

Я не могла остаться из-за последствий.

Схватив блокнот, я побежала.