Александр Абрамович Исбах родился в 1904 году. С 1921 года учился в МГУ, работал в печати (РОСТА, газ. «Рабочая Москва») и в комсомоле. Служил в Красной Армии. Ей посвящена первая книга А. Исбаха «С винтовкой и книгой». После армии работал в московских газетах и журналах, был членом редколлегии журналов «Октябрь», «Знамя», «Красноармеец», «Советский воин». Кончил Институт Красной профессуры и преподавал в ряде московских вузов (сейчас преподает в Литературном институте им. Горького). Член КПСС с 1926 года, член Союза писателей со дня его основания.

А. Исбах участвовал в освободительном походе в Западную Белоруссию, в войне с белофиннами, в Великой Отечественной войне. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды и медалями.

Основные темы творчества А. Исбаха — Советская Армия, комсомол, интернациональная солидарность трудящихся. Последние книги А. Исбаха: «Повести и рассказы», «Золотые кувшинки», «Лицом к огню», «Путешествие в юность», «Знамя», «Люди переднего края», «Большевик, писатель, комиссар» (о Д. Фурманове), «Они боролись за Францию», «Луи Арагон».

В сборник «На дорогах Европы» вошли рассказы о встречах на разных меридианах во время поездок автора по странам Европы. О простых людях зарубежных стран, о друзьях и противниках написана эта книга.

Когда моему сыну Митяю исполнилось пять лет, я купил ему Петрушку. Это была уморительная кукла в голубом платье, усыпанном большими фиолетовыми звездами. Вид у Петрушки был удивительно осмысленный и привлекательный.

Простецкое, широкое лицо, жесткий черный чубик на лбу и в глазах лукавинка. Руки короткопалые. Когда я с помощью своих трех пальцев заставлял Петрушку кланяться, жестикулировать и разыгрывать целые представления, мой маленький Митяй приходил в восторг и долго не мог успокоиться.

Наш домашний кукольный театр постепенно пополнялся. Мы сами сочиняли программы, писали для него детские пьесы. В спектаклях принимали участие и другие персонажи: лиса, поросенок, медведь.

Но главную роль неизменно играл простоватый и хитрый Петрушка. Когда я уезжал на фронт, сыну исполнилось девять лет. Он был учеником третьего класса, и в его маленькой жизни книги постепенно занимали место игрушек.

Но Петрушку он по-прежнему любил. Петрушка, немного потрепанный и облинявший, жил, ввиду особого моего расположения к нему, в кабинете, на почетном месте, рядом с охотничьим ружьем и старой ржавой рапирой.

— Папа, — сдержанно и очень серьезно сказал Митяй, прощаясь со мной, — знаешь что? Если ты не можешь взять на войну меня, то возьми с собой Петрушку. Пусть он тебя охраняет, я ему скажу. А потом вы мне будете вместе писать письма с фронта. Ладно?

Предложение Митяя мне понравилось, и я взял Петрушку с собой на фронт. Он поместился в широком кармане моей походной шинели, в небольшой металлической коробке, и сопровождал меня во всех фронтовых странствиях. Когда я писал сыну письма, Петрушка сидел передо мной на снарядном ящике и, как всегда, лукаво поглядывал на меня.

…Батальон, с которым мне пришлось участвовать в одной боевой операции, тоже полюбил Петрушку.

В один из спокойных вечеров, какие порой выпадают на фронте, мы с Петрушкой разыграли в землянке маленькую сценку. Петрушка изображал фашиста, сначала нагло рвущегося к Москве, а потом попадающего в плен. Зрители громко смеялись, били в ладоши. Петрушка раскланивался направо и налево, как настоящий артист.

В последние апрельские дни сорок пятого года, продвигаясь к центру Берлина, мы остановились неподалеку от реки Шпрее. Командный пункт дивизии разместился на станции неглубокой берлинской подземки. Из некоторых домов, расположенных на другом берегу реки, фашисты еще вели огонь.

Но мы шаг за шагом продвигались вперед.

В конце Франкфуртской улицы, на перекрестке, стояла регулировщица нашей дивизии Галина Завидова, в защитной плащ-палатке, с сержантскими лычками на погонах.

Сотни людей, освобожденных нашими войсками из фашистских лагерей и застенков, подходили к ней и на всех языках мира спрашивали о своих путях-дорогах.

Немки с велосипедами и детскими колясками, военнопленные французы, цыгане… Всем этим людям комсомолка из города Рязани указывала нужное им направление.

В моей полевой сумке лежал последний номер дивизионной газеты, в котором о Галине Завидовой было сказано немало хороших слов. И я направился прямо к ней, чтобы передать газету.

К тому же меня заинтересовала группа темпераментных черноволосых людей, в лохмотьях, с самодельными галстуками на шее. Они тащили за собой изможденную лошадь, впряженную в какой-то старинный шарабан. Окружив девушку, перебивая друг друга, люди оживленно говорили, размахивали руками и часто повторяли: «Наполи… Наполи…»

Галина увидела меня и жестом попросила о помощи. Я с трудом установил, что это солдаты войск Бадо-льо, находившиеся в одном из лагерей под Берлином.

Почти все они из Южной Италии. Сейчас, раздобыв лошадь и этот фургон, собираются пробраться в Неаполь. Очень торопятся и спрашивают о кратчайшем пути.

Я тачал расспрашивать их о жизни в лагере, о дальнейших планах. О том, читали ли они Данте и Пиранделло (нелепый и почти для всех корреспондентов обязательный вопрос, помогающий выяснить уровень культуры пленных). В это время неподалеку разорвался фаустпатрон, меня толкнуло в бок, и я упал на мостовую. Очнувшись, я увидел над собой сероглазое встревоженное лицо Галины. Она растерянно держала в руках моего Петрушку. Я вскочил на ноги. Ныла грудь, но никаких следов крови не было, хотя пола и карман шинели разорваны. Осколок, видно, был уже на излете.

Но Петрушка, милый мой Петрушка, был ранен в голову! Осколок, пройдя сквозь стенку металлической коробки, пробил его левую щеку и, пропоров густую, жесткую шевелюру Петрушки, ударился о заднюю стенку коробки. Здесь он и застрял, потеряв свою силу. Так Петрушка спас меня от ранения.

Но сам он несомненно был жив. Глаза его улыбались по-прежнему озорно, хотя продавленная щека придавала улыбке немного страдальческое выражение.

Рядом с Галиной стоял изможденный маленький итальянец с пунцовым шарфом на шее. Он удивленно, грустно и ласково смотрел на Петрушку своими огромными глазами-маслинами. Заметив, что я пришел в себя, итальянец оживился, ткнул себя в грудь, сказал:

— Паскуалини, Фернандо Паскуалини, — и затараторил так быстро, что я при своем весьма ограниченном знании итальянского языка сначала ничего не мог понять.

Мы отошли под прикрытие большого дома, и вскоре я уже сумел выяснить, что мой неожиданный собеседник до войны был уличным артистом — «кукольником», «петрушечником», что его ждет в Неаполе жена Анита. Ее зовут, как жену Гарибальди. О, вы знаете, кто такой Гарибальди?! Ждет сын, которого назвали Джузеппе. В честь Гарибальди!

Фернандо извлек из-под лохмотьев маленькую выцветшую карточку. И я увидел милое, доброе лицо совсем юной женщины с мальчиком на руках. Мадонна с младенцем. Когда Фернандо ушел на войну, Джузеппе исполнилось три года, у него был деревянный конь и сабля, он мечтал стать генералом, как Гарибальди. И еще ждут Фернандо на родине Пьеро, и Арлекин, и Коломбина, и Пиноккио. Если, конечно, жена не продала их в кукольный театр, чтобы прокормить Джузеппе. У Аниты замечательный голос — колокольчик, но очень короткие маленькие пальцы. Она говорила за ширмами голосами кукол, а управлять ими не могла.

Рассказывая, Фернандо очень волновался, спешил, его ждали друзья с лошадью и шарабаном. И все же из его возбужденной речи я понял, что он очень удивлен и обрадован встрече с русским Пьеро на улицах Берлина. Он расскажет об этом в Неаполе. И… не могу ли я ему подарить Петрушку? Он так и сказал: «Петруччио», «Пьетрюшка». Оказывается, он знал, как зовут Пьеро в России. Джузеппе будет смеяться, а Анита почувствует себя счастливой.

Он умоляюще смотрел на меня. Но ведь я обещал Митяю, что мы с Петрушкой вернемся с войны вместе. И я не мог отдать итальянцу раненого друга.

Конечно, объяснить все это Фернандо было трудно. Но мне показалось, что он кое-что понял из моих рязанско-неаполитанских слов.

Он грустно развел руками, погладил Петрушку по вспоротому жесткому чубику. Тут я вспомнил, что у меня в сумке есть снимок. Наш фронтовой фотограф в ходе спектакля снял меня вместе с Петрушкой на руке.

Эту фотокарточку я подарил Фернандо. Он признательно улыбнулся. Потом я вручил ему бутылку вина и пачку печенья «Красная Москва».

Лицо неаполитанца стало пунцовым, как его шарф.

— О, Алессандро! — воскликнул он. (Он уже откуда-то узнал мое имя и не называл меня, как раньше, «синьор колоннелё».) — О, Алессандро!..

Товарищи настойчиво звали его. Он крепко, с неожиданной силой пожал мне руку.

Дойдя до шарабана, он обернулся, помахал своими длинными худыми пальцами и крикнул:

— Ариведерчи! Наполи…

— До свиданья, — усмехнулся я, укладывая перевязанного Петрушку в коробку.

Прошло пятнадцать лет, и судьба привела меня в Неаполь.

Не буду говорить о красоте Неаполитанского залива. Она уже воспета художниками в тысячах полотен. И мне трудно прибавить что-нибудь к этому. Но все же мне кажется, что никто еще до конца не сумел передать ни в живописи, ни в музыке, ни в литературе ощущение, которое испытываешь, когда выйдешь ранним утром на берег залива и увидишь, как на горизонте море сливается с небом, а в далекой дали выступают из тумана очертания Везувия. Это ощущение, думается мне, находится за пределами наших пяти чувств. И я не в силах рассказать о нем словами. Лучше я продолжу свой рассказ о Фернандо.

В тот день мы долго бродили по Неаполю. Мы видели все, что показывают туристам: Неаполитанский собор, Площадь четырех дворцов, многочисленные статуи Аполлонов и Венер в музее и замечательные, никогда не умирающие творения мастеров античного мира.

И сразу же в стороне от главной улицы — узкие, маленькие улочки и тупики нищеты. На каждом углу лавчонки, где продают фрукты и рыбу, длинные связки бананов, ветки со свисающими лимонами, морские ракушки, «благоухающие» соленым с гнильцой ароматом.

Через каждые два дома — ниша, а в ней статуэтка Мадонны с младенцем.

Машинам здесь не проехать. И все-таки они проезжают с треском и грохотом, обдавая парами бензина и рискуя раздавить вас. Через улицу перекинуты веревки, на них сушится белье всевозможных расцветок. Из окон высовываются синьоры и синьорины, костлявые и дебелые, безобразно усатые и очаровательные, как мадонны. Певучая, чуть гортанная речь. Крики. Споры. Сплетни. Темпераментная оценка событий и новостей, не менее важных, чем те, что обсуждаются в кулуарах международных ассамблей.

А на мостовой играют сотни полураздетых бамбино — ребятишек — черноглазых, черноволосых, шумливых. Играют в те же детские игры, что и на бульварах Москвы или Парижа. Скакалки. Чехарда. Классы. «Палочка-выручалочка, выручи меня…»

Взрослые не обращают на них никакого внимания.

Стремительно проносится (кажется, прямо сквозь кучу детей) мотоцикл. Худенькая Джульетта с развевающимися смоляными кудрями обняла своего Ромео, гонящего машину вниз со стремительной скоростью, ухитряющегося каким-то чудом объезжать ребятишек, оборачиваться и целовать свою возлюбленную и напевать во весь голос знаменитую неаполитанскую серенаду. Серенада на мотоцикле!..

Увидев нас, ребятишки сбегаются со всего квартала. Они повисают на нас, оглушают звонкими голосами, требуют сольди.

— Испанец? — спрашивает меня дочерна загорелый крепыш, щеголяющий в немыслимо оранжевых трусах.

— Француз? Немец? Грек?.. Руссо? О, руссо!.. Копьейка.

Я даю ему значок с изображением голубя, копейку, гривенник. Но ему мало.

— Еще для младшего брата… Пикколо. Совсем пикколо. — Он показывает рукой, опуская ее почти до земли. Ему понравилась заколка моего галстука, он твердо решил выпросить и ее.

Раздав все значки и монеты, окруженные легионом ребят, мы сквозь сеть переулков выбираемся на какую-то площадь. И сразу останавливаемся.

Толпа неаполитанцев. Прямо на мостовой небольшой помост. На помосте ширма. Звонкий детский голос объявляет, что сейчас начнется представление кукольного театра, замечательного кукольного театра, лучшего театра в Неаполе, лучшего театра на всем побережье, лучшего театра в Италии.

Маленькие сорванцы сразу покидают нас и пробираются сквозь толпу в первые ряды.

Над ширмами показывается кукла — Пьеро! Он тащит на себе деревянную лошадь и большую жестяную саблю. Он собрал немного денег и купил подарок своему маленькому Джузеппе. Джузеппе хочет быть генералом, как Гарибальди.

Что-то в голосе Пьеро кажется мне знакомым. Зрители слушают с напряженным вниманием, заразительно смеются каждой шутке, смысл которой не всегда доходит до меня, хотя я пытаюсь переводить своим двум спутницам, инженерам московского завода.

Видимо, спектакль ставится не в первый раз, но интерес к нему у зрителей не иссякает.

Показывается Коломбина с маленьким Джузеппе. Малыш влезает на коня и машет саблей.

Но вот в мирный домашний уют Пьеро врываются злые силы: два солдата, один — в черной рубашке, похожий на Муссолини, другой — в коричневой, с гитлеровскими усиками. Они отбирают саблю у Джузеппе и ломают ее. Грубо хватают Пьеро и уводят. Куда? На войну!

Сценка очень прямолинейна, примитивна. Но я вижу слезы у итальянок. Я слышу, как кто-то сквозь зубы цедит:

— Porca madonna…

Пьеро не хочет воевать. Его бросают в тюрьму. Острый нос его просовывается сквозь решетку. Он поет. Мелодичные, издавна знакомые неаполитанские песни. О sole mio… Санта Лючия. Неожиданно Пьеро запевает «Бандьера Росса». Красное знамя.

Врываются те же два солдата-фашиста и избивают его…

Возмущение в толпе зрителей нарастает. Эти немолодые, видимо, много испытавшие итальянцы кажутся сущими детьми в своей непосредственности…

А действие обостряется.

В конце спектакля над ширмами внезапно появляется… Петрушка. Я замираю на полуслове. Мои спутницы с удивлением смотрят на меня.

Родной брат моего Петрушки смотрит на меня со сцены. Только он не в голубом платье, а в красной рубашке, с генеральскими погонами итальянского образца, со звездочкой на фуражке. Он хватает за шиворот фашистов, бросает их куда-то за ширму, освобождает Пьеро, обнимает его. Потом появляются Коломбина и маленький Джузеппе. Они берутся за руки и, немилосердно коверкая слова, поют по-русски:

В толпе происходит что-то невообразимое. Люди смеются, кричат: «Bravo! Bravissimo!» Целуются.

Маленький юркий мальчонка и смешная белокурая девчушка с косичками, в лиловом купальнике собирают сольди и лиры в соломенную шляпу. Ширмы исчезают. И я вижу на помосте… Фернандо!

Он благодарит публику. Обводит глазами толпу. И вдруг взгляд его встречается с моим. Фернандо долго, напряженно всматривается, потом соскакивает с помоста, врезается в толпу и бежит ко мне.

— Алессандро! — кричит он. — Колоннелё Алессандро! Здравствуй, Алессандро!

Все изумленно и радостно окружают нас. Многим кажется, что это продолжение спектакля. А Фернандо, постаревший и немного поседевший, обнимает меня и бормочет очень-очень быстро какие-то совсем уже непонятные мне слова.

Мы сидели в тесной комнате Фернандо, пили кисловатый кьянти и закусывали бананами. Бутылка лучшего кьянти стоит 300 лир, и я понимал, что для нищенского бюджета Фернандо это изрядный перерасход. Но он был хозяином и хотел угостить меня по всем правилам итальянского гостеприимства.

Рядом со мной сидели мои московские спутницы — инженеры. Им все это казалось (я им рассказывал о Фернандо) какой-то фантастической сказкой. Окна в комнате Фернандо не было. Застекленная дверь выходила прямо на улицу. Многочисленные зрители толпились перед домом, казалось, что все происходящее в комнате совершается в театре, на сцене.

Нас окружила вся семья Фернандо. За время, прошедшее со дня нашей встречи в Берлине, у синьоров Фернандо и Аниты Паскуалини появилось еще пятеро детей, кроме Джузеппе.

Дети чинно, с большим удовольствием ели бананы и сверлили нас веселыми любопытными глазами.

Фернандо представил нам свою жену Аниту — знакомую мне по карточке — миловидную, постаревшую и отяжелевшую мадонну. И детей. Три мальчика: Антонио, Луиджи и Пальмиро. Две девочки: Юлия и Лаура. Старший, Джузеппе, стройный, красивый юноша, уже принимающий участие в спектаклях отца, сидел в стороне рядом с тоненькой молчаливой девушкой, — видимо, своей возлюбленной.

Я оглядел комнату. Стол. Несколько соломенных стульев. Деревянная широкая кровать, на которой размещалась добрая половина семьи. Большой комод с ящиками для кукол. Сырые подтеки на стенах. На одной стене — Мадонна с младенцем. На другой — дешевенькая литография Гарибальди на коне, знакомое характерное лицо Антонио Грамши в большой шапке черных курчавых волос.

— Ну как, Фернандо, — спросил я, — Джузеппе еще не стал генералом?

Фернандо усмехнулся. Джузеппе густо покраснел и что-то шепнул своей подруге.

— Пока он играет в моем спектакле роль Петруччио. Тебе не обидно, Алессандро, что я одел твоего Петруччио в генеральскую форму? Я его сделал не совсем по твоей карточке. Но нашим неаполитанцам так больше нравится. Ты можешь это понять, Алессандро!

Он встал, подошел к комоду и вынул большой альбом. В альбоме карточка, на которой снят я с Петрушкой, и старая, выцветшая обертка печенья «Красная Москва» с изображением Кремля.

Я искоса посмотрел на моих спутниц. Глаза их подозрительно блестели.

— А как поживает Пьетрюшка? — спросил, улыбаясь, Фернандо. — Залечил ли он свои раны?

Мы долго говорили в тот вечер. Я рассказывал о Москве. Фернандо — о Неаполе.

Он очень удивился, что мои молодые спутницы — инженеры, делают автомобили и даже руководят цехами.

— Женщина — инженер. Ты понимаешь, Анита? Инженер… А у нас женщины ничего не понимают. Им дали право голоса, а они голосуют за католиков. Да. Наш Неаполь красив, и мы очень любим его. Но красота эта предназначена для тех, кто имеет хлеб. А Папа и Санта-Мадонна не дают хлеба. Его надо заработать тяжелым трудом. А работы тоже нет, ее дают предпочтительно католикам. Вот наш ближайший друг грузчик Сальваторе громко говорил обо всем этом. И его бросили в тюрьму, как Пьеро… Ты видел, Алессандро, весь мой спектакль?.. Да? Я еще покажу, как освобождают Сальваторе. Ты не думай, что я только детский кукольник, только забавник. Мои куклы тоже умеют говорить громко. Я еще создам изумительный спектакль!.. Но наш народ не любит грустить… И я хочу доставить ему немного веселья, радости. Ты это можешь понять, Алессандро?

Он замолчал, задумался. Потом, вне всякой видимой связи с предыдущим, воскликнул:

— Женщина — инженер!.. Подумать только… Инженер!..

Поздним вечером нас провожала вся семья Фернандо. Над Неаполитанским заливом висела круглая, добродушная луна. Откуда-то доносились звуки серенад. На набережной стояли подзорные трубы, в которые можно было увидеть все звезды, если только бросить в щель автомата пятьдесят лир.

Фернандо зарабатывал только двести лир в день, и его дети никогда не смотрели в подзорную трубу. Мы устроили для них этот праздник, и они были счастливы. Маленький Пальмиро хотел совсем забрать трубу себе, но это было вне пределов нашей возможности и наших капиталов. В конце концов, звезды можно хорошо видеть и без подзорной трубы.

— Ты спрашивал, — сказал мне, прощаясь, Фернандо, — стал ли Джузеппе генералом? Нет, он не стал генералом. Но мой маленький, мой Пальмиро, еще будет генералом. Поверь мне, Алессандро. И приезжай еще раз.

Он замолчал, остановился и вынул из кармана своего комбинезона (в его старом, заплатанном синем комбинезоне по меньшей мере дюжина всяких карманов) куклу Пьеро.

— Вот, Алессандро, — сказал он мне торжественно, точно произносил речь со своего помоста, — передай привет моему старому другу Пьетрюшке. Я не имею возможности навестить его. Так пусть этот маленький Пьеро поедет к нему послом от всей нашей семьи. И ты иногда посмотришь на этого Пьеро и вспомнишь о том, что у тебя в Неаполе есть хороший друг Фернандо, и расскажешь своим товарищам обо мне и о моей Аните, и о Джузеппе, и о маленьком Пальмиро, самом маленьком в знатном роде кукольника Паскуалини. Ну что, Алессандро, — закончил он немного дрогнувшим голосом, — разве я не умею красиво говорить?

Это было в Антверпене. Мы бродили по старому фламандскому городу и говорили о Тиле Уленшпигеле. Я вспомнил любимые строчки Багрицкого и прочел их в одном из переулков к удивлению антверпенских прохожих:

К сожалению, никто из антверпенцев не знал имени не только Багрицкого, но и Шарля де Костера. А наши попытки выяснить их отношение к подвигам древних гезов и пеплу Клааса кончились безрезультатно, вызвав только настороженное внимание бравого усатого полицейского в каске.

Нет… видимо, пепел Клааса не стучал больше в сердце мирных бюргеров Антверпена, старого города Анвера.

Только вчера мы были в Брюсселе. На подступах к бельгийской столице у бывшего лагеря смерти Брендонг нас встретил огромный чугунный монумент — человек, сбросивший цепи, встающий с колен, в неудержимом порыве устремился вперед, к свободе.

…Город дышал воздухом истории. Соборы. Музеи. Древние седые дома. Белое. Черное. Тускло-золотое. И современность врывалась в эту старину. И памятники перекликались через века на площадях старого города.

XVI век. Национальные герои Эгмонт и Горн. Суровые, величественные лица.

Бронза, серебро, золото Собора святой Гудулы и Королевского дворца. Совсем недавно король Бодуэн торжественно ввел сюда новую бельгийскую королеву Фабиолу, принцессу испанской крови, ревностную католичку, приятельницу самого каудильо Франко. Десятки королей и принцев сопровождали парадный кортеж… Бриллианты. Жемчуга. Золотые диадемы. Это было в дни, когда потоки крови лились в Конго, в бывших владениях короля Леопольда, прадеда молодоженов. В свадебный маршрут не входили шахты Боринажа, где голодали тысячи бастующих шахтеров. Свадебный кортеж, не останавливаясь, проехал мимо памятников борцам Сопротивления. В королевский маршрут не входила и небольшая старинная площадь, на которой высился небогатый дом с облупившейся штукатуркой. Сто четырнадцать лет тому назад здесь жил гражданин Карл Маркс. Здесь он закончил Манифест, открывший новую эру в истории человечества, здесь были и написаны слова, прогремевшие на весь мир.

«Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма…«…В 1948 году, незадолго до своей смерти, парижский профессор Эдгар Лонге, внук Карла Маркса, проникновенно рассказывал мне о том, как дед познакомил его с русскими буквами и как через много лет он впервые прочитал по-русски эти великие слова:

«Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма…» Профессор тогда только что посетил Брюссель и с сожалением заметил, что на доме, где жил Маркс, нет даже памятной доски… Выветрился дух вольных гезов, потомков Тиля Уленшпигеля.

…Совсем неподалеку от Брюсселя, в историческом городе Малине, нас угостили «концертом колоколов» знаменитого малинского собора. Этого не забыть никогда. Небольшие чистенькие дома с яркими красными наличниками. Высокая башня с решетчатыми окнами, уходящая в темно-серое небо. Необыкновенная тишина. И… прелюдия Рахманинова. А потом Бетховен. Вагнер. Брамс. Шопен. Римский-Корсаков. Чайковский. И… Гимн Советского Союза, исполняемый на сорока девяти колоколах. В старинном городе Малине. В двадцати километрах от Брюсселя, от роскошного дворца Бодуэна и Фабиолы и в нескольких десятках километров от Ватерлоо…

А потом мы вернулись в Антверпен.

На центральных улицах царило оживление. Последние предпасхальные дни. Святая неделя. В окнах магазинов целые пирамиды затейливо раскрашенных яиц. В витринах универмагов пестрые ткани. Манекены с необычайными прическами, раскрашенными во все цвета радуги. За стеклом огромного ателье нескончаемой вереницей проходят манекенщицы, сменяя один модный туалет за другим. Они тоже мало похожи на нашу старую приятельницу, голубоглазую Нёле, верную подругу Тиля. У витрин толпа. А в магазинах пусто. Видно, не так легко достаются обитателям города бельгийские франки.

Чинной походкой шествует целая стайка учениц католической монастырской школы имени святой Урсулы. Учительницы-монахини с сухими пергаментными лицами, в строгих черных платьях, оттеняющих белизну пышных головных уборов, увенчанных накрахмаленными крыльями вразлет, стараются уберечь своих воспитанниц от нескромного взора прохожих. Аббаты в черных сутанах с крестами. Многие из них — упитанные, краснощекие, с изрядными брюшками.

Советские гости мало интересуют их.

Мы движемся к порту. Воздух пахнет солью, водорослями, нефтью. И дешевой косметикой.

Многочисленные кафе в портовых улицах и узких переулках. Слышится веселая музыка. Топот танцоров. Из одного кафе в другое перебегает целый замаскированный карнавал. Пьяные апостолы. Дьяволы. Ангелы и чертенята. Ничего не поделаешь, святая неделя.

А в переулке, выходящем к морю, рядом с церковью святой Урсулы, куда монашенки ведут своих учениц, расположены кельи совсем иного порядка. У открытых дверей или окон сидят толстые и изможденные и совсем юные девицы. Они окидывают вас томными и откровенными взорами. Они нечаянно приоткрывают свои кричаще пестрые халаты… О святые девы, скорее уведите отсюда своих урсулинок. Порок соблазнителен…

…Так мы и не встретили в городе ни одного Тиля Уленшпигеля…

И вдруг в самом порту, на причале, нас окружили грузчики. Они были в брезентовых, измазанных дегтем робах. Разгоряченные лица покрыты густой цементной пылью и мокры от пота. Они молча, жадно смотрели на нас.

— Моску… Карошо, — сказал широкоплечий немолодой грузчик с резкими чертами лица. Этим, видимо, исчерпался весь запас его русских слов, и он только покачивал головой в знак привета.

Мы ничего не спрашивали у них о Шарле де Костере. Они говорили по-фламандски и плохо понимали французский язык. Откуда-то сбоку появились три ажана и демонстративно прошли между нами и грузчиками. Уже потом, из газет, мы узнали, что в тот день докеры отказались грузить оружие в Африку и полицейские патрули в порту были усилены.

Из группы грузчиков вынырнул совсем молодой парень. Он был полуобнажен, мускулист. Юноша быстро подошел ко мне и сунул в руку какой-то предмет, завернутый в промасленную тряпку.

— Сувенир, — сказал он чуть слышно.

В этот момент вернулись полицейские, и я не мог рассмотреть подарок. Полицейские оттеснили грузчиков и хмуро попросили нас подняться к себе на теплоход.

Я не мог ничем отблагодарить юношу за подарок и старика за добрые слова. Но на теплоходе у меня была модель спутника. Над блестящим никелевым земным полушарием на тонком штырьке вздымался выточенный деревянный шарик. На цоколе надпись: «Paix. Мир». Я поспешил в каюту, достал модель и выбежал на палубу. Грузчики молча, плечо к плечу, стояли у самого края причала. Я показал им модель и швырнул ее через борт. Старик ловко подхватил ее на лету.

Все взволнованно стали рассматривать сувенир. Опять показались полицейские. И вдруг головка спутника соскочила со штырька и покатилась к стенке причала.

Старик бросился за ней. Но не успел поймать. Она скатилась в море. Расстроенный грузчик наклонился над водой, он уже перешагнул барьер. Но тут юноша резко отстранил его и прыгнул вниз. Это был отчаянный поступок. Высота причальной стенки не меньше пяти метров. В расстоянии десяти — двенадцати метров — корпус теплохода. У меня замерло сердце.

Но через минуту юноша вынырнул. В руке он держал шарик спутника и радостно улыбался во весь белозубый рот. Он ловко поднялся на причал. Вода стекала с него ручьями. Старик обнял его.

Грузчики безмолвно подняли вверх руки, сжатые в кулаки. А полицейские были уже тут как тут. Они хотели отнять советский сувенир у грузчиков. Но те не отдавали. Тогда ажаны взяли в кольцо старика и юношу и повели их к зданию портовой конторы.

Уже в дверях юноша обернулся, высоко поднял руку с моделью спутника и благодарственно помахал в нашу сторону.

Наш теплоход был уже в открытом море, когда я размотал тряпку с сувениром. Это была маленькая, искусно вырезанная из дерева бригантина с латунными развевающимися парусами. На корме ее надпись: «Фландрия».

На таком корабле ходили в море гордые гезы. На таком корабле пел свои вольные песни Тиль Уленшпигель. Как жаль, что вас не было рядом со мной в эти минуты, профессор Эдгар Лонге!..

В здание Военной академии я, признаться, вошел смущенно и робко. Я был еще молод, педагогического опыта не имел. А здесь мне предстояло прочесть курс лекций старым воякам, ветеранам гражданской войны.

— Конечно, Военная академия это не детский сад, — сказал директор Института Красной профессуры, направляя меня на педагогическую практику. — Но… «Где, когда, какой великий выбирал путь чтобы протоптанней и легче…» (Он любил показывать свою эрудицию во всевозможных областях, наш директор.) — И потом у тебя же ромб… (Это было в двадцатые годы.)

Ромб действительно поблескивал в петлицах моей военной гимнастерки. Но, по правде сказать, это не был «строевой», в боях добытый ромб. В гражданской войне я играл самую незначительную роль и в кадровой армии «заработал» только два квадратика. А ромб получил по своей журналистской, редакторской категории.

Впервые в академии был введен цикл лекций по зарубежной литературе, и мне приходилось открывать этот цикл, выступать перед участниками знаменитых боев на Каховке и на Перекопе, соратниками Буденного и Чапаева.

Готовился я долго, основательно. Мне хотелось сразу поразить своих слушателей знанием не только литературы, но и стратегических премудростей, «увязать литературу с войной». Ведь и Отелло и Эгмонт были генералами.

Первую лекцию я написал дословно и был уверен, что не собьюсь…

Все же, когда я вошел в зал и навстречу мне дружно поднялись тридцать заслуженных командиров, со шпалами в петлицах и орденами на груди, я совершенно оробел и потерял дар речи.

Но мой ромб, видимо, произвел впечатление.

Староста группы, немолодой коренастый командир с обожженным лицом, звонко отрапортовал:

— Товарищ преподаватель, слушатели старшего курса в количестве тридцати двух человек готовы приступить к занятиям по литературе.

Я даже забыл поздороваться с ними и едва догадался их «посадить». Взяв свой манускрипт, не поднимая глаз на аудиторию, я начал стремительно читать свою вступительную лекцию. Я говорил о сокровищах мировой литературы. О Мольере и Расине, о Гете и Шиллере, о Фаусте и Эгмонте, о Сиде и Отелло. О сражении в Тевтобургском лесу, упомянутом Гейне (вот она «увязка»!), и о битве при Ватерлоо, описанной Стендалем.

В аудитории стояла абсолютная тишина, но я внутренне не ощущал никакой связи со слушателями. Точно слова мои падали в какую-то пустоту, бездонную пропасть. Один только раз я оторвал глаза от манускрипта и встретил чуть удивленный, чуть насмешливый взгляд старосты с обожженным лицом…

…Конечно, первая лекция моя блестяще провалилась. Я не сумел подобрать ключа к сердцам своих необычных слушателей.

В полуоткрытую дверь «учительской» донеслись оживленные реплики из коридора. Я узнал голос старосты.

— К чему весь этот псалтырь, непонятно. Обойдемся без Гете. Фауст за меня дивизией командовать не будет…

Сначала я совсем пал духом. А потом даже озлобился. Ах так… «Обойдемся без Гете»? Ладно!

Следующая лекция была посвящена Гете. Я готовился к ней два дня и две ночи. Никакого манускрипта больше не было. Многие стихи из Фауста и монолог Эгмонта я знал наизусть.

Я читал эту лекцию, смотря прямо в глаза слушателям (Ах так… значит, обойдетесь без Гете… Значит, Фауст за вас не будет командовать дивизией… а Эгмонт, Эгмонт тоже, конечно, не будет?)

Я говорил о великом подвижническом труде Гете, о том, как ценил «Фауста» Ленин. Я рассказал об историческом споре Фауста с Мефистофелем на морском берегу и прочел монолог Фауста.

Мне показалось, что в глазах слушателей засверкали искорки интереса. «Мгновение, прекрасно ты, продлись, постой!»

Эту лекцию я закончил словами Эгмонта:

Аплодисментов, конечно, не было, но я почувствовал, что в этом тяжелом и, казалось раньше, безнадежном сражении мною одержана первая победа.

Вскоре мы совсем подружились со старостой. Командир одного из полков знаменитой чонгарской дивизии Пантелеймон Тимофеевич Кузнецов был в прошлом батраком в имении одного из уральских заводчиков. Он рано начал свою боевую деятельность. В восемнадцатом году командовал красногвардейским отрядом в Кургане, был арестован белочехами, долго сидел в тюрьме, в девятнадцатом году бежал из тюрьмы и с тех пор много лет командовал различными подразделениями и частями.

В академию он попал по собственному желанию. У него была склонность к большой стратегии, к штабной работе. Накопился огромный опыт. Не хватало только образования.

Он мне признался, что художественную литературу знал плохо, и считал, что настоящему военному романы только мешают. «Ни Александр Васильевич Суворов, ни Василий Иванович Чапаев, — говорил он, — про Гете не слыхали. Хотя Суворов был даже его современником».

И вдруг старый вояка увлекся литературой. Вечерами сидел над Пушкиным, вслух читал товарищам «Мцыри» Лермонтова, расспрашивал меня о подробностях участия Байрона в войне за освобождение греков. Он впервые (а ему уже было под сорок!) прочел «Отверженных» Виктора Гюго…

Мы шагали с Кузнецовым по бульварам. От Пушкина к Тимирязеву. От Тимирязева к Гоголю. Мы говорили о старом Тарасе и об Андрии, о Жане Вальжане и Гавроше.

Я слушал непосредственные, искренние оценки старого солдата и гордился тем, что сумел разбудить в его сердце какие-то долго дремавшие в нем чувства. А может быть, я преувеличивал свое воздействие. Может быть, и без меня полюбил он Пушкина и Байрона.

Все больше внимания уделял я своим курсантам. От литературы мы перешли к музыке. Коллективно слушали бехтовенский концерт в Большом зале консерватории.

В академии посмеивались над новым увлечением ветеранов и стали называть их «музыкантами».

Однако с таким же правом можно было назвать их и художниками…

По просьбе курсантов (интерес к литературе у них все возрастал) я сделал им специальный доклад о творчестве Маяковского. Многие жаловались на то, что не понимают его стихов.

Среди прочитанных в порядке иллюстрации стихов поэта были и строчки из «Облака в штанах» Маяковского.

«…Кто такая Джиоконда?» — спросил меня после Кузнецов. Я объяснил. Оказывается, никто из «академиков» ничего не знал о Леонардо да Винчи. Мое объяснение мало удовлетворило аудиторию. Ну как я мог словами передать обаяние Джиоконды?! На другой день я принес маленькую репродукцию Джиоконды. Но это не произвело эффекта. Тогда мы решили пойти в музей, помещавшийся неподалеку от академии. Там висела хорошая копия знаменитой картины.

Пошли, правда, не все… Но Кузнецов был, конечно, среди этих немногих любителей искусства.

И вот она перед нами, прославленная Джиоконда. Мы долго стояли молча.

За последние годы я не раз приходил в музей, благоговейно созерцал Джиоконду. Но сегодня меня волновало другое. Какое впечатление производит эта совершенная красота на человека, который видит ее в первый раз, который никогда не читал о Джиоконде и не находится под гипнозом хрестоматийных оценок.

Кузнецов смотрел на картину не отрываясь. Мне показалось, что черты его сурового лица стали как-то мягче.

Мне страстно хотелось, чтобы в эти минуты в галерею пришел какой-нибудь художник, чтобы он увидел моих ветеранов и написал полотно «Герои гражданской войны перед «Джиокондой».

— А Маяковский, видать, был не дурак. Подходящий бабец, — неожиданно сказал высокий широкоплечий комбат Писаржевский, чемпион академии по биллиарду. На курсе он считался большим знатоком литературы, так как знал много анекдотов о всяких писателях.

И вдруг Кузнецов обернулся к Писаржевскому (он был ниже комбата на голову), гневно смерил его взглядом снизу вверх и, не сказав ни слова, двинулся к выходу. Мне показалось, что слова комбата глубоко оскорбили его.

Я догнал Кузнецова, попытался о чем-то спросить, обратить его внимание на какую-то деталь. Но он ничего не ответил. Только махнул рукой. Так молча дошли мы до самой академии.

Больше мы с ним никогда не говорили о Джиоконде. Только библиотекарша академии показала мне как-то абонементную карточку Кузнецова. Там любопытно перемежались труды Брусилова и Клаузевица с объемистыми монографиями о художниках Возрождения.

Наибольшее внимание уделялось Леонардо да Винчи.

Прошли годы. Пути наши с Кузнецовым разошлись, и даже в дни Отечественной войны мы не повстречались ни разу. Хотя, признаться, вспоминал я о нем часто…

В апрельские дни тысяча девятьсот сорок пятого года, когда наши войска находились уже в предместьях Берлина, меня вызвал к себе генерал Ветчинкин, начальник политуправления.

— Генерала Кузнецова знаешь? — спросил он своим хриплым грубоватым голосом и продолжал, не ожидая ответа:

— Танковый корпус Кузнецова переведен к нам с соседнего фронта. Дело, впрочем, не в танках. Дело в картинах.

Картины? Кузнецов? Какой Кузнецов? Неужели староста? Жив, значит, курилка? «Фауст за меня дивизией командовать не будет…»

— В общем, дело такое. Третьего дня этот Кузнецов занял маленький городишко в предгорье Судетских Альп, — генерал подошел к большой карте и ткнул пальцем в какую-то точку. — Городишко, в общем, малозначительный. Но вот обнаружены в нем, в подвалах ратуши, какие-то знаменитые картины. Ну а Кузнецов, видно, в танках больше понимает, чем в картинах. Однако прислал телеграмму: «Найдены важные картины. Подозреваю Леонардо да Винчи. Вышлите эксперта». Вот какая штука. Танкист подозревает Леонардо да Винчи… Одним словом, поезжай, разберись… Винчи или не Винчи…

— Товарищ генерал! Да я же не художник! Здесь нужен специалист. Разобраться — откуда картины. Оригиналы или копии? Да здесь и не всякий художник разберется.

— Вот что, писатель… Ты мне мороки не разводи. Художников у меня в войсках нет. Кого я пошлю — сапера или интенданта? Так они Леонардо да Винчи от Бальтерманца не отличат. А там, может, действительно большие ценности. Бери с собой капитана Перфильева. Он консерваторию кончил. Вместе и разберетесь. Все. Исполняй.

…И вот мы с инструктором политуправления капитаном Виктором Перфильевым на потрепанном «виллисе» мчимся по дороге, извивающейся среди Судетских Альп. Признаться, предстоящая встреча с Кузнецовым меня волнует. Я рассказываю о нем Виктору. Да тот ли это Кузнецов?.. Конечно тот. Леонардо да Винчи. Джиоконда. Вот ведь какие дела случаются на свете.

Перфильев оживлен, весел. Он любит такие приключения. Это гораздо интереснее, чем корпеть над кипами политдонесений. Виктор прекрасный музыкант, настоящий человек искусства. Он скучает по Москве, по музыке. Его не раз уже отправляли в Москву. Но… его родной белорусский город был разрушен фашистами, два его брата погибли на фронте. И он должен был дойти до Берлина. Всю войну он провел в пехотном батальоне, был дважды ранен. Только последний год был переведен в политуправление. Урывками он писал большую героическую симфонию. Мы встретились с ним однажды в старинном Померанском замке, где сохранился чудесный рояль. Перфильев сыграл нам фрагменты из своей симфонии. Это была настоящая, вдохновенная и выстраданная музыка. Но в живописи он, конечно, понимает не больше меня. «Эксперты!» И как только мы разберемся в этих картинах?!

Дорога все время петляет. Могучие сосны, грабы. На остановке мы долго стоим у векового дуплистого вяза, пытаемся обхватить его ствол. Но это нам не удается. Ствол в три обхвата. Мы дышим полной грудью. Легкий горный воздух. Смолистый, вкусный, опьяняющий.

Под нами заросшие орешником глубокие балки. Многоцветные луга. Спуститься бы туда, полежать в густой альпийской траве… Некогда… Нас ждут генерал Кузнецов и Леонардо да Винчи!

…Подъезжаем к городу глубокой ночью… Неожиданно в стороне от дороги за густой буковой рощей — короткая пулеметная очередь. Потом резкие, обрывистые, одиночные выстрелы автоматов.

Останавливаем машину. Выскакиваем. Бежим через рощу, на ходу вытаскивая пистолеты. Фашистов отсюда прогнали еще на прошлой неделе. Но мало ли какие бандиты могли «застрять» в этих лесах.

Выбегаем на полянку. Высокая каменная ограда. Большой сад. Двухэтажный дом в глубине. Темные впадины окон.

Перестрелка прекратилась. Из-за ограды выскакивают трое наших автоматчиков. Увидев нас, старший тревожно спрашивает:

— Кто такие?

Сержант, подсвечивая фонарем, строго проверяет документы и облегченно вздыхает. При свете фонаря видно его скуластое лицо. Киргиз или нанаец.

— Генерал вас давно ждет, — объясняет он. — Выслал патруль навстречу. А тут, понимаете, какое дело. Видим, за оградой в саду огонь вспыхивает… Ну мы через ограду… Видим, хотят дом поджечь. А что в том доме, неизвестно. Может, какие-нибудь важные бумаги или даже люди. До этого дома у нас еще руки не дошли. Ну мы, однако, очередь в воздух. Все же они гражданские люди. А они, шайтаны, из парабеллумов. Ну тут мы, однако, разъярились, — сержант виновато развел руками, — надо было их, конечно, живыми. А мы не выдержали… Обыскали. Документов никаких. Прямо сказать, дело туманное.

Что же это за таинственный дом? Капитану Перфильеву не терпится… Вот это приключение! Будет о чем рассказать в штабе. Да и я заинтригован не меньше.

Мы долго стучим в дверь, в окна.

Наконец на пороге появляется перепуганный немец в шлафроке. Седые волосы его топорщатся. В руке дрожит оплывшая свеча.

— Вас волен зи, майне херен?

Мы объясняем. Отстраняем немца и, освещая дорогу фонарями, проходим к подвалу. Из боковой комнаты выходит рыхлая пожилая женщина с ключами. Она открывает массивный замок.' Затхлый сырой воздух ударяет в лицо. Вдоль каменных сводов бесконечно тянутся полки. На них рукописи, папки. Неужели штабной архив!.. Или «секреты» гестапо?

Капитан Перфильев берет в руки толстый фолиант и, стряхнув обильную пыль, подносит к глазам…

— Бах… Иоганн Себастьян Бах!.. — восклицает он.

Это были ноты. Огромное царство музыки! Нототека Берлинского оперного театра, спрятанная в этом маленьком городке.

Так вот что хотели уничтожить, сжечь фашисты! Чтобы ноты не достались «варварам»!

Перфильев, как шальной, метался от полки к полке. Моцарт… Брамс… Вагнер… Штраус… Пуччини… Чайковский… Римский-Корсаков… Бетховен… Весь Бетховен…

Я был удивлен. Я знал, что в фашистской Германии не поощряли Бетховена.

— Знали ли вы Бетховена? — спросил я по-немецки взъерошенного хозяина, продолжающего дрожать от страха и холода.

— О, найн, найн, — испуганно воскликнул немец. — Кайнен Бетховен, камней Бетховен. Я не знал никакого Бетховена.

Мы рассмеялись.

Тучная хозяйка, более спокойная, чем муж, тоже попыталась засмеяться.

Не бойся, Макс, — успокаивала она мужа, — господа офицеры не допрашивают тебя. Они знакомы с музыкой. Они интересуются композитором Бетховеном. Да, да, мы знали Бетховена.

…Мы поднялись наверх. Капитан Перфильев бережно прижимал к груди толстый ворох нотных тетрадей.

Перфильев сел к инструменту, поднял крышку, провел пальцами по клавиатуре, точно пробуя звук. И снова ударил по клавишам.

…Это был «Эгмонт»…

Что-то стукнуло позади меня. Я поднял глаза. В дверях, за автоматчиками, стоял генерал… Генерал Кузнецов!..

Забыв всякую субординацию, я бросился ему на шею…

Суровый генерал с опаленным лицом смущен и растроган. Я-то хоть был подготовлен. А он не ожидал такой встречи… Голова генерала совсем седая. Но глаза те же… Пристальные и добрые.

На груди Золотая Звезда, ряды орденских планок. Немалый путь пройден от последней нашей встречи.

— Да, генерал, видно, Фаусту не пришлось за вас командовать дивизией.

…В город мы въезжаем на заре. Маленький, чистенький городок весь в цветах.

Крыши, выложенные разноцветной веселой черепицей. Узенькие улицы, такие, что не разъехаться двум машинам. Готическая кирха. Высокое здание ратуши, увенчанное острым шпилем. Большие башенные часы. Массивные стрелки, застывшие на цифре «12». Огромный тенистый парк. Кажется, что мы въехали в девятнадцатый век. Будто бы войны здесь и не было.

…Завтракаем в комнате, где солнечный свет проникает сквозь цветные витражи и причудливо окрашивает стены. Охотники с настенных гобеленов, кажется, вот-вот затрубят в свои рога и бросятся в погоню за сернами…

И вот наконец генерал ведет нас в подвалы ратуши. Здесь тепло и сухо. Специально сконструированные трубы отопления. Включаем свет. В больших плоских заколоченных ящиках и в круглых кожаных футлярах хранятся картины. Один из футляров открыт. Оттуда высовывается край полотна, которым уже интересовался Кузнецов.

Мы молча вытаскиваем картину, раскатываем ее. И я, потрясенный, вздрагиваю. Оглядываюсь на генерала. Он торжествующе смотрит на меня. Точно он сам написал эту картину. Монна Лиза. Джиоконда. Тонкие руки без перстней и украшений. Таинственная улыбка… Леонардо да Винчи! Но этого не может быть! Это какое-то наваждение!

А почему не может быть? Я постепенно начинаю соображать. Немцы спрятали в этом тихом городишке какую-нибудь из своих больших картинных галерей.

Мы внимательно разглядываем полотно. Исследуем его сантиметр за сантиметром…

— Эврика! — кричит Перфильев.

На оборотной стороне в углу печать: «Бреслау…» Но ведь мне было известно, что Джиоконда висела в Лувре, в Париже. Значит, это не оригинал, а копия… А может быть, немцы увезли ее из Парижа? Мы долго рассматриваем картину.

Но даже если это копия — какое счастье выпало на нашу долю! Повстречаться с Джиокоидой на фронтовых перепутьях. Вернуть ей жизнь!

…В этом подвале были собраны изумительные картины: «Маленькая Мадонна» Лук. Кранаха и «Святой Себастьян» Боттичелли, Мурильо… Два Веласкеса (генерал их видел в музее Эль Прадо, в Мадриде, во время испанской войны). Здесь были полотна, награбленные гитлеровцами в разных городах Европы…

Совсем рядом еще грохотали последние залпы войны. Только что у нас была стычка с диверсантами, а сейчас мы жили в прекрасном мире искусства. Мы отвоевали этот мир у фашизма.

Только к вечеру мы закончили осмотр и составили подробный список. Двадцать четыре картины. Двадцать четыре шедевра мировой культуры!

3

Я опять увидел улыбку Джиоконды в тот торжественный день, когда мы передавали спасенные в разных местах картины Германской Демократической Республике. Было уже известно, что оригинал Леонардо да Винчи по-прежнему хранится в Лувре. Здесь сейчас находилась копия, и, возможно, другая, не та, которую нашел генерал Кузнецов.

Мне очень хотелось в этот день увидеть Кузнецова.

Но генерала не было. Где он — я не знал. Может быть, он сейчас занят такими серьезными делами, что ему совсем не до Джиоконды…

9 мая в годовщину Дня Победы я получил посылку. Большой свиток в длинном круглом картонном футляре. Из Женевы. Нетерпеливо сорвал сургучные печати. Развернул полотно и… Джиоконда улыбнулась мне своей неописуемой улыбкой.

4

На этом, собственно, я и закончил свой рассказ о Джиоконде. Но жизнь написала иную концовку.

На обороте полотна, полученного мной из Женевы, в овале были начертаны цифра «112» и две маленькие латинские буквы «А. В.». Увлеченный Джиокондой, я не обратил на них особенного внимания. Хотя где-то в глубине мозга возникли эти же буквы на оборотной стороне того, найденного Кузнецовым полотна. И там тоже, кажется, стояла какая-то цифра.

…И вот снова прошли годы. И передо мной открылись массивные двери Лувра.

И я, счастливый, ошеломленный, растерянный, плыву в безбрежном океане искусства и красоты. Мне не хочется слушать стандартных рассказов гида, приклеивающего ярлычки к великому и непостижимому.

У меня так мало времени. Нельзя терять ни секунды.

Я стремительно, святотатственно, проношусь по залам мимо великого Рафаэля и Веронезе. Мимо Андреа дель Сарто и Боттичелли. Мимо Гвидо Рени и Тициана. Я ищу Джиоконду.

…Какая же она скромная, простая и маленькая среди огромных, пылающих всеми красками полотен! Ее тонкие руки. Ее улыбка. Я, кажется, понимаю того человека, который унес ее отсюда много лет назад. Я остаюсь с нею наедине, пока подойдут мои товарищи с гидом. Но… около Джиоконды стоит большой мольберт. Палитра, кисти. Толстый лысый человек с мясистым носом на оплывшем лице патриция пишет копию. Быстро взмахивает кистью, почти не глядя на оригинал.

Видимо, мое волнение как-то передалось и ему. Он опускает кисть в воду, приглядывается ко мне. Спрашивает с несомненным итальянским акцентом:

— Совьет?.. Моску?..

Я удивленно киваю головой. Он улыбается и крепко жмет мою руку…

Потом он вынимает откуда-то из жилета визитную карточку.

— Антонио Бин. Художник. Париж. Монмартр.

Он помешал нашему свиданию с Джиокондой. Но то, что он рассказал мне, было настолько важным, неправдоподобным и убедительным для меня, что я простил Антонио Бина.

Он действительно итальянец из Болоньи. Но в Париже живет уже сорок один год. Он был старым другом Пикассо. В газетах его называли последним леонардистом. Да, он писал только копии полотен Леонардо да Винчи. Выставки этих копий, автолитографий, репродукций устраивались во всем мире. Он вынул из другого жилетного кармана старую, истлевшую на сгибах итальянскую газету и показал мне статью, обведенную красным карандашом. В статье очень хорошо отзывались о его работах. Был помещен портрет и большая репродукция «Тайной вечери». Он написал за свою жизнь сто семьдесят одну Джиоконду.

Сердце мое ожесточенно забилось. Я вспомнил две буквы «А. В.» и цифру «112».

Художник сосредоточенно вспоминал, нахмурив свой высокий лоб:

— Да… Это было вскоре после войны. Сюда в Лувр пришел русский генерал. Это было очень странно. Генералы почти никогда не посещали Лувр. Марс интересовал их больше, чем Аполлон. И этот генерал специально искал Джиоконду… И он долго стоял вот здесь, на этом месте, рядом с моим мольбертом. Я вспоминаю. У него было странное обожженное лицо. Мы разговорились с ним. Он немного говорил по-французски. Он купил у меня Джиоконду. Это была первая Джиоконда, которую я написал после войны; мне кажется, что это была моя лучшая… Я даже хотел оставить ее у себя и не хотел брать у него денег… Но мне чем-то очень понравился этот обожженный суровый солдат, так любящий искусство. Он мне назвал свою фамилию, но я забыл ее. Позвольте, — встрепенулся Антонио Бин, — позвольте. У меня ведь есть тетрадь, где я отмечаю, к кому попали мои полотна. Во время войны, в Сопротивлении, я потерял все старые тетради. Но я завел новую… Он мне оставил автограф.

Художник вытащил из ящика под мольбертом тетрадь в черном коленкоровом переплете. Открыл ее. И на первой странице под номером 112 я узнал широкую размашистую подпись моего старого друга Пантелеймона Тимофеевича Кузнецова…

Это было 2 апреля 1960 года в 11 часов 13 минут по московскому времени в Лувре.

И это все не сказка, не выдумка, а реальная жизнь.

Тридцать первого августа 1939 года Пьер Трувиль выступал в своей коронной роли Отелло. Дездемоной, как всегда, была Аннета Мишле. Несмотря на необычную для предосенних дней жару, театр был переполнен. Пьер получил много цветов: пылающей красной гвоздики, белых и желтых роз и предвестников наступающей осени — пышных фиолетовых хризантем.

Возвращались из театра вместе с отцом Аннеты, доктором Мишле. Сидели в машине, точно в благоухающем цветнике.

Ночь была очень хороша. Доставив старика домой, решили пройтись пешком и поужинать у Мильпо. Аннета рядом с высоким и широкоплечим мужем казалась совсем миниатюрной. На улицах многие узнавали их и, улыбаясь, раскланивались.

Кафе Жана Мильпо «Старая Франция» находилось неподалеку, на набережной Сены. Даже в этот поздний час оно было переполнено. Увидев актеров, Мильпо радушно поднялся им навстречу и освободил для них постоянный столик Трувиля, в углу за колонной.

— Вы сегодня особенно хорошо пели, мадам Аннета, — сказал Мильпо, откупоривая бутылку бургонского из своего особого фонда. — Мне удалось послушать первые два акта. А господин Пьер… ах, господин Пьер… Сколько уж раз слушаю вас в этой роли и с каждым разом все более восхищаюсь. Прекрасный спектакль… Как жаль, что не мог послушать Поль. Он ведь так ценил вас. Наш герой сейчас далеко, — он нагнулся к самому уху Трувиля, — на самой немецкой границе…

Подошел знакомый сухощавый офицер в форме полковника генерального штаба. Целуя руку Аннеты, он, смеясь, пробасил:

— С вашего разрешения, господин генерал. Да не падет на мою голову гнев и ревность неукротимого Отелло.

Завязался легкий разговор о театре, музыке, осеннем салоне. Потом полковник танцевал с Аннетой. Пьер устал и, прикрыв глаза, почти не слушал пустяки, которые рассказывал Жан Мильпо.

В третьем часу ночи в кафе вбежал молодой офицер. Отыскав глазами полковника Бриссо, он направился к нему и передал небольшой пакет. Полковник вскрыл пакет. «Войска Гитлера перешли польскую границу», — тихо сказал он Трувилю и, попрощавшись, быстро вышел из кафе вместе со своим адъютантом.

Когда линия Мажино была обойден… немцами и войска Гитлера двинулись к Парижу, Пьер Трувиль ушел в армию.

Это решение было принято им уже давно, в первые месяцы войны, и не раз он пытался осуществить его. Но друзья отговаривали Трувиля.

— Куда вы торопитесь, Пьер, — пожимал плечами доктор Мишле, дымя своей неизменной трубкой. — Неужели вам захотелось сменить главные роли классического репертуара на роль статиста в фарсе господ Гамелена и Лаваля? Сменить Шекспира на Петэна? Неужели вы не видите, что эта дурацкая война похожа на плохую пьесу в исполнении провинциальных актеров? Они пугают этого немецкого ефрейтора линией Мажино. А тот даже не делает вида, что ему страшно. Подальше от политики, Пьер! Занимайтесь искусством. Понятно?

Аннета молча поддерживала своего отца. До войны они собирались совершить турне по Европе, побывать на родине Шекспира. Их давно приглашали туда. Неужели это теперь не осуществимо?

Но Пьер с каждым днем становился все мрачнее. Раньше он почти не заглядывал в газеты, а теперь лихорадочно просматривал целые кипы. «Тан», и «Фигаро», и «Попюлер», и даже «Юманите». Он читал до головной боли и все же не мог разобраться в происходящих событиях.

Он видел одно, что Франция, его любимая Франция, переживает трагические дни, что сейчас нельзя быть в стороне от политики.

Пьер Трувиль был мулат. Отец его, писатель Мадагаскара, человек высокой и тонкой культуры, дал ему блестящее воспитание; Пьер учился в Париже, кончил Римскую консерваторию. Мать-француженка прекрасно играла на скрипке; с юных лет Пьер полюбил Гуно и Массне, Мейербера и Берлиоза. Он всегда считал себя французом, и все французское было дорого ему. Он любил парижские каштаны и мостовые Сены, соленый воздух Марселя и голубые волны, набегающие на песок Ривьеры, скалы в Этрета и ажурный каркас Эйфелевой башни. Он дружил с угрюмым парижанином Антуаном Мишле и толстяком бургундцем Жаном Мильпо, женился на маленькой белокурой Дездемоне, своей Аннете. Все это была Франция. Его страна. Да и он был одним из любимейших певцов Франции. Его темно-бронзовое лицо с правильными красивыми чертами (негра в нем можно было узнать только по цвету кожи) часто улыбалось французам с экранов. Его голос разносило радио. В тысячах патефонов кружились пластинки с напетыми им песнями. И не было французского города, где бы не знали и не любили Пьера Трувиля.

Ранней весной сорокового года он пришел в штаб полковника Бриссо.

Полковник принял его очень любезно, усадил в глубокое кресло, угостил сигарой, внимательно выслушал.

— Нет, — сказал он, покачав головой. — Я против брака Мельпомены и Марса. Французская армия может пока обойтись без вас, Трувиль! Лучше продолжайте командовать войсками венецианцев.

Пьер помрачнел. Никто не хотел понять его. Ни ворчливый профессор Мишле, ни Аннета, ни этот вежливый полковник. Он настаивал.

Полковник стал суше, холоднее.

— Давайте говорить откровенно, Трувиль. Куда я вас направлю? Сенегальских полков под Парижем нет. Хотите ехать в Африку, в Алжир или на Мадагаскар? Не будьте смешным, Трувиль! Возвращайтесь в театр.

И все же Пьер Трувиль ушел в армию. Старик Мишле, прощаясь, крепко пожал ему руку, а маленькая Дездемона долго плакала.

В пятидесяти километрах от Парижа, на перекрестке дорог, лейтенант Поль Мильпо остановил на отдых свою роту, или, вернее, то, что осталось от роты. Нашли какой-то полуразрушенный сеновал и уткнулись в сено, даже не сняв сапог и снаряжения. Многие свалились прямо на траву.

Лейтенант не мог заснуть. Он сидел на пне у сарая, пустыми глазами уставившись на широкое, изрытое воронками шоссе. По шоссе сплошным потоком двигались люди. Солдаты всевозможных родов войск вперемешку с беженцами. Старики, женщины, дети. Колясочки, заваленные всевозможным скарбом, нагруженные велосипеды. И неожиданно за детской коляской возникало зенитное орудие.

Связь с командованием давно была потеряна. Лейтенанту казалось, что его рота — единственное регулярное подразделение, уцелевшее от славной французской армии.

— Не спите, господин лейтенант? — сумрачно спросил, подходя, высокий, очень худой сержант в выцветших голубых штанах, — Да, трудно заснуть…

Он сел рядом. Видно, ему необходимо было поделиться раздумьями, дать выход своей тоске и своему гневу.

— Я парижанин, господин лейтенант. Когда я был зимой в отпуске, я слышал на митинге речь господина Марселя Деа — социалиста. Он так красиво пел о нашей могучей армии! Он болтал о том, что Париж в безопасности, что линия Мажино неприступна и что мы должны помочь несчастным финнам, которых хочет скушать русский медведь. Русские с финнами давно помирились. И, оказывается, русский медведь вовсе Не обладал таким страшным аппетитом. А мы вот здесь, под Парижем, в пасти фашистского волка. И кажется, пасть эта скоро захлопнется…

Мильпо знал, что бывший учитель истории сержант Форжерон держался довольно свободных взглядов. Однако так откровенно он еще никогда не говорил со своим офицером. Но что мог ответить ему лейтенант? Форжерон был прекрасным солдатом и в эти трагические дни больше других — старался поддержать воинский дух роты.

— Я не знаю, что говорил Марсель Деа, — сухо сказал Мильпо, — не знаю и не хочу знать. Мы — солдаты, и мы выполним свой долг до конца.

— Что ж, в древние времена царь Леонид Спартанский с тремястами воинов преградил дорогу всей неприятельской армии. Но у нас в роте осталось, кажется, всего шестьдесят солдат, и потом здесь другой пейзаж. Поблизости нет Фермопил.

Перед ними неожиданно вырос молодой капитан, сохранивший франтоватость штабных офицеров.

Лейтенант Мильпо поднялся. Форжерон вызывающе, не вставая, оглядывал капитана.

— Лейтенант, — распорядился капитан, — немедленно поднимите ваших людей. Застряла машина генерала Бриссо. Надо вытащить.

— Позвольте спросить, господин капитан, — грубовато вмешался Форжерон, — машина идет на восток или на запад? На фронт или с фронта?

— Это не ваше дело, сержант, — повысил голос штабной, — Встать, когда разговариваете с офицером!

— Не наше?.. — удивился, вставая, Форжерон. — Если на фронт — поможем. Если в Париж — удирайте сами. У нас свои дела. Солдаты отдыхают перед боем.

— Сержант Форжерон, — оборвал его Мильпо. — Вы забываетесь! — Он приказал солдатам подняться.

Один из солдат продолжал Лежать, уткнувшись лицом в вещевой мешок.

— Встаньте, — повторил лейтенант Мильпо. Солдат оторвал голову от мешка, поднялся во весь свой огромный рост. На темно-бронзовом лице его блестели капли пота. Лейтенант повел солдат к машине генерала.

Когда Бриссо благополучно умчался в Париж, Мильпо подозвал к себе Пьера Трувиля.

В воздухе кружили немецкие самолеты.

— Господин Пьер, — сказал он тихо. — Я хочу поговорить с вами не как командир роты, а как друг вашей семьи и старый почитатель вашего таланта. Мне очень горько об этом говорить. Но война проиграна. Почему, кто виноват? — Сейчас не время и не место об этом говорить. Вам нужно спасаться, господин Пьер. Дорога на Париж еще открыта. Я просил генерала взять вас с собой. Но он почему-то счел это неудобным. Уходите, господин Пьер, уходите немедленно. И да поможет вам бог.

— А вы, лейтенант? А наша рота?

— Мы — солдаты, господин Пьер. Здесь наш последний рубеж. Мы можем только умереть под Парижем.

— Я никуда не уйду от вас, лейтенант!

— Вы не должны умирать, господин Пьер. Вы нужны Парижу. Вы еще будете петь освобожденной Франции. Я вам приказываю уходить, капрал Трувиль. Исполняйте приказание. Я…

Пьер услышал вой сирены, свист бомбы. Что-то с силой швырнуло его на землю, и он потерял сознание.

Он пришел в Париж на три часа раньше немецких танков. Много дней он скитался по окрестным кустарникам. В одном покинутом доме нашел грубую крестьянскую одежду. Штаны были коротки ему, а куртка не сходилась на груди, хотя он очень исхудал. И все же это было лучше военных лохмотьев. Он хотел утонуть в толпе беженцев.

Передвигался в каком-то полубреду. Сознание, казалось, было выключено. Он не думал ни о последних событиях, ни о товарищах по роте. Ни о войне, ни о театре. Когда удавалось раздобыть что-нибудь из еды, он ел. Когда одолевала усталость, спал. Он думал только об одном — дойти до Парижа, до маленькой улицы, выходящей на набережную Сены, подняться на второй этаж, открыть дверь ключом, который чудом сохранился у него, и увидеть Аннету. Аннета!.. А ждет ли она его? Может быть, и она с детской коляской бредет в такой же толпе беженцев и маленькие ноги ее опухли от этой непрерывной, безнадежной ходьбы. А может быть, и она лежит, как лейтенант Мильпо, где-нибудь на обочине дороги?.. Нет, дальше он думать не хотел, не мог. Он шел в Париж, к Аннете.

Город трудно было узнать. На улицах пусто. Жалюзи на витринах магазинов спущены. Воздух пропитан острым запахом бензина. Только пышные свечи каштанов пылали средь ослепительно зеленой листвы.

Он поднялся на второй этаж. Всунул ключ в замочную скважину и замер. Казалось, нет сил повернуть его и открыть дверь. Кровь стучала в висках.

Но он все же повернул ключ, открыл дверь, прошел переднюю.

Доктор Мишле дремал в своем глубоком кресле, крепко зажав в руке дымящуюся трубку. Вот он открыл глаза, увидел Пьера и сказал чересчур обыденно и спокойно:

— Ну вот и вы, Пьер. Как хорошо, что вы наконец пришли.

— Аннета?! — крикнул Трувиль, вложив в это слово всю свою тоску, и любовь, и страх.

— Т-с-с! — поднял палец доктор. — Аннета спит. Она нездорова. Мы совсем уже собрались в Бордо. Но она заболела. И потом мы ждали вас. Она была уверена, что вы придете. Не нужно будить ее.

Но она уже стояла в дверях, маленькая, бледная, с огромными сияющими и печальными глазами.

— Пьер!

Он поднял ее на руки, посадил в кресло и опустился на пол, уткнув голову в ее колени.

— Я говорила, что он придет. Я это знала. Я чувствовала, как он приближается.

— Милые дети, — сказал, протирая очки, доктор Мишле. — Я понимаю ваше состояние. Но сейчас суровое время и надо перейти к прозе. Немцы у ворот Парижа. Оставаться здесь нельзя. Но Аннета больна. Передвижение для нее сейчас смертельно. Я буду с Аннетой. А Пьер должен уйти. Уйти немедленно. Понятно?

— Я никуда не уйду. Я останусь с Аннетой.

— Пьер, — стараясь говорить спокойно, возразил доктор. — Надо называть вещи своими именами. У вас кожа черного цвета…

— Папа, — взмолилась Аннета, — не надо! Пьера хорошо знают в Германии. У нас ведь хранится лавровый венок, который ему преподнесли в тридцать втором году в Гамбурге. Ты же сам всегда говорил, что искусство выше политики.

Доктор печально покачал головой.

— Девочка, — сказал он устало. Это был уже не первый их спор. — Самолетом, который бомбит Париж, управляет не доктор Гумбольдт, а в танках сидят не Бетховен и не Шиллер. Девочка! Пьер должен немедленно бежать. Понятно? Немедленно. Через час может быть уже поздно. В Бордо вы подождете нас, Пьер. А там будет видно.

Пьер еще крепче обнял жену. Опять уходить. Опять скитаться, как затравленный зверь. Бросить Аннету. В этой сумасшедшей сутолоке, в этом аду… Все слова доктора казались пустыми, неубедительными. Он всегда сомневался, этот старый скептик.

В дверь постучали, и сразу же она распахнулась. Доктор и Пьер тревожно вскочили.

В комнату, точно из давнего, забытого мира, вошел толстяк Жан Мильпо. В руках у него была запыленная бутылка.

— Господин Пьер! — воскликнул Мильпо. — Какая встреча!

Они обнялись.

— Здравствуйте, мадам Аннета! Как ваше здоровье? Здравствуйте, господин доктор! А я вот достал из своих сокровенных запасов ваше любимое бургонское. Оно поднимает на ноги даже мертвых. Что творится, господа, что творится?.. Боши на улицах Парижа. Я запер сегодня свое кафе. Я не хочу поить их старым бургонским. Но как вы похудели, господин Пьер… Как похудели… Что же делать, господа?

Он болтал, как всегда, без умолку, не решаясь задать Трувилю свой главный вопрос. Он ведь знал, папаша Мильпо, что Трувиль служил в роте его сына.

А Пьер снова увидел старый сеновал, разнесенный в щепки, и истекающего кровью лейтенанта Поля Мильпо. Нет, он не мог сейчас рассказать об этом его отцу. Слишком жестоко. Потом… потом…

Мильпо продолжал болтать, все не решаясь спросить и заранее читая ответ в потускневших скорбных глазах Трувиля.

— Жан, — прервал его наконец доктор Мишле. — Пьер должен бежать. Я сейчас пойду с вами. Вы дадите ему на дорогу продуктов, принесем их сюда, и вы еще успеете поговорить с господином Трувилем. Понятно?

Пьер сделал протестующий жест, по они уже вышли.

Пьер и Аннета остались вдвоем. Никогда потом они не могли сказать, сколько времени провели в этом одиночестве. На улице грохотали машины, трещали мотоциклы, кричали немецкие солдаты. Они не слышали ничего.

От сильного удара ногой с шумом распахнулась дверь. Два немца-танкиста в костюмах стального цвета ворвались в комнату. Один — белокурый верзила, другой — совсем мальчик, розовощекий, с большими голубыми глазами.

— Ого, — закричал белокурый, — черный! В центре Парижа черный. Вот так штука. А здесь, кажется, без нас пировали, — заметил он стоящую на столе бутылку бургонского.

Розовощекий восхищенными глазами смотрел на француженку. Волосы ее рассыпались по плечам, глаза горели. На щеках разливался лихорадочный румянец.

— Этот черный человек прячет белую женщину, — спокойно, почти мирно сказал белокурый, — заберем у него белую женщину, Курт. Ты ведь мечтал о парижских трофеях, мой мальчик. Недурная добыча…

Он шагнул к Аннете и тут же отлетел к стене, опрокинутый ударом огромного кулака Пьера.

Немец поднялся взбешенный и страшный. Подошел к окну и крикнул:

— Эй, ребята, сюда! Есть чем позабавиться… Мы тебе покажем, черная образина.

— Вы не смеете его трогать! Не смеете! — воскликнула в ужасе Аннета. — Это знаменитый артист. Пьер Трувиль. Его знают в Германии. Вот его венок из Гамбурга.

В комнату вбежали еще три солдата.

Они искрошили своими сапогами лавровые венки, висевшие на стенах, и среди них гамбургский, с широкой полинявшей шелковой лентой. Они оттеснили Пьера от Аннеты, жестоко избили и связали его.

Аннета уже не могла кричать. Широко раскрытыми от ужаса глазами она следила за происходящим. На мгновение в открытых дверях мелькнуло лицо отца и сразу же исчезло. Неужели отец бросил их, оставил ее на поругание? Но что мог сделать старик с этими зверями? Пьер… Они связали Пьера… Вот они уже идут к ней…

И вдруг все остановилось. Немецкие солдаты застыли и, точно по команде, вскинули правую руку вперед.

В дверях, рядом с доктором Мишле, стоял коренастый немецкий офицер в пенсне. На рукаве его кителя виднелась эмблема: череп и скрещенные кости.

— Хайль Гитлер, — спокойно сказал офицер. И все солдаты рявкнули:

— Хайль!..

— Что вы здесь делаете? Кто разрешил заниматься мародерством? Вон!

Солдаты беспрекословно подчинились. Только белокурый верзила скрипнул зубами, проходя мимо связанного Пьера, а розовощекий мальчик с сожалением посмотрел на Аннету.

Офицер подошел к Пьеру, сам развязал его и помог подняться.

— Прошу извинить, мадам Трувиль, и вы, господин Трувиль, — сказал офицер на хорошем французском языке, почти без акцента, и приложил палец к фуражке с высокой тульей. — Увы, война! Солдаты понесут должное наказание. Разрешите представиться — подполковник Фенстер, доктор искусствоведческих наук. Мы высоко ценим ваш талант, мадам, и талант господина Пьера Трувиля. Я имел честь слышать господина Трувиля в «Аиде», «Фаусте» и «Отелло» в Берлинской опере несколько лет назад. Разрешите, господа, заверить вас в полном уважении немецких властей. Вас никто больше не тронет. Вы будете обеспечены необходимым питанием. Я надеюсь еще услышать ваши несравненные голоса в Парижской опере. Еще раз извините. До свидания, господа.

Он поклонился и вышел.

Долгое время молчали.

— Чудеса, — буркнул наконец доктор Мишле. — Хорошо, что я встретил этого эсэсовского доктора. Вальпургиева ночь с неожиданным финалом. Понятно?

— Я говорила, папа, что вы в них ошибаетесь, — чуть слышно сказала Аннета. — Теперь все будет хорошо. Я поправлюсь. И Пьеру никуда не нужно бежать.

— Нельзя верить этим фашистам, — сумрачно возразил доктор, разжигая трубку. — Пьеру именно сейчас надо воспользоваться моментом и бежать. Бежать в Бордо, в Марсель, к черту на рога. Но бежать. Попятно? Будьте мужественны, Пьер. Вы ведь солдат.

— Я остаюсь, доктор, — сказал, вставая, Пьер. — Париж предан. Армия разбита. И я больше не солдат. Я остаюсь с Аннетой.

На другой день подполковник Фенстер прислал с солдатами огромную корзину вин, всевозможных закусок, фруктов и букет орхидей, любимых цветов Аннеты.

Доктор Мишле мрачнел с каждой минутой. Он хотел отправить обратно и закуски, и цветы, но Аннета воспротивилась.

— Я вас не узнаю, папа, — сказала она. — Мы ведь здесь хозяева, и нельзя быть невежливыми. Если все немецкие офицеры так же любезны, как этот подполковник, разговоры о каких-то там зверствах явно преувеличены.

— Боюсь я данайцев и дары приносящих, — резко ответил доктор. — Что-то здесь не так. Какая-то двойная игра. Понятно? Он хочет нас купить, этот гестаповский доктор. Зачем, для чего — я еще не понимаю. Но я не прикоснусь к этим продуктам.

— К чему такие переживания! — воскликнула Аннета. — Это ведь наши продукты. Я узнаю вина из погребов Мильпо. Если даже ты прав, пусть лучше эти вина достанутся французским актерам, чем немецким солдатам. Пьер, да говори же, убеди папу.

Но Пьер молчал. Все эти часы после немецкого вторжения он молчал. Ночь он пролежал без сна, напряженно глядя в потолок, на котором охотилась златокудрая Диана. Все смешалось. «Черная образина…» Он не мог теперь понять, кто друг, кто враг. Последнее крепкое рукопожатие Поля Мильпо и трусливое поведение генерала Бриссо. Мертвые дети, лежащие на откосах дорог, мерзкая ухмылка вчерашнего солдата и предупредительная почтительность эсэсовского подполковника. Он никогда не был силен в политике, он не мог распутать этот страшный клубок…

— Пьер, говори же! — настаивала Аннета.

— Надо подумать об Аннете, — тусклым голосом сказал Пьер, глядя в пол, на котором еще валялись растоптанные листья лавровых венков. — Ей нужны фрукты и вино. Она должна поправиться.

Это решило вопрос. Доктор Мишле, сердито запыхтев трубкой, ушел в свой кабинет. Пьер уложил утомленную Аннету.

В передней снова звякнул звонок. Пришел подполковник Фенстер.

Он был в штатском.

— Как здоровье госпожи Трувиль? — спросил Фенстер, пожимая руку Пьера. — Как ваши ушибы, господин Трувиль?..

— «Ушибы», невесело усмехнулся Пьер и указал гостю на кресло.

— Я очарован Парижем, — помолчав, сказал Фен-стер. — До войны я считал своим долгом хоть раз в год побывать в Париже, побродить по бульварам, навестить Лувр. Лувр и Дрезден. Это два равноценных алмаза в короне мирового искусства, а теперь темные пятна вместо прекрасных полотен на стенах Лувра… Война! С какой горечью созерцал я воронки на прекрасных парижских бульварах.

Пьер настороженно слушал немца. К чему все эти слова? Зачем он пришел? Что ему нужно от Пьера? Или, может быть, от Аннеты? Перехватило дыхание.

— А Парижская опера?.. — продолжал подполковник. — Но мы ее восстановим. Соберем актеров. Мы надеемся, что господин Трувиль поможет нам. Сам доктор Геббельс просил меня передать привет господину Трувилю и предложить ему наилучшие условия работы.

Ах вот оно что… Петь для немцев, для завоевателей. А почему бы и нет? Какая, в сущности, разница для кого петь? Писал же когда-то Генрих Гейне в Париже… Нет, тут совсем другое. И не так просто это решить.

— Господин Трувиль, — Фенстер пододвинул к Пьеру свое кресло. — Сам доктор Геббельс поручил мне сделать вам предложение. Мы, люди передовой культуры, выше всяких расовых предрассудков. Вы прекрасно знаете, что по ту сторону океана, в Америке, миллионы ваших братьев по крови терпят всевозможные унижения. Вы должны поднять свой голос против расовых извращений. Мы знаем книги вашего отца и уверены, что вы унаследовали его пламенный стиль. Мы поможем вам, соберем дополнительные материалы. Оплата, конечно, будет самая высокая. Господин Трувиль, доктор Геббельс предлагает вам написать книгу об угнетении негров в Америке… Все. Ailes.

Пьер был ошеломлен. Книгу о неграх? Но ведь он никогда не писал книг.

Доктор Фенстер поднялся:

— Я понимаю, что вам надо подумать. Не хочу связывать вас своим присутствием. Я вернусь через два часа. Уверен в благоприятном ответе.

Он вышел. И тут же доктор Мишле выскочил из своего кабинета.

— Я слышал, Пьер. Я все слышал. Вот они, дары данайцев. Вот то, чего я опасался. Пьер! Времени мало. Понятно? Если они не поставили охраны, надо немедленно бежать.

Пьер стоял у стола, задумчиво постукивая пальцами.

— А почему бы мне не написать такой книги? — пожал он плечами.

— А вы подумали, зачем нужна им такая книга? Да, в Америке угнетают негров. В Германии нет негров. Но там есть евреи. Доктор Фенстер выше расовых предрассудков? Почему же он ничего не сказал вам о том, что Гитлер уничтожил миллионы евреев. Нельзя оправдывать американцев. И все честные люди осуждают их за угнетение негров. Но Америка со дня на день вступит в войну против Гитлера, чтобы помочь Франции. Вашей Франции, Пьер. А вы вместе с доктором Фенстером всадите нож в спину Америке.

Подполковник Фенстер был точен. Он пришел ровно через два часа.

Пьер молча встал ему навстречу.

— Итак, — сказал подполковник, — все в порядке? Решение принято?

Пьер молчал.

— Прекрасно, — улыбнулся Фенстер. — Я сам помогу вам написать эту книгу. Мы богато иллюстрируем ее. А? Предисловие доктора Геббельса. Тираж два миллиона. Колоссально!

Пьер подошел к подполковнику, остановился перед ним и, глядя на него сверху вниз, очень спокойно, чересчур спокойно сказал:

— Я не напишу никакой книги. Понятно?

В гестапо его тщательно и унизительно обыскали, обрили наголо, сфотографировали анфас и в профиль, сняли оттиски пальцев. Затем посадили в подвальную одиночную камеру и… забыли. Так, по крайней мере, казалось Пьеру.

Дни проходили за днями. Он потерял им счет. Три раза в день ему приносили пищу. Сначала он ничего не ел. Тогда ему коротко и бесстрастно объяснили, что пищу будут вводить насильно. Он стал есть. Но почти не спал. Ночами он бесконечно ходил по камере. Три шага, поворот. Опять три шага… Однажды он высчитал, что за ночь сделал шестьдесят тысяч шагов. Пятьдесят километров. За несколько ночей он бы мог дойти от Парижа до Руана… Днем иногда приходил сон. Но едва он закрывал глаза, часовой грубым окриком подымал его. Днем спать запрещалось. Когда он все же заснул днем, двое гестаповцев отвели его в холодный карцер, каменный шкаф, напоминающий погреб, в котором нельзя было повернуться. После двух часов пребывания в этом шкафу он не мог согреться целый день.

Его мучили кошмары. Он видел огромные страдальческие глаза Аннеты. Он слышал, как она звала на помощь. Вспоминал, как она безмолвно стояла на пороге комнаты, когда гестаповцы, по приказу Фенстера, уводили его…

— О жене не беспокойтесь, — цинично сказал ему Фенстер. — У нас (он подчеркнул это слово) она не пропадет.

Что они сделали с Аннетой? Что они сделают с ним?.. Может быть, неправ старик Мишле? Может быть, согласиться писать эту книгу? Ведь он не совершит никакого преступления, он никого не обманет. И все будет кончено. Он опять увидит солнце над Парижем и любимые глаза Аннеты. Но почему доктор Мишле крикнул ему на прощание: «Не сдавайтесь, Пьер!»? Если гестаповцам так нужна его книга, значит, он не должен ее писать. Его предки и он сам родились с черной кожей, в его жилах текла кровь многих поколений мадагаскарских негров. Но он был француз. Он был французский актер. И в его театральной родословной стояли великие имена Тальма и Коклена. Они считают, что можно легко купить негра. Нет. Он приготовился к пыткам и избиениям.

Но они не мучили и не избивали его. Они просто забыли о нем. И он сгниет здесь, в этой мрачной одиночке, бывший артист Пьер Трувиль, гордость французского искусства. Но что они сделали с Аннетой?

Через два месяца его вызвали к доктору Фенстеру.

Огромный кабинет был залит ярким светом. После темной одиночки Пьер на какие-то мгновения ослеп.

— Как поживаете, господин Трувиль? — иронически любезно спросил доктор. — Несколько раз хотел побеседовать с вами об искусстве. Но все дела… Так мало времени остается для друзей, для личной жизни…

— Что вы сделали с Аннетой? — глухо спросил Пьер, чувствуя, как наливается ненавистью к этому человеку.

— С Аннетой? Не волнуйтесь, господин Трувиль. Немцы умеют ценить красивых женщин. Аннета более благодарна немецким друзьям, чем ее бывший муж. Она более, как бы это сказать по-французски, более покладиста.

— Что вы сделали с Аннетой?

— Спокойнее, господин Трувиль, спокойнее. Помните, что вы не на сцене, а в гестапо. Об Аннете мы говорим с вами в последний раз. Вы теперь не интересуете ее. Дездемону теперь больше привлекают герои с белой кожей. Не Отелло, а Зигфрид… Она работает в нашем театре, имеет успех, принята в кругу высшего немецкого офицерства. Сам господин Абец ужинает у нее. Все.

— Вы лжете! — крикнул Пьер.

— Впрочем… — Фенстер медленно протер пенсне, — впрочем, Трувиль, я остаюсь вашим другом. Все еще может вернуться. И театр, и слава, и деньги, и Дездемона. Времени для раздумья и выбора у вас было достаточно. Вы продумали план книги, господин Трувиль?

От бешенства и ненависти Пьер опять ослеп. Ничего не видя перед собой, он поднялся во весь свой рост.

— Негодяй! — И рванулся к Фенстеру.

…На этот раз Пьера жестоко избили. Теперь каждый день его вытаскивали из камеры, приводили в специальный зал пыток и кромсали его тело.

Подполковник Фенстер больше не вызывал его. Через полгода Пьер Трувиль, заключенный № 7164, был отправлен в концентрационный лагерь в Восточную Пруссию.

За несколько лет Пьер Трувиль сильно изменился. Худой, изможденный, он всегда молчал. Молча сносил оскорбления, молча толкал тачку в каменном карьере, молча съедал свою жалкую порцию. Да и вообще в этом лагере избегали разговоров. Почти в каждом бараке находились подосланные провокаторы и шпионы. Достаточно было одного замечания, чтобы заключенного травили собаками или отправляли в Аушвиц. Лагерь поставлял обильный материал для аушвицких печей. В карьер, за десять километров от лагеря, гнали измученных, больных людей бегом.

— Шаг вправо, шаг влево — смерть! — кричали конвоиры-эсэсовцы. Если кто-нибудь, споткнувшись, соскальзывал с дороги, его тут же пристреливали, и конвоир получал награду за убийство арестанта «при попытке к бегству». При малейшем проявлении недовольства, случайно раздавшемся возгласе или стоне конвоиры приказывали ложиться лицом в грязь, а потом целый километр двигаться гусиным шагом.

Это было трудно вынести. Так же трудно, как долбить зимою промерзший грунт тупой киркой, долбить двенадцать-четырнадцать часов подряд, вынуть два кубометра земли, которую не берет ни лом, ни кирка. Не выполнишь норму — побои, штрафной паек — кусок мерзлого хлеба и миска воды.

Пьеру приходилось особенно тяжело. Его сразу же невзлюбил начальник лагеря Леске, бывший мюнхенский мясоторговец, старый функционер национал-социалистической партии. «Если белый негодяй — француз, русский или серб — унтерменш, — говорил Леске, — то черный негодяй даже не унтерменш, а просто животное. Я оказываю ему честь прикосновением своего хлыста».

Он требовал, чтобы тачку Трувилю нагружали полнее, чем всем, чтобы бегал он быстрее, чем все, чтобы не отдыхал ни минуты.

Пьер до сих пор уцелел потому, что у него было железное здоровье. Он был хорошо сложен, в юности много занимался спортом — боксом, борьбой. Бицепсам его завидовали в свое время даже многие профессиональные боксеры.

Но сотни, тысячи людей умирали. Многих больных, ослабевших отправляли, как любил шутить Фридрих Леске, в длительную научную командировку на тот свет, с пересадкой в Аушвице.

И все же (Пьер знал об этом) в лагере была подпольная организация и даже готовился побег. Организацией руководил знакомый Пьера по прошлой жизни, бывший сержант его полка, коммунист Форжерон. Он был тяжело ранен тогда недалеко от Парижа, взят в плен, и с тех пор его бросали из лагеря в лагерь. Они при встрече очень обрадовались друг другу, но не показали виду, что знакомы. Пьер попросил Форжерона никому не говорить о его прошлом («Если они узнают обо мне, то могут потребовать, чтобы я пел»). Он не вошел в подпольную организацию Форжерона.

— Я слишком приметная фигура, сержант, — сказал Пьер горько. — Без меня вам будет лучше. Если понадобится моя помощь — не сомневайтесь.

Форжерон крепко пожал его руку. Он видел, как издеваются Леске и конвоиры над Пьером. Он глубоко жалел его, но ничем не мог помочь. В редких случаях, когда они оказывались в одном звене, Форжерон старался навалить в тачку Пьера меньше грунта и сознательно «не успевал» подготовить породу, давая Трувилю возможность передохнуть. Однажды это заметили, обоих избили и разъединили.

Не раз приходили Пьеру мысли о смерти. Жить как животное, без надежды, без веры в будущее? Один удар киркой в висок, и конец всем мучениям.

Однажды он сказал об этом Форжерону, но сержант резко осадил его.

— Не будьте трусом, Трувиль! Нельзя терять веры в жизнь. Париж еще будет свободным.

Это казалось Пьеру невозможным.

Ненависть. Одна ненависть еще поддерживала его. Он должен отомстить Фенстеру. Он не может умереть, пока не отомстит ему. При одном воспоминании о гестаповце Пьер приходил в бешенство. Он ненавидел его сильнее, чем всех конвоиров, сильнее, чем этого палача Леске… Что они сделали с Аннетой?.. Жива ли она?

…Летом 1944 года Пьера неожиданно повели в штаб лагеря. Конвоиры по дороге молчали и ни разу не ударили его. Он вошел в кабинет Леске и, ошеломленный, остановился. Перед ним в кресле начальника лагеря сидел доктор Фенстер.

Гестаповец был, видимо, очень доволен произведенным эффектом.

— Здравствуйте, господин Трувиль, — сказал он усмехаясь, — как говорится: друзья встречаются вновь. Я только что из Парижа. Еду на фронт и, вот видите, решил навестить. Вы похудели, господин Трувиль. Но это вам даже идет. Курите.

Пьер смотрел на это круглое, самодовольное лицо, и ему казалось, что он видит очередной кошмар.

— Ах да, забыл. Дездемона жива и здорова. Она шлет вам привет. Она по-прежнему верна вам (несколько близких высокопоставленных друзей не в счет). Пока с Дездемоной не случилось ничего плохого. Все зависит от вас, господин Трувиль…

Пьеру неодолимо хотелось схватить бронзовый бюст Гитлера, стоящий на столе, и опустить на розовую лысину Фенстера.

— Не думайте, что мы забыли о вас. Мы хотели дать вам время отдохнуть и подумать.

Фенстер вынул из большого желтого портфеля сверток и протянул его Пьеру.

— Вот рукопись вашей книги. Как видите, книга уже написана. Подобраны богатые иллюстрации. Прекрасное название — «Правда об американских неграх». Только правда, Трувиль. Ни одного слова выдумки. Вам остается лишь подписать эту рукопись, и через пять дней она выйдет в миллионах экземпляров. Вам остается лишь подписать эту рукопись, и мы вместе с вами уедем отсюда. В Берлине вас примет сам фюрер! Мы вызовем в Берлин мадам Аннету. Обед у фюрера. Неплохо? Pas mal, как говорят французы. Вы забудете обо всех прискорбных обстоятельствах, о гостеприимном господине Леске. Вы опять станете Отелло. Весь мир узнает о вас. А, Трувиль? Что может сделать одна маленькая подпись!..

Пьер сидел будто оглушенный. Одна маленькая подпись — и свобода, Аннета.

— Подумайте, — сказал Фенстер. — Я не спешу. На день я уезжаю в армию. Рукопись останется у вас. Вы прочтете ее внимательно и подпишете. Я позабочусь, чтобы вам не мешали. Итак, Трувиль, — он встал. — Через день. Если к тому времени рукопись не будет подписана, пеняйте на себя. Это наш последний разговор. Все. Через день — в Париж!

Трувиля освободили от всех работ и предоставили ему комнату, в которой обычно останавливались приезжавшие в лагерь инспектора и следователи.

…Пьер прочел рукопись Фенстера залпом. Обо всем этом он знал давно. Знал еще с детства. Отец часто с горечью рассказывал ему о трагической истории негритянского народа, о том, как искажались великие заветы Авраама Линкольна, о страшных издевательствах над неграми в Америке.

Да, обо всем этом здесь было написано. Написано красочно, неплохим пером. Бесконечные унижения. Казни. Сожжения на кострах. Суды Линча. Ку-клукс-клан. Автор книги, которая должна была выйти за подписью Пьера Трувиля, приводил многочисленные цитаты из произведений американских писателей — Бичер-Стоу, Марка Твена, Синклера Льюиса, Эрскина Колдуэлла, негра Райта. Рукопись была иллюстрирована сотнями фотографий. Отель в Филадельфии с вывеской: «Неграм вход воспрещается». Ресторан в Луисвилле с плакатами: «Места для негров». Негр горит на костре, привязанный к огромному кресту. Негр с табличкой на груди висит на cyку. Куклуксклановцы в белых балахонах разоряют негритянский поселок.

Пьер Трувиль никогда не был в Америке. Он не испытал тех обид и жестокостей, о которых писалось в этой книге. Но, читая, он забывал порой о собственном унижении, о своей растоптанной жизни. Он страдал вместе с неграми, вместе с ними стонал от обиды и гнева.

Наконец он дочитал до конца. Внизу, у обреза последней страницы, стояла напечатанная на машинке подпись автора: Пьер Трувиль. Нужно было только приложить свою руку. Расписаться по совету доктора Фенстера.

Ни одного слова лжи не было в этой книге. Но другой доктор, Антуан Мишле, отверг эту рукопись еще тогда, когда она не была написана. И он, Пьер, отказался от этой рукописи и потерял все — искусство, Аннету, здоровье, жизнь. Жизнь? Нет, он еще мог вернуть себе все. Только подписать два слова: Пьер Трувиль… Что же делать? Что же делать, Пьер? Он еще раз сначала до конца прочел рукопись. Ему принесли фрукты, вино, — видимо, по приказу Фенстера. Он не прикоснулся ни к чему.

Часовой, посмотрев в глазок, мог бы подумать, что он спит. Но в двери этой камеры не было глазка. Да и часового не было: Фридрих Леске праздновал сегодня день рождения своей супруги, и все более или менее свободные охранники участвовали в торжестве.

Поздней ночью, когда Пьер и впрямь задремал над рукописью, в комнату ворвались эсэсовцы во главе с Леске. Они волокли какого-то человека.

— А, черный писатель! — закричал Леске. — Хайль Гитлер, черный писатель. — Он был совершенно пьян. — Пиши, пиши. Твоя тачка пока еще свободна. Вот привели тебе новичка. Говорят, опасный. В общий барак нельзя. Ты его будешь охранять. Ты же друг полковника Фенстера. Ты же совсем свой, черный писатель.

Он заклокотал смехом.

Бросив новичка на пол, охранники ушли.

Пьер склонился над своим неожиданным соседом. Он был без сознания. Открытое курносое лицо. Губы, черные от запекшейся крови. Изорванный летный комбинезон.

Пьер с трудом поднял его и положил на койку. Влил несколько капель вина в его полуоткрытый рот. Новичок застонал и открыл глаза.

— Кто вы? — изумленно спросил он на незнакомом Пьеру языке. — Негр? Почему здесь негр?

Пьеру вдруг показалось (никогда раньше подобная мысль не могла прийти ему в голову), будто этому белому человеку неприятны его прикосновения. Он резко выпрямился.

— Почему вы молчите? — спросил опять новичок и вдруг, видимо что-то сообразив, перешел на знакомый Пьеру английский язык.

— Вы американец? Пленный?

Пьер отрицательно покачал головой.

— Я — француз, — сказал он устало. — Я — заключенный… Кто вы?

Русский капитан-парашютист Самсонов был сброшен с самолета для установления связи с партизанами, действовавшими неподалеку от лагеря Леске, неудачно приземлился, сломал ногу, потерял сознание и очнулся, уже связанный, в плену. Фашистский патруль передал его в лагерь.

— Вот и все, — усмехнулся капитан черными запекшимися губами. — Нужно думать, как бежать отсюда.

Так вот они какие, эти русские, о которых так проникновенно рассказывал Пьеру Форжерон… Чем-то он напоминал молодого лейтенанта Мильпо, память о котором бережно хранил Трувиль.

Пьер попросил капитана рассказать о битве на Волге. А потом рассказал ему о себе. Кажется, никогда ни с кем (он не пытался объяснить себе почему) Пьер не был так откровенен.

Самсонов перелистал рукопись Пьера, рассмотрел иллюстрации.

Пьер не отрывал от него взгляда.

— Да, все написанное здесь — правда. Это законы джунглей, — медленно сказал капитан. — Но в Америке живут не одни куклуксклановцы. Тысячи простых людей, и среди них много наших настоящих друзей. — Он неловко повернулся и охнул ст боли. — Знаете, Трувиль, почему они так охотятся за вашей подписью? Наши войска бьют фашистов на Востоке. Только что открылся второй фронт на Западе. Американцы, долго стоявшие в бездействии, тоже начали наступление, вступили во Францию и Италию. В американских войсках воюют негры. Они принимают участие в освобождении вашей Родины, Трувиль. Многие, несомненно, знают вас, и доктор Геббельс постарается, чтобы эта ваша книга дошла до каждого негра. Немцы повезут вас в Берлин, дадут выступить в опере и на первой странице книги поместят ваш портрет: знаменитый певец, негр Трувиль, на сцене Берлинского театра. Или вас сфотографируют в дружеской беседе с самим фюрером. Вы понимаете, какое влияние окажет это на воюющих американских негров? Вон тот портрет негра-учителя, повешенного в Филадельфии, и рядом портрет негра, беседующего с фюрером… Основное сейчас — борьба с Гитлером, — продолжал капитан, — а ваша книга помешает этой борьбе. Купить жизнь ценой измены? Мне кажется, вы мужественный человек, Трувиль. И должны решить это сами.

В окнах уже серел рассвет. Они сидели рядом. Двое заключенных. Негр-француз и русский капитан. Для каждого из них эта короткая ночь могла быть последней.

Рано утром охранники увели Самсонова. Через час приехал полковник Фенстер. Он вошел в комнату Трувиля, закрыл дверь и вопросительно посмотрел на Пьера тусклыми глазами.

— Машина уже заправлена. Переоденетесь в дороге. Давайте рукопись. И поменьше переживаний, Трувиль, поменьше переживаний. Из Берлина мы телеграфируем Дездемоне.

Пьер подошел к столу, взял рукопись и швырнул прямо в лицо доктору Фенстеру. Пенсне в золотой оправе свалилось с лица Фенстера на шершавую некрашеную половицу. Это было последнее, что отпечаталось в сознании Пьера Трувиля.

Мы ворвались в лагерь внезапно. Фашисты не успели ни эвакуировать заключенных, ни уничтожить их. В этом лагере содержались французы, лионцы, марсельцы, руанцы, парижане.

Эсэсовцы, охранявшие лагерь, сбежали. Начальника лагеря Леске, как выяснилось, еще несколько месяцев назад, после побега группы заключенных во главе с Форжероном, разжаловали и отправили на передовые позиции.

В углу двора на опрокинутой тачке сидел старый седой негр. Я подошел к нему, и он поднялся мне навстречу. Грязная бурая повязка на лбу. Бронзовое лицо изрезано морщинами. По правой щеке змеился глубокий незаживший шрам. В больших глазах, казалось, навеки застыла тяжелая тоска. Но в рисунке крупных губ чувствовалась большая воля.

— Вы — Пьер Трувиль? — спросил я.

Он удивленно посмотрел на меня.

Я знал историю Пьера Трувиля. Мне рассказал ее недавно мой старый друг майор Самсонов, с которым мы повстречались на фронтовых перепутьях. Самсонов бежал из лагеря в группе Форжерона.

И вот он стоит передо мной, Пьер Трувиль, и пытливо всматривается в меня. Я рассказал ему о Самсонове, и этот полумертвый человек улыбнулся широкой, открытой улыбкой.

…Доктор Фенстер самолично избил Трувиля рукояткой парабеллума, едва не проломив ему голову. Потом его долго били в карцере. Но убивать актера полковник, очевидно, запретил. Впрочем, он и так умирал медленной смертью.

Трувиль закашлялся, и на углах его губ показалась кровь.

— Раньше я хотел умереть, а теперь я должен жить. Я должен найти Фенстера. Должен найти…

Прощаясь, мы крепко пожали друг другу руки.

— Передайте мой привет господину Самсонову, — сказал Трувиль. — Я не забыл его и не забуду никогда.

А я чуть было не сказал — мой привет Аннете. Но удержался. Кто знает, какой будет их встреча и состоится ли она вообще?

Каштаны уже осыпались, и большие узорчатые золотые листья устилали землю парижских бульваров.

Он шел тем же путем, что и пять лет назад. Пять лет… А ему казалось, что прошло по меньшей мере пятьдесят.

Париж вновь жил своей старой веселой жизнью. На бульварах играла детвора. Кафе были переполнены. Слышались обрывки песен, музыка, звон бокалов. По улицам безостановочно катили машины. Только теперь это были большей частью американские джипы. Американские офицеры и солдаты шагали по парижским улицам.

Пьер ускорил шаг. Блеснула светлая полоса реки.

Вот и знакомый дом. Он не посылал никаких писем, и никто не спешил ему навстречу. Никто не ждал его.

Высокий, седой, морщинистый негр медленно подымается по лестнице. Вот сейчас он позвонит, и на пороге покажется незнакомый человек, удивленно ответит: «Мишле? Трувиль? Вы не сюда попали, мсье».

С неожиданной решимостью он нажимает кнопку звонка. Легкие шаги за дверью. Дверь распахивается.

— Аннета!..

В минувшие годы он много раз играл Мефистофеля, а теперь ему хотелось воскликнуть как Фаусту: «Мгновение, остановись!..» Но даже старый мудрый Фауст не мог остановить мгновения.

И вот Пьер на руках вносит маленькую Дездемону в комнату. В глубоком кресле по-прежнему сидит старый доктор Мишле со своей неизменной трубкой, и бесконечно протирает платком стекла очков, и говорит срывающимся голосом:

— Ну вот и Пьер… Ну и очень хорошо… Понятно? Очень хорошо.

Аннета сквозь слезы смотрит на Пьера, на его шрам, на седой бобрик волос и ничего этого не видит, и крепче прижимается к его широкой груди. Пьер не расспрашивает ее ни о чем. Он знает, он чувствует сердцем, что негодяй Фенстер все время обманывал его, что Аннета ждала его все эти страшные годы, что она любит его.

Оказалось, что рассказ о пяти годах разлуки можно уложить в несколько десятков минут. Разве передать словами все свои мысли, все чувства за эти годы? Но любящие люди умеют проникать далеко за пределы скупых одноцветных слов…

Доктор Мишле обнял Пьера и сказал проникновенно:

— Вы держали себя как настоящий француз, Пьер. Я горжусь вами.

Полковника Фенстера ни Мишле, ни Аннета не видели с того дня, как Пьера увезли в гестапо. Доктору Мишле удалось тогда поставить дочь на ноги, и они бежали из Парижа. На юге они неожиданно встретили Поля Мильпо. Да, Поля Мильпо. Значит, он остался жив тогда, под Парижем? Да, жив. Поль увел их с собой в маки. Он командовал большим партизанским отрядом. Доктор Мишле стал врачом отряда, Аннета выполняла всякие не особо важные поручения. Иногда она пела для партизан, и они берегли ее и очень любили. Она верила, что Пьер жив, и ждала его, и хотела быть достойной своего Пьера.

Оказалось, что у Пьера сохранилось немало былой силы. Он так сжал Аннету в своих объятиях, что доктор Мишле обеспокоился, не понадобится ли его врачебное вмешательство. А потом доктор вспомнил, что у него всякие дела в городе и, кстати, нужно сходить к Жану Мильпо, захватить пару бутылок вина. Да, да. Жив курилка. И будет очень рад видеть Пьера.

— Папа, — сказала Аннета. — Мы вечером сами сходим к Мильпо. И Пьер посмотрит новый Париж.

Мишле нахмурился:

— Не думаю, чтобы этот новый Париж очень-то понравился Пьеру. Слишком много американцев. Понятно?

Раздался звонок. В комнату вошел человек в полувоенном американском костюме с фотоаппаратом через плечо.

— Пьер, вот удача, — оживилась Аннета. — Это американский корреспондент Гарри Пиксон. Он был у нас в отряде, Пьер. Он должен знать всю твою историю.

Пьеру не хотелось ничего рассказывать. Только остаться наедине с Аннетой. Только вдвоем. Но Гарри Пиксон сразу почувствовал настоящий материал.

— Господин Трувиль, — сказал он возбужденно. — Вы сами не можете оценить значения того, что с вами произошло. Это сенсация! Или я ничего не понимаю в газетном деле. Завтра вся Америка будет знать о вашем подвиге. Это героизм, господин Трувиль!

Он снимал Пьера в анфас и профиль, просил повторить первый момент встречи и снимал его вместе с Аннетой.

Пьеру все это смертельно надоело. Он не хотел ничего инсценировать.

— Но это ведь так важно. Это очень важно, Пьер, — шептала ему Аннета.

Наконец корреспондент убежал. Он собирался сегодня же передать материал по бильду. Доктор Мишле, иронически улыбавшийся при съемках, тоже ушел. Они остались вдвоем.

11

Когда сгустились сумерки, они пошли в кафе «Старая Франция». На набережной молодая цветочница продавала орхидеи. Пьер вспомнил букет доктора Фенстера и нахмурился. Он так и не сумел разыскать полковника. Где он теперь — сидит в камере перед судом, прячется переодетый в Мюнхене или гуляет по парку где-нибудь в Вальпарайсо.

Аннета заметила недобрый его взгляд, брошенный на цветы, и все поняла.

— Не надо, милый, — шепнула она. — Не надо. Я больше не люблю орхидей.

Жан Мильпо, увидев Пьера, долго ахал и вздыхал, обнимал Пьера, пожимал ему руки.

— Какая неожиданность, господин Пьер. Какая приятная неожиданность. Я так счастлив вас видеть. Я уже все знаю. Сюда забегал господин корреспондент Пиксон выпить стакан вермута. Вы герой, господин Пьер! И столько страданий… Да, вы знаете, что Поль вернулся? Мадам Аннета уже рассказала вам? Ах, мы так много говорили о вас с Полем. И так жалели. О, Поль теперь полковник. И кавалер ордена Почетного Легиона. Он будет так доволен. О, господин Пьер. Вы неплохо выглядите. И эта седина вам к лицу. А мадам Аннета? Как вы нашли мадам Аннету? Какие события, какие приключения! Это интереснее романов господина Дюма… Сюда… Сюда… За ваш столик. Сегодня я угощаю вас моим старым бургонским. Мне все-таки удалось сохранить пару бутылок.

Он был все таким же говоруном и весельчаком, этот старый милый Жан Мильпо. Он без конца спрашивал и не давал возможности отвечать. И даже круглый животик его мало уменьшился.

Они сидели за своим постоянным столиком у колонны, они пили старое бургонское из неприкосновенных запасов Жана Мильпо. Как будто не было этих прошедших пяти лет. Как будто только что опустился занавес. Отелло снял свои генеральские доспехи. Дездемона вернулась к жизни. И они зашли в «Старую Францию», как обычно, по дороге домой.

С громким смехом и криками ввалилась компания американских офицеров.

Все четверо были уже навеселе. Немолодой плечистый майор, судя по всему, задавал тон в этой компании. Каждое его слово встречалось раскатами хохота.

Они заняли большой стол неподалеку от колонны.

— Эй, хозяин! Виски! И коктейли! — крикнул майор. — Лейтенант Уилби, командируетесь к стойке для выбора коктейлей. Посвирепее!

Но совсем молодой лейтенант Уилби увидел Аннету и сидел как зачарованный, не сводя с нее глаз.

— Эге. Лейтенант Уилби уже попал в сети. В былое время старик поймал золотую рыбку. Теперь все изменилось в мире. Золотая рыбка поймала нашего старика Уилби.

Под общий смех покрасневший, как девушка, лейтенант отправился за коктейлями.

Офицеры выпили, стали еще шумнее. Они оценивающе поглядывали на Аннету и обменивались недвусмысленными остротами. Особенно усердствовал майор.

— За красивых женщин! — поднял он свой бокал, и все офицеры обернулись к Аннете.

Пьер чувствовал, как стучит кровь в висках. Он стиснул зубы.

— Аннета. Пойдем домой. Они так смотрят на тебя…

— Ну что ты, Пьер. Разве можно запретить смотреть на женщину, на не очень уродливую женщину и выпить за ее здоровье?! Это же наши друзья, американцы.

— Девочка моя, — умоляюще повторил Пьер, — уйдем, пока не поздно. — Его взгляд скрестился со взглядом американского майора. И вдруг Пьеру показалось, что это доктор Фенстер смотрит на него своими холодными рыбьими глазами.

Майор встал и пошел к столу Пьера, покачиваясь и похлопывая стеком по блестящим крагам.

— Почему вы не выпили с нами за красивых женщин? — резко спросил он.

Пьер поднялся. Шрам на его шее побагровел. Потемнело в глазах.

Фенстер. Живой Фенстер стоял перед ним.

— Я не позволю так говорить со мной! — крикнул Пьер.

— Ах так, — поднял голос майор. — Ты еще смеешь грубить мне. Ты сидишь здесь с белой женщиной, черная образина, и грубишь американскому офицеру. Вон! Вон отсюда!

— Не надо так. Не надо, — звонко закричала Аннета. — Это мой муж. Пьер Трувиль. Это знаменитый французский артист. Он помог американцам.

— Отойдите, девушка, — хрипло выдавил майор. — Мы сейчас будем учить этого черномазого.

Он поднял стек. Но Пьер перехватил его, вырвал и сломал.

— Ребята! — закричал майор. — Ребята! Негр поднял руку на американского офицера.

Двое оставили свой стол и бросились к Пьеру. Раздался звон разбитых бокалов, треск ломаемых стульев.

Жан Мильпо выскочил из-за стойки:

— Господа! Это лучший Отелло в мире. Мадам Аннета, надо бежать за полицией.

Аннета выскользнула из кафе.

— Друзья! — кричал он. — Не нужно жестокости. Это Франция. Этот негр — француз. Вы позорите Америку, майор! Я поставлю в известность генерала.

Но ничего уже нельзя было сделать. Пьера бросили на пол. Его били ножками стульев, его топтали ногами. Он лежал на спине и видел над собой налитые кровью глаза Феистера.

— Джунгли, — прошептал он, теряя сознание. — Джунгли.

Когда Аннета прибежала с полицейским комиссаром, кафе было пусто. На пороге лежал, вытянувшись во весь рост, окровавленный, страшный Пьер Трувиль — лучший Отелло в мире, гордость французского искусства. Широко открытые глаза его, не мигая, смотрели в темное, бесстрастное парижское небо.

Поздним душистым майским вечером мы сидели над озером в ярко освещенном лампионами парке болгарского города Пловдива, ели мороженое и беседовали о жизни. Позади остался большой насыщенный день. Первомайская демонстрация на улицах города. Веселые, оживленные лица. Мелодичные болгарские песни. Конечно, вспоминалась Москва, Красная площадь, родные, близкие люди.

Но радостно было встречать самый любимый весенний праздник среди новых друзей, видеть, как высоко вздымает прекрасная черноволосая и черноглазая болгарская девушка портрет Ленина, услышать, как неожиданно среди болгарских песен вспыхивает старая «Катюша», много лет уже выходящая на высокий, крутой берег, и как задушевно поют комсомольцы, с акцентом, придающим особое обаяние песне, о дорогих нам подмосковных вечерах.

Наши спутники, уставшие за день, давно уже отправились на отдых. А мне захотелось новых встреч, новых впечатлений, и я увлек еще (втайне от строгой и очень подозрительной нашей бригадирши) двух молодых ребят из нашей делегации: скромного, молчаливого, даже угрюмого учителя из Петрозаводска Антти Карилайнена и веселую, улыбчивую студентку-сибирячку Катю Макарову. Катя изрядно наплясалась за день и теперь с особым удовольствием отдыхала, потягивая сквозь соломинку ледяной лимонад. Она впервые была за границей, воспринимала все окружающее с непосредственностью первых впечатлений и была счастлива.

Я рассказывал молодым своим друзьям о болгарских поэтах, боровшихся за свободу своего народа, о любви их к России. О том, как эстафета борьбы переходила от Христо Ботева к Ивану Вазову. От Ивана Вазова к молодым: к замученному в двадцатые годы в фашистских застенках переводчику Маяковского Гео Милеву и к расстрелянному фашистами в дни второй мировой войны Николе Вапцарову.

Я вспомнил несколько строк из знаменитой поэмы Христо Ботева «Хаджи Димитр»:

И вдруг из-за соседнего столика поднялся молодой высокий юноша. Целая копна иссиня-черных волос кудрявилась над его высоким лбом. В глазах его, казалось, отражались все огни парковых фонарей. Он подошел к нам и продолжил мою декламацию, произнося русские слова с тем же трогательным акцентом, который мы уже не раз слышали утром, на демонстрации:

— Будьте здравы, русские другари, — сказал юноша, и улыбка осветила его красивое, резких очертаний лицо, — будьте здравы. Мне очень приятно, что вы знаете нашего Христо Ботева…

Через несколько минут мы уже составили наши столики. Знакомство состоялось без всяких дипломатических проволочек.

Черноволосый юноша — Иван Ганев работал токарем на Пловдивском заводе. Отец его был убит фашистами.

Иван кончил среднюю школу, одно время был учеником морского училища в Варне. Ходил на кораблях в Севастополь, в Одессу, но по здоровью не попал в действующий флот. С детства любил литературу, в особенности поэзию. Болгарских поэтов знал наизусть. Изучил русский язык. Полюбил Блока и Маяковского.

Товарищи Ганева: Ангел Богаданов — студент-медик, Геннадий Ханчев — слесарь, Иено Радоев — бригадир автотракторной бригады, Димчо Зидаров — монтер. Они дружат еще со школьной скамьи. Почти все — дети партизан, погибших в боях за свободу. Поэтому так дороги им вдохновенные стихи Христо Ботева и Николы Вапцарова.

Каждый год в день 1 Мая они собираются здесь над озером. Встреча эта священна… Куда бы ни закинула их судьба — в этот день они должны съехаться сюда или дать о себе весть. Таков закон нерушимой дружбы.

А сейчас у всех трехдневный отпуск. И они собираются в путешествие. На Шипку. На Орлиное гнездо. Что? Мы тоже едем на Шипку? Как это здорово. Значит, вместе.

За нашим дружным столиком становится все оживленнее. Конечно, основное внимание уделяется вашей сибирячке. А она, чувствуя себя в центре такой замечательной компании, заразительно смеется. Мне кажется, что наша Катя необычайно похорошела. Она рассказывает молодым болгарам о своем Красноярске, о тайге, о снежных бурях, о товарищах по учебе. И хотя не все изучали русский язык, как Иван Ганев, — прекрасно понимают ее и задают десятки вопросов.

Да и угрюмый и молчаливый Антти тоже преобразился. Они уже совсем побратались с Гановым.

Перебивая друг друга, они рассказывают всякие эпизоды из своей жизни. Оказывается, отец нашего Антти погиб в Отечественную войну на Балканах, освобождая Болгарию… Он воевал вместе с болгарскими партизанами. И может быть, он встречал отца Ивана Ганева. А еще в более отдаленные времена брат его деда воевал в армии Радецкого и был убит турками под Плевной.

Большой необъятный мир становится совсем домашним и обжитым. И сближаются расстояния. Москва и София. Красноярск и Пловдив… Петрозаводск и Плевна…

Кажется, одна семья собралась сейчас в этот Душистый майский вечер над озером.

И вот уже Катя Макарова запевает сибирскую песню О Ермаке… О таежном раздолье. О новой Сибири. А болгарские юноши подпевают ей.

Иван Ганев одухотворенно читает стихи любимого своего поэта Христо Смирненского. Стихи о Москве. И о русском Прометее. И грустные лирические стихи о цветочнице, написанные в блоковских интонациях.

И еще одно стихотворение «со значением»: о черешенке, которая нежданно встретилась трем молодцам в дороге, и подала им, смущаясь, горсть ягод:

Катя в который раз заливается румянцем, хотя, быть может, стихи Смирненского и не имеют к ней непосредственного отношения. А может быть, и имеют…

Мы покидаем парк поздней ночью. Идем по опустевшим улицам Пловдива и никак не можем наговориться.

Иван Ганев признается мне, что сам пишет стихи, мечтает стать поэтом.

— Но я не знаю, другар Александр, как передать свои чувства, чтобы дошли они до самого сердца человеческого… Я думаю, что поэт должен много переживать, как ваш Лермонтов, как наш Гео Милев… Должен пройти через страдания. Вот меня оставила девушка, моя первая любовь. И я написал об этом. Это тоже было страдание. Но, может быть, моя маленькая боль никому не интересна. Разве можно сравнить ее с теми народными муками, о которых писал Вапцаров… Но ведь поэт не может говорить только о большом, может быть необъятном, имеет ли он право выразить и свое маленькое, глубокое, кровное. У вас счастливая страна, Александр. У вас много радости. Но разве у вас совсем нет горя? И можете ли вы писать об этом горе? И разве счастье только в светлой, безоблачной жизни?

Это была необычная ночь и необычный разговор. Болгарский юноша из города Пловдива, о существовании этого юноши я вчера еще не знал, вдруг стал мне родным и близким.

Он требовал от меня ответа на самые сложные вопросы жизни — о том, что такое счастье, что такое истина и что такое правда. И главное, он глубоко верил мне. Я представлял для него весь советский народ. Он знал, что я не способен обмануть его, он бы почувствовал мельчайшую фальшивую ноту, микроскопический оттенок декламации в моем ответе.

Я отвечал ему и его друзьям. Впрочем, надо сказать правду: большинство из них больше интересовались моей молодой спутницей. Мы с Иваном Ганевым несколько поотстали от них. Хотя я заметил, что Катя не раз оборачивалась и даже замедляла шаги, чтобы прислушаться к нашему разговору. А Иван тоже замечал это и улыбался ей застенчиво и ласково. Я рассказывал ему о жизни Ленина, о страдании и счастье Николая Островского, о Зое Космодемьянской. Иногда я все же сбивался на общие стертые слова (какую же силу они возымели, эти избитые, подчас не замечаемые нами словесные штампы), иногда проскакивали привычные, набившие оскомину трюизмы. Я старался сразу преодолеть их. Я моментально замечал, как реагировал на них этот мальчик, как мешали они нашему сердечному разговору.

И я искал в глубинах памяти и сердца какие-то совершенно конкретные случаи, эпизоды, события, чтобы не испытанная эрудиция, а свое лично выстраданное, пропущенное сквозь свою жизнь, помогло этому юноше понять, что такое счастье, добытое в бою, что такое счастье творчества и дерзания, что такое эта радость «с окровавленными ногами», о которой так трепетно говорил когда-то Ромен Роллан.

Мне эта беседа с болгарским юношей казалась одной из самых важных в моей жизни. Думалось, что и он испытывал такое же чувство. Как хотелось, чтобы он не только понял меня, чтобы принял всем сердцем.

Однако уже светало. Нам предстояло большое путешествие. Надо было расставаться…

Мы простились с болгарскими юношами, как с давними друзьями. Они долго жали руку Антти Карилайнену, еще дольше Кате Макаровой. Иван Ганев даже осмелился поцеловать Катину руку, чем вызвал новое пламя румянца на ее лице.

А Иван чуть грустно улыбнулся мне, сжал мою руку в своих сильных жестковатых ладонях и сказал:

— Спасибо, другар Александр.

Впрочем, мы простились ненадолго. Они ведь собирались сопровождать нас на Шипку.

Говорят, что с Шипкинских высот видна вся Болгария. Горы. Реки. Зеленые долины. Но в это раннее утро густой туман плотной завесой застлал хребты. Видимость, как говорят летчики, была нолевая. Но мы верили, что туман рассеется. И мы пошли в горы по крутым тропам, меж скал, тесно примыкая друг к другу, то и дело перекликаясь, чтобы не потерять кого-нибудь в молоке тумана.

Мы обошли все окрестности Шипки. Здесь каждая скала была памятником славных событий прошлого. Памятником великой дружбы двух народов — болгарского и русского.

Новый молодой друг мой, Иван Ганев, не раз уже путешествовал в этих местах. Он был сегодня очень оживлен, беспрестанно читал стихи, не забывая, впрочем, поддерживать на крутых подъемах и спусках Катю Макарову. Так вот случилось, что они все время были рядом.

Слова классических стихов Ивана Вазова о России здесь, «на местности», приобретали особую силу и весомость.

Ганев страстно, взволнованно читал эти стихи своего великого земляка из города Пловдива. И казалось, что не восемьдесят лет тому назад написаны эти строки, что они вот сейчас, сегодня, в это туманное утро созданы молодым поэтом и посвящены русской девушке Кате Макаровой, взбирающейся по узкой кремнистой тропе на Шипкинский перевал.

…Десятки обелисков и памятных досок возникли перед нами в горах. Они воздавали славу воинам, погибшим на Балканах в освободительной войне 1877–1878 годов.

…Донские казачьи полки.

Курский полк.

Болгарские ополченцы.

Драгунский Астраханский полк.

И имена… имена… имена…

Подпоручик Афанасий Воробей.

Прапорщик Александр Ядрило…

Житомирский полк.

7-й пластунский пехотный батальон.

Есаул Александр Баштанник…

Вологодский полк.

Его сиятельства герцога Лейхтенбергского полк.

Гренадеры; драгуны.

Имена сановных, сиятельных командиров… Полковников, майоров, корнетов.

И с ними… нижних чинов 78…

И с ними… нижних чинов 112…

И с ними… нижних чинов 223…

64-й казачий полк.

Штабс-капитан Наполеон Соколовский.

…И с ним… нижних чинов 311.

Все они, эти нижние чины, герои славных битв, лежали здесь, в братских могилах, вырубленных среди этих вековых скал.

Мы подымаемся все выше… Сквозь туман пробиваются первые лучи солнца.

В авангарде нашей группы первыми рука об руку подымаются на вершину Шипки русская девушка из Сибири Катя Макарова и болгарский юноша из Пловдива Иван Ганев…

Здесь высится памятник. Башня. Огромная усеченная пирамида. Гигантский литой лев. И старинные пушки.

«Борцам за свободу!..»

Шипка!..

И опять стихи Ивана Вазова:

Здесь рука об руку, плечо к плечу сражались против несметных турецких полчищ болгарские и русские воины. Русские добровольцы пришли сюда на помощь своим братьям от дальней снежной Камчатки и от финских скал, с берегов Балтики.

Здесь пал твой дед, Антти Карилайнен. Может быть, рядом с дедом Ивана Ганева он стоял у этой амбразуры до последнего патрона, до последнего дыхания.

Средь многих легенд о Шипке одна горит особенно ярким огнем.

Сюда пришел доброволец, простой крестьянин-сибиряк Иван Макаров. Он шел пешком сотни верст от красноярской тайги до Одессы. А от Одессы вместе с другими солдатами добрался до Шипки.

Когда его спросили, как прошел он такой долгий путь и зачем покинул свою тайгу и пришел в чужие горы, он ответил:

«Русский человек не может терпеть, когда страдает его брат славянин…»

Еще за полвека до того, как написал Светлов свою знаменитую «Гренаду», сибиряк солдат Иван Макаров написал предисловие к этой песне…

Иван Макаров…

Почему так замерла наша Катя? Почему так пристально смотрит на нее Иван Ганев… А может быть, она из рода тех Макаровых. Из той же Сибири, из той же тайги…

Вот и довелось ей прийти рука об руку с молодым болгарским юношей в места, где предок ее покрыл имя свое неувядаемой славой…

Из всех сражений на Балканах это, Шипкинское, было, пожалуй, наиболее героическим. Надо было отстоять Шипку от грозного Сулеймана-паши.

Турки окружили вершину. Немилосердно палило солнце. Кругом голый камень. Кончилась вода, и кончились патроны.

Генерал Столетов созвал офицеров, гренадеров, старых солдат.

— На нас смотрит вся Европа. Будем стоять до последнего. Решение одно. Не сдаваться туркам. Победить или умереть.

Самую высокую сопку защищала кучка храбрецов, оставшаяся от 36-го Орловского стрелкового полка. Сопка получила название «Орлиное гнездо». На вершине теперь бронзовая доска. На ней высечены слова Вазова:

«Поистине на орлиное гнездо похож этот хребет.

Но не от орлов идет это название, а от бойцов Орловского полка». Кончились пули и снаряды, орловцы бросали камни, обломки скал на головы врагов.

…В последний момент пришла весть: Радецкий идет на помощь. Казачьи сотни с пушками и снарядами пробились из Габрова. Они спасли смельчаков и решили исход боя, вошедшего в историю как «Великое Шипкинское стояние». Не одна тысяча воинов погибла в этом бою средь этих величавых скал. И Радецкий отправил свой знаменитый рапорт:

«На Шипке все спокойно».

И Верещагин написал свою историческую картину.

А у подножия вершины Столетова, там, где на широкой площадке расположен старый храм, еще одна памятная доска со стихами неизвестного поэта:

Героям победы от частей 3-го Украинского фронта Победоносной Красной Армии

Сентябрь 1944 года

Здесь воевали бойцы армии Толбухина. Здесь боролись с немецкими фашистами отец Антти Карилайнена и отец Ивана Ганева. Так продолжается история. Так вписываются новые страницы в боевую летопись, летопись славы.

Много памятников, барельефов и бронзовых досок водружено на Шипкинском перевале, на вершине Столетова. Богиня победы Ника Самофракийская с мечом. Фигуры болгарского ополченца и русского солдата. Надписи о завоеванной свободе и о братстве русских и болгар, скрепленном кровью.

…Я вышел в раздумье из склепа, в котором хранится мраморный саркофаг, и остановился пораженный.

Туман окончательно рассеялся. Хребты, и сопки, и долины — все было залито солнечным светом. На склоне холма стояли, взявшись за руки, Катя Макарова и Иван Ганев. Они молча смотрели вдаль. Счастливые лица их были озарены солнцем.

3

Катя Макарова никогда не видела моря. Только Байкал, как чудо, которое может присниться, открылся ей сквозь распахнутое окно вагона. И она едва не отстала от поезда, сбежав с насыпи на станции Ангара, чтобы окунуть руки в воду и захватить отшлифованный, омытый валунок на память.

Но Байкал был свой, сибирский. Он был хоть и славным и священным, но не настоящим большим морем.

А тут вот, в Болгарии, довелось ей познакомиться с настоящим Черным морем. В часы прибоя оно набегало на берег. Хорошо было лежать на этом берегу на самой-самой кромке, и скатываться в воду, и плыть, загребая ее большими мужскими саженками, и переворачиваться на спину, покачиваться на волне, смотреть в далекое небо, по которому бесконечными караванами шли облака, и думать о том, что ты в Болгарии, за тридевять земель от своего Красноярска, и что живут здесь замечательные люди, и что сейчас подплывет к тебе такой вот, вчера еще незнакомый, Иван Ганев и будет плыть рядом, и будет молчать, потому что не нужны никакие слова, и ничего еще вообще не известно, и она ведь вернется в свой Красноярск, в тайгу, а он останется в Пловдиве. Он, смешной, все хочет узнать, что такое счастье. А может быть, счастье оно лежит совсем рядом, а вот найти к нему путь труднее, чем пересечь и моря, и реки, и горы.

…Варнинские военные моряки пригласили нас в свой дом отдыха на вечер самодеятельности.

У Ивана Ганева было там много-много знакомых еще по морскому училищу.

На открытой сцене, над самым морем, под звездами, матросы и офицеры болгарского Черноморского флота пели на болгарском и на русском языках песни о России, о тихом Доне.

Песни были и грозные, воинственные, где вспоминалось об исторической борьбе с турками, и лирические на тексты Смирненского и Вапцарова.

Вот вышел коренастый морячок в бескозырке с аккордеоном и запел под собственный аккомпанемент, подмигивая нашим девчатам, сидевшим в первом ряду на самых почетных местах:

Под густой, под заветной сосною Ты до звезд простояла со мною…

С каждым новым куплетом песня становилась все задорнее, все заразительнее, все завлекательнее. И вот уже подтянули наши девушки, и я слышу, как ведет мелодию Катин, от самого сердца идущий голос:

Ой красивы над Волгой закаты…Ты меня провожала в солдаты.

А потом выступали физкультурники, и акробаты, и юмористы. Не все тонкости болгарского языка доходят до нас. Но мы смеемся вместе со всеми. Мы чувствуем себя дома, у своих, близких нам друзей. И нет никаких границ, разделяющих нас.

А потом общий болгаро-русский хор:

Самое синее в мире… Черное море мое…

Берег опустел. Где-то далеко на Варнинской башне прогремели двенадцать полночных ударов. Мои товарищи давно уже вернулись домой. Строгая наша бригадирша пересчитала всех, точно наседка своих цыплят, и ушла на покой.

Крепко спал и сосед мой по комнате Антти Карилайнен. А мне не спалось. Я вышел к морю. Широкая лунная дорожка уходила к самому горизонту. Где-то вдали шли несколько лодок, и от каждого взмаха весел взлетали целые снопы золотых искр.

Я взобрался на прибрежную скалу, и передо мной на берегу, на песчаной косе, уходящей в море, возникли два силуэта. Нашу сибирячку я узнал сразу. Она сидела на камне. А он стоял перед ней и что-то говорил, взмахивая рукой… Я не слышал слов, но он несомненно читал стихи…

Сначала я усмехнулся, вспомнив, как наша мать-бригадирша успокоенно шла в свою комнату, уложив своих питомцев… Потом устыдился — еще увидят, подумают, что выследил.

А потом просто перестал обо всем этом думать…

Мне все это казалось прекрасным. И очень чистым. И целомудренным. Эта ночь. И море. И звезды. И потоки искр, стекающих с весел. И зарождающаяся любовь. И стихи. И мечты о счастье. Может быть, именно за это счастье боролся сибирский доброволец Иван Макаров, пришедший пешком из Красноярска в Одессу, из Одессы на Шипкинский перевал. Чтобы через восемьдесят лет здесь, на берегу Черного моря, встретились под звездами его правнучка и сын болгарского партизана. Может быть, это и было то завоеванное счастье, которое так страстно ждал Иван Ганев. Кто знает. Кто может знать, как это началось и как кончится?! И не для того, чтобы завершить сюжет все исчерпывающей и завершающей концовкой, я пишу сейчас этот рассказ.

Ты спрашивал меня, Иван Ганев, что такое счастье. Может быть, Катя Макарова лучше ответила тебе, чем я…

Семьсот лет до нашей эры эпический поэт древней Эллады Гесиод поведал миру о том, как титан Прометей выступил против бородатого Зевса, осмелился вступить в борьбу с самим господином Вселенной. Он похитил небесный огонь и передал его людям.

Разгневанный Зевс пригвоздил Прометея к скале и велел своему орлу ежедневно клевать печень богоборца. Но впоследствии герой Геракл убил орла и освободил Прометея.

С каким волнением читали мы в юности посвященные Прометею гневные строфы Байрона, который погиб, сражаясь за свободу греков.

Мы мечтали когда-нибудь попасть на родину Прометея, в древнюю Элладу, и увидеть те места, где воевал Байрон… Но много еще было дел на нашей собственной земле. И многие, многие годы, боевые и бурные, прошли до того дня, когда мечта воплотилась в жизнь и я очутился в Элладе… Именно так романтически, а не прозаически мне хотелось называть эту древнюю страну.

И вот я стою в центре Афин перед памятником лорду Байрону.

Благодарная Греция увенчала Байрона лавровым венком… Памятник, однако, показался неинтересным, маловыразительным.

Я вспомнил, с какой любовью всего шесть лет назад в Москве читал мне стихи Байрона на греческом языке Манолис Глезос. И долгие разговоры на берегах Балтийского моря с моим другом, греческим поэтом Петросом Антеосом, влюбленным в Байрона.

Я вспомнил проникновенные стихи Ярослава Смелякова о замечательном поэте, отдавшем свою жизнь за свободу Греции, и о пареньке, стоящем у газетной витрины на московском бульваре и мечтающем о судьбе Байрона. Он думает, этот паренек, о далекой легендарной стране, где борьба с фашизмом еще не закопчена.

Тучный носатый афинянин, сидевший на одной из скамеек, окружавших памятник, тяжело поднялся и подошел к нам.

— Это Байрон, — сказал он на плохом французском языке.

— Спасибо… Мы догадываемся. Переведены ли его стихи на греческий язык?

— Он англичанин.

— Спасибо… Кое-что мы знаем и об этом. По я спрашиваю о греческих переводах…

— Он умер.

То ли запас французских слов нашего собеседника оказался не столь велик, то ли на этом ограничились его познания о Байроне — ответа на наш вопрос о переводах мы так и не получили.

Впрочем, он оказался очень милым человеком, этот афинянин, оперный певец. Узнав, что мы русские, он тут же сообщил, что преклоняется перед Мусоргским. О…

«Я это пою на русском языке», — сказал он нам.

Он совсем расчувствовался и даже пригласил меня и двух моих спутниц на чашку кофе… Но нам надо было спешить. Нас ждал Акрополь…

…Мы осмотрели все, что полагалось осмотреть в этом царстве вечности и неувядающей красоты.

Развалины храма Зевса Олимпийского, и остатки театра Диониса, и могила принца Филопага, и тюрьма Сократа Пникс, откуда Перикл провозгласил демократию, и храм первого металлурга, бога Гефеста, присутствовавшего при рождении богини Афины Паллады, и знаменитая дорога — Пропилеи, по которой шествовали девственницы.

Неописуемо прекрасная колоннада Парфенона и античные статуи времен Фидия.

Мы медленно движемся в этом мире богов, памятников и величественных развалин. Ученая музейная дама, мешая нам созерцать истинную красоту, рассказывает всякие исторические анекдоты о том, как Гефест поймал Афину в оливковой роще… И как ареопаг ночью судил жену Агамемнона… И как старейшины обвинили Фидия в краже золота, отпущенного на украшение статуи Афины… А над нами горячее солнце… Зеленая весенняя трава пробивается сквозь каменные плиты… Нежные целомудренные лепестки скромных полевых, придорожных маков. И вдруг все смолкает. Мы на вершине Акрополя… Здесь вышка, где сохранилось голое древко, флагшток от фашистского знамени, которое сорвал в черные дни немецкой оккупации юноша, по имени Манолис Глезос. В ночь на 31 мая 1941 года он не мог примириться с тем, что паучья свастика развевается над землей Эллады. Он совершил свой подвиг, который вдохновил на борьбу с фашизмом тысячи «непокоренных», десятки тысяч партизан, воевавших за свободу Эллады в горах и ущельях Грамоса…

После освобождения Афин благодарная родина должна была поставить памятник Манолису Глезосу, своему национальному герою…

Но сопровождающая нас ученая дама, так красноречиво рассказывающая о Гефесте и Афине, запинается, переходит на скороговорку, старается поскорее увести нас от этого «злополучного» древка, боится произнести имя Глезоса.

…Я вспоминаю, как совсем недавно, в Москве, Петрос Антеос читал мне набросок своего очерка, посвященного герою.

«Завтра на рассвете греческая весна перед своим уходом подымется на афинский Акрополь, чтобы приколоть цветок мака к груди Манолиса Глезоса. Но в этом году она не найдет там ничего, кроме скорбных легенд… Тогда она отправится в Парк Героев. Может быть, из солнечного мрамора изваян его бюст? Однако Манолиса нет и там. Весна будет отыскивать в городском лабиринте улицу его имени. Но нет в Афинах ни улицы, ни площади имени Глезоса. Весна направится в старый квартал, где жил Манолис; здесь она встретит его мать Андромаху, шестилетнего сына Никоса и жену Тассию, раненную во время демонстрации за освобождение узников-демократов.

Наконец, весна увидит Манолиса Глезоса за огромной решеткой. И не только его, человека со знаменем, прославившего двадцать лет тому назад весну и этот город, но и две тысячи его товарищей: героев антифашистской войны и Сопротивления, мужчин, поседевших в тюрьмах, матерей с детьми, которые родились в неволе… Сколько весен отцвело? И сколько раз май осыпался лепестками, не подарив им даже самого скромного полевого цветка?..»

Так или почти так писал Петрос Антеос…

Я отстал от других… Остался один у древка. Я закрыл глаза. И мне казалось, я вижу, как ползет по каменным плитам Манолис… Как взбирается он, кровавя ладони, по флагштоку, как борется с полощущим на ветру тяжелым знаменем, как срывает фашистского паука, распростершего свои колючие лапы над Элладой, над родиной…

Я наклоняюсь к подножию древка, и подымаю маленький, отколовшийся от плиты камень. Может быть, он сохранил на себе незримый след Глезоса… Может быть, именно на эту плиту опиралась нога Манолиса, прежде чем герой начал подыматься вверх по древку. Я прячу осколок в карман и догоняю своих друзей.

Шесть лет назад я встретил Манолиса Глезоса в Москве у пионерского костра. Он казался богатырем. Мускулистый и широкоплечий. Кудрявые волосы спадали на высокий лоб (таким вылепил его портрет Сергей Коненков). Он был оживлен, много смеялся. Когда маленькая светловолосая девчушка повязала ему красный галстук, он приподнял ее и крепко расцеловал.

Он рассказал ребятам о поверженном фашистском знамени и о славной жизни своего расстрелянного друга Никоса Белоянниса. Он научил пионеров петь боевую песню греческих партизан. Он прочел несколько строк из последнего письма Белоянниса:

«Мы любим Грецию сердцем и кровью… Когда вы судите меня, вы судите борьбу за мир… Вы судите Грецию… Советскому Союзу мы обязаны нашей свободой… До последнего мгновения я буду вспоминать благородные стремления людей, которые стараются спасти нас от палачей…»

Никоса Белоянниса расстреляли в ночь на 30 марта 1952 года…

Пабло Пикассо написал его замечательный портрет. С гвоздикой в руке.

…Глезос уехал на родину радостный, оживленный.

— Я вдоволь хлебнул живительного кислорода вашей страны, — сказал он нам на аэродроме. — Теперь мне будет легче жить и бороться…

…А потом мы узнали, что его схватила полиция, что его судили по тем же законам, что и Белоянниса. Гневные протесты миллионов людей со всех концов мира спасли его от смерти. Но его пытали. Его бросили в самую страшную тюрьму на острове Эгина, в восемнадцати километрах от Пирея. Туда, где в годы фашистской диктатуры томился Никос Белояннис.

…Он прикован к скале… И каждый день орел прилетает терзать его печень… Так слагаются новые мифы и новые легенды. Но Глезос не склонит своей гордой головы перед современными зевсами. Он борется даже в оковах…

В Пирее я остановился у киоска, где пожилой грустный грек продавал сувениры. Тарелочки. Аляповатые статуэтки Афины Паллады и Ники Самофракийской. Браслеты с изображением Акрополя и Парфенона.

Я хотел рассказать продавцу, что я уже «приобрел» самый дорогой сувенир из Акрополя. Я хотел спросить, видел ли он Манолиса Глезоса. Ведь тот не раз бывал в Пирее… Отсюда его переправили на остров Эгина.

Но продавец ничего не понимал по-русски, да если бы и понимал… вокруг было столько шпиков.

Я, оглянувшись по сторонам, подарил старику открытку с портретом Юрия Гагарина. Он взглянул, вспыхнул, быстро спрятал открытку в карман. Потом прижал руку к груди и, глядя мне прямо в глаза, прошептал: «Манолис».

Мы поняли друг друга.

И это было как сердечный разговор, как обмен боевыми паролями.

Я не знаю, вспомнил ли об этом бессловесном разговоре старый грек из Пирея, когда через год в Грецию приехал Юрий Гагарин. И я не знаю, пришлось ли ему повидать советского космонавта.

А может быть, он даже не знал, что Гагарин поднимался на Акрополь и молча стоял у легендарного флагштока.

Но Манолис Глезос в тюрьме Эгина узнал об этом, и он сумел в своей камере смастерить сувенир советскому герою: парусный кораблик, вырезанный из дерева, и шкатулку с национальным орнаментом.

Верная подруга Манолиса Тассия Глезос передала эти памятные подарки Гагарину.

А потом, с трудом прорвав все кордоны, уже в последние минуты пребывания Гагарина на греческой земле, пришло послание Манолиса Глезоса из тюрьмы.

«Я рад приветствовать тебя, герой космоса, на древней земле моей Греции… В твоем лице мы видим благородного и сильного человека новой системы, новой эпохи… Наш народ отдал тебе свое сердце… И мы, томящиеся в средневековых тюрьмах, с огромным энтузиазмом поздравляем тебя с выдающимся подвигом. Пусть же советские люди взлетают еще выше к звездам, открывая человечеству новые светлые горизонты и прокладывая верный путь к всеобщему миру и лучшему будущему жителю нашей планеты.

Манолис Глезос. Тюрьма на острове Эгина».

Прометей писал Икару. И победитель космоса был потрясен силой духа и воли этого человека.

«Какие же сильные люди живут на земле», — сказал Юрий Алексеевич.

Сказал Гагарин!..