Ао Хуа родился в 1954 году, что на языке той эпохи означало, что он "родился в новом обществе и вырос под Красным флагом". Это должно было стать новым началом для всех и всего - даже для страны, которая теперь называлась Новым Китаем. В старом обществе существовали классы: помещики и крестьяне, капиталисты и рабочие. Теперь же под красным флагом коммунизма все были равны.

В действительности Гао и десятки миллионов других людей принадлежали к новому классу - касте неприкасаемых, у которых были политические проблемы. Его отец был подпольным радистом в тылу врага на стороне коммунистов. С политической точки зрения, это должно было сделать Гао похожим на Си Цзиньпина, родившегося годом раньше, - человеком с "красными кровными линиями" или "красным вторым поколением". На самом деле коммунисты патологически не доверяли идеалистам, работавшим в подполье. Их почти всегда преследовали как сотрудничавших с националистами - иначе, с точки зрения конспирологического и подозрительного мышления партии, как еще эти люди могли выжить? Партия предпочитала людей, находившихся вдали от фронта, например, жителей Яньаня, которые всю войну посвятили повиновению Мао. Из-за этого отец Гао Хуа стал мишенью во время антиправославной кампании 1957 года. Его объявили правым и отправили в тюрьму на несколько лет. Когда Гао Хуа был маленьким, он вместе с матерью совершал долгие поездки на автобусе, чтобы навестить его в тюрьме, и это одинокое бдение усугублялось Великим голодом.

В 1963 году Гао Хуа поступил в Нанкинскую школу иностранных языков, но был отвергнут из-за того, что коммунисты называли его "классовым происхождением". Даже когда он учился в обычной школе, ситуация с его отцом то и дело всплывала, заставляя учителей изолировать его от других учеников. Когда три года спустя началась Культурная революция, Гао услышал, как его отец сказал матери, что его вполне могут избить до смерти. Он бежал из Нанкина и нашел убежище в сотнях миль к северу среди своих родственников в провинции Шаньдун. Вскоре после этого Гао Хуа увидел ордера на арест отца, развешанные на стенах вокруг его дома.

Когда Гао подрос, он начал связывать несчастье своей семьи с событием, произошедшим двадцатью годами ранее: Яньаньской кампанией исправления. О ней он мимолетно читал в собрании сочинений Мао. Тогда, во время Культурной революции, были свергнуты высокопоставленные чиновники его школы и городского правительства, а их обвинители писали о преступлениях, в которых они якобы признались во время сеансов борьбы в Яньане. Подросток не все понимал, но ему казалось, что это были жестокие события. Для его юного разума этот момент казался ключевым для насилия, охватившего его жизнь. Инстинктивно он понимал, что насилие в Яньане было чем-то вроде первородного греха партии, исказившего ее и сделавшего неспособной функционировать без насилия и принуждения.

Жестокость, свидетелем которой он стал, была умопомрачительной. Один случай особенно запомнился ему. Двое его одноклассников, брат и сестра, жили с родителями в полуразрушенном сарае. Их отец был объявлен контрреволюционером, и ему было запрещено работать. Их мать была обычной рабочей женщиной. Семья жила в нищете и постоянно терпела унижения. Однажды мать раскололась и разорвала портрет Мао, проклиная его. Ее арестовали и приговорили к смерти. Всех из школы, включая Гао Хуа, двоих детей женщины и ее мужа, заставили стоять на обочине дороги и смотреть, как женщину, связанную по рукам и ногам, ведут на место казни. "Это называлось "быть образованным", - с сардонизмом писал позже Гао.

Дом стал его убежищем. Лишенный права служить в Красной гвардии, Гао проводил дни за чтением. Его мать со страху сожгла большую часть семейных книг, но ему удалось вытащить из огня несколько заветных томов, в том числе перевод Ян Цзяна французского романа XVIII века "Жиль Блас", "Краткую историю Китая" Фань Вэньланя, "Избранные стихотворения" Александра Пушкина и сборник из 300 стихотворений самой славной династии Китая - Тан. Вспоминая свою юность, он позже писал: "Эти книги согревали меня и служили светочами в конце длинного темного туннеля".

Его понимание судьбы Китая выросло в геометрической прогрессии благодаря спокойному мужеству пожилого соседа. Несколько тысяч конфискованных книг были заперты на складе неподалеку от его дома. Любезный сторож разрешил Гао и одному из его друзей взять несколько книг. Они тщательно выбирали несколько, прятали их в рюкзаки и шли домой. На следующей неделе они возвращались, чтобы взять еще. Гао прочитал сотни запрещенных книг, в том числе романы Дин Лина и эссе Ван Шивэя, которых Мао вырезал в Яньане двадцать пять лет назад.

Когда со смертью Мао закончилась Культурная революция, вступительные экзамены в колледж были восстановлены, а классовые соображения отменены. В 1978 году, в возрасте 24 лет, Гао поступил в один из лучших в стране Нанкинский университет. К тому времени он уже знал, что хочет изучать историю и сосредоточится на яньаньских чистках. Он начал собирать мемуары, бумаги, документы и другие свидетельства.

Он также посещал лекции, которые сформировали его представление о том, как быть историком. Он был вдохновлен - "взволнован", - когда прослушал лекцию о "Письме к Жэнь Аню" Сыма Цяня, в котором Великий историк двухтысячелетней давности объяснял мотивы, побудившие его завершить работу. Кастрированный или нет, он был полон решимости довести свое священное дело до конца. Из "Истории Китая" Фань Вэньланя - книги, которую он спас от костра своей матери, - он вспомнил предупреждение Фань о том, что настоящий историк должен "добровольно провести десять лет на холодной деревянной скамье, сочиняя эссе без единого пустого слова".

В итоге он просидел в два раза дольше. Ему потребовалось двадцать два года, но в 2000 году он опубликовал свою почти 900-страничную классическую книгу "Как взошло красное солнце: Происхождение и развитие Движения за исправление Яньаня, 1930-45 гг. Красное солнце - это Мао, и Гао в строгой прозе описал, как он поднялся через серию жестоких чисток - шаблон того, как будет действовать партия, когда придет к власти.

В постскриптуме Гао рассказывает о своем воспитании, мотивации и методах исследования. Ему приходилось обходиться без доступа к официальным архивам; с самого начала его проект был слишком деликатным, чтобы ему разрешили ознакомиться с правительственными документами. Ему регулярно отказывали в грантах на исследования, повышении по службе и возможности занять руководящую должность в другом университете. Каждая книга и каждая ксерокопия финансировались из его небольшой зарплаты преподавателя без права на должность. В отличие от зарубежных историков, у него не было аспирантов, которые могли бы выполнять работу, не было стипендий, которые могли бы дать ему время для отдыха от лекций, не было научной библиотеки мирового класса в его распоряжении, не было рецензируемых журналов, которые могли бы помочь ему отточить свое мышление.

Он был знаком с иностранными авторами, и ему очень помогли поездки в Гонконг, где он пользовался услугами Центра обслуживания университетов, легендарного хранилища книг и документов из Китая. Но он понимал, что большинство иностранных авторов, особенно представители старшего поколения, которые из кожи вон лезли, чтобы быть справедливыми к Мао, упускали из виду, что Мао занимал центральное место в пристрастии партии к насилию и принуждению. Многие также не заглядывали достаточно далеко в прошлое, чтобы найти истоки. Некоторые считали, что проблемы начались с Антиправой кампании или Великого скачка вперед. Лишь немногие осмеливались назвать проблемой самые ранние годы жизни Яньаня, либо потому, что не знали об этом, либо не хотели показаться слишком антикоммунистическими. Гао был автодидактом, создавая свой собственный контр-архив документов и мемуаров, иногда неполный и перекошенный в разные стороны. Но, не вписываясь ни в одну традицию - ни в политизированную историю, которая была разрешена в Китае, ни в общепринятую, которую можно найти за рубежом, - он смог сделать оригинальные выводы, которые сегодня широко признаны.

Он писал свой огромный труд за кухонным столом в крошечной квартире своей семьи, куря и попивая чай, и его репутация росла на протяжении 1990-х годов по мере того, как распространялась информация о его эпическом проекте. В конце концов люди стали совершать паломничество в Нанкин, чтобы посетить этого современного Сыма Цяня, который смирился с бедностью и маргинализацией, чтобы написать иконоборческий труд о политической культуре коммунистической партии. Без преувеличения можно назвать "Как росло красное солнце" одной из самых важных китайских книг по истории коммунистической эпохи.

Десять лет спустя Гао умер от рака печени в возрасте 58 лет. Ранняя смерть лишила его возможности написать следующую книгу, которая, по словам его друзей, должна была быть посвящена тому, что произошло после прихода к власти в 1949 году коммунистов, переделанных в Яньане в инструмент управления Мао.

Но в некотором смысле дело его жизни было завершено. Его книга разрушает миф об основании Коммунистической партии - о том, что она начиналась как чистое, непорочное братство идеалистов, борющихся за спасение Китая. Вместо этого он показывает группу амбициозных, ссорящихся людей, которых Мао запугивал и доминировал над ними, заставляя подчиняться. Несмотря на то что книга Гао запрещена в Китае, она была выпущена Китайским университетом Гонконга в 2000 году и с тех пор разошлась двадцатью двумя тиражами. Она была переведена на английский язык и доступна в Интернете. Сегодня все, кто пишет историю Коммунистической партии в Китае или за его пределами, читают Гао.

Книга не из легких. Она плотная, длинная и сложная. Гао предполагает, что читатели знают многих из бесконечного числа людей, которые наполняют его повествование; он дает мало предыстории, фокусируясь, как лазер, на Мао. Но его достижение ошеломляет: он переписывает миф о Яньане и ставит под сомнение весь коммунистический проект. Вот китайский историк, работающий в Китае, бросивший вызов партии на ее самой священной почве.

Именно такие работы определяют современную борьбу партии с контр-историками. В отличие от Си Чжунсуня с его убежденностью в том, что историю Коммунистической партии нужно рассказывать, как есть, без изъянов, сын Си извлек еще один урок из битвы своей семьи с прошлым. Его отец был жертвой истории; Си Цзиньпин будет стремиться контролировать ее.

6.

История как миф

Посещение Яньаня сегодня сродни посещению Колониального Вильямсбурга 1 несколько десятилетий назад. Этот музей под открытым небом в американском штате Вирджиния был построен в 1930-х годах на основе нескольких исторических сооружений XVIII века и множества диснеевских переделок - симметричные фасады, пастельные тона и усаженные деревьями улицы символизировали идеалы основания Американской революции. На протяжении десятилетий этот город был обязательным местом посещения для королевских особ, глав государств и местных туристов, жаждущих прикоснуться к патриотической истории. Все изменилось, когда люди начали понимать, что прошлое Уильямсбурга было гораздо более беспорядочным, с экономикой, построенной на работорговле, и эстетикой, которая была более хаотичной, чем то, что было представлено. Несмотря на усилия по созданию более точных впечатлений, посещаемость парка упала в два раза по сравнению с пиковым показателем 1984 года - 1,1 миллиона посетителей в год. К началу 2020-х годов в парке начались увольнения, беспорядок в руководстве и общее ощущение анахронизма.

Но не в Яньане. Город не столько отстроен, сколько переполнен спонсируемой правительством индустрией туризма, направленной на прославление первых дней коммунистической революции. Туристы одеваются в костюмы Красной армии перед рекламными щитами с изображением серпа и молота и посещают пещеры, где жили Мао и высшие руководители. Дети катаются на чучелах лошадей и размахивают муляжами пистолетов. В 2021 году один из крупнейших застройщиков страны, компания Dalian Wanda, открыла тематический парк коммунистической партии с талисманами в костюмах солдат, магазинами с сувенирами и видеоинсталляциями, где дети могут сесть за муляжи тяжелых пулеметов и уничтожить врагов Красной армии на экране.

В шести уездах, входящих в состав Яньаня, власти определили 445 памятных мест и построили тридцать музеев. В 2019 году, последнем году перед тем, как пандемия подавила путешествия, Яньань посетили 40,2 миллиона человек, что способствовало развитию местной индустрии туризма с годовым доходом в 62 миллиарда долларов.

Почти во всех странах есть идеализированные места памяти, но в Китае не хватает критических голосов. Вместо того, чтобы быть оспоренным как национализм, вызванный ностальгией, красный туризм стал общенациональным явлением, с 36 000 революционных мест, которые метастазировали по всей стране. Многие из них небольшие, иногда не больше мемориальной доски в деревне, но 1 600 являются полноценными мемориальными комплексами или музеями. Многие из них чрезвычайно активны: в трети из них каждую неделю проводится более одного масштабного мероприятия или выставки. Партия утверждает, что использует их для проведения кампаний по "патриотическому воспитанию" - по данным правительства, в 2021 году будет проведено более 840 000 мероприятий, в которых примут участие 1,4 миллиона учебных групп.

Красный туризм иногда изображают как китчевую диковинку - посетите пещеру Мао и съешьте булочку на пару! Но это серьезный государственный приоритет, отражающий огромные государственные инвестиции. В основе этого лежит убеждение, что версия истории Коммунистической партии должна быть важна для всех, а не только для высших руководителей, как это делали Мао и Дэн в середине и конце XX века. Вместо этого подобные кампании по индоктринации теперь будут проводиться по всему Китаю. Цель - создать население, которое усвоило бы партийный взгляд на историю, как это делали чиновники в 1940-х годах в Яньане. Иногда государство использует принуждение - особенно в отношении упрямых независимых историков, но в основном эта кампания проникает в головы людей через учебники, алгоритмы социальных сетей и шаблоны повседневной жизни в авторитарном государстве, одержимом идеей контроля над историей.

Еще до прихода к власти в 2012 году Си определил, что история играет центральную роль в долгосрочном выживании партии. В июле 2010 года правительство созвало национальную встречу сотен историков, специализирующихся на современном Китае. Сигнализируя о важности встречи, правительство провело ее в Большом народном зале - сталинском колоссе, возвышающемся над западной стороной площади Тяньаньмэнь. С визитом выступил президент Ху Цзиньтао, но основное слово взял Си, который три года назад был назначен преемником Ху. Он изложил программу из пяти пунктов, в которой рассказал об истории партии, ее "великих победах и блестящих достижениях", а также об "исторической неизбежности" ее прихода к власти. Особенно молодежь, сказал Си, должна ценить великие традиции партии и героизм ее лидеров и "решительно противостоять любым неправильным тенденциям искажать и очернять историю партии".

Си выступал не перед съездом ученых, а перед представителями огромного аппарата государственных писарей, чья работа заключается в написании истории. Размер этой бюрократии трудно определить, но по самым скромным оценкам он исчисляется десятками тысяч. Например, в 2010-х годах одно государственное учреждение, Исследовательское бюро Коммунистической партии, контролировало 2 836 государственных учреждений со штатом в 17 000 человек.

Помимо этого центрального учреждения, существует сложный комплекс провинциальных, уездных и городских архивов, а также тысячи архивных бюро, которые ведут летопись работы государственных предприятий, университетов, религиозных организаций и крупных средств массовой информации. Все они укомплектованы утвержденными партией сотрудниками, возглавляемыми членами Коммунистической партии. Их задача - писать истории, организовывать архивы и вычищать из них секретные материалы, организовывать выставки и помогать издателям писать учебники. Именно представители этих организаций встречались в Пекине в 2010 году и получали указания от Си.

Два года спустя Си появился на другой стороне площади Тяньаньмэнь, чтобы сделать свое первое выступление в качестве генерального секретаря Коммунистической партии, на этот раз в Национальном музее Китая. Как и Большой зал, Национальный музей - это еще одна сталинская громадина 1950-х годов, суровые линии которой задают идеологический тон культурным учреждениям по всей стране. Главная выставка музея - "Путь к омоложению" - рассказывает о том, как китайская коммунистическая партия ведет Китай к национальному спасению. Си посетил выставку в сопровождении шести других членов Постоянного комитета Политбюро, который является влиятельным органом, управляющим Китаем. Там он обнародовал свою самую знаменитую фразу: "Китайская мечта", которую он определил как "великое омоложение китайской нации". По словам Си, эта цель сейчас ближе, чем когда-либо в новейшей истории, потому что нация извлекла уроки из своей истории.

Омоложение Китая может быть достигнуто только с помощью Коммунистической партии Китая, и она должна быть защищена от того, что Си считал своим главным врагом: от собственной неуверенности в себе. На переговорах с высокопоставленными чиновниками в том году Си указал на распад Советского Союза в 1991 году - событие, которое с тех пор преследует китайских лидеров. Для Дэнга за распадом Советского Союза стояла экономика, что подтолкнуло его к началу нового раунда реформ в начале 1990-х годов. Для Си же советская империя пала потому, что никто больше не верил в ее идеологию. Люди начали сомневаться в ее достижениях. Независимые группы, такие как "Мемориал", раскапывали свидетельства сталинских злодеяний, но руководство в Москве не принимало никаких мер. Как сказал Си:

Их идеалы и убеждения колебались ..... В конце концов Горбачеву хватило одного тихого слова, чтобы объявить о роспуске Коммунистической партии Советского Союза, и великой партии не стало ..... В итоге никто не стал настоящим мужчиной, никто не вышел на сопротивление.

Этот посыл стал постоянным рефреном в первое десятилетие пребывания Си у власти. Советский Союз рухнул, потому что его лидеры позволили укорениться альтернативным версиям истории. Более поздние версии этой истории, некоторые из которых написаны в книгах, а другие рассказаны в зловещих видеороликах, возлагают вину на гораздо более раннее время. Вместо Горбачева виноват Хрущев и его кампания по десталинизации в 1950-х годах, которая позволила гнили укорениться. В этом отношении Си и Мао похожи. Мао тоже воспринимал десталинизацию 1950-х годов как фиаско, опасное признание ошибки, которую нельзя было допустить. Для Китая, последней великой коммунистической державы, эта ошибка не должна была повториться.

Первые речи Си были больше похожи на видения, чем на практические программы, однако вскоре им предстояло воплотиться в жизнь. В начале 2013 года стали распространяться сообщения о том, что члены Коммунистической партии Китая должны защищаться от таких пороков, как конституционализм, гражданское общество, свободная пресса, общечеловеческие ценности и "нигилистический" взгляд на историю. Эти запретные темы были обобщены и конкретизированы в правительственном документе под названием "Коммюнике о текущем состоянии идеологической сферы", более известном как документ номер девять. Документ был распространен в середине 2013 года Главным управлением партии, которое является информационным центром для Центрального комитета и Политбюро, разослав инструкции в десятки тысяч партийных отделений по всей стране. В стране, где господствует концепция "документальной политики", этот текст, по сути, имел силу закона. Это означало запрет на подобные темы в СМИ и даже в университетах.

Наиболее интересной была проблема "исторического нигилизма". В документе этот термин объясняется как "отрицание исторической неизбежности выбора Китаем социалистического пути", неприятие партийного взгляда на историю и отрицание значимости Мао. "Отвергая историю КПК и историю Нового Китая, исторический нигилизм стремится фундаментально подорвать историческую цель КПК, что равносильно отрицанию легитимности долгосрочного политического господства КПК".

Чтобы предотвратить распространение альтернативных версий истории, в 2014 году правительство запретило ввозить политические книги из Гонконга. Раньше китайские туристы покупали в Гонконге книги, которые не могли быть опубликованы в Китае, и везли их в багаже. Таможенники в аэропортах начали просвечивать багаж, особенно на рейсах, прибывающих из Гонконга, и конфисковывать контрабандную печатную продукцию.

Кампания набрала обороты в 2016 году, когда официальный идеологический журнал Коммунистической партии "В поисках истины" объяснил своей читательской аудитории, состоящей из членов Коммунистической партии, что иностранцы подвергают сомнению историю партии, чтобы остановить подъем Китая. Китай был достаточно силен в военном отношении, чтобы противостоять иностранной агрессии, но он не мог позволить иностранцам или китайцам, находящимся под их влиянием, оспаривать его легитимность: "Теперь, когда оружие больше не может остановить подъем Китая, вражеские силы за рубежом и внутри страны выбрали исторический нигилизм в качестве прогрессивной тактики".

Одной из главных мишеней был "Китай сквозь века" - журнал альтернативной истории, который отец Си одобрял своей каллиграфией. Его также поддерживал Ли Жуй, который когда-то был личным секретарем Мао. Эти высокопоставленные покровители защищали журнал и позволяли ему публиковать инсайдерскую информацию о ключевых событиях. Но эти связи не смогли спасти журнал от кампании Си. В 2016 году редакторы журнала были уволены, а его онлайн-архив прошлых выпусков удален.

Позже, в том же году, один из редакторов журнала стал объектом судебного иска за то, что оспорил важный миф коммунистической партии. Хун Чжэнькуай написал статью, в которой подверг сомнению "Пять героев горы Лангья", коммунистическую сказку о Второй мировой войне. Согласно правительственной истории, солдаты Красной армии отбились от гораздо более крупной группы японских солдат на горе Лангя, зазубренном, отвесном пике в горах к юго-западу от Пекина. Когда у них закончились боеприпасы, они прыгнули со скалы, но чудом остались живы.

В книге "Китай сквозь века" Хонг писал, что эта история не соответствует историческим записям и географическим условиям, что, по его мнению, делает невозможным выживание этих людей. Вместо того чтобы прыгать, писал он, они, вероятно, спаслись другим способом. Члены семьи подали на Хуна в суд, и суд решил, что его исследование нанесло ущерб "героическому образу и духовной ценности" солдат.

Благодаря десятилетиям растущего национализма партии редко приходилось выслеживать таких людей, как Хун. Вместо этого она могла полагаться на народный гнев: Администрация киберпространства Китая попросила онлайн-читателей сообщать о случаях исторического нигилизма в свой Центр сообщений о незаконной и вредной информации. Оно открыло специальный сайт, а также горячую линию. Бюро заявило, что будет принимать сообщения об "искажении истории партии", нападках на ее руководство, клевете на мучеников и героев, а также отрицании аспектов традиционной культуры.

Позже, в том же году, он привел конкретные примеры исторических утверждений - большинство из них поддерживаются серьезными историками - которые должны быть подвергнуты цензуре, например:

герои горы Лангья не упали, а поскользнулись.

Главный спичрайтер Мао, Ху Цяому, написал самое известное стихотворение Мао "Снег".

Сын Мао, Мао Аньин, погиб на Корейской войне, потому что предупредил врагов о своем положении, приготовив жареный рис с яйцами.

Дневники самого известного героя партии, Лэй Фэна, были поддельными.

Длинный марш оказался короче, чем официально утверждалось.

Красная Армия избегала столкновения с японской армией.

Кровавая кампания земельной реформы, проведенная партией, была ошибкой или, по крайней мере, чрезмерно жестокой.

Америка никогда не планировала вторжение в Китай в 1950-х годах, поэтому Китай не вступал в Корейскую войну в порядке самообороны.

Некоторые из этих вопросов могут показаться тривиальными - важно ли, как умер сын Мао, или как долго длился "Долгий марш" на самом деле? Но в мире, который создала китайская коммунистическая партия, это были экзистенциальные вопросы. Разрешение дискуссии на эти темы поставило бы под сомнение ключевые постулаты того, почему китайская коммунистическая партия правит Китаем. Если коммунистические герои не были такими уж героическими, если Мао не был талантливым поэтом и мыслителем, если Красная армия не так уж упорно сражалась с японцами, если даже основополагающий акт партии - земельная реформа - был жестокой ошибкой, то по какому праву партия правит?

Эти шаги были частью более широких усилий по расширению контроля партии, чтобы она не просто подавляла инакомыслие, а доминировала в идеологическом поле. Если раньше партия допускала некоторые формы исторического инакомыслия, закрывая один глаз - например, терпимо относясь к таким журналам, как "Китай сквозь века", - то теперь она держала оба глаза открытыми. Она хотела полностью контролировать историю.

Кульминацией всего этого стала собственная резолюция Си об истории партии - первая после резолюции Дэн 1981 года и Мао 1945 года. В речи 2021 года, объясняющей этот документ, Си ясно дал понять, что не будет пересматривать ошибки партии, допущенные в эпоху Мао. Резолюции 1945 и 1981 годов, по его словам, справились с теми эпохами. Его новая версия будет рассматривать прошедшие 40 лет и определять курс на будущее.

Но даже последние десятилетия эпохи реформ были в значительной степени проигнорированы в новой резолюции. Одним из самых тревожных событий того периода была бойня на Тяньаньмэнь в 1989 году. Этому событию было уделено эллиптическое внимание:

В конце весны - начале лета 1989 года в Китае произошли серьезные политические волнения, вызванные международной и внутренней обстановкой того времени и подстрекаемые враждебными антикоммунистическими и антисоциалистическими силами за рубежом. Опираясь на поддержку народа, партия и правительство заняли четкую позицию в борьбе с беспорядками, защищая социалистическую государственную власть Китая и отстаивая коренные интересы народа.

Не упоминается о том, как Дэн был вынужден избавиться от двух чиновников, которых он собственноручно выбрал для руководства Коммунистической партией, - Ху Яобанга и Чжао Цзыяна. А идея о том, что протесты в центре Пекина были поддержаны зарубежными силами, неточна - если и так, то иностранные правительства были застигнуты врасплох. Действительно, такие страны, как Соединенные Штаты, так стремились замять события, что быстро восстановили контакты на высшем уровне.

Другие кризисы также были проигнорированы. Резолюция проигнорировала подавление Фалуньгун в 1999 и 2000 годах, когда в центре Пекина более года регулярно проходили акции протеста, включая самосожжения и задокументированные случаи смерти в полицейских застенках. В резолюции также говорится, что партия "преодолела" стихийные бедствия, такие как землетрясение в Вэньчуане в 2008 году, когда на самом деле коррумпированная практика строительства привела к гибели десятков тысяч людей, или эпидемию атипичной пневмонии, которую партия пыталась скрыть в течение нескольких месяцев, прежде чем наконец отреагировала. В предыдущих резолюциях аналогичные кризисы предыдущих эпох хотя бы упоминались, чтобы оправдать консолидацию власти нового лидера.

Си был более осмотрителен в критике своих предшественников. Он сказал, что к 2010-м годам Китай страдал от "несбалансированного и неадекватного развития", которое препятствовало "постоянно растущим потребностям людей в лучшей жизни ". Другими словами, разрыв между богатыми и бедными стал неустойчивым, и партии пришлось отступить от политики "большого движения", проводившейся Цзян Цзэминем и Ху Цзиньтао. Это облегчает понимание враждебного отношения Си к частному предпринимательству и рыночным силам, а также его ориентации на развитие под руководством государства.

Самым ужасным было то, как резолюция обвиняла предыдущие администрации в коррупции:

Более того, ранее небрежное и слабое управление позволило бездействию и коррупции распространиться внутри партии и привело к серьезным проблемам в ее политической среде, что нанесло ущерб отношениям между партией и народом, между чиновниками и общественностью, ослабило творческий потенциал, сплоченность и способности партии, а также стало серьезным испытанием для ее деятельности по управлению страной.

Далее в резолюции говорится, что при Си партия добилась огромного прогресса в принятии "исторической инициативы" по решению этих проблем. Это означает улучшение самоуправления, не позволяя внешним силам, таким как СМИ или независимая судебная система, контролировать государственных чиновников.

Си больше, чем нападки на своих предшественников, интересовало то, что, как он выразился в своем пояснении к резолюции, "пережил славу партии и оценил, как партия сплотила и повела за собой китайский народ к великим достижениям". Таким образом, две трети резолюции посвящены первому десятилетию правления Си, которое показало, что Китай развивается с каждым днем все сильнее и сильнее.

Чтобы увидеть, как эта одержимость историей проявляется на местном уровне, рассмотрим храмовый комплекс к западу от Шанхая. С 1990-х годов я изучаю историю некогда обширного комплекса даосских храмов в небольшом городе Джуронг. В какой-то момент я захотел ознакомиться с правительственными документами, которые могли бы описать их разрушение в начале-середине XX века и восстановление спустя десятилетия. Журналист информационного агентства "Синьхуа" связал меня с отделением администрации округа Джуронг.

На следующий день меня пригласили в правительственный офис архивов. Джуронг - уездный город недалеко от Нанкина с населением всего более 600 000 человек, что составляет около 0,5 % от общего числа жителей Китая, и тем не менее в офисе работало десять человек. Некоторые выполняли рутинную работу, например выдавали свидетельства о рождении и смерти, но во время моего визита почти все были заняты составлением новой версии официальной местной истории, известной как справочник. Как сказал мне глава офиса, последний справочник графства был составлен в 1998 году, и в скором времени они собирались опубликовать новую версию, включающую историю храмов. Этот справочник станет единственным источником для всех местных учебников и историй, начиная от кратких описаний, которые туристы читают в брошюрах, и заканчивая историями, которые преподают школьникам.

Отдельные храмы, мечети и церкви могли издавать свои собственные буклеты, но они брали пример с официальной истории. То, что было включено или опущено, определяло то, что общество знало о местной религиозной жизни. И, конечно, это касалось не только религиозной жизни, но и всего, что происходило раньше: политики, сельского хозяйства, промышленности, культуры и торговли. Все это должно было быть сглажено партией.

Мы прошли через офис к столу человека, который отвечал за написание главы об истории всех религиозных организаций в округе. Он опросил местных религиозных лидеров и собрал материалы из мест отправления культа. Теперь он готовил окончательный вариант главы. Как сказал мне чиновник, прежде чем включить ее в новый справочник, ее должна была проверить редакционная комиссия, состоящая из местных чиновников Коммунистической партии и высокопоставленных правительственных историков. Но поскольку глава была проверена ранее, он был уверен, что изменения будут минимальными, и дал мне копию своей главы.

Вернувшись домой, я сразу же просмотрел раздел о даосских храмах. Когда-то храмовый комплекс насчитывал сотни храмов - он был похож на гигантский монастырь с постройками, раскинувшимися на нескольких горах и долинах, известных как Маошань. Исторически это был один из важнейших центров даосизма в Китае, давший начало одной из школ этой религии. Так что история этого места имела значение, подобно тому как имеет значение история великого европейского собора. Мне не терпелось узнать, как она будет представлена.

Из устных рассказов местных жителей я знал, что храмовый комплекс пострадал от вторжения японских войск минимально. Они подожгли несколько храмов, в основном потому, что коммунистические партизаны использовали их в качестве укрытий. Но большинство храмов не пострадало и было быстро возвращено в строй во время японской оккупации. Настоящие разрушения произошли в конце 1960-х годов во время Культурной революции. Тогда красногвардейцы сожгли деревянные постройки дотла и выкопали каменные фундаменты, сбросив их со склонов холмов. Таким образом, история храмов Маошань стала ключевым примером того, как коммунистическое государство разрушило религию и уничтожило бесценные культурные реликвии - процесс автокультурного геноцида, уничтоживший многие физические следы древней китайской цивилизации.

Я читал более ранний справочник от 1998 года, в котором упоминались некоторые из этих сведений. В нем говорилось, что в 1940-х годах в комплексе еще проводились религиозные службы, и добавлялось, что позднее храм был поврежден "экстремистами". Подробности были туманны, но понять, что произошло, было можно. В новой версии не было даже этого. Японские войска разрушили храмовый комплекс, а в 1990-х годах он был восстановлен. Вот и все.

Не случайно более ранние справочники оказались более информативными. Они были опубликованы ближе к периоду разрушения и были более точными. Возможно, это объясняется тем, что многие очевидцы еще были живы и могли бы выступить против любого вида абсолютного обеления. 1980-е и 1990-е годы, когда были опубликованы многие книги, также были более открытой эпохой. Но я все равно был потрясен тем, что в новом справочнике Культурная революция была полностью обойдена стороной.

Местная история Джуронга стала предвестником того, что произойдет в 2021 году, когда партия выпустит "Краткую историю Китайской Народной Республики". В этой книге немногочисленные упоминания о прежних катастрофах были почти полностью стерты. Это было противоположно тому, что часто происходит, когда человек отдаляется от какого-либо события. Обычно это позволяет более откровенно обсуждать проблемы, но в Китае отдаление привело к тому, что история была сведена к одобренной партией карикатуре.

Память: Национальный музей Китая

Наилучшее место для наблюдения за бесконечной возней партии с прошлым - Национальный музей Китая, гигантское каменное здание-барак на пекинской площади Тяньаньмэнь. Он был построен в 1959 году, в разгар Великого голода, как один из "Десяти великих проектов" в честь десятой годовщины основания Народной Республики. Десятилетие назад здание было радикально перестроено, чтобы приглушить его колорит эпохи Мао и создать более приятный музей в международном стиле. И все же он продолжает существовать в состоянии постоянной тревоги, ожидая следующих распоряжений партии.

Музей расположен на восточной стороне площади Тяньаньмэнь, напротив Большого народного зала. Это не менее деспотичное здание является публичным лицом политической системы Китая. Это место, где собираются парламент и различные органы, призванные продемонстрировать открытость и единодушие правления коммунистической партии. Музей играет вспомогательную роль, объясняя публике этот миф. Изначально музей состоял из двух учреждений: Музея китайской революции и Музея истории Китая, но теперь они слились в единое целое, так же как история Китая и революция являются частью одной истории.

Музей истории Китая было сравнительно легко курировать. Тогда, как и сейчас, главной концепцией было наполнить его "шедеврами" прошлого, которые бы прославляли китайскую цивилизацию. Гоминьдан забрал императорскую коллекцию - лучшие образцы каллиграфии, живописи, керамики и бронзы - когда отступил на Тайвань после поражения в гражданской войне в 1949 году. Но вскоре китайские археологи сделали ряд знаковых находок: терракотовые солдаты в Сиане, покрытая нефритом мумия в Хунани и летающая лошадь в Ганьсу. Статус музея позволил ему завладеть этими экспонатами и быстро создать впечатляющую коллекцию древних чудес.

С Музеем китайской революции все было гораздо сложнее. В своих мемуарах Ван Ецю, ставший директором музея, вспоминает, как в 1949 году он присоединился к коммунистическим войскам, вошедшим в Пекин, и направился прямо к тюрьме, чтобы забрать эшафот, использованный военачальником в 1927 году для повешения Ли Дачжао, одного из основателей партии. Эшафот стал первым экспонатом в коллекции музея. Это было легкое решение, но вскоре кураторы споткнулись о том, как описать Мао и все остальные сложные главы в истории революции.

Эти проблемы задержали открытие музея, запланированное на 1 октября 1959 года. Премьер-министр Чжоу Эньлай посетил предложенную выставку в начале того года и сказал, что она недостаточно сильно подчеркивает красную линию - другими словами, линию мысли Мао. Через два дня директор Ван был вызван на совещание и получил указание, что выставка "должна показать, что политика командует, используя правильную мысль и революционную линию председателя Мао в качестве руководящего принципа".

В течение следующих двух лет различные высшие руководители посещали Музей китайской революции, постоянно критикуя усилия Вана следовать переменчивой линии партии. Дэн Сяопин, например, был раздражен тем, что в обновленной экспозиции была только одна фотография Ли Дачжао, что, по его словам, было "совершенно неприемлемо". Это заставило чиновников снова прибегнуть к переделке экспозиции, преуменьшив значение Мао и сделав акцент на более ранних этапах революции. Но когда к ним приехал приспешник Мао из службы безопасности Кан Шэн, он приказал вновь подчеркнуть значение Мао.

Пройдя еще несколько зигзагов, новое здание открылось 1 июля 1961 года. Пять лет спустя оба музея закрылись в связи с началом Культурной революции. Они вновь открылись в 1979 году, но в течение следующих двадцати лет закрывались чаще, чем открывались, потому что культурные бюрократы пытались найти интерпретацию прошлого, которую могли бы принять их политические лидеры.

В 2001 году оба музея были закрыты навсегда, поскольку власти стали рассматривать их как несколько постыдные реликвии прошлого. В том же году Пекин выиграл конкурс на проведение Олимпийских игр 2008 года, но британский исследовательский институт оценил Пекин как город "третьего уровня" наравне с Варшавой и Бангкоком, в основном из-за отсутствия культурных учреждений мирового класса. Доклад широко обсуждался в Китае, что привело к новому акценту на строительстве оперных театров, музеев, театров и концертных залов.

Музеи на площади Тяньаньмэнь занимали центральное место. Эти учреждения доминировали в центре Пекина и задавали тон музеям по всей стране. Их директор имел ранг вице-министра и должен был развлекать высокопоставленных лиц из Китая и из-за рубежа. Месторасположение требовало учреждения наравне с Лувром или Британским музеем. Поэтому чиновники решили объединить два музея под менее коммунистически звучащим названием "Национальный музей Китая". Для перестройки здания они наняли известную немецкую архитектурную фирму, специально заказав ей достаточное количество выставочных площадей, чтобы музей под одной крышей считался самым большим в мире.

Реконструкция стоимостью 400 миллионов долларов закрыла пространство между двумя оригинальными зданиями стеклянным атриумом, заполненным обязательными кафе и сувенирными магазинами. С 200 000 квадратных метров выставочных площадей музей претендует на звание самого большого в мире музея под одной крышей, превосходя на 10 000 квадратных метров нью-йоркский Метрополитен-музей, расположенный на Пятой авеню. Большая часть пространства была создана за счет новых огромных галерей, заполнивших заднюю часть здания, а также гигантской подземной экспозиции, посвященной древнему Китаю. Эта выставка, раскинувшаяся на 50 000 квадратных метров, дублирует старый Музей истории Китая. Помимо демонстрации знаменитых археологических находок, она призвана доказать, что все 56 этнических групп Китая всегда гармонично сотрудничали друг с другом. Даже Монгольская империя, завоевавшая Китай в XII веке, стала частью истории; ее называют предшественницей современного мультикультурного Китая.

В галереях, расположенных в задней части музея, собраны самые разнообразные выставки. Некоторые из них своевременны и интересны: народное искусство в честь китайского Нового года или древние астрономические приборы, показывающие, как прошлые эпохи рассчитывали время. Но многие из них имеют более политическую подоплеку. Один из больших залов отведен под складскую экспозицию предметов искусства, которые китайские лидеры получали во время зарубежных поездок. Все они свалены рядом друг с другом без какого-либо видимого смысла, кроме как показать, что иностранные государства уважают Китай. В других залах выставлены работы политически хорошо связанных художников, каллиграфов или архитекторов, большинство из которых открыты всего на пару недель - вероятно, в знак уважения к художникам, но без каких-либо реальных ожиданий, что публика посетит их или узнает что-то новое (кроме того, что это вознаграждение за следование системе). В течение нескольких лет в 2010-х годах в этих галереях также проходили выставки, предоставленные ведущими музеями Италии, Франции и Германии, призванные наладить хорошие связи с Китаем. Но даже они сильно политизированы: первая иностранная выставка после открытия музея была посвящена эпохе Просвещения в Германии, но в ней явно избегали упоминания некоторых ключевых идей того периода, таких как всеобщие права.

Но сердце нового музея находится впереди, прямо слева от главного входа. Это новая версия старого Музея китайской революции, который теперь называется "Путь к омоложению".

Общая сюжетная линия, хорошо известная целому поколению китайцев по учебникам, фильмам и телевидению, заключается в том, что Китай был унижен западными державами. Затем некоторые благонамеренные, но заблуждающиеся патриоты вступили в борьбу, но не смогли добиться прогресса, пока их не возглавили коммунисты, чья неизбежная победа в 1949 году положила начало восстановлению Китая. Культурная революция, что неудивительно, получила ровно одну фотографию и три строки текста, а Великий голод вообще не упоминается. Вместо этого мы видим эшафот 1927 года, фотографии Длинного марша , картины, на которых Мао провозглашает основание Народной Республики, и более новые артефакты, такие как ковбойская шляпа, которую Дэн Сяопин надел во время визита в Техас, и защитный жилет, надетый Ху Цзиньтао во время посещения места землетрясения в Бэйчуане в 2008 году.

Для многих китайцев (и, конечно, для директоров музея) выставка теперь наиболее известна как место, на котором в 2012 году состоялось выступление Си Цзиньпина. Именно здесь он провозгласил "Китайскую мечту", заявив, что приведет Китай к славе. И действительно, на сайте музея его речь занимает центральное место в его истории. В своем приветствии посетителям директор Ван Чуньфа назвал выставку "местом, где началась новая эра социализма с китайской спецификой".

В 2018 году музей открыл продолжение выставки "Путь к омоложению", посвященной "новой эре", о которой было объявлено в 2017 году, когда Си отменил ограничения срока полномочий и дал понять, что будет править в обозримом будущем. В новом шоу представлены экспозиции, рассказывающие о достижениях Си за время его правления, например, модели новой военной техники, спутников и железнодорожных линий. Видеоролики показывают, как Си выступает с речами или выезжает на инспекции. В витринах хранятся экземпляры десятков книг, написанных им. В витринах представлены доказательства того, что он человек из народа, в том числе квитанции о расходах в ресторанах, свидетельствующие о его бережливости. Витрины вращаются вокруг одной, где выставлена конституция, которую Си держал в руках, когда был приведен к присяге в качестве генерального секретаря.

Превосходство Си можно увидеть на главной странице музея. На английской версии есть информация о новых шоу и выставках. А вот на китайском сайте представлена фотогалерея Си: посещение музея в 2012 году, посещение в 2018 году для нового шоу о его достижениях и возвращение, чтобы показать иностранным высокопоставленным лицам экспонаты. Си стал шоу, блокбастером, дата окончания которого была продлена на неопределенный срок. Контроль партии над историей казался полным.

Часть

II

.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Победить бандитов в горах легко; победить бандитов в сердце - сложно.

Ван Янмин, 1518.

7.

Пределы амнезии

В начале 1990 года самый известный китайский диссидент вместе с женой и сыном сидел в посольстве США в Пекине и наблюдал за тем, как их родная страна сотрясается от насилия и возмездия. В июне предыдущего года власти подавили протесты студентов на площади Тяньаньмэнь, убив сотни человек и отправив многих в изгнание. Фан Личжи сбежал в посольство и ждал сделки, которая позволила бы ему уехать. В конце концов он переедет в Аризону, но только после того, как он и его семья проведут тринадцать месяцев в посольстве, живя в комнате без окон, которая когда-то служила клиникой.

В глубине своего отчаяния Фанг написал "Китайскую амнезию", эссе, в котором объяснил, почему трагедии продолжают происходить в его стране. Коммунистическая партия, писал Фанг, контролировала историю настолько тщательно, что подавляющее большинство людей не знало о бесконечных циклах насилия. В результате люди знали только то, что пережили сами. Если бы они пережили Культурную революцию, они бы знали об этом событии, но не о Великом голоде десятилетием ранее. Он вспоминал, что молодые люди, только что участвовавшие в Тяньаньмэнь, не знали о движении "Стена демократии" в 1970-х годах, не говоря уже о Культурной революции или Великом голоде. Каждое новое поколение было невежественным в отношении прошлого, писал Фанг, что делало людей восприимчивыми к кампаниям партийной индоктринации.

Таким образом, примерно раз в десятилетие истинное лицо истории тщательно стирается из памяти китайского общества. Такова цель китайской коммунистической политики "Забвения истории". Для того чтобы заставить все общество забыть историю, эта политика требует, чтобы любая деталь истории, не отвечающая интересам китайских коммунистов, не могла быть выражена в какой-либо речи, книге, документе или на другом носителе.

Фанг писал в эпоху, когда партийный контроль над информацией был настолько абсолютным, что только самые хорошо осведомленные люди, возможно, всего несколько тысяч в огромной стране с населением более 1 миллиарда человек, знали обо всех травмах Народной Республики. Партия опубликовала некоторую информацию о Культурной революции, но она была выборочной и не получила широкого распространения. Другие события, такие как Великий голод или миллионы погибших во время земельной реформы в начале 1950-х годов, были под запретом. Большинство людей знали о том, что им пришлось пережить, но мало что еще - именно это и было планом партии.

Эссе Фанга сегодня актуально как никогда. Контроль партии над историей теперь подкреплен мощным, технократическим государством во главе с лидером, полностью приверженным обелению прошлого, создавая истории, которые многие люди воспринимают как реальные. Амнезия Китая кажется полной.

И все же это неправильно. Фанг точно описал Китай начала 1990-х годов. Но в последующие годы возникла новая тенденция, которая узурпировала монополию правительства на историю. Все более драконовские усилия партии по контролю над историей доказывают силу этого восстания, которое опирается на новые технологии, создавшие коллективную память для многих самых влиятельных китайских мыслителей.

Изучая древние цивилизации, немецкий египтолог Ян Ассманн выделил две формы памяти. Одна из них - "культурная память", или священные тексты и верования, которые удерживали общество вместе. Они не обязательно должны были быть реальными, и очень часто не было никаких ожиданий, что они будут абсолютно точными. Но люди делились этими мифами и историями, чтобы общаться друг с другом. В прошлые времена египтяне верили, что фараоны были богоподобными существами. Греки верили, что Афина была хранительницей города, названного в ее честь. Иудеи, христиане и мусульмане верили в Великий потоп и в то, как Ной спас человечество. Китайцы верили, что Юй Великий укротил воды. Эти культурные воспоминания помогли ответить на основные вопросы о происхождении человека и объединили людей. Они записывались специалистами - писарями, святыми людьми или назначенными судом историками - и передавались из поколения в поколение.

Другой вид памяти - "коммуникативная", то есть воспоминания, которые люди или их семьи пережили непосредственно. Эти события обычно происходили в пределах трех поколений, то есть были непосредственными свидетелями человека, его родителей, бабушек и дедушек, и могли быть переданы напрямую, обычно устно. Эти два вида памяти обычно не противоречили друг другу: культурная память хранила ур-стории, создавшие цивилизацию, а коммуникативная память представляла собой индивидуальные рассказы о настоящем.

Коммунистическая партия, однако, смешивает эти два понятия, используя мифы для объяснения недавнего прошлого. Это вступает в противоречие с коммуникативной памятью людей - другими словами, с реальностью, которую они знают как правду, либо благодаря собственному непосредственному опыту, либо благодаря опыту людей, которые еще живы и говорили с ними. До недавнего времени это не было серьезной проблемой для партии, поскольку создавало лишь очаги разобщенности. Хотя миллионы людей знали о том, что партия применила крайнюю силу при освобождении площади Тяньаньмэнь, контроль партии над учебниками и средствами массовой информации позволял этим группам оставаться изолированными и не связанными друг с другом. В результате большинство людей поверили правительственной версии событий. По мере того как свидетели катастрофы старели и угасали, их память испарялась, и оставалась только версия правительства. Это привело к состоянию амнезии, которое описал Фанг.

С тех пор изменились две вещи. Первая заключается в том, что спустя долгое время после смерти человека его воспоминания могут быть сохранены и переданы новым поколениям, даже тем, у кого нет доступа к средствам массовой информации. Другое дело, что изолированные группы теперь имеют возможность объединяться. Это позволило большим группам людей понять, что они не одиноки в своем несоответствии между официальной версией реальности и их жизненным опытом. Именно это имела в виду китайский критик Цуй Вэйпин в конце главы 4, когда поняла, что существование журнала Spark означает, что она и другие люди не одиноки.

Этот переломный момент вызван цифровыми технологиями. Это не означает "интернет" в том смысле, в каком люди думали о нем поколение назад. Тогда Сеть воспринималась как неконтролируемая, почти магическая сила, способная обойти цензуру и распространить правду по всему миру. Как вскоре выяснилось, авторитарные государства быстро смогли контролировать онлайн-контент с помощью цензоров и программного обеспечения.

Но цифровые технологии все еще могут позволить людям делиться своим опытом так, как раньше это было невозможно. Хорошим примером может служить Spark. Вскоре после выхода журнала его закрыли и конфисковали все экземпляры. Когда Культурная революция закончилась и горстка выживших смогла заглянуть в свои личные дела, они увидели полицейские копии журнала и сфотографировали материалы. Но он оставался в их личном распоряжении или распространялся лишь среди нескольких десятков выживших.

Эти группы, которые в исследованиях памяти называют "группами-носителями", могли бы оказать непосредственное влияние в Китае, если бы имели доступ к средствам массовой информации. В большинстве своем они этого не сделали, но, тем не менее, их знания распространились благодаря развитию цифровых технологий. В случае с Spark это позволило членам организации сканировать журнал в формат PDF и отправлять его по электронной почте другим людям. Медленно, но верно этот процесс превратился в снежный ком, пока журнал не стал широко известен. Воспоминания, которые когда-то были личными, стали коллективными - не для всех китайцев, но для значительного числа людей в стране, многие из которых были высокообразованными и влиятельными.

Именно так другой теоретик памяти, Алейда Ассманн, называет разницу между "хранимой" и "функциональной" памятью. Цифровые технологии позволяют хранить предметы, защищая их от естественного разложения временем или цензурным уничтожителем бумаги. Но функциональными они становятся только тогда, когда их можно использовать. Ассманн сравнивает это с музеем, который переносит экспонаты из своих хранилищ в витрины. Государственные архивы и, позже, работа групп жертв позволили сохранить память об Искре, но она оставалась хранимой памятью, к которой общественность не могла получить доступ. Цифровые технологии сделали ее функциональной, позволив тысячам и даже миллионам людей узнать о ней через фильмы, книги и статьи.

Благодаря этим технологическим преобразованиям некоторые китайцы могут легко видеть, как правительство излагает историю в своих корыстных целях. Правительственные пропагандисты могут наводнить СМИ своей версией реальности или затормозить нежелательную информацию. Эта изощренная форма цензуры означает, что большинство людей все равно согласятся с правительственной версией событий. И все же сейчас достаточно людей имеют доступ к альтернативным интерпретациям прошлого, чтобы вопросы стали широко распространенными и настойчивыми, несмотря на все более жесткие репрессии.

Подъем китайских контр-историков важен, поскольку он происходит в жестко контролируемой политической среде и бросает вызов легитимности Коммунистической партии. Но это также часть глобальной тенденции. Если мы посмотрим на наши страны - Африку, Америку, Азию или Европу, - то увидим, что все мы переживаем бум памяти - постоянно растущее число книг, фильмов, выставок и произведений искусства, которые пытаются осмыслить настоящее через прошлое. И чаще всего об этом прошлом рассказывают очевидцы.

В западных странах эта тенденция началась после Первой мировой войны. Массовая грамотность, дешевые издания и новая киноиндустрия помогли миллионам людей понять эту травматичную войну через концепцию шока от раковины. Даже люди, не участвовавшие в боевых действиях на фронте, чувствовали, что их поколение пережило своего рода боевую травму. Такое слияние идентичности и травмы стало нормой во всем мире. За последние несколько десятилетий общая травма стала определять не только поколения, но и группы людей и даже нации: Холокост для Израиля, Нанкинская резня для Китая и геноцид для Армении.

Некоторые из этих воспоминаний происходят в материальной сфере - на полях сражений, в музеях, романах, поэзии и письмах. Однако сегодня это воспоминание происходит и в том, что ученый Джей Уинтер называет "театрами памяти" - в виртуальном мире кино, телевидения или видеозаписей судебных процессов по делам о военных преступлениях. Чаще всего предпочтение отдается устным историям, которые многие считают более достоверным рассказом о событиях прошлого, чем научные реконструкции.

Однако память - понятие неоднозначное. Как мы знаем из собственной жизни, с возрастом память меняется. Эта изменчивость особенно характерна для понятия "коллективная память". Иногда его используют для обозначения чего-то вроде неизменных воспоминаний о страданиях, заложенных в коллективной психике нации. Однако в том виде, в котором этот термин был первоначально задуман в 1920-х годах французским философом Морисом Хальбваком, он имеет более точное и полезное значение: когда люди вспоминают группами, они образуют коллектив, состоящий из индивидов, иногда исчисляемых миллионами, но каждый из которых имеет свою собственную направленность и интерпретацию прошлого. По мере того как эти люди вымирают, коллективы могут распадаться, а воспоминания угасать. Эти группы не обязательно должны включать в себя все или большую часть общества; меньшие группы тоже могут иметь коллективную память.

В этом смысле этот термин применим к китайским подпольным историкам. С помощью цифровых технологий они сформировали коллективную память и как свободная, изменчивая группа людей пытаются переписать историю Китайской Народной Республики. Возвращаясь к аналогии Алейды Ассманн, можно сказать, что эти воспоминания теперь не в хранилище, а в музейных витринах, даже если большинство китайцев не могут попасть на выставку. Этот процесс происходил медленно, в течение десятилетий. Один из способов понять, как Китай переходит от молчания к речи, - рассмотреть одного из величайших китайских писателей последних полувеков, романиста Ван Сяобо.

На протяжении конца 1970-х и 1980-х годов китайские писатели боролись с травмами эпохи Мао. Как и в императорскую эпоху, большинство писателей были слугами государства, лоялистами, которые могли лояльно критиковать, но никогда не стремились свергнуть систему. И все же они подвергались преследованиям со стороны Мао, их заставляли работать в поле или разгребать навоз за высказывание даже самых робких мнений. Многие из них писали то, что стало известно как литература шрамов, рассказывая о страданиях таких же образованных людей, как они сами. Почти вся эта литература была жалкой и бессодержательной: это были произведения людей, обиженных, но не задумывающихся о том, что они служили системе, которая убила миллионы людей.

Затем, в 1992 году, неизвестный писатель по имени Ван Сяобо опубликовал странную новеллу, пародирующую эти ранние произведения. В ней рассказывалась уморительная и абсурдная история двух молодых влюбленных, сосланных во время Культурной революции в отдаленную часть Китая неподалеку от бирманской границы. Там они вступают во внебрачную связь, их ловят чиновники, заставляют писать бесконечные признания, гастролировать по сельской местности в менестрельном шоу, воспроизводящем их греховное поведение, сбегать в горы, возвращаться для нового наказания, и так до тех пор, пока в один прекрасный день их не отпускают, нераскаявшихся и слегка растерянных.

Роман сразу же стал популярным благодаря сексу, который был вездесущим, смешным и фарсовым. После секса самым шокирующим было то, как изображены интеллектуалы. В романе Ванги они почти так же плохи, как и управляющие ими партийные хаки. Герой романа затаскивает в постель свою любовницу, затевает драки с местными жителями, бездельничает на работе и оказывается таким же хитрым, как и его мучители. Название романа усиливает ощущение абсурда. Его называли "золотым веком", и многие задавались вопросом, как это могли быть лучшие годы для кого-либо или для какой-либо страны.

Не меньшее недоумение вызвал и автор. Он жил и работал в Пекине, но не состоял в государственной ассоциации писателей. Его роман даже не был издан в Китае. Но после публикации на Тайване "Золотой век" был издан в Китае и сразу же стал хитом. Вслед за ним Ван выпустил целый поток новелл и эссе. Он был особенно популярен среди студентов колледжей, которые восхищались его цинизмом, иронией, юмором и, конечно, сексом.

На Ванга сильно повлияла его жена, Ли Иньхэ, которая известна как ведущий китайский эксперт по вопросам сексуальности. Она занималась исследованиями и писала о китайском движении геев и лесбиянок, а в последние годы выступала в защиту трансгендеров и бисексуалов.

Они познакомились в 1979 году и поженились в следующем году, опираясь в своих работах на опыт Культурной революции. Ли принадлежал к новому поколению социологов, получивших образование после запрета этой дисциплины в годы правления Мао, и пара поступила в Питтсбургский университет, где Ли получил докторскую степень. Вернувшись в Китай, они стали соавторами новаторского исследования "Их мир: Исследование мужского гомосексуального сообщества в Китае. В итоге Ли занял должность в Китайской академии общественных наук, а Ван преподавал историю и социологию в Ренминском и Пекинском университетах.

Студенческое движение 1989 года пришло и ушло. Ван дружил с Ай Сяомином, ученым-феминистом и режиссером-документалистом, которого мы встретили на съемках в трудовом лагере Цзябяньгоу, и они оба молча смотрели на протесты. У обоих были шрамы от Культурной революции, и они не были уверены в аморфном студенческом движении. Кто его возглавлял? Каковы его цели? Как и многие представители их поколения, они с опаской относились к большим, порой хаотичным движениям.

Молчание стало темой его самого известного эссе "Молчаливое большинство". 8 Ван описывает, как эпоха Мао заставила людей молчать из-за вездесущности великого лидера: его мысли, его идеи и его слова сыпались на них днем и ночью. Это оставило шрам, который для Ванга означал: "Я не мог доверять тем, кто принадлежал к обществам слова". Борьба за право голоса стала личным поиском и аллегорией для Китая в целом.

Именно это привлекло Ванга к геям в Китае. Неблагополучные группы населения молчали. Они были лишены права голоса. Общество иногда даже отрицало их существование. Затем Ванг прозрел: большая часть китайского общества была лишена голоса - не только люди с другой сексуальной ориентацией, но и студенты, фермеры, мигранты, шахтеры, жители старых частей китайских городов, подлежащих сносу, и так далее. Это были не просто несколько групп с особыми интересами, а огромная часть китайского общества.

Позже меня посетило еще одно внезапное осознание: я принадлежу к самой неблагополучной группе в истории - молчаливому большинству. Эти люди молчат по разным причинам: одни - потому что у них нет способности или возможности говорить, другие - потому что они что-то скрывают, третьи - потому что по какой-то причине испытывают отвращение к миру речи. Я отношусь к этой последней группе, и, как один из них, я обязан рассказать о том, что видел и слышал.

Самый известный исследователь идей Ванга, парижский историк Себастьян Вег, считает, что Ванг был потрясен бойней на Тяньаньмэнь в 1989 году и усомнился в том, что не поддержал протестующих. Он понял, что протестующие, какими бы благородными они ни были, представляли старый образ действий, который он больше не мог поддерживать. Они считали себя классическими интеллектуалами, которые хотели повлиять на государство, и были возмущены тем, что их игнорировали. Ван видел общество иначе. Его основная проблема заключалась в том, что оно было раздроблено на группы, которые были слишком слабы, чтобы противостоять государственной власти. Именно поэтому Китай молчал. Наконец он понял, что должен написать.

В 1991 году Ван закончил работу над "Золотым веком", над которым он трудился с момента возвращения из Юньнани в 1972 году. Не зная, как ее опубликовать, он отправил копию профессору Чо-юн Хсу, известному историку, который был его консультантом в Питтсбурге. Профессор Хсу отправил ее в United Daily News, известную китайскоязычную газету на Тайване, которая спонсировала ежегодную литературную премию. Ван выиграл и попал в то, что он назвал "сумасшедшим домом" - мир речи.

Успех "Золотого века" превратил Ванга в выдающегося публичного интеллектуала. Его слава продлилась всего пять лет, потому что он умер от сердечного приступа в 1997 году в возрасте 44 лет. Но за это время он стал одним из первых пользователей Интернета и много писал для китайских СМИ. Прямо или нет, он повлиял на целое поколение людей, таких как его друг Ай Сяомин. Другие, такие как писатели Янь Лянькэ и Ляо Иву, также начали описывать самых уязвимых членов общества, таких как заключенные в тюрьмах или жертвы эпохи Мао. Один из величайших китайских режиссеров Цзя Чжанкэ часто упоминает Вана как писателя, который вдохновил его рассказывать индивидуальные истории, а не коллективные повествования, поддерживаемые государством.

На самого Ванга оказали влияние многие мыслители. В детстве, когда он рос в маоистском Китае, он тайком читал работы Бертрана Рассела и проникся его идеей личной свободы. В Питтсбурге он также прочитал Мишеля Фуко и его описание властных отношений между людьми и государством. Помимо влияния на мышление Ванга, Фуко также полезен для объяснения роли самого Ванга в китайском обществе. Фуко описывает, как интеллектуалы перешли от рассуждений на универсальные темы - свобода, мораль, существование - к конкретным областям, в которых они обладают специальными знаниями. Используя эти знания, они могут эффективно вмешиваться в общественные дискуссии, часто выступая от имени уязвимых групп, таких как бедные, иммигранты или больные ВИЧ/СПИДом.

На Западе это началось в середине XX века, но в Китае это стало возможным только с цифровой революцией. Это позволило китайским мыслителям снимать фильмы и публиковаться независимо от контролируемых правительством студий и издательств. С конца 1990-х годов эти контр-историки выпускают новаторские исторические журналы, документальные фильмы и статьи. Почти в точности следуя описанию Фуко, они вмешиваются в те области, в которых приобрели особый опыт. И, работая над раскрытием забытой или утраченной истории, они также создают новую информацию, которую могут использовать другие.

Не случайно именно среди этих "низовых интеллектуалов" легче всего найти женские голоса, такие как поэт Линь Чжао, режиссер Ай Сяомин или писательница Цзян Сюэ, и голоса меньшинств, такие как находящийся в заключении уйгурский интеллектуал Ильхам Тохти. Их голоса часто исключались из доминирующей мужской конфуцианской традиции интеллектуалов или мачо-мира известных китайских писателей-фантастов.

В своем эссе, описывающем его личный путь, Ван описывает еще одну важную причину, по которой он решил высказаться. Это было сделано не для того, чтобы присоединиться к конфуцианской традиции с ее часто покровительственной заботой о нации или народе, а из эгоистических соображений. "Больше всего я хочу возвысить себя", - пишет он. "Это презрительно, это эгоистично, это также истинно".

Он разделяет эту мотивацию с другими низовыми интеллектуалами. Журналист-историк Ян Цзишэн наблюдал, как его приемный отец умирал от голода во время Великого голода, и решил, что делом его жизни станет документирование этого. Видеоблогер Тигр Темпл работал рабыней на железной дороге и позже решил задокументировать это. Ай видел, как угнетают женщин. Цзян узнала о смерти своего деда. У других экспроприировали дома или они пострадали из-за неправильного обращения правительства с пандемией Ковид-19. Все они по личным причинам решили встать на защиту. Это можно расценить как узкий или парадоксальный подход, но, как признает Ванг, именно так меняются общества: люди пытаются понять и описать свою собственную жизнь.

Память: Особняк помещика

Ангжиагоу - деревня на Лёссовом плато, не похожая ни на одну другую: ее улицы вымощены, пещерные жилища чисты, а жители зажиточны. Причиной такого процветания является Мао, который переехал сюда в 1947 году на несколько месяцев, чтобы заложить основу для победы коммунистической партии в гражданской войне. Воодушевленные статьями в правительственной прессе, красные туристы регулярно приезжают в это место, которое Мао назвал поворотным пунктом в войне, идиллическим периодом в четыре месяца, когда его войска начали продвигаться к полной победе.

Но почему Мао приехал в эту деревню? Одна из причин была стратегической. Янцзягоу находится рядом с Желтой рекой, что давало Мао возможность бежать, если кампания пойдет плохо. Но деревня была привлекательна еще и тем, что здесь находился один из самых впечатляющих пещерных комплексов в Китае - особняк семьи Ма.

Клан Ма переехал в деревню в XVIII веке и тщательно обустраивал свои земельные владения. К началу XX века семья стала богатой, а ее детей отправляли учиться в лучшие университеты Китая и даже за границу. Одним из них был Ма Синьмин, который изучал архитектуру в Шанхайском университете Цзяотун, а затем отправился в Японию для дальнейшего обучения. Он вернулся в родную деревню в 1928 году, его ум был полон прогрессивных идей о модернизации Китая.

Вскоре после его возвращения на землю обрушилась сильная засуха. Наступил голод. В традиционном мироустройстве Ма должен был играть роль благожелательного патриция и помогать своим арендаторам. Он совместил эту обязанность со своей любовью к архитектуре, построив новый семейный дом и заплатив рабочим рисом из своих запасов зерна. Используя элементы западной архитектуры, он построил длинный прямоугольный вестибюль, который объединил под арочными крышами входы в 11 пещерных жилищ. В течение следующего десятилетия новый дом формировался по частям, Ма замедлял проект в хорошие времена и наращивал его, когда местная экономика была слабой.

Тем временем один из братьев Ма завязал тесные связи с коммунистами, которые теперь базировались в соседнем Яньане. Семья прозорливо финансировала партию, которая польстила ему, назвав "просвещенным джентльменом" (kaiming renshi). Это был один из многих титулов, которые партия присваивала людям, которых иначе не терпела. Оно означало не постоянное признание, а тактическое одобрение, которое можно было отозвать, когда партия больше не нуждалась в этом человеке.

Согласно истории, которую рассказывают туристам, когда Мао покинул Яньань и направился на восток в поисках места для ночлега, Ма предложил ему свой новый грандиозный пещерный комплекс. Чтобы доказать, что Ма любит коммунистов, партия показывает туристам песню, которую Ма написал, восхваляя коммунистов, одна из строк которой гласит: Партия - как солнце, а я - цветок, цветок растет, следуя за солнцем". Согласно правительственному сайту, он покинул деревню в 1948 году и поселился в западном мегаполисе Ланьчжоу. Он был "счастлив в старости" и умер от естественных причин, в возрасте 71 года, в 1961 году.

Возможно, неудивительно, что реальность оказалась иной. В начале 1947 года партии еще не хватало двух с половиной лет, чтобы установить контроль над Китаем, но в подконтрольных ей районах Западного Китая она запустила программу земельной реформы. В Янцзягоу партийные чиновники выпустили облигации и выкупили землю у землевладельцев, а затем раздали ее крестьянам.

Эта прагматичная и мирная программа вызвала раздражение одного из самых известных лейтенантов Мао, Кан Шэна. Он руководил внутренней безопасностью и слежкой партии в 1940-х годах и снова займется этим, двадцать лет спустя, во время Культурной революции. Для Канга смысл земельной реформы заключался не просто в перераспределении земли, а в том, чтобы сделать это насильственно. Крестьяне должны были иметь врагов и должны были научиться ненавидеть землевладельцев. Поэтому партия навесила на них ярлык "дичжу", или помещиков, и карикатурно изобразила их кровососущими пиявками, которые довели до нищеты своих соседей. Кое-что из этого было верно, но дело было не в том, чтобы наказать жестоких землевладельцев. Вместо этого нужно было создать общенациональный класс врагов, которых необходимо уничтожить. Это, по мнению радикалов вроде Канга, способствовало бы росту благодарности к коммунистической партии.

Но крестьяне в Янцзягоу хотели не этого. На самом деле они хотели сначала бороться с чиновниками Коммунистической партии, а затем с землевладельцами, потому что партийные чиновники считались коррумпированными и несправедливыми в распределении земли. Но партия настояла на том, чтобы бороться с землевладельцами. С такими людьми, как Ма, "боролись" на показательных процессах и изгоняли с их земель - в случае с Ма - из его недавно построенного пещерного комплекса.

Помимо отъема земли у владельцев, партия также стремилась уничтожить их престиж. Их родовые храмы, которые были эквивалентом деревенской церкви или ратуши, были снесены, как и одна из самых характерных особенностей Янцзягоу - декоративные арки, или пайлоу. Это были церемониальные ворота, построенные над улицами, высотой около двух этажей, богато украшенные резным деревом и каллиграфией специально для того, чтобы отметить успех на императорских экзаменах. Когда-то в Янцзягоу было больше, чем дюжина пайлоу - удивительное количество для одной деревни и знак того, что ее богатые жители помогали другим, строя школы. Все пайлоу были разрушены.

Туристы, конечно, не узнают эту историю, когда посещают Янцзягоу, но китайские контр-историки раскопали большую ее часть в устных рассказах. Самым значительным из этих авторов является Го Юхуа, антрополог из Университета Цинхуа в Пекине. Ее книга 2013 года "Рассказ о страдальцах" написана в Янцзягоу и основана на многолетней полевой работе в этом регионе.

Один из главных выводов Го заключается в том, что голод и голодоморы эпохи Мао не были временными явлениями, как это было, когда Ма строил свои пещеры. Напротив, крестьяне страдали от голода три десятилетия, с конца 1940-х годов и до того момента, когда партия наконец разрешила вернуться к частной обработке земли в конце 1970-х годов.

Го увидел параллели между этой жестокой историей и событиями сегодняшнего дня. Кланы и религиозные организации обеспечивали структуру китайского общества. Цель партии заключалась в том, чтобы разрушить эти старые устои, чтобы ее новые методы социального контроля могли функционировать без каких-либо препятствий со стороны институтов или людей из докоммунистической эпохи.

Кроме того, старые ритуалы, такие как религиозные фестивали и праздники, были заменены ритуалами партии. Вместо мягких наставлений пайлоу о конфуцианских добродетелях из громкоговорителей раздавались объявления. Вместо ритуальных нападений на демонов во время религиозного фестиваля, реальные люди в виде землевладельцев были забиты до смерти. Вместо наследственной власти разросшихся семей и их сложных обязательств партийный аппарат навязывал обществу единообразный свод правил и предписаний, разработанных в отдаленных центрах власти.

Этот процесс не ограничивался заменой одних структур на другие. Дореволюционный Китай был местом эклектичных мыслей и конкурирующих групп. Император и его эмиссары находились далеко, а местное общество основывалось не на идеологии самого правителя, а на конфуцианстве, которое было выше мыслей любого правителя. Это давало возможность для независимых моральных действий, которые могли бросить вызов авторитету, даже если это часто было сопряжено с трудностями. В Китае после 1948 года даже эта слабая возможность была уничтожена. Партия слилась с государством, создав авторитарный уклон, который Народная Республика так и не смогла оставить.

В устных рассказах Го местные жители называли себя "страдальцами", или shoukuren, потому что все, кто занимался сельским хозяйством, страдали от засух и голода. В названии своей книги Го использует это слово для обозначения этих бедных фермеров, но она также использует его метафорически. Подобно романисту Ван Сяобо и его идее "молчаливого большинства" жертв, она рассматривает страдальцев Янцзякоу как символ того, как китайское общество было ожесточено коммунистической революцией.

Ее исследования превратили Го в одного из самых откровенных защитников жертв государственной власти в Китае. Она сохранила свою должность в Цинхуа, но, как и многим другим контр-историкам, ей не позволили подняться до высших ступеней своей профессии. Ей не дали ни стажа, ни жилья для преподавателей, что является существенным преимуществом в таком городе, как Пекин, с высокими ценами на недвижимость. Вместо этого они с мужем купили квартиру в отдаленном пригороде города, и она ездит в университетский городок на работу. Кроме того, ей никогда не давали аспирантов для руководства и разрешали преподавать только базовые курсы. В 2022 году она была вынуждена уйти на досрочную пенсию.

Но на протяжении 2010-х и 20-х годов она оставалась одним из самых влиятельных общественных интеллектуалов Китая. Когда она впервые опубликовала свою книгу в 2006 году, было легко воспринимать кампании, бушевавшие в Янцзягоу, как нечто из прошлого - эпоху Мао, которая уже на поколение или два отдалилась от настоящего. Однако Го всегда настаивала на том, что тоталитарная сторона государства никогда не исчезала. Его легитимность никогда не основывалась на демократической или народной поддержке, а обеспечивалась путем проведения политики через публичные кампании, будь то поддержка Олимпийских игр или дипломатические обиды и претензии. Она много публиковалась и путешествовала по Китаю, выступая на небольших собраниях общественных интеллектуалов-единомышленников, особенно на одном из них в бывшей имперской столице Сиане.

8.

Затерянный город

древняя столица Сиань была построена в паутине водных путей, защищенных самыми суровыми горами Китая. Он расположен к югу от великого Лёссового плато, которое укрыло Сиань от кочевых племен, пришедших с территории современной Монголии. Его, как ладонью, обхватывают горы Чжуннань - легендарное место обитания мистиков и отшельников, разделяющее северный и южный Китай. Он находится далеко от побережья, но его водные пути огибают город, питая и связывая его с остальной частью страны.

В древние времена самой печально известной из этих рек была Ба в восточных пригородах Сианя. Даже сегодня она является синонимом печали: последняя переправа, после которой друг или любимый человек действительно уезжал из столицы в один из дальних форпостов империи, часто уже никогда не возвращаясь. Поэт VIII века Ли Бай писал:

Река Ба течет огромным и величественным потоком.

Вверху древние деревья без цветов

Внизу - грусть весенней травы.

Сегодня этот район представляет собой другую печаль: унылое однообразие китайских городов. Ба по-прежнему течет просторно и величественно, но пространство над ней заполнено 15-этажными жилыми домами, обнесенными бритвенной проволокой, а земля под ней - это сетка разбитых тротуаров и припаркованных автомобилей. Район обслуживает одна линия надземного метро, крыша станции сделана из рифленого железа, которое забивал дождь одним сентябрьским утром, когда Цзян Сюэ приехал навестить друга.

Она проехала на крошечном тришау полмили до жилого комплекса, которому было всего двадцать лет, но старел он неестественно быстро: бетон уже потрескался, а краска обесцветилась. Внешний вид здания наводил на мысль, что всего через несколько лет его снесут, как и фермерские деревни и городки, которые оно вытеснило.

В одной из башен жил мягкий 65-летний мужчина, который, по словам Цзян Сюэ, был ее цяньбэем, или старцем: Чжан Шихэ, новаторский гражданский журналист. Он был наиболее известен, когда жил в Пекине в 1990-х и 2000-х годах, снимая короткие видеофильмы о глубинке. Он был изгнан из столицы во время репрессий 2011 года, вызванных восстанием арабского мира против авторитарных лидеров. Опасаясь, что подобное может распространиться и в Китае, чиновники начали уничтожать яркую сцену независимых писателей, документалистов и художников, которые собирались в Пекине в течение первых 30 лет эпохи реформ. Чжан вернулся в свой родной город Сиань, где также учился в университете и сейчас живет Цзян Сюэ.

В квартире Чжана царил уютный беспорядок. Столы были заставлены переполненными пепельницами, грязными стаканами, а на столах и стульях были разбросаны случайные предметы фотоаппаратуры. Странный застекленный балкон огибал квартиру снаружи, как проходной двор, позволяя посетителям без предупреждения переходить из гостиной в спальню. В коридоре стояли ящики с водой, пивом и потрепанным велосипедом, на котором он ездил по Китаю, снимая и беря интервью. Над диваном в гостиной висел его приз: красный бумажный фонарик с четырьмя иероглифами: gong min she hui, или "гражданское общество".

Еще одно гордое приобретение - ультразвуковой очиститель для очков, который стоял посреди стола, усыпанного пивными бокалами и арахисовой скорлупой. По настоянию Чжана мы сдали свои очки на несколько минут, пока машина творила свое волшебство. После этого его квартира вдруг стала казаться яркой, четкой и сверкающей.

Цзян Сюэ смотрит на Чжана с той любовью, которую можно испытывать к эксцентричному дяде, чья честь заставила его променять привилегированную жизнь на нищенскую. Чжан родился в 1953 году и на самом деле происходит из своего рода аристократии: "красной аристократии", которая основала Народную Республику в 1949 году и чьи дети сейчас в значительной степени управляют страной, а Си Цзиньпин является их главой. Отец Чжана был высокопоставленным чиновником в Министерстве общественной безопасности, и семья пользовалась всеми привилегиями ранней коммунистической эпохи Китая: просторной квартирой, поварами, водителями и прислугой, то есть слугами, как и в докоммунистическую эпоху.

Но в 1966 году власть стала помехой. В тот год Мао начал Культурную революцию, отчасти для того, чтобы не дать новой олигархии окончательно удержать власть. Родители Чжана были заключены в тюрьму, а его формальное школьное образование прекратилось. В итоге его заставили работать, по его словам, в качестве одного из "детей-рабочих Мао" на строительстве опасной железнодорожной линии через горы. Десятки детей погибли: одни считали, что жертвуют собой ради революции, других просто заставляли работать.

Когда десятилетие спустя Культурная революция закончилась, люди, подобные Си, наверстывали упущенное время, яростно карабкаясь вверх, чтобы вернуть себе то, что считали своим законным местом на вершине. Чжан и многие другие, однако, пытались понять и изменить систему, которая привела к власти Мао. В 1980-х годах он руководил одним из первых в Китае независимых книжных магазинов, но резня 1989 года убедила его в необходимости сделать что-то более конкретное. В 1993 году он уехал в Пекин, чтобы присоединиться к растущему сообществу активистов, надеющихся добиться перемен.

К середине 2000-х годов Чжан прославился как гражданский журналист - представитель той разновидности кампаний, которая использует новые цифровые технологии для записи интервью и размещения их в Интернете, обходя традиционные формы цензуры. В Интернете он стал называться "Храм тигра", или laohu miao, и до сих пор большинство китайцев знают его под этим именем.

Пекин стал для Чжана базой для длительных поездок на велосипеде в китайскую глубинку. Однажды он провел пять месяцев, следуя вдоль Желтой реки и создав более 40 видеороликов о повседневной жизни людей, загрязнении окружающей среды и коррупции. Около 30 из них до сих пор можно увидеть в Китае. Остальные подвергаются цензуре, но доступны на YouTube.

"Все хотели путешествовать, но мало у кого было время", - говорит он. "Все были заняты зарабатыванием денег. Я подумал: У меня есть время, но нет денег. Поэтому я решил путешествовать в бедности".

Эти фильмы принесли ему всенародную популярность, но в 2010-х годах подавление интернета сделало такую работу невозможной. Это не остановило Чжана. Здесь, в Сиане, он проводит свои последние годы вне поля зрения, снимая документальные фильмы и устные истории о событиях, которые он видел, - послания в бутылке, которые будут прочитаны в будущем Китае.

Сиань кажется последним местом, где можно встретить таких противоречивых людей, как Цзян и Чжан. За последние два тысячелетия он был столицей десяти династий, включая эпохи, когда он был одним из самых космополитичных городов в мире. Но в последние десятилетия традиции стали казаться скорее бременем: для многих людей средневековые стены, тяжелая промышленность и окружающая пыльная желтая местность стали олицетворением мрачного и отсталого Китая.

Его репутация была закреплена одним из самых известных романов постмаоистской эпохи. Действие книги, опубликованной в 1993 году писателем Цзя Пинва, происходило в тонко выдуманной версии Сианя под названием Сицзин, или Западная столица, которую он описал как некогда великую столицу, превратившуюся в грязное захолустье. Цзя назвал свой роман "Разрушенный город".

Эта история печально известна своими сексуальными сценами, что, как считается, и стало причиной ее быстрого запрета. Но секс был лишь частью общего цинизма, который двигал главными героями, безжалостно использующими друг друга для удовлетворения своей похоти. Герой Чжоу Мина - провинциал, приехавший в большой город в поисках славы. Он подманивает мелкого писателя, который помогает ему, подделывая письмо более известного писателя, рекомендующего Чжоу для работы в известном литературном журнале. Чжоу получает работу, хотя никогда не читает книг. Тогда он решает написать свою первую статью о знаменитом писателе. Он пишет статью, но при этом упоминает о сексуальных похождениях писателя; в какой-то момент он пренебрежительно отзывается о его подруге. Это побуждает женщину, о которой идет речь, подать иск.

Эта судебная тяжба составляет основную сюжетную линию, но в основном мы наблюдаем за тем, как герои предаются сексу, азартным играм и алкоголю. Единственное правило - следить за собой, что, как следует из романа, было вызвано разрушением социальных отношений. На первый взгляд, это может быть связано с "горячими" годами первых экономических реформ, но по мере того, как герои раскрываются, становится очевидно, что они отказались от морали во время насилия эпохи Мао. В то время единственным способом выжить было продать своих друзей за реку, так утверждают их истории. Именно эта аморальная эпоха заложила менталитет сегодняшнего Китая.

Другая ключевая тема - цензура, которая, на первый взгляд, связана с сексуальными сценами в романе. Цзя сообщает читателям, что некоторые части книги подверглись цензуре, используя пустые места - по-китайски они выглядят как квадратики 口口口 - для обозначения символов, которые он добровольно (или нет, он не говорит) вырезал из текста. Использование квадратиков не случайно: во всей китайской письменности XX века писатели использовали их для обозначения цензурных слов. После каждого вырезанного слова Цзя добавил фразу, сообщающую читателям, сколько символов было вырезано: "Автор удалил n символов".

Но эти сокращения, похоже, не имеют отношения к сексу, поскольку обычно следуют за очень откровенными сценами. Вместо этого подразумевается, что вырезается что-то другое. Что именно, остается намеренно туманным.

Действие книги происходит в напряженной политической атмосфере 1980-х годов, когда одна кампания за другой будоражила людей в мире культуры, кульминацией чего стала кровавая бойня 1989 года. Однако этот контекст полностью отсутствует в книге - фактически, политика любого рода категорически отсутствует, хотя обсуждается почти все остальное. Из-за этого трудно отделаться от вывода, что коробки 口口口 - это о политике, а не о сексе.

Затем роман подвергся другой, более коварной форме цензуры. В 2009 году роман был переиздан издательством "Писатели" - престижной организацией, основанной в 1953 году, в которой работают некоторые из самых известных официальных авторов Китая. Это казалось оправданием социальной критики Цзя - наконец-то книга вернулась в печать. Но за это пришлось заплатить. Вместо врезок, которые явно указывают на цензуру, в новой версии используются многоточия, которые в китайском языке не подразумевают цензуру. За ними следуют слова "и здесь автор сделал вычеркивания" без указания количества вычеркнутых слов.

Как утверждает ученый Томас Чен, пустые поля были способом для публики оценить акт цензуры. Графы явно означали цензуру, и Цзя сообщал, сколько слов было вырезано. В новой версии все осталось неясным: что-то было вырезано, но что и почему - теперь неясно: пропуски могут быть просто художественной двусмысленностью. Работа цензора теперь почти невидима.

В то время как большая часть Китая находится во власти вечных репрессий Си Цзиньпина, Сиань все еще кажется более оживленным, чем столица страны. В отличие от Пекина, где уютные кварталы переулков сменились фашистскими гаргантюа, стены и храмы Сианя по-прежнему образуют целостное городское пространство. Здесь одна из самых высоких концентраций университетов и институтов в Китае, но его удаленность от столицы и традиции, казалось, дают ему небольшую свободу действий.

Когда я бродил по квартире Чжана, рассматривая постеры с его фильмами, старые велосипеды и снаряжение, я спросил Чжана, имеет ли смысл это объяснение. Он взял мои очки и снова сунул их в свой ультразвуковой прибор, надеясь, что я наконец-то увижу все ясно.

"Нет!" - сказал он с глубоким смехом. "Причина, по которой мы можем делать здесь что угодно, в том, что это глупый город. Чиновники не понимают, что пытается сделать [центральное] правительство. И полиция глупа. Если бы здешние полицейские тренировались в Пекине, они бы вернулись гораздо более свирепыми!"

Цзян и Чжан спорили часами, обмениваясь историями об эпохе Мао - он как очевидец, а она как одна из ее детей. Я спросил Чжана, делает ли его работа диссидентом. Это слово не имеет простого перевода на китайский. Одно из громоздких приближений - chi butong zhengjian zhe, или "тот, кто придерживается иной политической точки зрения". Более компактный перевод - yiji, где иероглиф yi означает "другой, странный или необычный", а ji - "сам". Значение может быть не только "диссидент", но и "чужак" или "аутсайдер" - тот, кто не принадлежит. Это имеет смысл, когда таких людей, как Чжан, сравнивают с мейнстримом, но это слово ему не нравится.

Вместо этого он видит себя человеком, вдохновленным другим иероглифом, который также произносится как "и", что означает "праведность". Эта концепция двигала людьми в китайском языке на протяжении тысячелетий, включая героев, разбойников и генералов, которые в различных обстоятельствах могут сражаться за правое дело, даже если они также являются несовершенными людьми. Такие люди часто оказывались на задворках китайской географии, что сделало термин "цзяньху" - буквально "реки и озера" - синонимом места, где властвовали праведные разбойники. На протяжении всей нашей беседы Чжан снова и снова возвращался к иероглифу "и", или "праведность", который, как и во многих других культурах, на протяжении веков был одной из самых сильных идей Китая.

"Политика? Не поднимайте эту тему. Но праведность...", - сказал он и замялся, пытаясь определить, что это значит, а затем привел пример: "Потому что я из тех людей, которые очень злятся, когда видят что-то не так. Я должен высказаться".

Один из главных проектов Чжана - помощь местному академику Чену Хунго в создании видеороликов. Чэнь был известным ученым-юристом и публичным интеллектуалом, прежде чем решил бросить преподавание и начать самостоятельную интеллектуальную деятельность. Он основал библиотеку и салон, где проводил публичные дискуссии с известными писателями, учеными и художниками.

В течение шести замечательных лет до 2021 года Чэнь, Чжан и Цзян Сюэ показывали, какую общественную работу могут проделать интеллектуалы в Китае, если им дать хоть немного пространства. С самого начала они понимали, что время их работы ушло. Поэтому Чжан фиксировал каждую их встречу на видео, которое теперь размещено в Интернете, - архив того, как может выглядеть китайское гражданское общество, - послание в будущее о более обнадеживающих временах недавнего прошлого. В 2018 году я посетил это место и провел неделю в кругу социально активных людей.

Ночью прожектор перед Великим храмом поощрения доброты в Сиане освещает четыре огромных иероглифа: mi zang zong feng, или "Эзотерическое хранилище традиций веры". В период своего расцвета двенадцать веков назад, во времена династии Тан, храм был центром распространения иноземных идей. Здесь жили буддийские миссионеры из Индии, которые переводили тексты с санскрита на китайский и советовали императорам новые идеи их веры о жизни и обществе.

Сегодня храм работает в режиме туристического объекта. Днем посетители щелкают селфи и оживленно молятся об удаче, а вечером в храме темно, за исключением точечно освещенных персонажей. Несколько лет в конце 2010-х годов ярко горело здание через дорогу. Оно было невзрачным, но с необычной вывеской: "Я знаю, что ничего не знаю".

По-китайски этот сократовский парадокс звучит как zhi wu zhi, что является официальным названием самого оживленного общественного форума в Китае в 2010-х годах. Пространство искусства и культуры, "Живучжи" предлагало ежедневные лекции, дюжину кружков чтения, прямые трансляции своих мероприятий (которые до сих пор размещаются в Интернете благодаря Чжану на иностранных сайтах, таких как YouTube). Простые и понятные помещения привлекали людей силой идей.

Однажды дождливым субботним вечером 2018 года я заглянул туда и увидел, как тридцать человек внимательно слушают бывшего университетского профессора, рассказывающего о шекспировском "Короле Лире".

"У короля Лира было три дочери, - сказал Чэнь Хунго. "Две из них говорили ему то, что он хотел услышать. Они не были честны. Он не стал слушать вторую".

Дождь стучал по окнам, машины с визгом проносились по залитым водой улицам. В небольшом помещении, заставленном креслами, диванами и табуретками, стало появляться все больше людей.

Вскоре все места были заняты, и все внимание сосредоточилось на Чене, суетливом 45-летнем человеке с постоянной озорной улыбкой и страстным, слегка хрипловатым голосом, который вбивал в него свои доводы. Он ссутулился в своем кресле на подиуме, дирижируя толпой правой рукой, а левой держал пульт, который запускал слайд-шоу с кадрами из фильмов, шекспировскими цитатами и буллитами.

"Проблема с королем Лиром? Он не послушал свою честную дочь. Да ему и не нужно было. Абсолютная власть: это политическая проблема, с которой столкнулся Лир, но он ее не осознал".

Чен выступал почти два часа, но никто не ерзал и не уходил. Это было в разгар самой репрессивной политической эпохи в Китае за последние десятилетия, но многие по-прежнему жаждали чего-то большего, и в этот вечер они продолжали приходить: журналист, утративший свой идеализм, но узнавший его в Живужи; полицейский, находящийся не при исполнении служебных обязанностей и интересующийся вопросами морали; учительница средней школы, расстроенная апатией своих учеников; успешный предприниматель, чувствующий, что обществу для процветания нужны разные голоса. Никто из них не был знаком с "Королем Лиром", но они знали: какой бы ни была тема, в "Живужи" она станет жизненно важной.

"Я хочу задать вам один вопрос", - сказал Чен, готовясь открыть слово для вопросов. "Является ли политика нашей эпохи "когда безумцы ведут слепых?".

Когда Чэнь приехал в Сиань в 2006 году, это было похоже на изгнание. Уроженец юго-западной китайской провинции Сычуань, он поступил в элитный Пекинский университет. Там он учился у знаменитых профессоров и получил работу в Сианьском северо-западном университете политики и права. Это было неплохо для молодого амбициозного ученого, но в 2000-х годах Пекин был открытым и динамичным, а Сиань - захолустьем. Поэтому Чэнь начал приглашать на свои лекции известных общественных интеллектуалов, таких как профессор Пекинского университета Хэ Вэйфан, экономический и социальный реформатор Мао Юйши, независимый историк У Си и адвокат по гражданским правам Пу Чжицян.

Но он все равно был недоволен. За последнее десятилетие большинство университетов в Китае были переведены в отдаленные кампусы, где больше места, но студенты отрезаны от преподавателей и общества. Преподаватели добираются из города на школьных фургонах, прибывая к началу занятий и уезжая вскоре после них.

Чтобы наладить более тесную связь со студентами, Чен организовал книжный клуб, и они начали читать "Потерянный рай" Мильтона, "Древний режим и Французскую революцию" де Токвиля, а также "Демократию в Америке". Поскольку администрация не предоставила ему классную комнату, студенты собирались в его кабинете. Когда там стало слишком тесно, они стали собираться на лестничной площадке. Вскоре в китайской прессе стали появляться сочувственные статьи о "лестничных лекциях" Чена.

Однако государственная безопасность противодействовала его деятельности. В 2010 году они ненадолго задержали его, когда он пытался отправиться в Гонконг на конференцию. В 2013 году он уволился с работы, что вызвало недоумение всех его знакомых.

"Никто меня не поддерживал", - сказал он мне между лекциями в Живужи. "Моя жена? Забудьте об этом. Мы сидели и плакали об этом. Все переживали, что в китайской системе я не найду работы. Профессор Хэ Вэйфан позвонил мне и сказал: "Не уходите в отставку". Но я ушел".

Позже в том же году Коммунистическая партия выпустила документ номер девять, запрещающий университетам преподавать некоторые иностранные идеи, в том числе конституционализм - как раз ту тему, которую преподавал Чен. "Они бы меня уволили, так что мне повезло, что я все-таки уволился". Ограничения на университетскую жизнь были частью более широкой программы, направленной на то, чтобы свести на нет предварительные шаги к более открытому обществу. Чен задавался вопросом, что делать.

После года, проведенного в Пекине за размышлениями о своем будущем, и шести месяцев, проведенных в Гонконге, Чэнь открыл Zhiwuzhi летом 2015 года. Такие люди, как Чжан Шихэ и Цзян Сюэ, уже находились в Сиане и были готовы помочь. Помимо записи его выступлений, Чжан помогал с рекламой и другой работой в Интернете, а Цзян Сюэ организовывала мероприятия.

Несмотря на то что помещение в итоге закрылось, Чен продолжает читать лекции, а Чжан размещает их в Интернете, где они могут приносить доход. Чен до сих пор уверен, что увольнение и самостоятельная жизнь были правильным шагом.

"В университете я мог читать только несколько лекций в месяц, и власти все равно должны были все утверждать. Если я пытался читать лекции, консультанты студентов пытались убедить их не ходить на них и записывали тех, кто присутствовал. Сейчас мы читаем в среднем десять лекций в неделю".

Я спросил, какую цель он преследует. Иностранцы всегда хотят знать, сколько времени потребуется для "изменения" Китая, и обычно думают о сроках выборов или грантовых программах фондов. Поэтому я спросил его, сколько времени потребуется, чтобы изменить китайское общество в нечто более открытое, как бы он это ни определял.

В Китае есть поговорка: "Чтобы вырастить дерево, нужно десять лет, а чтобы воспитать народ - сто". Настоящие социальные преобразования требуют времени. Один ученый написал четыре иероглифа для описания нашей работы: jing shen chong jian, что означает "духовное восстановление"".

Духовная жизнь Чена включает в себя религию. В 2009 году он обратился в христианство, став частью волны "культурных христиан", заинтересовавшихся этой верой. Многих из них привлекла концепция неизменных прав, данных Богом, а не капризным правительством.

Чен не является постоянным прихожанином церкви, но говорит, что идеи веры лежат в основе его жизни. Одна из них заключается в том, что маленькие поступки имеют большие последствия. Когда я спросил его, что он имеет в виду, он процитировал стих из Евангелия от Луки. Это была притча о человеке, сеявшем семена: некоторые из них упали на камни или были съедены птицами, но несколько упали на богатую землю и проросли.

"Одно семечко может изменить ситуацию", - сказал он. "Кто знает, что из него вырастет?"

Для центра интеллектуальной деятельности Живужи был небольшим. При выходе из лифта слева находился один большой конференц-зал, а справа - небольшой кафе-бар, где продавали аляповатые товары - сумки с рыжебородым Сократом и кружки с логотипом. В главном зале доминировала невысокая сцена с книжными полками и открытой зоной со стульями, табуретами и диванами. На одной стене жирной каллиграфией было выведено название центра - zhi wu zhi, написанное наставником Чена, профессором Хэ из Пекинского университета. Другие стены были заполнены десятками фотографий выступающих, большинство из которых были критиками системы, такими как Го Юхуа, написавший об использовании коммунистической партией ритуала для управления, режиссер Ху Цзе и Ай Сяомин. Среди них были и ксилографии Ху Цзе.

У этого заведения было несколько покровителей, в том числе Ли Тао, бывший журналист, а затем редактор газеты. Когда газета была подвергнута цензуре и потеряла актуальность, он начал вкладывать деньги в недвижимость и добычу угля.

"Я оставил идеализм далеко позади, но Чэнь Хунго все еще продолжает его отстаивать", - сказал мне Ли, погрузившись в раздумья. "Я должен поддержать его".

На каждом мероприятии я встречал худощавого мужчину лет 40, которого звали Цзыцзя.

"Я работаю в службе общественной безопасности, - сказал он мне, когда мы как-то вечером вели светскую беседу.

"Вы имеете в виду частную охрану, как охранники у зданий?"

"Нет, я имею в виду общественную безопасность", - рассмеялся он, указывая на воображаемый значок на своем плече и говоря по-английски: "Полиция!"

"Это работа?"

"Нет. Я многому учусь. Это заставляет меня думать".

"Как?"

"Сегодня в автобусе я увидел человека с большим ножом в сумке. Я мог бы просто арестовать его. Работа сделана, похвала, босс доволен. Понимаете, о чем я? На нем была [мусульманская] тюбетейка". Он многозначительно посмотрел на меня. В Китае в разгаре была кампания против ислама, и мусульман часто бросали в лагеря перевоспитания за малейшее нарушение. "Но потом я решил: нет, давайте поговорим с этим человеком.

"Я поговорил с ним. Он ехал на работу. У него халяльная мясная лавка. Я сказал ему: "Брат, тебе не стоит брать с собой в автобус такой нож, а лучше иди на работу и разделывай ягнят. Оставь нож там и не носи его в автобусе". Мы расстались с улыбками.

"Не знаю. Иногда ты пытаешься поговорить с людьми и понять их точку зрения".

"И вы регулярно приходите?"

"Я думаю, это удивительно, что здесь есть такая вещь. Некоторые люди говорят: "О, это чувствительно", но это просто лекции".

В тот же год, когда Чэнь оставил работу профессора, Цзян Сюэ тоже ушел из журналистики. Оба понимали, что из-за указаний сверху невозможно продолжать работу по прежним высоким стандартам. И обоим повезло, что семья и друзья поддержали их.

С тех пор она тратит свои сбережения на написание длинных очерков о людях, противостоящих системе. Один из них - жена Пу Чжицяна, известного адвоката. Она также написала портрет жены Го Юшаня, мягкого основателя Transition Institute, частного аналитического центра. Еще одна статья посвящена женам адвокатов-правозащитников. Но эти работы почти сразу же блокируются. И, конечно, она провела свое исследование в Spark, сотрудничая с Чжаном, чтобы записать и разместить в Интернете некоторые из своих интервью.

"Я чувствую, что должна их написать", - говорит она. "Раньше вам постоянно говорили, что вы не можете написать то или это. Теперь я могу писать".

Чтобы поддерживать общение с другими людьми, она стала волонтером в "Живучжи". Она предлагала спикеров и иногда заменяла Чена в качестве ведущего на сцене. После закрытия Zhiwuzhi она проводит большую часть своего времени за написанием статей и съемками, несмотря на то, что количество каналов сбыта сокращается.

Чжан также более сосредоточен на себе. Запреты правительства на короткие политические наблюдения, которые он обычно записывал в социальных сетях - например, во время велосипедной прогулки вдоль Желтой реки, - можно расценивать как успех кампании Си против свободомыслия. И все же запрет побудил Чжана обратиться к созданию более глубоких и длинных фильмов - тех, которые могут иметь большее значение для китайцев в будущем.

Его самая амбициозная работа - серия видеоинтервью с теми, кто в детстве также работал в рабстве на горных железных дорогах Мао. Несколько тысяч человек погибли от тяжелых условий труда, но никто из их семей и выживших не получил компенсации или извинений. Каждые несколько недель группа таких людей приезжает в Сиань, чтобы обратиться к провинциальному правительству с требованием возмещения ущерба. Они часто заходят в квартиру Чжана, чтобы поесть и выпить бутылку зернового спирта.

Чжан знает, что его видеоролики об этих людях никогда не будут показаны в современном Китае. Но он надеется, что создает запись для будущих поколений, ковчег, который сможет пережить нынешний потоп.

"Вы все время спрашиваете меня, почему, но я не очень хорошо разбираюсь в этих теоретических вопросах", - сказал он. "Я просто знаю, что буду продолжать; это моя обязанность перед историей".

Воспоминание: Визит Сноу

камера торопливо дергается за Цзян Сюэ, когда она выходит из такси на главном железнодорожном вокзале Сианя. Холодно и темно. Ее голос перекрывает видео. Она объясняет, что возвращается в свою родную провинцию Ганьсу, чтобы изучить историю журнала.

Искра.

Сорокаминутный фильм был выпущен в 2016 году и переиздан на YouTube в 2022 году. В нем показаны некоторые особенности работы Цзян Сюэ: ее тихие вопросы, терпение, которое лежит в основе ее долгосрочных работ. Большую часть видео она снимала сама, и временами оно очень дерганое, с чрезмерным увеличением и уменьшением масштаба. Но фильм был смонтирован Тигром Темплом, который умело сфокусировал его на одном человеке, Сян Чэнцзяне, одном из молодых студентов Ланьчжоуского университета, печатавших первый и второй номера Spark.

Фильм стал частью нового образа Цзян Сюэ как "независимого регистратора" (独立访问者) событий, который пишет вне основных СМИ. Свои работы, как видео, так и письменные, она размещает под именем Сюэ Фан. "Сюэ, ее имя, означает "снег", а "фан" - "интервью" или "визит". Интимность многих ее работ делает их похожими на социальный призыв, и в данном случае Цзян Сюэ действительно является тихим слушателем, лишь изредка подталкивая старика, когда он вспоминает события своей молодости.

После нескольких разрозненных интервью с другими людьми, причастными к Spark, фильм достигает своего апогея в последние тридцать минут 2 , когда мы остаемся наедине с Сяном. Он сидит на своем диване, его спину поддерживают большие красные подушки. Его руки сцеплены за шеей. Он смотрит вперед, его глаза закрыты.

По кому он больше всего скучает в то время?

Он вспоминает старых друзей, таких как Фэн Чжэцзюнь, Ху Шоуцзюнь и, конечно же, Чжан Чуньюань, харизматичного лидера группы, который был старше остальных.

"Я очень скучаю по ним всем. Иногда я просто думаю о них в своей голове".

"И часто так бывает?"

"Очень часто".

"Вы вспоминаете их голос и улыбку..."

"Да".

"Такими, какими они были в молодости".

"Да. Я никогда их не забуду. До того дня, когда я исчезну с этой земли, я не забуду их".

"Потому что эти люди..."

"Все они были чрезвычайно добросердечны. Они были возвышенны".

"Значит, мы должны их помнить".

"Я хочу, чтобы эта страна извлекла уроки из своих исторических трагедий и не повторяла их. Мы должны использовать эти уроки. Я надеюсь, что молодые люди смогут развить в себе чувство справедливости и нести вперед добродетель чувства справедливости".

"Люди должны осмелиться действовать?"

"Но не приносите ненужных жертв. Люди должны дорожить своей жизнью, но быть храбрыми, когда это необходимо. Иначе ты не настоящий человек".

Сян кладет руки на голову и закрывает глаза. Он вздыхает, а затем повторяет стихотворение Лу Ю, написанное в XII веке, - стихотворение, в котором признается неизбежное поражение и в то же время возлагается надежда на окончательную победу. Поэма начинается с того, что рассказчик признает буддийскую идею о том, что жизнь пуста и земные дела не имеют большого значения. Но он все еще сожалеет, что девять провинций традиционного Китая разделены монгольскими завоевателями. Он уверен, что знаменитый полководец объединит центральную часть страны, но знает, что это произойдет не при его жизни. Поэтому поэт обращается к сыну и просит, чтобы после его смерти мальчик в своих молитвах рассказал ему об окончательной победе.

Я знаю, что все вокруг пустое,

Но мне грустно от того, что Девять Провинций не воссоединились.

Однажды армия Ван Шибэя будет контролировать Центральные равнины;

Не забудьте рассказать об этом отцу, когда будете совершать семейные жертвоприношения.

Это стихотворение знает большинство образованных китайцев, и Сяну достаточно начать читать его, чтобы Цзян Сюэ вздохнула. Услышав его, она задумалась: Возможно, при жизни этого старого джентльмена Китай уже не будет целым, но будет ли это при моей жизни?

9.

Шлюз

В 1938 году битва за Китай была в самом разгаре. Япония разгромила правительственные войска под командованием Чан Кайши в Шанхае, а затем в Нанкине, что привело к печально известной резне и исходу миллионов людей вглубь страны. Большинство сторонних наблюдателей ожидали, что Китай капитулирует в течение нескольких месяцев.

Затем произошло маленькое чудо. Силы Чанга закрепились за городом Сюйчжоу, расположенным на центральной равнине, и продержались целый месяц. Нанеся японцам огромные потери, защитники предприняли продуманный отход более чем трехсоттысячной армии к горам Даби, одной из многочисленных горных цепей, которые тянутся с севера на юг, как естественные защитные сооружения внутренних районов страны. Китайские солдаты вели арьергардные бои, соединяясь с другими войсками. Их цель - отстоять ворота в обширные внутренние районы Китая, промышленную метрополию Ухань.

Стратегическое значение Уханя уходит корнями в глубь тысячелетий. Он расположен в месте слияния величайшей реки Китая, Янцзы, и важнейшей реки страны с севера на юг, Хань, которая берет начало почти в тысяче миль к северу от Сианя. В прошлом Ухань состоял из трех городов: Учан, древняя политическая и экономическая столица центрального Китая на южном берегу Янцзы, и расположенные по обе стороны реки Ханькоу и Ханьян. В императорские времена губернатор этого региона был одним из самых могущественных чиновников в Китае, контролируя сложную сеть водных путей и болот. На протяжении веков его называли jiusheng tongqu, или проход в девять провинций.

К 1938 году эти три города были объединены в Ухань - самый важный город, который все еще находился под контролем Китая. Большую часть того года он также был примером того, каким ярким может быть Китай, когда его жители свободны. Отчаявшись объединить страну, партия Чанга Гоминьдан разрешила свободную прессу и свободное художественное самовыражение. Его цензоры и тайная полиция отступили, позволив городу ожить. Появились газеты, которые стали сообщать о проблемах в правительстве и потоке беженцев. Писатели, такие как романист Лао Шэ, приехали из Пекина, чтобы спастись от японской оккупации и вести хронику китайского сопротивления. К ним присоединились известные фотографы, кинематографисты и писатели со всего мира, прибывшие, чтобы стать свидетелями надвигающейся битвы. Среди них были фотограф венгерского происхождения Роберт Капа, датский кинорежиссер Йорис Ивенс и два британских писателя - поэт У. Х. Ауден и романист Кристофер Ишервуд. Испания только что была потеряна для фашизма, и теперь на очереди был Ухань - по запоминающемуся описанию Одена и Ишервуда, это был переломный момент для эпохи и оракул для будущего.

Это настоящая столица Китая военного времени. В этом городе живут самые разные люди... генералы, послы, журналисты, иностранные морские офицеры, солдаты удачи, летчики, миссионеры, шпионы. Здесь спрятаны все подсказки, которые позволили бы эксперту, если бы он только смог их найти, предсказать события следующих пятидесяти лет.

Когда-то в Ухане было двести озер - остатки гигантского доисторического моря, которое до сих пор полностью не засыпано. Хотя все озера, кроме 30, были заасфальтированы, его прозвали "городом-губкой": воронки, которые появляются во время строительства, дороги, которые затапливает, и парки, которые часто заливает водой. Когда идет дождь, капли воды, падающие с небес, смешиваются с заводским дымом, поднимающимся от земли, окутывая город смогом.

Именно в один из таких поздних летних дней я отправилась в гости к Ай Сяомин. 1 Она жила в холодном Пекине и субтропическом Гуанчжоу, но всегда тяготела к родному городу в центре Китая - история ее семьи, рожденная войной, переселением и государственной властью. Ее жизнь состоит из жонглирования разными домами, в которых она живет в разных образах: послушной дочери, внимательной матери, плодовитого ученого, общественного активиста, подпольного историка.

Каждая роль сосредоточена в разных местах. С 1995 по 2012 год она большую часть года жила в Гуанчжоу из-за своей преподавательской работы. Там жили ее студенты и многие активисты, которых она знала. Там же были сняты ее первые фильмы: Монологи вагины", который она сняла вместе с Ху Цзе, и ее фильм 2005 года "Деревня Тайши", в котором рассказывается о том, как власти систематически отказывают сельским жителям в их правах. Ее дом был полуобщественным пространством, куда активисты и посетители могли прийти, чтобы посмотреть фильмы или переночевать, если им негде было остановиться. Она была чем-то вроде курицы-матери: утром она отвозила гостей на рынок за продуктами, днем возвращалась для обсуждения или работы, а вечером готовила большой ужин, который часто становился центральным событием дня.

В 2008 году в возрасте 55 лет она ушла на пенсию из университета. Это был не ранний выход на пенсию, но типичный для той эпохи в Китае, когда талантливых людей отстраняли от работы, часто на пике их способностей, чтобы освободить места для молодых - хитрость, которая позволяла молодым людям работать, а пожилым - оставаться на обочине жизни. Она оставила свою квартиру в Гуанчжоу еще на дюжину лет и продала ее только в 2020 году. К тому времени она уже давно вернулась в Ухань, особенно после того, как в 2012 году ее выпускники покинули университет.

В Ухане у Ай есть три отдельные квартиры для трех совершенно разных ролей: активистки, дочери и жены/матери. Эти квартиры появились благодаря ее младшему брату, Ай Лумину, одному из самых известных частных предпринимателей и филантропов Уханя. Имея степень доктора экономических наук, в 1988 году он основал компанию Wuhan Contemporary Technology Group, которая начинала с биотехнологий, а сейчас является конгломератом, включающим в себя подразделение недвижимости. В 2019 году китайская компания Hurun оценила его личное состояние почти в 1 миллиард долларов.

На юге Уханя, усеянном озерами, недалеко от Третьего транспортного кольца и второй линии метро, Ай Луминг построил микрорайон, в котором живет наша семья. Построенный в 2000-х годах, по сегодняшним меркам он вряд ли можно назвать роскошным, но все же это привлекательный комплекс из двадцати трехэтажных зданий, в каждом из которых, в зависимости от планировки, около четырех квартир. Здания расположены на узкой улице, обсаженной деревьями, и заставлены машинами, припаркованными в отведенных для них местах. И, конечно, здесь есть доски объявлений и баннеры, призывающие людей следовать последней партийной кампании - например, "красное образование" пропагандировалось, когда я посетил его в первый раз. В комплексе, как и в большинстве других китайских комплексов, есть охраняемые входы, которые призваны не пропускать торговцев и прохожих и следить за тем, кто кого посещает.

Один большой дом стал семейным. Мать братьев и сестер скончалась в 1997 году, поэтому они отдали отцу одно крыло дома. Ай проводит в этом доме почти все дни, ухаживая за лежачим отцом и работая в кабинете, отведенном для нее. Сиделка помогает выполнять тяжелую работу, но Ай сама за все отвечает, что она делает с удовольствием, несмотря на стрессы. Ее брат родился в 1957 году, он на четыре года младше, и она его очень любит. Тем более что он еще не вышел на пенсию, и она охотно берет на себя обязанности по уходу за их отцом.

Кроме того, у нее есть дом поменьше для собственной семьи, частную жизнь которой она тщательно охраняет. У них с мужем есть сын, который учился за границей и сейчас работает на своего успешного дядю. В течение многих лет у Ай была еще одна квартира меньшего размера в том же комплексе, где она встречалась с активистами и диссидентами. Идея заключалась в том, чтобы разделить эти три мира и не втягивать в них ни свою нуклеарную семью, ни расширенную. Как и у всех предпринимателей, ее брат - член коммунистической партии, и она понимает, что он не может участвовать в ее работе. Она не берет у него денег, но очень гордится его благотворительной деятельностью и тем, что он создал свою компанию с нуля.

Ее кабинет в доме брата уставлен компьютерными мониторами и экранами, чтобы она могла редактировать свои работы и быть в курсе событий в своем четвертом пространстве - виртуальном мире социальных сетей, электронной почты и коммуникационных приложений.

Все эти миры кружатся вокруг нее, соревнуясь за ее время. Мы сидели в ее кабинете и болтали часами, прерываясь только тогда, когда ей нужно было спуститься вниз и навестить отца. Несмотря на то что ее публичный образ - суровый защитник прав и угнетенных, при личной встрече она рассказывает анекдоты и смеется - особенно над собой. Глядя на разные этапы своей жизни, она видит абсурдность стольких поворотов: фанатизм юности, аполитичные академические занятия в 30 лет, медленный поворот к феминизму и активизму с возрастом, когда большинство людей движутся в другом направлении.

В других отношениях ее жизнь тоже прошла полный круг. Первые двадцать пять лет прошли в эпоху Мао, когда ничего не разрешалось. Затем наступил период реформ и расширения возможностей китайцев определять свою жизнь. И вот теперь ее снова ограничивают, когда политика снова стала главенствовать. Во всем этом неизменным остается одно - ее родословная, семейная история, которая направила ее на путь конформизма и осторожности, который она смогла покинуть лишь с большим трудом.

Несмотря на внимание всего мира, Ухань пал в конце 1938 года. Однако эта битва изменила ход Второй мировой войны. Япония рассчитывала на быструю победу, которая позволила бы ей переключить свое внимание на остальную Азию. Вместо этого Чан остановил продвижение Японии на запад, что позволило ему основать постоянную столицу военного времени в Чунцине, расположенном дальше по течению. Его солдаты связывали сотни тысяч японских войск до конца войны.

Однако в то время потеря Уханя казалась очередной в бесконечной череде китайских поражений. Конечно, человеческие жертвы были невообразимы. Число погибших и перемещенных лиц быстро исчислялось десятками миллионов, а катастрофическое решение замедлить продвижение Японии путем подрыва речных дамб уничтожило сотни деревень и обширные сельскохозяйственные угодья. Но что придало катастрофе человеческий облик, так это сотни тысяч сирот. Агентства по оказанию помощи развернули кампании в стране и за рубежом, чтобы найти им новые семьи.

Китайские правительственные чиновники старались подавать пример, среди них был и Тан Шэнчжи. Это был генерал, который одно время был соперником Чанга. За год до этого Чан поручил ему безнадежную задачу по обороне Нанкина. Как и надеялся Чан, Тан взял вину за неудачу на себя и удалился в сельскую местность провинции Хунань на юге Китая, чтобы изучать буддизм и сосредоточиться на семье. Но у него был только один ребенок - дочь по имени Тан Ренкун, которая уже была замужем за инструктором ВВС. Генерал откликнулся на призыв и усыновил одиннадцать детей, которые жили и учились рядом с семейным комплексом в академии, которую он основал в южной китайской провинции Хунань.

Вскоре после этого зять Танга погиб в авиакатастрофе. Овдовевшая дочь генерала с месячной внучкой вернулась в семейный дом и познакомилась со своими приемными братьями и сестрами. Одним из них был Ай Ренкуан, 13-летний подросток, который был на шесть лет младше ее. К концу 1940-х годов Ай стал военным курсантом, и они тайно полюбили друг друга.

Их роман осложнялся тем, что правительство грозило проиграть коммунистам. У семьи была возможность бежать на Тайвань, но генерал имел дело с Мао в 1930-х годах и не участвовал в правительственных кампаниях против коммунистов. Он чувствовал себя в безопасности и решил остаться. Коммунисты щедро вознаградили его, провозгласив "демократическим деятелем" и предоставив ему во многом почетную должность заместителя губернатора провинции Хунань.

Как и подобает патриарху, решение генерала распространялось на всех членов семьи, включая его дочь. У Ай Ренкуана была возможность бежать на Тайвань, но он остался из-за любви к Тан Ренкуну. Они поженились в 1950 году. Ай получил разрешение вступить в Народно-освободительную армию, а затем в Коммунистическую партию Китая, и его грехи молодого правительственного офицера, казалось, были прощены. Его перевели в Ухань, а через несколько лет демобилизовали. Он устроился на работу в городской отдел торговли, а затем стал учителем начальной школы. Благодаря образованию, полученному в частной школе генерала Тана, его английский был выше среднего, поэтому он прошел тест на лучшую должность учителя английского языка в средней школе.

В 1953 году у супругов родился первенец - непоседливая дочь, которую они назвали Ай Сяомин. Это было шаблонное имя той эпохи, призванное продемонстрировать преданность новому режиму. Слово "сяо" означает "рассвет", а "минг" - "яркий". При коммунистах в Китае начинался новый яркий день.

Ай Сяомин, ее 14-летняя сводная сестра от первого брака матери, а через несколько лет и ее брат, росли как "внуки генерала". Это была спокойная жизнь с небольшими привилегиями: они меньше, чем другие, страдали от пайков, и люди с уважением относились к их семейному происхождению. Но семья понимала, что их положение шатко. Миллионы людей, связанных с прежним правительством, были вычищены или убиты во время первых кампаний коммунистов. Их существование зависело от доброй воли партии.

Когда Ай росла в Ухане в 1950-60-е годы, она вспоминает, что ее окружала тишина. Ее мать, Тан Ренкун, была психологически неустойчивой и склонной к приступам шизофрении. Ее пол стал центром сложной семейной жизни генерала. Ранее он уже был женат, но когда его жена смогла родить только Тан Жэньцюнь, генерал развелся с ней - ему нужен был сын для продолжения рода. После развода Тан Жэньцюнь жил с генералом и его новой женой. Поскольку его вторая жена также не родила ему детей, супруги одевали Тан Жэньцюнь как мальчика, выдавая ее за желанного сына. Когда ей исполнилось 10 лет, Тан Жэньцюнь сломалась и стала кричать о своей матери. Ее отправили жить к матери, а затем выдали замуж за первого мужа, пилота ВВС. После его смерти, возвращения домой и брака с Ай Ренкуаном она наконец-то обрела любимого мужчину. Она была психологически стабильна. И все же социальное давление снова давило на нее. И снова в центре семейных проблем оказалась кровная связь.

Ее родители знали, что их личные биографии тесно связаны со старым режимом. Поэтому они старались дистанцироваться от своих детей, надеясь уберечь их от чувства вины по ассоциации. Они сказали Аи и ее братьям и сестрам, что не могут посоветовать им, как стать хорошими гражданами. Их главный совет - не привлекать к себе внимания и вписываться в окружающее общество.

"Мой отец был очень строг с нами, но эта строгость была направлена не на то, чтобы мы продвинулись в жизни или сделали карьеру", - вспоминает Ай. "Напротив, он не хотел, чтобы мы создавали проблемы или мыслили независимо. Он хотел, чтобы семья и дети были в безопасности".

В 1966 году опасения ее отца оказались верными, а годы осторожного конформизма - неадекватными: началась Культурная революция. Генерала Танга арестовали и отправили в тюрьму, где он умер в 1970 году в возрасте 81 года. Ай Ренкуан подвергся нападкам за то, что был приемным сыном (и зятем) гоминьдановского генерала. Его называли не только "историческим контрреволюционером" - на коммунистическом жаргоне он обозначал человека, совершившего какую-то ошибку до 1949 года. Его также называли "нынешним контрреволюционером ", то есть активно выступавшим против правительства с тех пор.

В качестве доказательства партия привела примеры из его урока английского языка. Его обвинили в том, что он написал на доске по-английски "Мао Цзэдун родился в Китае", а также "Лэй Кай - снайпер". В своем признании Ай Ренкуан написал, что эти две фразы не имеют ничего общего друг с другом. Первое предложение было взято из учебника. Во втором речь шла о бывшем ученике, который теперь стал снайпером и пришел в школу, чтобы рассказать о том, как изучение Мао привело его к тому, что он стал отличным стрелком. Никакого скрытого смысла или подразумеваемой угрозы в адрес Мао не было.

Несмотря ни на что, Ай Ренкуана уволили с работы, избили и обрили налысо; следующие годы он провел, убирая туалеты. Позже, поскольку он так хорошо владел руками, ему разрешили ремонтировать тракторы, часы и другое оборудование. Он также работал на кухне поваром.

Его жену Тан Жэньцюнь, дочь генерала, тоже избивали, держали под стражей и заставляли писать самокритику. Помимо обличения отца, она также подробно разобрала ошибку, которую совершила в средней школе, где работала библиотекарем. Желая приготовить соус чили, она использовала свои продовольственные купоны, чтобы купить чили в школьном буфете. По ее словам, это была серьезная ошибка. Она смогла позволить себе чили только потому, что у нее были лишние талоны на питание, ведь ее отец был известным генералом. Ее готовность использовать продовольственные талоны для приобретения такой роскоши свидетельствует о плохом понимании своего привилегированного положения.

Ей пришлось писать и переписывать самокритику, пока ее отец и муж сидели в тюрьме, а Ай Сяомин и ее младший брат остались дома без родителей. (Их старшая сводная сестра, чей отец был погибшим инструктором ВВС, вышла замуж и ушла из семьи). В конце концов ее выпустили, но перевели на новую работу - подметать на туристических объектах. Ее шизофрения снова вспыхнула, и она иногда выбегала к соседям и стучалась в их двери, спрашивая, почему ее семья была уничтожена.

В тот же день, когда был разоблачен ее отец, 12-летняя Ай Сяомин стала мишенью. Она направлялась в школьную столовую. Двое учеников преградили ей дорогу, сказав, что она должна отдалиться от отца. Она не знала о происходящем и почувствовала себя пораженной молнией. В оцепенении она бросилась домой.

В тот вечер она взяла газету и написала жирными каллиграфическими штрихами донос на отца, обвиняя его в том, что он был тираном в доме. Это не было серьезным обвинением, и ее плакат не был огромным, но это был единственный известный ей способ разорвать связь с семьей. На следующий день она вернулась в столовую, забралась на стул и повесила плакат на стену.

Внутри нее царило смятение. Она по-прежнему ходила на занятия, но была похожа на робота. Ее отец исчез, а мать проводила дни, исповедуясь о своих преступлениях, связанных с перцем чили, или ездила на работу в туристический центр и целый день подметала. Аи и ее младший брат были предоставлены сами себе.

Однажды учительница позвала ее к себе.

"Что ты написал в тетради для сочинений?"

"Просто пишу".

"Вы писали об Ай Ренкуане?"

"Я не делал этого!"

"Мы знаем все о твоем отце. Вы не смогли отрезать. Почему? Что ты помнишь? Думай!"

Учитель достал учебник по сочинению Аи и перевернул его. На обороте было написано: "Ай Ренкуан - молодец". Это было написано от руки карандашом. Написано было криво, но четко. В тот день ученики слушали пропагандистскую передачу, транслировавшуюся через школьные громкоговорители, которые стояли в каждом классе. Она вспомнила, что, несмотря на грохот, держала голову на руках и почти дремала. Неужели она написала это?

Учительница написала отчет и занесла его в личное дело девочки: Ай Сяомин писал контрреволюционные лозунги.

Но Ай все равно боролась за то, чтобы стать хорошим гражданином нового Китая. Она попыталась вступить в Красную гвардию, ей отказали, потому что она не была из хорошей семьи, но в итоге она вступила в другую группу, когда правила приема были смягчены. Она выучила революционный танец. Она изменила свое имя. Вместо Сяомин она выбрала Вэйдун, что означает "защищать восток", а восток - это Мао. Когда ее группа красногвардейцев собиралась встретиться с председателем Мао на площади Тяньаньмэнь в Пекине, она написала в своем блокноте: "Мои родители дали мне жизнь, председатель Мао воспитал меня".

В 1969 году она закончила начальную и среднюю школу. Но затем наступила реальность: ей было отказано в поступлении в среднюю школу из-за ее родословной. Политические проблемы семьи означали, что ее образование закончилось. На следующий год она сменила имя на Сяомин и вместе с миллионами других городских молодых людей была отправлена работать в поле и учиться у крестьян.

Вспоминая об этом, она смеется над абсурдом. В подростковом возрасте она занималась посевами и читала труды Мао. Однажды, когда мы разговаривали об этом, она не могла не воскликнуть: "Это была пустая трата времени!"

Тогда ее спасла родословная. В 1974 году до окончания Культурной революции оставалось еще два года, но партия уже начала восстанавливать высшее образование. Вступительные экзамены в университеты были восстановлены только в 1978 году, но маоистский университет был открыт для детей высших чиновников, даже тех, кто был убит маоистами. Именно так Си Цзиньпин получил университетское образование, и именно так Ай поступила в университет без аттестата о среднем образовании. Ее дед был генералом Тан Шэнчжи. Этого было достаточно.

Но в отличие от таких людей, как Си, которые использовали этот старт как ступеньку к могущественной карьере, Ай постепенно преображалась благодаря учебе. Ее приняли в Центральный китайский нормальный университет - вуз в Ухане, который, как и многие другие высшие учебные заведения, был вынужден переехать в сельскую местность. Так что она все еще оставалась вдали от дома, а занятия в основном сводились к чтению стихов Мао. Но она и другие студенты находили романы зарубежных авторов, таких как Толстой и Стендаль, и распространяли их. Они также читали классические китайские произведения с их глубокими идеями о морали и мышлении.

Послания доходили до нее медленно. Когда Мао умер в 1976 году, Ай умоляла о вступлении в партию, написав свое заявление кровью. Ей отказали из-за черной метки в ее личном деле - за то, что она написала "контрреволюционный" лозунг о том, что ее отец был хорошим. Но она упорствовала и в конце концов в 1984 году вступила в партию. Позже она описала свои мысли: членство в партии было "сейфом" - способом защитить себя в будущем.

В 1985 году она переехала в Пекин, чтобы получить степень доктора философии по китайской литературе в Пекинском нормальном университете. Ей понадобилось всего два года, чтобы закончить диссертацию по левой литературе - первая женщина, получившая докторскую степень по литературе после Культурной революции. Она начала работать в Китайском молодежном университете политических исследований. Эта школа находилась в ведении Лиги коммунистической молодежи, которая является одной из важнейших организаций партии и служит проводником новых молодых талантов в систему. Это была работа, которая, вероятно, была бы невозможна без членства в партии.

Это могло бы обеспечить ей беспроблемную карьеру в качестве чиновника от образования. Однако Ай медленно менялась изнутри. Она подружилась с аутсайдерами, такими как романист Ван Сяобо, прислушиваясь к его идее о "молчаливом большинстве" людей, которых заставляет молчать китайская коммунистическая партия. Ай с симпатией писала о Ване и помогала редактировать том, который вышел после его ранней смерти в 1997 году от сердечного приступа. Когда его труп положили в гроб в крематории, Ай вложила ему в руки только что опубликованный сборник его эссе.

В 1988 году она провела год в Гонконге, работая над идеями Милана Кундеры, переводя его работу "Искусство романа". Она вернулась в 1989 году, как раз когда начались студенческие протесты. Но ее работа по-прежнему была в основном академической, а жизнь вращалась вокруг ее новорожденного сына. Как и Ван Сяобо, она не знала, что делать с хаотическими сценами на площади Тяньаньмэнь и неясными требованиями студентов.

"Те из нас, кто прошел через Культурную революцию, хотели держаться подальше от политических движений. Поэтому в 89-м году, когда возникло студенческое движение, я в глубине души отвергла его", - говорит она, смеясь над тем, как забавно это звучит сегодня - она, политическая активистка, отвернувшаяся от крупнейшего политического протеста в современной истории Китая. "Сейчас у меня другие взгляды, но тогда я думала именно так. Я поддерживала демократию, но мы прошли через множество движений. Поэтому мне не нравилось ни одно движение".

Но Ай защищала право студентов на свободу слова. Многие люди покинули площадь после того, как коммунистическая партия объявила военное положение - решение, которое ясно дало понять, что она намерена применить силу, чтобы очистить площадь, но именно тогда Ай показала свое истинное лицо.

"Может быть, на меня повлиял Кундера. Нельзя использовать такие методы против студентов. Я должен был выстоять".

Она ходила на площадь, чтобы посмотреть на протесты, и приносила одеяла голодающим. Однако резня застала ее врасплох. "Мы никогда не думали, что они так поступят. Это было немыслимо".

После массовых убийств в ее учебном заведении началась чистка против всех, кто участвовал в протестах. Она избежала критики, но поняла, что у нее нет будущего в университете, который был так тесно связан с политической структурой Коммунистической партии Китая. Устав от политики, в 1994 году она устроилась на работу в Университет Чжуншань в Гуанчжоу, крупном китайском городе недалеко от Гонконга. Она устроилась на кафедру китайской литературы, а позже переключилась на сравнительное литературоведение. Ее внимание было сосредоточено на женских проблемах. Она рассказала мне, что всегда чувствовала, что на ее кафедре есть что-то странное.

"Например, на научных конференциях было мало женщин-ученых, особенно высокого уровня. На нашем факультете было очень мало женщин-профессоров. И даже отличные ученые [женщины] не могли стать заведующими кафедрами или администраторами. Это заставило меня понять, что все, о чем мы говорили в связи с женскими проблемами, проявилось в школе".

Переломный момент наступил в 1999 году, когда она провела учебный год в Южном университете в Теннесси.

"Американские университеты занимались не только исследованиями. Они служили обществу и меняли его. Это оказало на меня большое влияние. Я впервые задумалась об этом. Мне очень понравилась демократическая, равноправная форма образования.

"Я посещала много мероприятий в кампусе. Школа подчеркивала плюрализм. Было много мероприятий, например, выступления афроамериканских музыкальных групп и празднование памяти Мартина Лютера Кинга-младшего. Это заставило меня задуматься о том, что университет должен быть таким".

Она также использовала этот год, чтобы научиться разбираться в кино. Она брала по две-три видеокассеты почти каждый день, иногда приходя за фильмом в 7:30 утра и возвращая последний только ночью.

В Америке она посмотрела "Монологи вагины" - пьесу о сексуальных переживаниях, репродукции, калечащих операциях, менструации и других темах, связанных с женщинами, которые часто замалчиваются как неуместные или маргинальные. Вернувшись в Китай в 2000 году, она перевела пьесу на китайский язык и предложила своим студентам исполнить ее.

Это был новый период интенсивного интеллектуального брожения в Китае. Сообщения о социальных проблемах стали обычным делом, включая случай Хуан Цзин в 2003 году, женщины, которая умерла после того, как ее бойфренд принудил ее к сексу. Ай выступила с речью о деле Хуанг, которая привлекла внимание всей страны. Ее также вдохновила смерть в 2003 году в полицейском участке молодого человека Сунь Чжигана. Этот случай заставил изменить отношение полиции к трудовым мигрантам. Внезапно стала возможной более нефильтрованная политика.

Решение Ай снять столько фильмов на столь деликатные темы привлекло к ней внимание правительства задолго до прихода Си к власти. В 2008 году она одной из первых подписала "Хартию '08" - призыв к умеренным политическим правам, составленный и распространенный будущим лауреатом Нобелевской премии мира Лю Сяобо. В следующем году она написала письмо в Коммунистическую партию о том, что хочет отказаться от членства в партии. С тех пор она чувствует, что больше не является членом партии, хотя партия не позволяет людям выходить из нее, и невозможно узнать, считают ли они ее членом партии.

Примерно с тех пор она также не может покинуть Китай. В 2010 году она и адвокат-феминистка Го Цзяньмэй были удостоены премии Симона де Бовуара за свободу женщин. Она была приглашена в Париж для получения награды, но полиция отклонила ее заявление на продление паспорта - такую тактику они использовали в отношении многих людей в последующие годы, в том числе большинства китайского населения во время пандемии Ковид-19.

В одном из своих ранних фильмов Ай познакомила зрителей с Тан Цзуореном, активистом из Чэнду, который первым установил четкую связь между некачественным строительством и гибелью тысяч детей, чьи школы обрушились на них во время землетрясения в Бэйчуане в 2008 году. Около двадцати тысяч человек погибли в Бэйчуане и еще сорок девять тысяч по всему региону. Тан написал знаменитое эссе под названием "Гора Лунмэнь", в котором описал, что землетрясение было фактически второй техногенной катастрофой, постигшей Бэйчуань.

Первая случилась в 1935 году, когда Красная армия совершала свой "Долгий марш", направляясь на север к своей конечной базе в Яньане. Пробыв в Бэйчуане сто дней и набрав в свои ряды пятнадцать сотен местных жителей, армия ушла, оставив город уязвимым для правительственных войск, которые пришли сюда, чтобы отомстить. Хуже того, Красная армия проводила политику выжженной земли, уничтожив дюжину деревень, бесценный храм династии Тан, а также большинство дорог и мостов, которые местные жители с таким трудом вырезали из горного ландшафта. В итоге погибло более половины населения, составлявшего 46 000 человек.

Тан исследовал строительные проекты и размещал свои результаты в Интернете. Он назвал эту работу "Движение новых граждан" - идея в том, что люди в Китае должны стремиться быть гражданами, а не подданными. Ай сделала таких людей, как Тан, центром внимания многих своих фильмов, особенно в 2000-х годах. Это были люди, защищающие свои права, такие как "адвокаты-правозащитники", которые верили правительственным законам на слово и пытались отстаивать права, закрепленные в конституции и законах Китая.

Ай говорит, что проблема этой стратегии в том, что она основана на толерантном правительстве, которое будет реагировать на мирные протесты. Это было идеалом после Культурной революции, когда люди говорили о "наведении порядка из хаоса". Возможно, какое-то время это было разрешено, но постепенно это стало табу. К 2010-м годам, по словам Аи, многие из тех, кто пытался проводить такие умеренные реформы, были "размазаны и наказаны, один за другим, и правительство изменилось - вернулось к тому, что было в эпоху Мао".

"Жесткое политическое давление, развязанное 8 реакцией правительства, дало ему понять, что оно непоколебимо, его не нужно слушать, оно само себя боготворит. То, что происходило в прошлом, - демонизация тех, кто критикует правительство, - происходит снова".

Ученый Цзэн Цзинянь много писала об Ай, в том числе написала докторскую диссертацию в 2016 году. Она отмечает, что Ай прошла через несколько этапов стигматизации. Сначала она была дочерью политически преследуемого человека, то есть ее детство прошло под знаком страданий от насилия и остракизма, организованных государством. Затем, после короткого периода вживания в общество в конце 1970-х и 1980-х годов, она стала ученым, которого многие считали слишком радикальным из-за его внимания к феминизму, который в Китае является спорной темой. Несмотря на уважение в феминистском сообществе, ее работа не нашла поддержки в университете, который не предложил ей преподавать после обязательного пенсионного возраста в 55 лет, как это иногда делают с учеными, которые пользуются популярностью или приемлемостью.

Третий этап наступил, когда она начала снимать документальные фильмы, которые часто считались слишком радикальными. До того как их закрыли в начале 2010-х годов, подпольные фестивали документального кино часто не приглашали Ай к участию. Многие из них предпочитали более эстетизированные фильмы и опасались, что пропагандистская направленность их картин приведет к большим неприятностям. Цзэн, например, пишет в своей докторской диссертации, что ее пригласили выступить на феминистском кинофестивале, но организатор предупредил ее, чтобы она не говорила об Ай.

Чтобы избежать политического риска, мы не стали приглашать учителя Ай (Сяомин). Если ваша речь будет посвящена ей, это может быть неуместно ..... Лучше говорить об исследованиях (других) китайских женщин-режиссеров. Учительница Ай (Сяомин) слишком чувствительна, (разговор о ней) может привести к закрытию (мероприятия).

Конечно, ирония заключается в том, что эта осторожность не спасла ни этот, ни другие независимые кинофестивали. Ай рано осознала бессмысленность попыток пойти на компромисс, что привело к одной из самых известных ее акций. В 2013 году она хотела выразить протест против сексуального насилия над детьми в одной из школ Китая. После того как правительство арестовало активиста, раскрывшего факт насилия, Ай попросила Цзэна сфотографировать ее топлес, с ножницами в руках и с телом, покрытым каллиграфией в знак протеста против бездействия правительства. Она опубликовала снимок в своем китайском микроблоге, который тут же был заблокирован, и в Twitter.

Это изображение стало одним из самых известных протестов последних десятилетий, но также и признаком отчаяния, которое испытывают люди, подобные Ай, пытаясь добиться социальных перемен. Если их книги и фильмы о текущих событиях запрещены, как изменить систему?

К 2014 году Ай все больше интересовало прошлое. Ее фильмы всегда были посвящены самым насущным проблемам: изнасилованию женщины, протестам сельских жителей за демократию или разоблачению коррупции. Следующим ее проектом стал эпический документальный фильм о трудовом лагере Цзябяньгоу. Этот взгляд в прошлое занял большую часть следующих нескольких лет, параллельно с растущим интересом китайских социальных сетей к той прежней эпохе, и особенно к одному из самых проницательных ее эссеистов, Ю Луоке.

Память: Bloodlines

Как и юность Ай Сяомина, жизнь Юй Луока определялась кровным родством. Он родился в Пекине в 1942 году в семье родителей, которые изучали инженерное дело в Японии и были осуждены как правые в 1957 году. Через два года Юй окончил среднюю школу с высокими оценками, но ему было отказано в поступлении в университет, поскольку он происходил из запятнанного класса. Он переехал в пригород Пекина, чтобы заниматься сельским хозяйством, и заметил, что в сельской местности дискриминация была еще хуже: там детям одной из пяти черных категорий отказывали даже в начальном образовании.

С помощью друга он получил читательский билет в главную библиотеку Пекина и погрузился в самостоятельный курс по философии свободы. В то время иностранные авторы не были запрещены, и он читал европейских мыслителей эпохи Просвещения, особенно Руссо. В 1964 году он вернулся в Пекин, но не смог найти постоянную работу. Вместо этого он временно работал учителем в начальной школе и жил дома.

Это был знаковый момент в интеллектуальной истории Китая XX века. Один из самых значимых историков современного Китая, У Хань, написал дерзкую пьесу, которая стала первым выстрелом в Культурной революции. Как и дед Ай Сяомина, Ву поддержал коммунистов, когда они пришли к власти, и получил почетную должность вице-мэра Пекина. Пьеса называлась "Отстраненный от должности Хай Руй" и рассказывала о министре XVI века, которого вынудили покинуть пост за критику императора. Намерения У Ханя неясны, но он начал работать над проектом в 1959 году, в разгар Великого голода. Многие сразу же увидели в нем аллегорию на отстранение Мао от должности честного генерала Пэн Дэхуая, который осмелился предупредить Мао о его губительной политике.

К 1965 году Мао стремился очистить партию от другого умеренного деятеля, своего заместителя Лю Шаоци. Один из последователей Мао написал эссе с нападками на пьесу У Ханя, заявив, что она была задумана как нападение на Мао. Идея заключалась в том, что нападение на У Ханя ослабит мэра Пекина Пэн Чжэня, который сам был приверженцем Лю. Стратегия сработала, и к 1966 году Культурная революция была в самом разгаре. Все три человека были очищены, а У Хань и Лю Шаоци умерли в тюрьме в 1969 году.

Такая высокая политика делала участие Юй Луоке еще более примечательным. Сразу после того, как в 1965 году аколиты Мао напали на У Ханя, Юй написал опровержение, заявив, что аргументы были поверхностными. Поскольку "Культурная революция" еще не была запущена, ему удалось опубликовать его в шанхайской газете. Но это стоило ему работы, и в итоге он стал работать на фабрике.

По мере того как разворачивалась Культурная революция, Юй потерял возможность публиковаться и обратился к своему дневнику. Он отмечал, что рабочие, крестьяне и солдаты, которые якобы стояли за партией, были просто порождением пропагандистского аппарата. Он также отметил, что красногвардейцы были детьми высокопоставленных чиновников. В то время люди начали писать свои мысли на "плакатах с крупными символами" - в основном на рукописях, которые расклеивали на досках объявлений или стенах зданий - как Ай Сяомин, обличавшая своего отца. Юй сделал то же самое, воспользовавшись нарастающим хаосом для распространения своих идей.

Изучая проблему государственного насилия, Юй узнал о резне, произошедшей в уезде Даксин - том самом, где он работал фермером после того, как ему отказали в поступлении в университет. Используя свои связи, он узнал, что сотни людей были убиты, и все они принадлежали к "пяти черным категориям": помещикам, богатым фермерам, контрреволюционерам, правым и общей группе, известной как "плохие элементы".

Разгневанный расправой, Юй написал одно из самых известных сочинений эпохи Мао: эссе в десять тысяч иероглифов (около тринадцати тысяч слов) под названием "Чушэнлунь", или "О семейном происхождении" (иногда переводится как "О классовом происхождении"). В нем он предупреждал, что "пять черных категорий" превращаются в постоянный низший класс, а правители Китая - в хунвулей, или "пять красных категорий": бедные и ниже среднего крестьяне, рабочие, революционные солдаты, революционные чиновники и революционные мученики, включая членов их семей, детей и внуков. Он предупреждал о появлении нового правящего класса, основанного на кровном родстве. Его эссе было красочным, с множеством ярких примеров того, как коммунистическая партия неправильно управляет Китаем. Но где его опубликовать?

Решение пришло далеко от Пекина. Его брат, Юй Луовэнь, присоединился к миллионам молодых китайцев, которые, воспользовавшись анархией того времени, отправились по железной дороге в дальние концы страны. Он оказался на юге Китая, недалеко от Гонконга. Рядом со школой, где остановилась группа его друзей, находился печатный станок. Однажды он увидел, как рабочие с помощью простого метода вытравливают иероглифы на вощеной бумаге и печатают рекламные проспекты - тот же метод, который десятилетием раньше использовали студенты при издании "Искры". Он взял с собой эссе своего старшего брата, сократил его до трех тысяч знаков и напечатал сотни экземпляров. Он и его друзья расклеили его на оживленных перекрестках, вызвав жаркие дебаты на углах улиц. Он отправил копию статьи своему старшему брату в Пекин, приложив к ней краткое описание того, как он ее напечатал.

Юй Луоке сделал несколько копий и распространил их по Пекину. Другие стали обращать внимание. Два студента заняли 500 юаней, небольшое по тем временам состояние, и помогли братьям Юй напечатать эссе в нормальной типографии. В типографии сказали, что эссе займет три страницы формата А4, причем последняя будет пустой. Два студента сразу же решили превратить пустую страницу в обложку. Они назвали ее "Журнал культурной революции средней школы". В январе 1967 года было напечатано около тридцати тысяч экземпляров, и молодые люди начали распространять их по столице, продавая по два цента за экземпляр. Они были распроданы за несколько часов. В феврале они напечатали еще восемьдесят тысяч экземпляров.

Вскоре на почту Юй Луока стали приходить сотни писем - так много, что ему пришлось забирать их лично. В письмах подробно рассказывалось о том, как страдала политика коммунистов. Люди приезжали со всего Китая, чтобы навестить их у них дома, радуясь тому, что кто-то наконец раскрыл, как правит китайская коммунистическая партия. Редакционная коллегия была расширена до двадцати человек, группа организовывала дебаты и семинары.

Эти знаменательные события стали очередным звеном в цепной реакции подобных подпольных публикаций, начиная с Spark десятилетием ранее, движения "Стена демократии" десятилетием позже Ю, восстания на Тяньаньмэнь десятилетием позже, подъема интернет-блогов в 2000-х и начале 2010-х годов и гражданской журналистики в эпоху Covid-19 2020-х годов.

Как и в других случаях, братьям Ю помогали сочувствующие чиновники. В данном случае кое-кто в правительстве считал, что коммунистическая партия не должна полагаться только на пять красных элементов и создание дворянства. Поэтому, по крайней мере, на несколько месяцев братьям разрешили публиковаться, читать лекции и вести дискуссии. Кроме того, как и в более поздние эпохи, они пользовались новыми технологиями или временным хаосом, пока правительство не взяло ситуацию под контроль. Но, как и в те эпохи, несколько месяцев свободомыслия Юсов внезапно оборвались. Журнал был закрыт в апреле 1967 года. Юй Луоке остался на свободе и начал писать об экономическом неравенстве, которое тогда, как и сейчас, было серьезной проблемой, которую партия преуменьшала. В январе 1968 года он был арестован.

В тюрьме он продолжил свои исследования врожденных проблем коммунистического Китая. Он заимствовал различные издания работ Мао, анализируя, как разные издания радикально отличаются друг от друга, подразумевая, что Мао рассуждал от случая к случаю, к которому он позже вернулся и исправил. Его вывод: Мао и коммунистическая партия "очень запутались в своей политике. Они антимарксисты".

Два года спустя, 5 марта 1970 года, Юй был казнен через расстрел на Пекинском стадионе трудящихся в модной ныне части города Саньлитунь.

Юй Луовэнь написал несколько рассказов об истории семьи. В 2016 году он открыл приложение WeChat и обнаружил, по его словам, "ураган" людей, отмечающих задержание его брата, - то, что повторится четыре года спустя во время подавления Ковида в годовщину его казни. В своем эссе он попытался объяснить, почему люди все еще беспокоятся о его брате.

Многие люди в Китае попадают в ловушку своей семейной истории, пишет он. Фермерам разрешено работать в городах, но нельзя отправлять туда своих детей в школу. Неравенство в доходах велико как никогда, а вступительные экзамены в колледж построены таким образом, что дети бедняков имеют огромные преимущества при поступлении в университет. Кровные линии по-прежнему имеют значение.

"По сей день имя Юй Луоке запрещено к публикации в официальных китайских изданиях", - пишет он на сайте . "То, что люди не знают о Юй Луоке, показывает, что теория родословных все еще полезна для власть имущих".

10.

Память

На последнем отрезке равнинной местности к северу от Пекина, перед тем как город упрется в монгольские предгорья, расположен город-спутник Тяньтунъюань. Построенный в преддверии Олимпийских игр 2008 года, он был задуман как современный жилой район в гонконгском стиле на триста пятьдесят тысяч человек, с множеством магазинов и линией метро, соединяющей его с городом. Но проект был выполнен в спешке, и проектировщики не предусмотрели ни парков, ни открытых пространств, ни чего-либо еще для населения, кроме одной линии метро и кошачьей колыбели дорог. Строительство велось в темпе, и район старел сверхъестественно быстро. Его башни, склоненные к северным ветрам, крошились и трескались, напоминая наспех набранную армию, спешащую на отдаленный фронт.

В этом безлюдном пригороде находится Remembrance, подпольный журнал, состоящий из семидесяти-девяностостраничного PDF-файла, рассылаемого по почте раз в две недели. У Remembrance нет ни адреса, ни шумных редакций. Но если у него и есть дом, то он находится здесь, в одной из бетонных квартир Тяньтунъюаня, в темном помещении на первом этаже, заставленном книжными шкафами и заваленном коробками с книгами - вполне анонимный дом для издания, которое официально не существует.

За последние десятилетия китайские контр-историки выпустили еще полдюжины самиздатовских изданий, исследующих прошлое через призму личного опыта, многие из которых выходили на протяжении многих лет. Среди них "Шрамы прошлого" (Wangshi Weihen), "Анналы Красного Крага" (Hongyan Chunqiu) и "Вчера" (Zuotian). Но если большинство из них по разным причинам закрылись, то "Память" продолжает издаваться как часы, в том числе благодаря китайским ученым, живущим за границей, которые помогают с форматированием и распространением.

Однажды в субботу несколько постоянных авторов "Памяти" заглянули в квартиру на Тяньтунъюань, чтобы выпить чаю пуэр и побеседовать с соучредителем журнала, историком кино на пенсии Ву Ди. Они приходили по частям в течение всего утра, и Ву, откинувшись в кресле, давал развернутый комментарий каждому. Среди них были специалист по компьютерным данным в техническом университете ("величайший специалист по Линь Бяо!"), редактор флагманской газеты Коммунистической партии People's Daily ("очевидно, ему приходится держаться в тени") и растерянный профессор, которому пришлось трижды звонить Ву, чтобы узнать дорогу ("что за яйцеголовый, он знает все о насилии во время Культурной революции, но не знает, как вызвать такси по телефону").

Ву родился в 1951 году, он подтянут и энергичен, предпочитает джинсовые рубашки, кожаные куртки и черные бейсболки - образ где-то между отставным полицейским и стареющим хипстером. Его некрашеные волосы все еще черные, лишь с небольшими вкраплениями седины, оттеняющими его темные глаза, которые мерцают и искрятся. Но он также осторожный человек, который позиционирует себя как регистратор истории, фиксирующий только факты.

"Я просто пишу правдивые вещи", - сказал он мне, пока посетители подтаскивали стулья к большому деревянному столу, наливали себе чай и хрустели семечками. "Никто не говорит, что вы не можете сидеть у себя дома и проводить небольшие исторические исследования".

Группа начала обсуждать свою неоднозначную попытку побудить людей извиниться за насилие, совершенное ими во время Культурной революции. Некоторые считали, что "Память" проделала хорошую работу, опубликовав статьи и даже организовав конференцию, но другие говорили, что понимают ее критиков, которые утверждали, что издание заняло чью-то сторону в одном конкретном случае, когда толпа девочек забила до смерти заместителя директора средней школы в 1966 году. В течение дня эта тема еще не раз будет подниматься - деликатный вопрос, который разделил интеллектуалов в Китае и за рубежом. Но сначала группа обсудила потенциальных участников, и настроение разрядилось, когда были предложены имена.

"Он хороший - если пьет, то много говорит".

"Он в отставке".

"Мертв".

"Это значит, что он не может попасть в беду - хороший псевдоним!"

"Один парень из нашей рабочей группы каждый вечер гуляет во дворе в одиночестве. Он опубликовал книгу о (бойне) 4 июня (1989 года на Тяньаньмэнь) в Гонконге под названием "Правдивая история 4 июня". После этого никто не осмеливался с ним разговаривать".

Все неловко рассмеялись. Ву сгладил неловкость, объявив, что договорился об обеде в странном маленьком ресторанчике, который стремится пропагандировать традиционные китайские ценности. Перед тем как мы ушли, Ву отозвал меня в сторону: "Возможно, вы интересуетесь политикой, но я - нет. Я просто историк".

По сравнению с такими контр-историками, как Ай Сяомин, "Remembrance" более академически ориентирован. Его статьи снабжены сносками и стремятся к объективности. Он стремится взаимодействовать с международными учеными, которые работают над схожими темами. Но, как и Ай и другие люди, живущие в Китае, его авторы руководствуются личным опытом.

Для Ву Ди это случилось, когда ему было 17 лет, в 1968 году. Как и большинство других молодых людей той эпохи, он был сослан в сельскую местность, что позволило Мао восстановить управление после анархического раннего этапа Культурной революции. Ву был отправлен во Внутреннюю Монголию и жил среди пастухов и всадников в великих степях к северу от Пекина. Однажды одного человека в его палатке ограбили, а другого ложно обвинили в этом. Ву выступил в защиту обвиняемого и был немедленно арестован.

Его бросили в тюремную камеру длиной с гостиную, заполненную двадцатью мужчинами. Их обвинили в организации заговора за независимость Монголии, центром которого был лидер коммунистов этнических монголов Уланху. Через месяц Ву перевели в камеру, где было всего два человека. Этих людей также обвинили в участии в заговоре, но сочли их самоубийцами. Ву было приказано следить за тем, чтобы эти люди не покончили с собой.

"Сначала я был просто рад оказаться подальше от переполненной камеры, и мне не было дела до мужчин", - говорит он. "Но потом я начал разговаривать с ними и начал узнавать о Культурной революции во Внутренней Монголии".

Вернувшись в Пекин, он получил университетское образование, стал преподавателем и изучал окружающий мир через иностранные фильмы, что стало его специализацией. Он много публиковался на эту тему, в том числе выпустил забавную книгу о зарубежном и китайском кино, которую можно перевести как "Восток-Запад: Яблоки и апельсины".

Однако воспоминания о юности остались с ним. Он знал, что стал свидетелем истории, и провел 1980-е годы, тщательно записывая услышанное и подтверждая информацию очевидцами. Ключевым открытием стала степень этнической ненависти, которая лежала в основе насилия. Согласно официальным данным, во время Культурной революции во Внутренней Монголии погибли 22 900 человек, а 790 000 были заключены в тюрьму, но не было ни искупления, ни обсуждения того факта, что большинство преступников были этническими китайцами, ни того, что жертвами в подавляющем большинстве были монголы. Ву пришел к выводу, что эта неразрешенная эпоха по-прежнему лежит в основе этнической напряженности в регионе.

Но рукопись оказалась неопубликованной, и не было никакого "Памяти", чтобы опубликовать хотя бы ее суть в Китае. Она лежала в ящике стола Ву, как угасающее воспоминание о продуваемых ветрами монгольских степях.

Передвигаться по Тяньтунъюаню можно только на машине, поэтому мы поехали в ресторан по мрачным северным улицам и оказались в одном из роскошных комплексов пригорода. Дома внутри назывались виллами, но они представляли собой не более чем готовые бетонные блоки с синими тонированными окнами, защищенными ржавыми решетками. Снаружи стояли BMW и Land Rover - дорогие везде, но в Китае непомерно дорогие из-за высоких тарифов. Здесь жили богатые люди, но они казались запертыми в своих маленьких домах, как будто купились на образ жизни, который не понимали, а может, и не хотели.

После полумили петляний по окрестностям мы добрались до небольшой парковки. Я ожидал увидеть грандиозный ресторан, но это было простое сборное здание с большими окнами. Внутри два волонтера стояли за карточным столом и разливали еду из двух ведер из нержавеющей стали. На выбор предлагалось овощное рагу или рагу из тофу, а основными блюдами были пшенная каша или остывшие булочки, приготовленные на пару. Было 12:15, но по китайским меркам уже поздно, и мы были одни.

На одной стене висел большой портрет Конфуция над алтарным столом с фруктами и цветами. Напротив него стояли элегантные китайские книжные шкафы с полками разной длины и высоты. Они были завалены книгами и DVD-дисками, которые можно было взять бесплатно и которые восхваляли традиционные китайские религии. Одна из них называлась "Лекции о конфуцианстве, буддизме и даосизме, прочитанные в отеле "Дворец золотых лошадей" в Куала-Лумпуре". Другая называлась "Скрытая истина: видеть истину, сокровище жизни". Простота ресторана и бесплатная литература свидетельствовали о том, что это центр прозелитизма традиционных ценностей. Я спросил Ву, кто им руководит.

"Это бизнесмен", - сказал он. "Он делает это в качестве благотворительности. Это акт благожелательности".

Ничто не бывает бесплатным, и мы заплатили за это тем, что были вынуждены слушать DVD с лекциями человека, читающего лекции с огромного плоского телевизора на полной громкости. Он был одет в серый пиджак без воротника и стоял на фоне неба и поля карикатурно ярких цветов. Темой была буддийская классика, но он свободно рассуждал о смерти, морали и национальных делах.

"Как вы можете определить состояние страны?" - сказал он. "По добродетели ее лидеров".

Добродетель, по его словам, означает отсутствие коррупции. Если лидеры не коррумпированы, они добродетельны. Если они добродетельны, их следует уважать.

Редактор "People's Daily" рассмеялся и пожал плечами, как будто слушал одну из циркулярных редакционных статей своей газеты.

"Обычная линия китайской традиции - все должны быть уважаемы и добродетельны", - сказал он. "Но что делать, если лидеры не добродетельны?"

Мы быстро поели и поехали обратно в квартиру. Мужчины снова собрались за большим деревянным столом, чтобы поговорить, а я отправился в дальнюю комнату, чтобы пообщаться с Дай Вэйвэй, одним из редакторов и авторов "Памяти". Как и Ву, она волонтер, но работает в журнале более или менее полный рабочий день.

Дай родилась в 1964 году, это высокая северянка с короткими вьющимися волосами и мягким голосом. Ее родители были старшими редакторами в информационном агентстве "Синьхуа", поэтому она выросла в жилом комплексе с другими детьми элиты, благодаря чему обладает почти энциклопедическими знаниями о том, кто на ком женат или с кем связан. Она присоединилась к организации Remembrance в 2011 году, через три года после ее основания.

"Это шанс для нас заглянуть в собственную историю", - сказал мне Дай. "Память - это обычные люди, которые смотрят на историю, а не правительство".

Идея Ву заключалась в том, чтобы найти издание, которое позволило бы публиковаться таким людям, как он сам. Его собственная рукопись о Внутренней Монголии пролежала в ящике стола до 1990-х годов, когда он познакомился с одним из выдающихся западных исследователей Культурной революции, Михаэлем Шенхальсом из Лундского университета в Швеции. Он опубликовал ее в англоязычной монографии в виде серии отрывков под псевдонимом "В. Вуди". В 2000 году Ву опубликовал книгу в Гонконге.

В 2008 году вместе с историком из Чунцина Хэ Шу он выпустил книгу "Память". В первом издании они написали, что большинство исследований о Культурной революции было проведено за рубежом, такими учеными, как Шенхальс или Родерик Макфаркуар из Гарвардского университета. Теперь настало время китайцам обратиться к собственной истории и опубликовать свои выводы в Китае. В 2011 году они полюбовно расстались, и Хэ сосредоточился на своем собственном неофициальном издании, специализирующемся на юго-западном Китае. Ву нужна была помощь в редактировании, и Дай вызвался помочь.

В 2012 году журнал изменил свою шестнадцатисимвольную миссию, перейдя от изучения Культурной революции к изучению большей части XX века. Однако Ву и Дай придерживаются правила, согласно которому история останавливается в 1978 году, когда к власти пришел Дэн Сяопин и установил нынешнюю политическую систему государственного капитализма и жесткого политического контроля. Это означает, что Remembrance избегает таких чувствительных современных тем, как бойня на Тяньаньмэнь в 1989 году - тема, которая гарантировала бы редакторам задержание и закрытие Remembrance.

Тем не менее, "Remembrance" публикует статьи на самые противоречивые темы коммунистической эпохи. Среди них - статьи о до сих пор неясном заговоре любимого генерала Мао, Линь Бяо, с целью свержения диктатора; рассказы о политических кампаниях; истории забастовок 1950-х годов - предполагаемой золотой эры коммунистического правления, когда партия, по ее словам, пользовалась массовой поддержкой.

Я спросил Дая, есть ли у "Памяти" "канхао" - государственная регистрация, которую должны получить все периодические издания, чтобы быть легальными.

"Нет, но мы не являемся изданием", - сказала она. "Мы просто PDF-рассылка, которая рассылается всего 200 людям".

Согласно заумным правилам, о происхождении которых никто не знает, но которые все принимают, государственная безопасность Китая классифицирует электронные письма, адресованные менее чем 200 людям, как частный список рассылки; все, что больше, является публикацией, что означает цензуру и надзор. Так что официально авторы Remembrance - всего лишь историки-хоббисты, время от времени рассылающие электронные письма заинтересованным друзьям. Не их вина, если "Память" каким-то образом дойдет до многих представителей китайской образованной элиты и будет с жадностью прочитана и собрана исследователями за рубежом. Пересылка не зависит от Ву.

Снаружи было слышно, как мужчины спорят. Их голоса повышались, и обсуждение звучало почти гневно; один мужчина, казалось, кричал. Речь шла об извинениях перед жертвами Культурной революции - теме, которая в 2010-х годах будоражила китайские социальные сети. Никто не мог прийти к единому мнению, хорошо это или нет. Я приготовился подойти и послушать. Дай поднял глаза.

"Они разгорячаются, но это шанс освободиться. Они преподают в университетах, но не могут научить этому своих студентов. Подумайте об этом".

В центре Пекина, чуть более чем в миле к западу от Запретного города, находится одна из самых прославленных средних школ страны. Ее выпускники регулярно поступают в лучшие университеты Китая или уезжают учиться за границу, а иностранные лидеры и руководители компаний совершают паломничество, чтобы увидеть будущую элиту страны. Школа, основанная в 1917 году, была щедро перестроена за последние несколько лет, с новым спортивным залом, столовой и классными комнатами - памятник поднимающейся, устремленной в будущее стране. Но у многих китайцев определенного возраста Экспериментальная средняя школа при Пекинском нормальном университете вызывает другой образ - группы фанатичных девушек, до смерти замучивших своего заместителя директора.

В течение многих лет это событие было почти мифическим для иностранных исследователей Культурной революции, как история о Повелителе мух, которая привлекает ученых, изучающих женское насилие, документалистов, исследующих менталитет красногвардейцев, и исследователей, пытающихся собрать воедино, сколько людей было убито, кем и как. В Китае эта история более завуалирована. В официальных отчетах она упоминается только как пример хаоса, которого страна должна избегать, и подвергается жесткой цензуре, чтобы вырезать ключевые элементы - например, то, что многие из преступников были детьми коммунистической элиты, а сегодня являются видными членами общества.

Под руководством организации "Память" рассказы о насилии - в том числе об убийстве директора - записываются, публикуются и горячо обсуждаются. Что еще более примечательно, в 2010-х годах в течение некоторого времени люди публично извинялись за свои действия, положив начало давно назревшим дискуссиям о том, как Китай должен относиться к своему жестокому прошлому. Как следует относиться к прошлому, особенно когда многие из жертв мертвы? Лучше ли забыть, что страна в основном и сделала, или есть смысл покопаться в прошлом? И возможно ли катарсическое примирение с прошлым в стране, где нет настоящей общественной сферы? Хотя эти публичные дискуссии в конечном итоге были подавлены партией, они показывают актуальность истории и влияние подпольных историков Китая.

В это время, в основном в 2013 году, извинения приходили стремительной чередой. Один человек в Цзянсу написал в журнале о том, как он донес на свою мать, что привело к ее казни. В Пекине один из редакторов написал о том, как он избил крестьянина, который, по его мнению , не проявил достаточного энтузиазма по отношению к идеям Мао. А в Шаньдуне один человек дал небольшое объявление в журнале, в котором рассказал, что бил и плевал на учителей, но теперь, приближаясь к старости, "не могу забыть, что я сделал плохого". 5

Самым громким стало извинение Чэнь Сяолу, 6 сына известного генерала. Чэнь заявил, что возглавлял полицейское подразделение в стиле Красной гвардии, но не смог защитить учителей в своей школе от унижений и жестоких избиений со стороны учеников. Чэнь получил множество похвал за свои извинения, но примерно через месяц цензоры закрыли обсуждение, поскольку вопрос был слишком деликатным. В интервью Чен сказал, что одной из причин, побудивших его высказаться, является опасение, что многие модели поведения в Китае не сильно изменились.

"В 2011 году людей избивали во время антияпонских протестов", - сказал он мне. "В людях все еще живет эта жестокость, этот гнев".

Ни одно из извинений не затронуло более глубокий нерв, чем то, которое принесла в 2013 году 67-летняя женщина - одна из тех, кто стоял в стороне, когда ее заместителя директора садистски пытали до смерти. Сун Бинбин была одним из лидеров учеников школы во время Культурной революции, начавшейся в мае 1966 года. Дочь знаменитого генерала Сун Рэньцюна, она стала инициатором написания ядовитых "плакатов с большим характером", обличающих учителей и администрацию школы, в которой тогда учились одни девочки. Взяв пример с богоподобного лидера Китая Мао Цзэдуна, она и другие одноклассники сосредоточили свои нападки на авторитетных личностях, которые, по словам Мао, предали партию.

В школе для девочек главным подозреваемым был заместитель директора школы и секретарь партии Бянь Чжунъюнь. 50-летняя мать четверых детей, Бянь была убежденной коммунисткой, вступившей в партию в 1941 году и работавшей на партизанской базе до прихода к власти коммунистов в 1949 году.

В начале лета Биан был избит, но насилие ослабло. Мао покинул Пекин, и умеренные пытались взять ситуацию в свои руки, отправляя "рабочие группы" на фабрики и в школы, чтобы восстановить спокойствие. Но когда Мао вернулся в июле, он отозвал рабочие группы и призвал студентов возобновить нападения на власть. 4 августа Бянь была сильно избита. Вечером она сказала мужу, что девушки убьют ее. Он убеждал ее как-то сбежать, но она была горда и уверена, что является хорошей коммунисткой. На следующий день, уходя в школу, она официально пожала мужу руку, как бы прощаясь с ним.

Бянь пытали весь день. В трогательном и подробном документальном фильме об этом убийстве, снятом подпольным режиссером Ху Цзе, свидетели рассказывают, что девушки писали лозунги на ее одежде, брили ей голову, кололи скальп ножницами, выливали на голову чернила и били ее до тех пор, пока ее глаза не закатились в голову. Когда у нее пошла пена изо рта, они рассмеялись и приказали ей заниматься ручным трудом - мыть туалеты. Она упала и умерла там, ее одежда пропиталась кровью и фекалиями. Спустя несколько часов студенты увезли ее на тачке. Когда студенты рассказали о смерти Бянь партийным чиновникам, те отмахнулись от нее, сочтя это не противоречащим приказам Мао.

Непосредственная роль Сонг в убийстве Бьян неясна. Ее никогда достоверно не связывали с избиением, но, поскольку она была одним из лидеров студенческого движения, многие полагали, что она должна была, по крайней мере, знать об этом. Тем не менее все говорят о том, что день был неспокойным и сумбурным, и она могла поступить не хуже, чем десятки других девушек, которые были в школе в тот день, но ничего не сделали, чтобы остановить насилие.

Случай Сун - особенный, поскольку то, что произошло в следующие несколько недель, и то, как она справлялась с этим в последующие десятилетия. На массовом митинге красногвардейцев 18 августа она встретила Мао на трибуне площади Тяньаньмэнь, прикрепив красногвардейскую повязку на рукав 72-летнего лидера. Мао заговорил с ней и спросил, что означает ее имя. Сун ответила, что Бинбин означает "утонченная", "нежная" или "элегантная", и Мао предложил ей сменить его на "Яову", что означает "будь воинственной". На фотографиях и фильмах видно, как Сун сияет во время разговора с Мао, в восторге от того, что ее так близко подпустили к великому вождю.

На следующий день под заголовком "Сун Яову" вышла статья, в которой потворствовали экстремизму, утверждая, что "насилие - это правда". Школы по всему Китаю были переименованы в "Яову", а Сун стал одним из самых известных лидеров Красной гвардии, как раз когда начался один из самых жестоких этапов хаотического десятилетия. Только в Пекине в августе того года было убито 1 772 человека, причем убийство директора Бяня обычно считается первым. Многие считали, что Сонг убил не только Бяня, но и других.

Как и другие красногвардейцы, Сун в конце концов была отправлена на сельские работы, когда Мао решил, что хаос зашел слишком далеко. Однако благодаря семейным связям она пострадала не так сильно, как другие. Большинство городских подростков смогли вернуться домой только после окончания Культурной революции в 1976 году. Но, как и другие дети высших коммунистических чиновников, таких как китайский лидер Си Цзиньпин, Сун вернулась в Пекин в начале 1970-х годов, чтобы поступить в университет.

В 1980-х годах она эмигрировала в США, сменила фамилию на Янь (что означает "камень"), получила степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте, работала государственным служащим в Бостоне и вышла замуж за богатого бизнесмена. Расследование Bloomberg News 2012 года показало, что ее расширенная семья за последние десятилетия стала сказочно богатой, что типично для аристократических кланов, происходящих от поколения основателей коммунистических лидеров. В 2003 году она вернулась в Китай.

Сун оставалась знаменитой; она упорно отказывалась давать интервью, но все же дала несколько намеков на свои взгляды на прошлое. В фильме 2003 года "Утреннее солнце" американского режиссера Кармы Хинтон она согласилась дать интервью, изобразив себя невольной девушкой, которую чуть не обманули, заставив встретиться с Мао на трибуне. Она также заявила, что не писала статью, оправдывая экстремизм, и не приемлет насилие. Хинтон, выросшая в Китае и участвовавшая в качестве красногвардейца в другой пекинской школе, была мягким интервьюером: в фильме она не спрашивает Сонг об убийстве Бянь и разрешила снимать Сонг в темной комнате, чтобы ее лицо было скрыто. Вместо этого о смерти Бянь рассказала одна из одноклассниц Сон, которая в тот день не присутствовала в школе. Она начала свой рассказ с того, что у Бьян было плохое здоровье, подразумевая, что это было важной причиной ее смерти.

В том же году Сонг пригрозил подать в суд на издательство Калифорнийского университета за книгу "Китайские женственности, китайские мужественности: A Reader", в которой содержалось несколько утверждений об убийстве Бянь, в том числе, что Сонг "руководила" студентами, пытавшими Бянь до смерти. Стороны пришли к соглашению: Сонг не подает в суд в обмен на то, что пресса выпустит опечатку к книге и пообещает внести исправления в последующие издания. Редакторы и авторы также принесли извинения за то, что представили Сонга "ответственным за насильственные действия, произошедшие в начале Культурной революции". Включение этих утверждений в книгу было серьезной ошибкой в суждениях".

Через несколько лет Сон снова появилась в СМИ. В честь своего 90-летнего юбилея школа выпустила фотоальбом со знаменитыми выпускниками, в том числе и Сун, и на видном месте поместила фотографию ее встречи с Мао на трибуне. Как ни странно, на противоположной странице была помещена фотография Бянь, без какого-либо упоминания о связи между этими двумя женщинами. На фотографиях, сделанных во время мероприятия и распространившихся в Интернете, видно, что Сонг смотрит на книгу без видимого шока или раскаяния. На других снимках виден баннер, который ее одноклассники сделали для нее и который развевался у школы. Он украшен фотографиями ее юности, включая изображение Мао. Фотографии были широко распространены в Китае, вызвав презрение и гнев у многих жертв насилия эпохи Мао.

Но друзья, близкие к Сонг, говорят, что она переживала из-за того, что ее ассоциировали с насилием, особенно со смертью Биан. Это привело к тому, что в дело были вовлечены "Память" и Ву Ди.

Однажды Ву и несколько писателей, участвующих в издании Remembrance, встретились в офисе журнала в Тяньтунъюане, чтобы обсудить извинения. Они собрались за большим деревянным столом, пили чай и щелкали семечки, пытаясь понять, как эти извинения вызвали такие эмоции. Они вызвали такой взрыв гнева и сочувствия , что правительство в итоге запретило эту тему в государственных СМИ.

Ву рассказала мне, что Сонг давно хотела высказаться о насилии, но ее отговаривал муж. Когда он умер в 2011 году, она приняла участие в круглом столе, который был перепечатан в журнале Remembrance. Позже, в том же году, журнал опубликовал ее статью 8 под названием "Слова, которые я хотела произнести в течение сорока лет". В ней она рассказала об обстоятельствах смерти Бьян, объяснив, как призывала одноклассников не проявлять насилия и узнала о смерти Бьян только позже, после чего попыталась оказать ей медицинскую помощь. В статье подробно рассказывалось о том, как Сонг ненавидела данное ей имя "Яову" (быть воинственной) и страдала от того, что ее ассоциировали с насилием. Чтение этой статьи вызывает тревогу. Чувствуется, что чувства Сонг искренни, но запутаны, это ошибочная попытка приравнять ее страдания к атмосфере террора и насилия, которую она помогла создать.

Статья Сонг была раскритикована как попытка Сонг обелить свою роль в смерти Биана. Ву и "Память" тоже подверглись критике за то, что предоставили Сонг платформу. Однако Ву сказал нам, сидящим за столом, что именно это и было его целью. Предоставив Сонг возможность высказать свое мнение, он надеялся подстегнуть дискуссию об ответственности.

"Я надеялся на момент Вилли Брандта", - сказал Ву группе, и писатели кивнули, вспомнив бывшего канцлера Западной Германии, который в 1970 году упал на колени перед памятником восстанию в Варшавском гетто времен нацизма, что стало сигнальным моментом покаяния в послевоенном восстановлении Германии. "Но все оказалось сложнее, чем я думал".

Как и надеялся Ву, после 2012 года дискуссия разгорелась. Ву призвал Сонг сделать следующий шаг и самой принести официальные извинения. Несколько одноклассников заявили, что присоединятся к ней, а несколько учителей той эпохи, которым сейчас за 90, согласились принять участие.

В начале следующего года Сон вернулась в свою старую школу, где в конференц-зале на пьедестале стоит бронзовый бюст Биан. Склонившись перед ним вместе с несколькими другими одноклассниками, Сон достала написанное на сайте извинение, в котором говорилось, что она испытывает "вечное сожаление и скорбь" за свои действия. Сначала Сонг в основном повторила свою статью 2012 года, сказав, что она пыталась, но не смогла разогнать девочек.

Но потом она пошла дальше, пытаясь объяснить свои действия в тот день. Она сказала, что была напугана. Людей, которые встали на сторону умеренных, обвинили в том, что они не придерживаются правильной политической линии. Беспокоясь о последствиях для себя, она "последовала за теми, кто совершал ошибки ....". [За это я несу ответственность за печальную смерть директора Биана".

На следующий день Ву организовал конференцию, чтобы обсудить насилие в школе для девочек. Сонг сидела, сгорбившись над MacBook Air, и снова рассказывала о случившемся, как и многие другие участники. Спустя несколько недель Ву посвятил убийству Биан выпуск журнала Remembrance, в который вошли эссе Сонг и некоторых ее одноклассниц, описывающие их переживания тем летом, насилие и то, как это произошло.

В некоторых отношениях извинение было замечательным. В отличие от заявления сына генерала, извинения Сонг более подробны. Она описывает свои действия и то, что, по сути, она была слишком труслива, чтобы защитить своего учителя, - вполне правдоподобное объяснение, учитывая ее возраст и тоталитарную атмосферу.

Но Сонг была не совсем убедительна. В частности, она не объясняет, почему предположила, что девочки не будут бить Бьян, если они уже однажды ослушались ее, и как она могла не знать, что Бьян избивают после того, как она ушла от девочек - кампус не такой большой, и другие очевидцы говорят, что атмосфера была настолько напряженной, что люди прятались во время пыток Бьян. В сущности, она объясняет эти моменты, ссылаясь на страх, который владел ею, и можно прочесть между строк и понять, что она, вероятно, знала, что происходит, но бездействовала. Тем не менее ее осторожность оставила многих наблюдателей недовольными, особенно учитывая ее предыдущую историю избегания обсуждения смерти Биан и даже празднования той эпохи.

Овдовевший муж Бянь, например, отверг извинения. Китайские СМИ напечатали приписываемое ему заявление, в котором он назвал извинения "пустыми". Многие либеральные интеллектуалы в Китае и за рубежом выступили с комментариями, в первую очередь подвергнув сомнению утверждения Сун о том, что она умоляла успокоиться. Некоторые интернет-карикатуристы создали пародии. Одна из них, не содержащая прямого упоминания Сонг, но распространившаяся в сети после ее извинений, изображала карикатуру на крокодила, проливающего слезы, в форме красногвардейца. На другой - полицейский спрашивает группу людей, почему они признаются в пособничестве пыткам и убийствам: они пришли, чтобы сдаться? "О нет", - отвечают они. "Мы пришли сюда извиниться".

С точки зрения правительства, это была нежелательная огласка того, кто и чем занимался во время Культурной революции - не такая уж и непонятная тема, учитывая, что китайский лидер Си Цзиньпин и другие руководители достигли совершеннолетия в ту эпоху и что некоторые из них могли участвовать в насилии. Сам Си не был причастен к насилию; из-за преследований его отца он был сослан в деревню на западе Китая. Однако одна из дочерей Дэн Сяопина была одноклассницей Суна, как и дочь другого бывшего лидера, Лю Шаоци. После короткого шквала сообщений правительство выпустило циркуляр для редакторов, запрещающий новости об извинениях Суна и предписывающий веб-сайтам удалить сообщения об этом. То, что начиналось как способ успокоить совесть Суна, имело обратный эффект, превратившись в публичную дискуссию, которую правительство должно было подавить.

Ву рад возникшей общественной дискуссии, но не тому, как Сонг подвергся нападкам. "Я думал, что либеральные интеллектуалы будут аплодировать нам за то, что мы пытаемся развернуть дискуссию", - сказал он нашей группе. "Но после всей этой критики Сон Бинбина, кто будет извиняться в будущем?"

Писатели, собравшиеся за столом, сразу же заговорили. Одни поддерживали Ву, говоря, что он сделал все, что мог. Другие говорили, что понимают нежелание некоторых принять извинения Сонг, отмечая, что Сонг и ее друзья до сих пор не могут сказать, кто из них на самом деле побил заместителя директора. Группа спорила снова и снова.

"Дело в том, что если они были красногвардейцами, то находились под контролем Сонга".

"Они знают, кто это сделал, почему же они не говорят?"

"К чему бы это? Это закончится самоубийством".

"Китайское общество может принять только извинения, но не объяснения".

"Она оправдалась, но извинилась".

"Высшие уровни не хотят этого, потому что считают, что это вызовет конфликты. Вот почему никто больше не сообщает об извинениях".

"Не забывайте, что Бьян был высшим чиновником коммунистической партии в школе. Если сказать так - они забили до смерти высшего чиновника коммунистической партии в школе - ха-ха, если так рассуждать, то Запад может это принять. Люди, которые забили ее до смерти, были героями-антикоммунистами!"

Все остановились и посмотрели на того, кто произнес эту мрачную шутку. Он немного смущенно опустил глаза. "Это была шутка, простите".

После нескольких часов обсуждения встреча была почти закончена. Чайные листья были израсходованы, и никто не стал добавлять больше воды. Скоро люди разойдутся по домам и вернутся из этого безликого подразделения в город, туда, где почти полвека назад началась Культурная революция.

Но сначала выступил Инь Хунбяо. Он - специалист по международным отношениям Пекинского университета, который также пишет о студенческом насилии. Как и почти все, кто участвует в "Памяти", Инь не занимает официальной должности в этой области, поскольку университеты, даже такие известные, как Пекинский, не поощряют или запрещают исследования и преподавание новейшей истории Китая. Но он много писал на эту тему, и остальные внимательно слушали. Инь напомнил им, что такие люди, как Сун, были в то время подростками.

"Дети могут совершать преступления, но нужно спросить, кто их воспитал?" Он говорил медленно и смотрел на остальных, собравшихся вокруг деревянного стола. "Кто их поощрял?" - продолжил он. "Мы хотим, чтобы они извинились, но не должны ли извиниться и другие?"

В комнате воцарилась тишина, все погрузились в раздумья. Затем они заговорили, бессвязно, но страстно и настоятельно: прошлое Китая столкнулось с его будущим.

Память: Кафе Ти Лю

Уанг Зеронг находится в изгнании, живет в горах, где содержит небольшой постоялый двор для путешественников. Это описание может вызвать в воображении мечтательную картину, написанную китайской тушью, с несколькими крошечными фигурками, пробирающимися по крутой тропинке, над которой возвышаются покрытые соснами вершины, клубящиеся облака и стремительные реки.

Реальность Хуанга несколько иная. Он живет в центре туристической ловушки - "древнего города" Цзецзы. Он расположен в 50 километрах к западу от Чэнду. К северу от него находится одна из самых священных гор в Китае - гора Цинчэн, считающаяся местом зарождения единственной коренной религии Китая - даосизма. Близлежащие холмы покрыты сосновыми лесами и усеяны небольшими храмами. Но все исторические сооружения, которые когда-то были в Цзецзы, перегружены шаблонами китайских туристических мест: недавно вымощенные кирпичом улицы, фонари в китайском стиле из пластика и стали, оставшийся храм с потрепанным священником, продающим входные билеты и благовония, и оккупационная армия торговцев, управляющих закусочными, барами и домиками.

Одна из таких гостиниц принадлежит Хуангу. Он купил ее в 2015 году, когда в возрасте 82 лет вышел из тюрьмы за ведение нелегального бизнеса. Этим бизнесом был один из самых известных неофициальных исторических журналов в Китае: Small Scars of the Past, или wangshi weihen. Каждый месяц в течение десяти лет он и команда добровольцев публиковали воспоминания об эпохе Мао. Экземпляры "Маленьких шрамов" бесплатно рассылались подписчикам через курьера, поскольку почта не справлялась с публикацией. По его подсчетам, он потратил более 1 млн юаней, или около 150 000 долларов, из собственных средств на оплату доставки. Когда топор неизбежно опустился, он был наказан за то, что журнал выпускался без номера kanhao, или номера издания, который правительство присваивает книгам и периодическим изданиям; без него они считаются незаконными.

Падение Хуанга было предопределено. В нем не было ни академического лоска Remembrance, ни цифровой смекалки фильмов Ай Сяомина, ни "кошки-мышки" журналистики Цзян Сюэ. Она была такой же откровенной, как и все работы молодых людей, но без защит и уловок, возможных в цифровых изданиях. Напечатанные на бумаге формата А4 и скрепленные степлером, они рассылались по почте в четыре конца Китая, каждый выпуск представлял собой обвинительный акт в адрес отца-основателя Народной Республики Мао Цзэдуна. Это было так же тонко, как и псевдоним Хуанга: Тие Лю, или "расплавленное железо". На каждом номере красовался девиз журнала: "Отказаться от забвения. Смотреть в лицо истории. Поддерживать реформы. Продвигайте демократию".

Хуанг часто фокусировался на Антиправой кампании и последовавшей за ней цепной реакции катастроф, но он включал в свой рассказ и события вплоть до эпохи Си Цзиньпина. Хуан работал журналистом в газете Sichuan Daily, которая, как и все газеты в Китае, является государственной. За высказывания на вполне безобидные темы он был объявлен правым в 1957 году и отправлен в трудовой лагерь. Как и другие представители той эпохи, его имя было очищено в 1980 году, когда секретарь реформистской партии Ху Яобан попытался исправить некоторые ошибки эпохи Мао.

Хуанг покинул газету в возрасте 52 лет, в 1985 году, и стал предпринимателем. Он вкладывал деньги в компании и вел журналы о частном предпринимательстве, рассказывая о некоторых первых магнатах страны. Как и Тигровый Храм, он переехал в Пекин, где стал частью оживленной сцены скептически настроенных мыслителей, художников, писателей, журналистов и ученых. Это было еще до Тяньаньмэнь, когда многие люди внутри системы еще не полностью потеряли веру в нее, поэтому его выбор был необычным - особенно когда на горизонте замаячил выход на пенсию. Но это был умный шаг. Его журналы в стиле Business Week хорошо продавались, и он стал богатым. Его самого прославили как человека, который "прыгнул в море" частного предпринимательства.

Но он никогда не забывал о своей потерянной молодости и внимательно следил за политикой. В 1987 году великий китайский журналист Лю Биньян призвал отметить 30-ю годовщину Антиправославной кампании. Хуан охотно поддержал эту идею, но Дэн находился на пике своего могущества, и именно Дэн осуществил план Мао по подавлению интеллигенции. В 1997 году было проведено 40-е празднование, но оно было небольшим.

В 2007 году 50-летний юбилей также подвергся нападению. Хуанг решил, что ждал достаточно долго. Он обратился к своему другу Се Тао, бывшему правому и университетскому преподавателю. По словам Хуана, Се подсказал ему принципы, которые помогут журналу пережить политическую оппозицию.

"Он предложил нам не отрицать руководство коммунистической партии, не упоминать военных, не говорить о национальной обороне и дипломатии, не затрагивать чувствительные темы. Это наш принцип. Мы говорили только об истории. Вот почему это продолжалось довольно долго. Полиция ее читала, она не была реакционной. Наша вещь не продается (поэтому не нужны лицензии). Налоговое бюро - мы не продаем, поэтому нам не нужно платить налоги. Так мы продержались семь лет".

Это не значит, что власти не пытались запретить публикацию. По словам Хуанга, Центральный отдел пропаганды выпустил два официальных документа, объявляющих его незаконной публикацией, но они не смогли принять никаких мер. Поэтому Хуанг продолжал публиковаться. Каждый номер представлял собой калейдоскоп статей: подробный анализ Культурной революции, воспоминания о прошлом, портреты людей или мест, а также собственные воспоминания Хуана о той эпохе.

К 2012 году осторожность Хуана стала ослабевать. До прихода Си к власти в конце того же года Хуанг написал статьи, осуждающие Мао и призывающие демонтировать его мавзолей в центре Пекина. Он также запустил петицию, призывающую судить Мао за преступления против человечности.

Хуанг, как и многие другие, неверно оценил Си. Он знал, что отец Си пострадал из-за того, что его назвали правым. Конечно, Си будет сочувствовать. Хуанг ошибался. Он поддержал призыв Си к "верховенству закона", не понимая, что Си имел в виду "верховенство по закону". Он писал антикоррупционному куратору Си Ван Цишаню, поддерживая его в кампании по борьбе с коррупцией, не понимая, что борьба с коррупцией - это еще и инструмент для подавления инакомыслия.

Начиная с 2011 года, с выпуска 65, Хуанг решил сократить расходы и публиковаться только в электронном виде. К середине 2014 года журнал Small Scars of the Past выпустил 113-й номер, когда Хуанг был задержан за "разжигание ссор и создание проблем" - всеобъемлющее обвинение, используемое для того, чтобы заставить замолчать любого, кто не нравится партии. Через месяц обвинение было заменено на "участие в незаконной экономической деятельности". В феврале 2015 года его оштрафовали на 30 000 юаней, или около 5 000 долларов, и приговорили к 30 месяцам тюрьмы с отсрочкой на четыре года, если он обязуется не писать о политике.

Тогда он впервые за 40 лет вернулся в Сычуань. У него есть квартира в Чэнду, но большую часть времени он проводит в Цзеци. У него еще были деньги, и он купил домик, выходящий окнами на реку, протекающую по окраине города. Первый этаж домика находится под открытым небом и чист, а для посетителей приготовлены чай и еда. Он украшен каллиграфией, написанной поклонниками, и статьями о его выдающемся прошлом. Наверху находится спальня, которую он до сих пор делит со своей женой, прожившей с ним пятьдесят лет, кабинет и величественный балкон, где он принимает частных гостей. Он смотрит на деревья и наблюдает за течением реки.

За ним присматривает команда из восьми человек. По его подсчетам, содержание команды обходится государству в 1 млн юаней, или около 150 000 долларов в год.

"Я стал дороже панд", - шутит он. "Теперь я более сдержан, и они не следуют за мной повсюду. В основном они приходят поговорить и выпить чаю".

Соседи решили, что он, должно быть, высокопоставленный чиновник, попавший в ловушку антикоррупционной кампании Си. "Они боялись спрашивать. Я был загадкой. Позже они узнали, что я просто политический заключенный", - со смехом говорит он.

Я провел с ним два дня, гуляя по городу, покупая лапшу для завтрака в его любимом ларьке и обсуждая его прошлое на балконе. Он был живым, острым и энергичным, но несколько измотанным жизнью, в которой он бился головой о стену партии.

"Я потерял из-за них двадцать семь лет своей жизни, больше четверти", - сказал он. "Не думаю, что они могут сделать со мной что-то еще".

Антиправая кампания и Мао продолжают его беспокоить. Я спросил его, не является ли это немного устаревшим - ведь прошло уже почти 70 лет. Имеет ли это значение?

Он много думал об этом и подробно изложил свои взгляды. Антиправая кампания означала подавление критического мышления внутри и вне партии. Это позволило Мао свободно проводить свою катастрофическую политику, которая привела к гибели десятков миллионов людей. Он также увидел параллели с правлением Си Цзиньпина после отмены ограничений на срок полномочий.

"Без антиправой кампании не было бы Великого скачка; без Великого скачка люди не умерли бы с голоду. Если бы люди не умирали от голода, не было бы Культурной революции. Без Культурной революции не было бы Тяньаньмэнь".

Тяньаньмэнь? Я задумался, правильно ли это. Но потом он напомнил мне, что именно оправдание Ху Яобаном жертв антиправой кампании, таких как он сам, заставило Дэнга избавиться от него. Его увольнение так разозлило людей, что после смерти Ху в 1989 году они вышли на улицы, начав протесты.

Больше всего, помимо потерянного времени, он скучает по своим книгам. Когда он вышел из тюрьмы в 2015 году, то обнаружил, что все его старые экземпляры "Малых шрамов прошлого" были конфискованы, как и огромная библиотека работ о прошлом. Некоторые из них были опубликованы легально в прошлые десятилетия, когда интеллектуальная жизнь была более открытой. Другие он присылал по почте из Гонконга. Теперь все это исчезло. На месте его кабинета - пыльная, пустая комната.

Все, что у него осталось, - это мобильный телефон. С помощью функции рукописного ввода он пишет микроблоги объемом 500 слов, которые ежедневно публикует в WeChat. Как обычно, он не может обойтись без комментариев о политике, в том числе о протестах в Гонконге (он считает, что демонстранты 2019 года зашли слишком далеко и облегчат правительству задачу по подавлению протестов, что является провидческим анализом).

В основном он встречается с друзьями, которые приходят в Цзецзы подышать свежим воздухом. Потом он пишет небольшие эссе о цветах, реке, друзьях. Но в его сердце нет ничего, кроме ужаса перед политической системой, созданной Мао.

"Чтобы завершить антиправую кампанию, мы должны в корне осудить Мао Цзэдуна. Мы должны убрать его портрет с Тяньаньмэнь. Пока портрет Мао Цзэдуна висит на Тяньаньмэнь, в Китае никогда не будет ни свободы, ни демократии. День, когда портрет исчезнет, станет днем, когда Китай продвинется к свободе и демократии, и начнется верховенство закона. До тех пор пока мы будем вешать там портрет Мао, Китай будет оставаться трагедией".

Я спросил его, как это связано с сегодняшним днем. Конечно, это было что-то отдаленное, что-то эзотерическое, представляющее интерес только для историков.

"Тело Мао умерло, но его идеи - нет. Коммунистическая партия по-прежнему отстаивает его идеи, считая его великим вождем. Но все преступления компартии идут от Мао Цзэдуна, включая те, что совершили Си Цзиньпин, Цзян Цзэминь и Ху Цзиньтао. А также Дэн Сяопин. Вот как возникли бедствия Китая".

11.

Отложите свой мясницкий нож

Река Сяо устремляется с гор южного Китая на узкую равнину с полями и деревнями. Сначала это был просто сердитый ручеек, но по мере того, как в него впадают шестьдесят три другие речки и ручейка, он начинает меандрировать и расти. К тому времени, когда она снова входит в горы в 50 милях к северу, она становится достаточно большой и мощной, чтобы перевозить баржи и паромы.

Пятьдесят лет назад эти течения перевозили другой груз: раздувшиеся трупы. В течение нескольких недель в августе 1967 года в этом регионе было убито более девяти тысяч человек. Эпицентром стал уезд Дао, который река Сяо пересекает на своем пути на север к Сиану, а затем к Янцзы. Около половины жертв были убиты в этом уезде с населением 400 000 человек: одних забили до смерти дубинками и сбросили в известняковые ямы, других бросили задыхаться в погреба со сладким картофелем. Многие были связаны в пучки вокруг заряда взрывчатки в карьере. Этих жертв называли "самодельными самолетами", потому что части их тел летали над полями. Но большинство жертв просто забивали до смерти сельскохозяйственными инструментами - мотыгами, шестами и граблями, а затем выбрасывали в водотоки, впадающие в Сяо.

В уездном городе Даочжоу наблюдатели на берегу насчитали 100 трупов, проплывающих мимо в час. Дети бегали вдоль берега, соревнуясь, кто больше найдет трупов. Некоторые из них были связаны проволокой, пропущенной через ключицы, их раздутые туши свивались в маргаритки вниз по течению, их глаза и губы уже были съедены рыбой. В конце концов продвижение трупов было остановлено плотиной Шуанпай, где они засоряли гидрогенераторы. Потребовалось полгода, чтобы прочистить турбины, и еще два года, чтобы местные жители снова могли есть рыбу.

На протяжении десятилетий это убийство было малоизвестным событием в Китае. Если о нем вообще упоминали, то, как правило, объясняли это индивидуальными действиями, вышедшими из-под контроля в разгар Культурной революции. Уезд Дао изображался как отдаленный, отсталый и бедный. Присутствие некитайского меньшинства яо иногда упоминалось как расистский способ объяснить случившееся: меньшинства в любом случае цивилизованы лишь наполовину, и кто знает, чем они занимались, когда власти не смотрели.

Все эти объяснения неверны. Уезд Дао - оплот китайской цивилизации, родина великих философов и каллиграфов. Преступники почти все были китайцами, которые убивали других китайцев. И эти убийства не были случайными. Напротив, это были акты геноцида, направленные на уничтожение класса людей, объявленных недочеловеками: мнимых помещиков, несуществующих шпионов и выдуманных мятежников - "пяти черных элементов", которые составляли низший класс в Китае Мао. Убийства не были делом рук обезумевших крестьян, их организовывали комитеты коммунистической партии в городах региона, которые отдавали приказы о совершении убийств, а затем отправляли своих подчиненных в горные города и деревни, чтобы те следили за их исполнением. Чтобы отомстить было сложно, чиновники приказывали убивать целые семьи, включая младенцев.

То, что мы знаем правду об уезде Дао, - заслуга одного человека: словоохотливого, упрямого и эмоционального редактора, который наткнулся на эту историю в 1980-х годах и провел последние сорок лет, исследуя и сочиняя о ней, опубликовав свои выводы в 2011 году и обновив их в 2016-м. Его зовут Тан Хэчэн, и в течение нескольких лет я сопровождал его, когда он продолжал свой жизненный поиск в пышных, суровых горах южного Китая.

Для путешествий по уезду Дао нужны машина и водитель, а Тан Хечэн никогда не испытывает недостатка ни в том, ни в другом. Он делит свое время между Пекином, где живет его дочь, и Чаншей, своим родным городом. Но когда он приезжает в уезд Дао для проведения исследований, он становится подпольной знаменитостью и преступником в одном лице. Он изложил в письменном виде то, о чем слышал любой местный житель старше 50 лет, но о чем мало кто осмеливается говорить. Некоторые ненавидят его за то, что он раскрывает убийственное прошлое их семей, а правительство пытается блокировать его работу. Но многие другие относятся к нему с благоговением, как к человеку, описавшему возмутительное преступление, которому способствовала политическая система Китая - та самая, которая управляет страной сегодня.

И поэтому Тан не испытывает недостатка в добровольцах, которые помогают ему ориентироваться на местности. И это, наверное, хорошо, потому что трудно найти человека, который бы больше путался в географии, чем Тан. Он родился в 1948 году - возраст, который не мешает многим людям, даже таким пожилым, как Хуанг "расплавленная сталь" Зеронг, использовать картографическое программное обеспечение, чтобы провести посетителей по извилистым дорогам. Но Тан не просто возится со своим телефоном; он не может понять, как читать бумажную карту, в какой стороне находится север или в какую сторону течет река Сяо. Вместо этого его мозг перегружен ужасными образами. С возрастом они захлестывают его, становясь все более реальными: женщина, заживо погребенная вместе со своими детьми, учитель, казненный на мосту, люди, привязанные к камням и сброшенные в реки. Они поглощают его, не оставляя места для мелочей. И поэтому, к счастью, у нас были местные гиды, которые знали те места, которые он имел в виду, и могли привести нас туда.

Это не значит, что Тан не методичен. Он тщательно документировал убийства в 600-страничном опусе под названием "Мифы крови". Пересмотренное издание 2016 года, опубликованное в Гонконге, содержит более 700 000 китайских иероглифов, что эквивалентно 1 миллиону слов. Как и эпический труд Ян Цзишэна о Великом голоде "Надгробие", книга Тана представляет собой скорее базу данных официальных документов, интервью и описаний, нежели повествовательную историю. Как и "Тумстоун", она была отредактирована и переведена на английский язык командой ветеранов - Стейси Мошер и Го Цзянь. Они опубликовали ее под названием "Убийственный ветер" в более доступном объеме 500 страниц.

Теперь, когда трудная работа по документированию убийств завершена, Тан все еще находится в раздумьях над изображениями и их последствиями для современного Китая. Некоторые из его мыслей - это тонкие размышления, например, о злоупотреблениях необузданной государственной власти или о неправильном использовании истории. Но его мысли снова и снова возвращаются к одной графической эмблеме буддизма: окровавленному мясницкому ножу, который убийца не может опустить. В самом начале я попросил его объяснить, но он настоял на том, чтобы мы сначала отправились в округ Дао.

Как и большинству людей, Тану пришлось испытать на себе произвол партии, прежде чем он смог его понять. Он родился в 1948 году, за год до основания Народной Республики, и был первым поколением, которое не знало ничего, кроме Народной Республики, и не имело доступа к внешней информации. Это означало, что он вырос в объятиях партии и был воспитан на ее версии истории.

Как и у Ай Сяомина и Цзян Сюэ, его семейное происхождение наложило отпечаток на его воспитание. Он вырос в Чанше, столице провинции Хунань, расположенной на южной окраине района Великих озер, который начинается в Ухане. Его отец был генералом в правительственной армии, что было проблемой, но он героически сражался против японцев. А вот его мать была настоящей проблемой семьи. Она родилась от родителей, участвовавших в революции 1911 года, и была делегатом национального парламента Китайской Республики. С самого начала она стала объектом нападок как контрреволюционерка. Красногвардейцы сделали ей стрижку "иньян", выбрив одну сторону головы, и избили ее так сильно, что она не могла двигаться. Когда Тан нашел ее обездвиженной в постели, единственным ее советом было уехать из города как можно быстрее.

"Она сказала, что если я буду спорить, они изобьют ее еще сильнее. Она просто сказала, чтобы я уходила, уходила быстро, уходила".

Тан присоединился к группе красногвардейцев, путешествующих по Китаю. Позже он обучался плотницкому делу, и казалось, что у него есть будущее в качестве ремесленника. "Мои руки были быстрыми и проворными!" - говорит он о своей юности. "И мне нравилось работать".

В 1978 году, когда вновь начались экзамены в университеты, Тан поступил в Научно-технический университет Чанши, где у него появился интерес к писательству. В то время все выпускники колледжей получали работу, и его отправили на фабрику. У него был талант к тому, что в те времена называлось baogao wenxue, или "репортажная литература", - вид нон-фикшн, в котором использовались реальные истории из жизни для социальной критики. Он получил приз и привлек внимание редакторов литературного журнала Furong, или "Гибискус", издававшегося в Чанше в поисках новых талантов.

Его новая работа совпала с попыткой лидера партии реформаторов Ху Яобана ответить за прошлое. Помимо реабилитации миллионов несправедливо обвиненных людей, таких как его родители, Ху решил в 1986 году направить 1300 чиновников в уезд Дао для расследования убийств. Их выводы: 3 было убито 9 093 человека, в том числе 4 519 в уезде Дао. Самое шокирующее: 15 050 человек были вовлечены в убийства, в основном государственные чиновники. Более того, 37 процентов всех местных членов коммунистической партии участвовали в убийствах.

Тан считался надежным писателем. Он с энтузиазмом поддерживал политику реформ Дэн Сяопина. Многие люди имели трудное прошлое в эпоху Мао, но теперь были реабилитированы. Тан не был исключением. А поскольку СМИ в Китае по сути контролируются государством, его присутствие не было чем-то необычным - он был частью системы. В уезде Дао люди открыто говорили с ним о событиях. У него был полный доступ к десяткам тысяч страниц документов, которые раскопали чиновники. Но к концу 1986 года политическая ситуация изменилась в сторону отказа от учета прошлого.

"Когда первый раунд интервью закончился, политическая атмосфера уже омрачалась. Силы в партии выступали против того, что называлось "буржуазной либерализацией". Поэтому моя статья не могла быть опубликована. И чем больше времени проходило, тем невозможнее становилось. Становилось все теснее и теснее".

Разумнее всего было бы отказаться от проекта. У Тана была семья, и ему нужно было думать и о ней. Но что-то в округе Дао не давало ему покоя. Он должен был представить произошедшую там резню как ошибку - как несколько плохих яблок, вышедших из-под контроля, а именно так партия обычно объясняет свои ошибки. Если бы ему разрешили опубликовать некоторые из своих выводов, возможно, он написал бы именно это. Но теперь, когда он не мог ничего опубликовать, он был избавлен от необходимости идти на компромисс и оказался перед суровым выбором: бросить дело или продолжить его полностью. Он выбрал последнее, потому что понял одну ужасную вещь: ни один из примерно девяти тысяч убитых не планировал контрреволюционных событий. И дело не в том, что некоторые были убиты несправедливо - все они были убиты.

"Когда я понял это, у меня сжалось сердце. Я начал понимать, что у партии была история насилия. Уже в 1928 году она организовала жестокие крестьянские восстания, в которых погибли массы людей. А земельная реформа [вскоре после прихода партии к власти в 1949 году] была невероятно жестокой. Это было одно массовое убийство за другим. Внезапно все стало ясно. Тому, что произошло, не было оправдания. Это был просто террор".

Именно тогда Тан почувствовал свое призвание. Он подумал о выживших, о членах их семей и о чиновниках, настроенных на реформы, которые предоставили ему информацию. Он пообещал им, что делает это не ради личной выгоды, а ради их потомков - потомков всех китайцев, чтобы подобное насилие под руководством государства не повторилось.

Он вернулся к своим редакторам. Они оказались приятными людьми. Один из них предложил ему подождать двадцать или тридцать лет. Может быть, в 2000 или 2010 году ее можно будет опубликовать, сказал он Тану, не представляя, что потом все будет еще сложнее. Тан поблагодарил его, но было ясно, что он не согласен.

Стало известно, что он самостоятельно отправился в округ Дао, чтобы провести допрос. К тому времени Тан был признан нарушителем спокойствия. Его не уволили, но сделали маргиналом. Продвижение по службе, конференции и премии ему не светили. Но ему было все равно.

"Знаешь, я умею целовать задницу не хуже других", - сказал Тан. "Я действительно хорош в этом. На самом деле, я отлично целую задницу! Я могу сказать людям то, что они хотят услышать. И я могу написать статью так, как вы захотите. Но у меня есть минимальные моральные стандарты: Я не могу превращать черное в белое. Почему-то я просто не могу этого сделать.

Когда они сказали, что не будут ее публиковать, я подумал: "Ладно, это ваши проблемы", но моя жизнь изменилась. И я подумал: "Вот и все. Так или иначе я это опубликую"".

Когда я путешествовал по уезду Дао вместе с Таном, это было похоже на катание на американских горках с легкой маниакальностью. Буйный человек с мягкими чертами лица, непокорной бровью и неуемным юмором висельника, Тан постоянно сыпал фактами, цифрами, проклятиями и комментариями о местах и людях. Когда мы проезжали мимо какой-нибудь деревни, он мог начать перечислять подробности того, кто был убит или застрелен, но потом обрывал себя, восклицая: "Черт, в этом месте убили много людей!". Мы, несмотря на себя, начинали смеяться, а потом решали: стоит ли нам проезжать мимо этой сцены резни? Или лучше остановиться. Поскольку их было очень много, мы часто ехали дальше, но в нескольких местах Тан настоял на том, чтобы мы остановились.

Одним из таких мест был Вдовий мост. В XVIII веке одна богатая вдова решила помочь людям, пожертвовав деньги на строительство моста через реку Фуши, приток Сяо. Мы приехали сюда в сумерках одним ранним зимним днем, мост был тихим и спокойным, с зарослями камфорных деревьев и ив по берегам.

Тан испытывал такое же умиротворенное чувство, когда приехал сюда в 1986 году. Но потом ему показали следы на балюстраде, где сабли вгрызались в камень, отрубив жертвам головы. Как он рассказывает в своей книге: "Если потереть следы от ножей, то все вокруг превратится в сплошное пятно; это не должно было быть местом, где погибли люди. Я не мог сдержать слез, которые текли по моему лицу".

Его слезы пролились и по одной из самых известных казненных здесь жертв - Хэ Пинчжи, местному учителю, семья которого до прихода к власти коммунистов владела небольшим участком земли. Земельные владения семьи были абсурдно малы - не более половины акра, без наемной рабочей силы и без сдачи земли в аренду, но Мао обязал каждый уезд иметь "помещиков". Поэтому такие люди, как семья учителя, были объявлены членами эксплуататорского класса землевладельцев.

Но это была не единственная причина, по которой Тан плакал у моста. Учитель провел два десятилетия, пытаясь следовать за линией фронта, сочиняя угодливые паясничанья в адрес коммунистической партии и идя на смерть с криками о своей преданности председателю Мао.

"Китайские литераторы, - пишет Тан, - всегда стремились к самосовершенствованию и к тому, чтобы вести свою страну к миру и процветанию, но в конечном итоге они никогда не были чем-то большим, чем подданные, простолюдины и рабы".

Теперь, спустя тридцать лет после его первого визита, мы стояли на мосту и разговаривали с одним из потомков учителя Хэ, Чжоу Шэньляном. Он родился через три года после убийств и испытывал смешанные чувства при обсуждении тех событий. Его семья связана с Чжоу Дуньи, неоконфуцианским философом XI века, который достиг просветления во время рыбалки в одной из местных рек.

Чжоу встретил нас на мосту, потому что Тан хотел рассказать о некоторых фактах, связанных с убийствами в тот день. Он спрашивает о пенсии своей бабушки. Поскольку его дед так и не был признан несправедливо убитым, бабушка так и не получила достойной пенсии. Как будто ее муж покончил жизнь самоубийством. Это типично для большинства жертв, которые часто получали небольшие выплаты и никакого признания того, что произошло. Между тем лишь немногие виновные были наказаны, а их дети управляли округом до начала 2000-х годов, когда они ушли на пенсию.

Чжоу - пузатый сорокалетний человек, управляющий компьютерным магазином в уездном центре. Правительство назначило его членом комиссии по празднованию 1000-летия со дня рождения Чжоу Дуньи. Он вежливо ответил на все вопросы Тана, но выглядел неоднозначно. Я спросил его, не чувствует ли он себя неловко, рассказывая о страданиях своей семьи.

"Дело не только в том, что это неприятный вопрос, но и в том, что партия так и не пришла к четкому решению по этому вопросу", - говорит он. "Это все еще очень чувствительно".

Я понимал дилемму господина Чжоу. Конечно, он хотел прояснить события. Но он также хотел жить. У него были амбиции. У него была семья. Все было не так просто, как в обычных клише, которые иногда можно услышать, например, что жизнь должна продолжаться или что люди должны забыть прошлое. Ему пришлось смириться с тем, что у власти все та же партия. Они назначили его в комиссию. Они выдавали лицензии на ведение бизнеса. Они решали, будет ли ваш ребенок учиться в университете.

Пока мы разговаривали, Тан стоял в стороне и начинал монолог. Проведя с ним несколько дней, я привык ожидать этих вспышек, которые обычно случались, когда он был крайне взволнован. Это была своего рода терапия. Он доводил себя до исступления, рассказывая о том, как партия погубила столько людей, а также о том, что китайский образованный класс несет частичную ответственность за это, поскольку идет на поводу у системы. Когда он писал, то использовал очень взвешенные формулировки, но здесь, на мосту, он не мог сдержать себя. Интеллектуалы были трусливы. Они не встали на защиту. Они заслужили это. Учитель написал пьесу, восхваляющую партию, и все равно подвергся гонениям.

"Он написал сценарий с целованием задницы, но его все равно убили!" сказал Тан с громким смехом. "Он не верил ничему из того, что писал, но все равно целовал задницу партии! И даже тогда они убили его! Ха!"

Чжоу стоял рядом со мной и хмурился. Для него Тан был чудом и загадкой. Семья Чжоу страдала, а Тан мог объяснить все так четко и громко, прямо у вас на глазах. У него были все факты и цифры. У него были документы. Он все записал и опубликовал за границей. Он привел иностранца, чтобы тот узнал об этом. Вы должны были уважать все это.

Но Чжоу также опасался, что Тана могут арестовать. Такое стремление, такая страсть - это ненормально, думал он. Это не то, что поощряет система. Но Чжоу уважал его. Это его трогало. Поэтому он слушал, а через некоторое время положил руку на плечо Тана и, используя почетное обращение в знак искреннего уважения, сказал:

"Спасибо, учитель Тан. Приехать сюда нелегко. Мы ценим это. Наши предки ценят это. Наши будущие поколения тоже будут это ценить".

Тан замолчал, его глаза увлажнились от слез. Он повернулся к воде и непонимающе уставился на нее. Спустя тридцать лет после приезда сюда он все еще не мог понять, что произошло.

Гора Кленовый лес - это дань диктатуре развития, которая управляет Китаем. Когда Тан впервые посетил эту деревню тридцать лет назад, в ней не было дорог. Машина довезла его до соседнего городка, а оставшиеся три мили в гору ему пришлось преодолевать пешком. Местность была настолько бедной, что даже простые наручные часы были немыслимой роскошью, не говоря уже об электричестве или водопроводе.

Теперь тропинка расширена и покрыта бетонными плитами. Поднимаясь в гору на своем внедорожнике, мы проехали мимо бригады рабочих, превращающих дорогу в нормальное асфальтированное покрытие с ограждениями. Электричество, вода и 4G-связь теперь были обязательными условиями. Многие семьи отправляли своих детей в школы-интернаты в соседнем городке, но для самых бедных государство выделило однокомнатную школу. Когда мы пришли, одиннадцать детей в возрасте от 5 до 10 лет сидели под пропагандистскими плакатами Коммунистической партии и учили математику.

Позади школы стоял еще один памятник этому слишком могущественному государству: каменная стела с двустишием, которое переводится так:

Отец и дети, покойтесь с миром

Тем, кто в этом мире, - мирная жизнь

Еще несколько строк поясняли ее смысл. В них перечислялись имена умершего отца и троих детей, а также того, кто воздвиг эту стелу, - того, кто еще живет в этом мире и нуждается в покое, - его жены и матери Чжоу Цюнь.

Пока мы стояли и рассматривали надгробие, в Тане произошла перемена. В течение двух предыдущих дней мы с маниакальной скоростью носились по округе, он брал новые интервью, а для моей пользы старался показать мне все основные поля убийств и поговорить с как можно большим числом выживших. Но на этом хребте, перед этим надгробием, он вдруг замедлил шаг, так как воспоминания о прошлом захлестнули его. Он покачал головой, не в силах пересказать мне эту историю. Он извиняюще посмотрел на меня, закрыл глаза и посмотрел вниз, на могилу семьи Чжоу Цюня.

26 августа 1967 года Чжоу Цюнь и ее троих детей вытащили из постели деревенские старосты. Она уже несколько лет работала там учительницей начальных классов, но всегда жила под облаком. Ее отец был дорожным полицейским во времена правления националистического правительства в Китае, и этого было достаточно, чтобы причислить ее к отпрыскам контрреволюционеров. Это означало, что ее семью причисляли к черному элементу.

В течение восемнадцати лет государство лишало чернокожих элементов вроде Чжоу их собственности. Оно назначало им плохую работу с низкой зарплатой или скалистые участки земли для земледелия. А на китайцев обрушился шквал пропаганды, которая промыла многим мозги, заставив поверить, что черные элементы - это опасные и жестокие преступники.

Во время Культурной революции Мао еще больше усилил пропаганду, заявив, что эти враги готовят контрреволюцию. В уезде Дао стали распространяться слухи о том, что черные элементы захватили оружие. Правительство уезда решило нанести упреждающий удар и убить их. Когда деревенские чиновники возражали - а во многих частях Китая многие из них были родственниками своих жертв, - высшее руководство направляло "закаленные в боях" отряды убийц, часто бывших преступников и хулиганов, чтобы подтолкнуть местных чиновников к действиям.

Убийства распространялись из городов и поселков со скоростью пешехода. Тан описал это как старомодную моровую язву, разносчики которой распространяются из одного места в другое пешком. В то время транспорт не был развит, а телекоммуникации практически отсутствовали. Распространение чумы зависело от того, что чиновники пешком добирались до места и передавали сообщение. Когда чиновник прибывал с приказом, начинались убийства. После первых смертей местные жители освободились от моральных ограничений и обычно действовали спонтанно, даже в отношении членов семьи.

Это не было чем-то исключительным. В большинстве работ, посвященных Культурной революции, основное внимание уделяется Красной гвардии и насилию в городах. Но все большее число исследований показывает, что геноцидные убийства были широко распространены. Недавние исследования, а также глубокие тематические исследования, как у Тана, показывают, что убийства носили систематический характер, а не были сенсационными единичными случаями. Один из обзоров местных справочников показывает, что в подобных инцидентах погибло от четырехсот тысяч до 1,5 миллиона человек, то есть, возможно, в это время произошло еще сто массовых убийств в уезде Дао.

Чжоу связали и на лягушачьих тележках отвезли на молотильный двор рядом со складом. Там же находились еще тринадцать человек, включая ее мужа, которого схватили днем раньше. Группе было приказано отправиться в поход. В последний момент один из руководителей вспомнил, что у Чжоу и ее мужа дома трое детей. Их собрали и вместе с остальными отправили в пятимильный полуночный поход через горы.

Измученная, группа оказалась на горе Кленовый лес, на том самом месте, где мы сейчас стоим. Из толпы был сформирован самопровозглашенный "Верховный народный суд бедных и средних крестьян", который немедленно вынес смертный приговор всей группе. Взрослых били мотыгой по голове и сбрасывали в известняковую яму. Дети Чжоу плакали, бегали от взрослого к взрослому, обещая быть хорошими. Но взрослые бросали в яму и их.

Некоторые упали на 20 футов вниз, на уступ. Чжоу и один из ее детей приземлились живыми на груду трупов на более высоком карнизе. Услышав их крики и рыдания, банда стала швырять большие камни на уступ, пока он не обрушился, посылая вниз остальных. Каким-то образом все члены семьи поначалу выжили. Но шли дни, и каждый из них умирал, пока Чжоу не осталась последней в яме с тридцатью одним трупом вокруг нее.

Через неделю, когда был отдан приказ прекратить убийства, несколько жителей ее родной деревни ночью пробрались в пещеру и спасли Чжоу. После этого руководство деревни, где она жила, вернуло ее и задумалось о том, чтобы убить. Вместо этого они заперли ее в свинарнике и запретили надзирателям кормить ее. Но несколько отважных жителей деревни подбрасывали по ночам в ее камеру сладкий картофель, и она прожила еще две недели, пока отряд жителей из ее родного города снова не освободил ее.

На следующий день мы навестили Чжоу. После убийств она снова вышла замуж, у нее родилась дочь, которая отказывается говорить с матерью о прошлом. Но в этот день мы застали ее одну и расспросили о тех событиях.

Большинство людей, с которыми мы общались во время нашего визита, сдержанно относились к обсуждению тех дней. Они часто называли их бессмысленными - коммунистическая партия по-прежнему правит Китаем, и эта тема была закрыта. Одна женщина, ставшая жертвой группового изнасилования, совершенного убийцами ее семьи, даже прямо сказала г-ну Тану, что его стремление написать эту историю бессмысленно. Что касается следующего поколения, то они были настроены неоднозначно. Некоторые приветствовали Тана как провозвестника правды, но многие другие хотели забыть прошлое - у них была своя жизнь и надежды на то, что их дети поступят в университет, купят дом или поедут за границу. Страдания как-то удешевляли этот мир новообретенного процветания, напоминая о том, что он был построен на насилии. Мало кто хотел об этом слышать.

Но Чжоу была совсем другой. Ей уже 81 год, но она все еще была стройной и ходила с прямой осанкой, ее лицо было точеным, а глаза запавшими. Она спокойно рассказывала о событиях прошлого. Когда она становилась эмоциональной, мистер Тан нервно отходил в сторону, не желая повторно травмировать ее. Но она настаивала, чтобы другие знали, что произошло.

"Каждый раз, когда я вижу ребенка по телевизору или своих внуков, я думаю о трех драгоценных детях, погибших в пещере. Каждый день я думаю об этом".

"Но прошло пятьдесят лет, и у вас есть семья. Должно же быть хоть какое-то утешение в том, что произошло с тех пор?"

"Нет, никогда".

Мы посетили столько других мест в округе Дао, что через четыре дня у меня голова шла кругом. Мы подъехали к плотине, которая была завалена трупами. Мы навестили двух братьев, которые выжили после того, как их бросили в воду. Мы говорили об отсутствии справедливости. Неужели расследования, проведенные партией, ничего не дали? Да, сказал мне Тан, но результаты были крайне неадекватны.

"По данным комиссии, к убийствам были непосредственно причастны 15 050 человек, в том числе половина кадровых работников и членов партии в уезде. Но только пятьдесят четыре человека были осуждены за свои преступления, а еще 948 членов партии понесли дисциплинарное наказание. Кроме того, семьи получили всего по 150 юаней за каждого убитого. Это было эквивалентно примерно 5 000 или 6 000 юаней [около 1 000 долларов] в сегодняшней валюте".

Мы говорили о том, что истинное признание прошлого стало менее вероятным, чем когда-либо. Правительство при Си Цзиньпине ностальгирует по прошлому. Критиковать эпоху Мао невозможно. Но, по мнению Тана, это временно. Система прогнила, и правительство это знает - отсюда и бесконечные, бессмысленные кампании по обелению прошлого. Однажды настоящая история выйдет наружу, и он знал об этом, читая истории Сыма Цяня, Су Дунпо и других древних правдоискателей. Документирование этого не было квиксизмом. Он твердо рассчитывал, что это окупится - не для Тана лично, а для его страны.

Мы уже подходили к концу нашего пребывания, и я снова спросил его, что он имел в виду, говоря о мясницком мече. Это было идиоматическое выражение: fang xia tu dao, di li cheng fo. Буквально это означает: "Отложи свой мясницкий нож и немедленно стань Буддой". В буддийской теологии это можно прочитать как призыв немедленно прекратить свои дурные поступки и стать лучшим человеком. Что он имел в виду?

"У меня три намерения. Первое - как говорит Будда, чтобы люди опустили свои мечи для убийства. Только тогда им будут отпущены грехи. Второе - я хочу, чтобы коммунистическая партия действительно опустила свой меч для убийства и начала реформы. И в-третьих, дело не в ноже в руке. Дело в ноже в сердце. Ван Янмин (неоконфуцианский философ, живший с 1472 по 1529 год) говорил, что легко победить бандитов в горах, но трудно победить бандитов в сердце. Это относится ко всему населению. Это не относится к Коммунистической партии, это относится ко всем нам: мы должны сложить ножи в наших сердцах. Только тогда мы сможем двигаться по демократическому пути. И тогда в будущем, если у нас возникнут проблемы, нам не придется решать их путем резни и убийств или столкновений кулаков, или кто сильнее, тот и победил".

Но, конечно, государство уже не так жестоко, как в прошлом?

"Государственная власть по-прежнему опирается на ствол пистолета. Сейчас Коммунистическая партия уже не может никого обмануть, потому что она [идеологически] обанкротилась. Раньше они полагались на обман и насилие. Сейчас они полностью полагаются на насилие. Подумайте обо всех арестах и задержаниях. Это единственный способ правления. Бросьте нож и покайтесь!"

Память: Видеосъемка китайских деревень

Международный университет коммуникаций Китая в Пекине - это версия Колумбийской школы журналистики, элитная площадка для подготовки будущих журналистов. Разросшийся кампус в восточной части Пекина раньше находился за много миль от города (что позволяло держать назойливых писателей на расстоянии), но теперь он поглощен городским разрастанием Пекина, и до него легко добраться на метро или по шоссе.

Одна из его школ - Центр устной истории имени Цуй Юнъюаня, названный в честь известного ведущего Центрального телевидения Китая, который присоединился к факультету в 2012 году. Цуй Юнъюань был одним из самых любимых людей на CCTV, юморным, самокритичным ведущим нескольких передач, особенно ток-шоу "Говори все как есть", которое он вел с 1996 по 2002 год. Цуй покинул шоу после приступа депрессии, вернулся в другое шоу, а затем в популярный сериал о сражении Китая с Японией во время Второй мировой войны. В конце концов он ушел с телевидения, чтобы преподавать в школе.

С точки зрения партии, Цуй, должно быть, изначально казался надежной фигурой для руководства центром. Его серия передач о Второй мировой войне давала ему безупречную репутацию - кто может найти недостатки в журналисте, который хочет вести хронику борьбы Китая с Японией на протяжении всей жизни и смерти? И его причины преподавать устную историю также были безупречно патриотичными: во время подготовки сериала он обнаружил, что японские ученые провели больше устных интервью с китайскими ветеранами, чем китайские ученые. Он решил, что к устной истории нужно относиться серьезно, и партия согласилась с этим, особенно если она должна прославлять китайскую нацию. На свет появился Центр устной истории Цуй Юнъюань, в центре которого были семинары, призванные обучить простых людей ремеслу интервьюирования пожилых членов их общин.

Однако Цуй - сложная личность. Он родился в 1963 году, но его не удовлетворила ни высокая должность в государственной телерадиокомпании Китая, ни руководство исследовательским центром. Вместо этого он стал писать в социальных сетях о проблемах китайского общества, часто попадая в горячую воду. Он поставил под сомнение стремительное распространение в стране генетически модифицированной кукурузы, спросив, почему не были проведены исследования ее долгосрочного воздействия на человека и экологию. Изначально он пытался снять телесериал на эту тему и ездил в западные страны, чтобы узнать, как там обсуждают генетически модифицированные организмы (ГМО). Однако шоу было отменено еще до начала производства, и тогда Цуй обратился к социальным сетям. Там он вступил в длительную дискуссию с Фан Чжоуцзы, американским развенчателем суеверных мыслей, который был ярым сторонником ГМО-культур. Дискуссия на сайте была непопулярна у правительства, в результате чего Цуй был временно запрещен в социальных сетях.

Он также написал о том, что китайские актеры не платят налоги, из-за чего одной из крупнейших китайских кинозвезд, Фан Бинбину, запретили появляться на экране. Это больше соответствовало приоритетам правительства, но также выявляло двойные стандарты для богатых и бедных китайцев. Каждые пару лет он выступал с новым крестовым походом, иногда терпимым со стороны правительства, а иногда заслуживающим предупреждения.

Аналогичным образом центр Цуй стал чем-то большим, чем предполагало правительство. Его семинары были направлены на то, чтобы помочь обычным людям записывать устные истории населения. Предполагалось, что это будут позитивные истории - о том, что сейчас все гораздо лучше, чем в прошлом, или о том, как партия вела страну от силы к силе. Но государство не могло контролировать, что люди будут делать с этими новостными навыками - что они найдут, когда начнут брать собственные интервью о последних семи десятилетиях коммунистического правления?

В 2016 году я принял участие в одном из таких семинаров, проведя неделю с восемьюдесятью одним человеком почти из каждой провинции или региона Китая. Это число было вдвое больше запланированного и отражало растущую популярность темы.

Сам Цуй не читал лекций. Вместо этого главным событием нашего трехдневного семинара стало послеобеденное общение с Ву Венгуаном, одним из самых известных китайских режиссеров-документалистов. В то время как такие люди, как Тан Хэчэн или Ху Цзе, работали почти полностью вне системы, Ву умудрялся оставаться в ней. Для этого он позиционировал себя как художник, а не как политический документалист, что давало ему больше свободы для исследования неспокойной истории Китая.

Ву родился в 1956 году в южнокитайской провинции Юньнань, в конце 1970-х годов изучал литературу в Юньнаньском университете, а затем стал работать на местном телеканале. В то время документальные фильмы назывались zhuanti pian, или "фильмы специальной тематики", и представляли собой тщательно написанные и контролируемые материалы. В 1988 году он бросил работу и переехал в Пекин, где начал следить за развивающейся в стране сценой андеграундного искусства.

Это было время бойни на Тяньаньмэнь, но Ву не стал напрямую затрагивать политические события того времени. Вместо этого он уловил более глубокую социальную тенденцию: способность людей в Китае эпохи реформ бросать учебу. Раньше люди получали работу, которую им назначало государство, но реформы позволили создать свободное предпринимательство. Это позволило людям, как и самому Ву, преследовать свои собственные интересы.

В результате в 1990 году был снят фильм "Бездельники в Пекине: Последние мечтатели" (Liulang Beijing), положивший начало тому, что с тех пор стало фирменным стилем независимого кино в Китае. В отличие от тщательно организованных государственных "специальных тематических фильмов", в работах Ву использовались ручные камеры и интервью без сценария. 7 В результате фильмы часто получались меандрирующими, длинными и почти нарочито отрывистыми - как бы говоря, что это не государственный продукт.

Он назвал этот стиль jishi pian, что можно перевести просто как "документальный", но буквально это означает "фильмы, записывающие реальность". Этот термин немного отличается от стандартного термина для документального кино, jilu pian, который больше похож на "делать запись", возможно, подразумевая, что реальность была более беспорядочной, чем дидактическая запись прошлого.

Сняв дюжину документальных фильмов на такие разные темы, как "Красная гвардия", сельскохозяйственные рабочие и свободные 1990-е, Ву почувствовал, что даже его независимые фильмы наталкиваются на стену. В своем фильме 2005 года "К черту кино" он беседует с режиссером, который говорит, что даже если вы можете что-то снять, перерабатывающие компании слишком обеспокоены государственной цензурой, чтобы делать отпечатки.

Его и других документалистов спасло распространение дешевых цифровых технологий. Это позволило обойтись без дорогостоящего оборудования и сторонних специалистов, таких как печатники пленки. Вы снимали, и все - вы могли сразу же воспроизвести это на своей камере или на компьютере.

В том же году он запустил проект "Деревенская документалистика". Он набрал десять рабочих-мигрантов в Пекине, обучил их пользоваться цифровыми видеокамерами и отправил в свои деревни, чтобы они рассказали истории своих родных мест.

Пять лет спустя, в 2010 году, он начал свою самую влиятельную работу - проект "Народная память", в рамках которого десятки молодых людей вернулись в свои родные деревни, чтобы исследовать Великий голод и установить мемориалы погибшим. За десять лет проекта его студенты посетили 246 деревень, взяли интервью у более чем 1300 человек и сняли десятки фильмов. Эти фильмы хранятся в Университете Дьюка, на сайте, где перечислены 657 фильмов, от полнометражных до коротких интервью.

Проект Ву был сосредоточен в пекинской деревне художников Цаочанди, где участники часто ели, спали и даже танцевали вместе под руководством его тогдашнего партнера, хореографа Вэнь Хуэя. Это превращало проект в искусство и позволяло оградить Ву от обвинений в том, что он раскрывает скрытое прошлое Китая.

Вживую Ву выглядел как монах-автор: у 60-летнего бритоголового человека была всклокоченная борода, очки с черепаховой оправой, брюки-карго, традиционные черные хлопковые туфли и черная футболка с надписью:

100% жизни

Искусство нулевого процента

Он был физически компактным и уверенным в себе, его энергия нарастала по мере того, как продолжалась вторая половина дня. Он говорил низким, требовательным голосом, заставляя нас наклоняться вперед на наших тесных пластиковых стульях, чтобы услышать его. Он вовлекал студентов в обсуждение их проектов, подбадривая их и постоянно задавая один главный вопрос: каковы их намерения?

Пухлый парень из Сианя с серебряными висками и очками в стиле глэм-рок хотел запечатлеть смерть своей деревни.

Один нервный мужчина из Шаньдуна сказал, что хочет описать психические заболевания в сельской местности.

Одна женщина показала ролик, в котором ее мать рассказывает о насилии во время Культурной революции.

Ву давал советы каждому, добавляя припев, который вбивался в наши головы:

"Вы должны знать, зачем вы это делаете. Почему вы хотите снять этот фильм? Каковы ваши цели? Не существует такого понятия, как просто запись истории. Вам нужна цель".

Еще один момент, который Ву вбивал в голову, - это необходимость не торопиться. Он показал фильм Чжана Мэнци, одного из своих звездных студентов, который пришел на занятия вместе с ним. Фильм был снят на юге Китая, и люди говорили на диалекте, непонятном для носителей мандаринского языка. Один из мужчин спросил, вырос ли Чжан на этом диалекте. Ву прервал его и резко ответил.

"Вы изучаете диалект. Вы думаете, студенты могли говорить на их диалекте? Они не могли. Но они выучили его, вернувшись на несколько лет назад".

Мужчина сглотнул. "О, хорошо, я не знал..."

Другой спросил, в чем разница между этим и журналистикой.

"Время. Мы тратим время. Мы проводим недели и месяцы. Мы возвращаемся снова и снова".

Он смешивал свои жесткие высказывания с юмором.

"Ты должен говорить, говорить и говорить! Тебе нравится говорить?"

Все смеялись и аплодировали.

"Итак, вы поняли. Говорите и слушайте, говорите и слушайте, но в основном слушайте".

Ву настроил камеру, поставив ее на штатив перед своим лицом.

"Это разговор, основанный на равенстве. Мы равны. Мы не лучше тех, у кого берем интервью. Камера - это продолжение вашего лица или вашего нутра".

Ассистент Ву взял камеру и установил ее позади него, выводя изображение на большой экран. На экране было видно, как Ву разговаривает со студентами, оценивая их работы. Кто-то спросил, какую камеру купить, и Ву порекомендовал популярную и недорогую цифровую камеру. "Приобретите внешние микрофоны. У вас должно быть хорошее качество звука".

Один человек спросил его о Ян Куйсоне и его интервью с людьми в трудовом лагере Цзябяньгоу.

"Вам нужны файлы. Вам нужна подготовка. Сделайте домашнее задание. Не просто принимайте на веру то, что вам говорят люди. Это не серия случайных разговоров. Это может выглядеть так, но это не так".

Политика витала на заднем плане. Ву ловко справился с ней. Он спросил свою 25-летнюю ассистентку, почему в ее фильме затронута тема голода.

"Это сделало моего отца таким, каким он был. Он рос под ее воздействием. И я стал таким, какой я есть".

"Вот почему прошлое имеет значение. Оно могло произойти до вашего рождения, но все равно повлияло на вас. Вы просто не осознавали этого, потому что не знали о нем".

Чтобы доказать свою точку зрения, Ву воспроизвел сцену из фильма. В ней показан старик. Он глухой. Это может быть любой старик, который не может понять нас и которого не можем понять мы - из тех, от кого мы можем отмахнуться. Интервьюер спрашивает его, что он ел в 1960 году.

"Я тебя не слышу. Я глухой".

"Что ты ел?"

"Я вас не слышу".

"Что ты ел?"

Зрители рассмеялись.

"ЧТО ТЫ ЕЛ?"

Старик наконец услышал вопрос. Его ответ заставил толпу замолчать.

"Мы ничего не ели. Мой брат умер от голода".

Клип закончился. Люди засуетились. Затем кто-то спросил, не являются ли подобные вопросы неправильными. Не беспокоят ли они людей, которые, возможно, хотят забыть прошлое?

Ву яростно ответил.

"Ты не мешаешь людям. Вы участвуете в проекте. Они - его часть. Вы не лидер, вы просто участник. Они рассказывают свои истории. Они рассказывают истории Китая".

Часть

III

.

БУДУЩЕЕ

Причина, по которой я продолжаю жить, заключается в том, что я с горечью думаю о том, что в моем сердце есть вещи, которые я не смог полностью выразить, и мне стыдно думать, что после моей смерти мои записи не будут известны потомкам.

Сыма Цянь, "Письмо Жэнь Аню", ок. 90 г. до н. э.

12.

Вирус

Подобно зелёным лесам Северной Европы, болота Китая издавна были убежищем тайн и воспоминаний. Окруженные сельскохозяйственными угодьями и городами, эти районы были известны как цзяньху - буквально "реки и озера", в которых прятались разбойники и бандиты, но также были домом для мифического мира рыцарей-отступников, сражающихся за праведность и справедливость - глубокие ценности китайской культуры, которые до сих пор являются резервуарами стойкости в тяжелые времена.

В регионе вокруг Уханя эта политическая борьба была подкреплена экологическим кризисом. В древние времена люди заметили, что рис процветает на влажных полях, образующихся после весенних наводнений. Они попытались воссоздать эту экосистему более предсказуемым способом: поселились на постоянное и ненадежное место рядом с бурлящими водами Янцзы и ее притоков, используя дамбы и плотины для ограничения наводнений и создавая миниатюрные водно-болотные угодья в виде рисовых полей. Государства поощряли такой оседлый образ жизни, поскольку он создавал богатое население, которое было легко контролировать, призывать в армию и облагать налогами - если, конечно, оно не сбегало, чтобы жить в качестве цзяньху.

Но с ростом населения Китая за последние 250 лет этот хрупкий баланс нарушился. Люди все чаще перебирались ближе к рекам, застраивая болота, которые действовали как естественные губки, провоцируя все большие наводнения, потоки беженцев и вспышки холеры - цикл, который историк китайской гидрологии Крис Кортни называет "современным режимом бедствий". Экономика процветала, но и отсталые слои населения жили по правилам цзяньху.

Современная инженерия ограничила эти наводнения, но люди продолжают находить новые способы победить природу. Лучший пример тому - один из недавних кризисов здравоохранения в мире, возникший в Ухане, - современная версия режима политико-экологической катастрофы.

На этот раз толчком послужило то, что коронавирус, распространенный среди животных, перешел на людей в 2019 году. Точная причина неясна - возможно, люди употребляли в пищу диких животных, которых продавали на грязных и плохо регулируемых рынках. А может быть, попытки исследовать коронавирус пошли не по плану и произошла утечка из лаборатории. В любом случае, кризис усугубила политическая система Китая. Если раньше она поощряла сидячий образ жизни вблизи опасных водных путей, то теперь игнорирует передовой опыт в области общественного здравоохранения. Почти двумя десятилетиями ранее аналогичные условия привели к распространению коронавируса от животных к людям. Эта болезнь, тяжелый острый респираторный синдром, или атипичная пневмония, высветила ряд решаемых проблем, таких как ограничение торговли дикими животными, улучшение гигиены на рынках и совершенствование структур общественного здравоохранения.

Однако в итоге были усвоены лишь некоторые уроки. Государство создало новые бюрократические структуры для контроля за здоровьем населения и построило лаборатории с высокотехнологичным оборудованием. Но в глубине души государство по-прежнему ориентировалось на узкий круг целей, в первую очередь на экономический рост и политический контроль. Поэтому у него не хватало потенциала для борьбы с гигиеной на рынках (или, тем более, в китайских больницах, где часто бывает грязно). Ему также не хватало смелости препятствовать потреблению экзотических животных, которое оставалось популярной практикой среднего и высшего классов. Когда болезнь обнаружилась, правительство не только замерло, но и усугубило ситуацию, арестовав осведомителей и опубликовав вводящие в заблуждение заявления. Когда оно наконец отреагировало, прошло уже четыре недели, и вирус успел закрепиться.

Неправильное обращение правительства с "Ковид-19" сопровождалось возрождением "цзяньху". На этот раз контр-историки, журналисты и кинематографисты бросили вызов железной руке государства, задокументировав, как оно создало очередной кризис. Они заставили правительство признать ошибки и показали, что, несмотря на сообщения об их гибели, они продолжают существовать в современных китайских захолустьях, готовые начать действовать, когда государство ослабит бдительность.

16 января 2020 года Ай Сяомин вернулась в Ухань после короткой поездки к старым друзьям в Гуанчжоу. На следующий день она услышала о вирусной простуде, но отмахнулась от нее: была зима, и вирусы не были редкостью. Главное внимание она уделяла своему отцу, которому сейчас было 95 лет и он был прикован к постели. Ему нужна была новая сиделка, потому что прежняя переехала, и она посетила несколько больниц, чтобы найти такую. Ничто не показалось ей необычным. 19-го числа до нее снова дошли слухи о новом виде пневмонии, но она не придала этому значения. Вдруг на следующий день все заговорили о странной болезни, распространяющейся среди населения. Но государственные СМИ предлагали лишь информационный вакуум. Ухань охватила паника.

Через три дня, 23 января, правительство внезапно ввело драконовские ограничения. Примерно 57 миллионов человек в Ухане и пятнадцати близлежащих городах останутся запертыми в своих домах до 8 апреля, что Всемирная организация здравоохранения назвала "беспрецедентным в истории общественного здравоохранения". Люди не получили никакого предупреждения, и у многих не было еды и других предметов первой необходимости. Ухань быстро превратился в город-призрак. Многие люди были охвачены паникой и страхом - когда же это закончится? Каков был план?

Как и миллионы других людей в Ухане, Ай в первую очередь заботилась о своей семье. Она отправилась в аптеки, чтобы купить необходимые вещи для ухода за отцом: ватные тампоны, дезинфицирующие средства и слабительные. Дезинфицирующие средства уже были в дефиците, поскольку люди считали (как выяснилось позже, ошибочно), что вирус может легко передаваться на поверхностях. Как и в других частях света, маски быстро раскупались, а аптеки взвинтили цены. До китайского Нового года оставалось всего два дня, 25-го числа, но огромный поток людей, приехавших на воссоединение семей, остановился. Впервые с момента своего открытия более века назад главный железнодорожный вокзал в деловом районе Уханя Ханькоу закрылся.

Ай быстро подключилась к местным волонтерским организациям. 29-го числа она присоединилась к команде, которая доставила шестьдесят пять сотен комплектов средств индивидуальной защиты в больницы и общественные центры. Они также собрали 600 000 юаней (почти 100 000 долларов) в качестве пожертвований. Ай облачилась в белый защитный халат, надела двойную маску и присоединилась к команде, чтобы своими глазами увидеть ситуацию.

То, что она увидела, повергло ее в шок. Ее команда передавала оборудование сотрудникам общинного центра, у которых не было никакой защиты, кроме хлопчатобумажных масок. Комплекты защитной одежды были желанными, но недостаточными; Ай сказали, что одноразовые халаты будут использоваться повторно.

Ай не знала, что делать с этой информацией. В прошлые годы она взяла бы с собой цифровую камеру и попыталась бы заснять катастрофу, как она разворачивается. Но ей нужен был как минимум один помощник, и она не хотела рисковать, заражая его. Кроме того, ей нужно было думать об отце. Если бы она занялась дальнейшим расследованием, то рисковала бы принести вирус домой. Поэтому Ай поступила так же, как тысячи других китайцев: она опубликовала свои нефильтрованные мысли в Интернете. И, к ее удивлению, эта статья не прошла цензуру. Ай начала писать больше, присоединившись к потоку критики в адрес правительства.

Первая статья Аи была посвящена судьбе довольно малоизвестного офтальмолога по имени Ли Вэньлян. Он был маловероятным центром гнева китайцев на правительство, но, возможно, в этом и был смысл. Он был обычным, аполитичным человеком. Но в конце декабря 2019 года друг из Уханьской центральной больницы передал ему карты пациентов, страдавших, как казалось, от новой разновидности атипичной пневмонии. Их поместили в карантин, но болезнь, похоже, распространялась.

Ли поступил так, как поступили бы многие китайцы: он не стал выступать с призывом в своих публичных социальных сетях. Он не развернул плакат в центре Уханя и не написал открытое письмо властям. Именно так поступил бы диссидент. Вместо этого он воспользовался приложением WeChat, чтобы связаться с группой друзей и предупредить их о новой болезни. В доказательство своих слов он приложил диаграммы и компьютерную томографию грудной клетки пациента.

"Карантин в отделении неотложной помощи", написал он о семи пациентах, заболевших загадочным недугом. "Членам семей и родственникам следует принять меры предосторожности".

Этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание службы общественной безопасности, которая следит даже за частными дискуссионными группами WeChat. В тот же день, 29 декабря, полиция доставила его на допрос. Через три дня они заставили его подписать заявление о том, что его поведение было "незаконным". Его заставили написать ming bai le, или "я понимаю", и поставить отпечаток большого пальца красными чернилами.

Затем 31 декабря правительство ввело общественность в заблуждение, заявив в своем заявлении, что вспышка пневмонии произошла на рынке диких животных, но ее "можно предотвратить и вылечить". Заявление было позднее удалено (но его можно найти в интернет-архиве).

Предупреждение Ли было одним из многих, которые просочились в то время. Еще семь человек были задержаны, и всем им были предъявлены обвинения в распространении слухов. В одном из самых распространенных интернет-мемов телевизионные выпуски новостей по всему Китаю 3 января повторяли одно и то же: распространители слухов вводят население в заблуждение и будут жестоко наказаны.

Точная последовательность событий будет обсуждаться еще долгие годы, но ясно, что местные лидеры скрывали существование вируса около месяца. Вероятно, они опасались, что признание факта такой вспышки может подорвать их карьеру. На январь было назначено важное заседание правительства, а праздники были не за горами. Поэтому власти замалчивали новости, надеясь, что на самом деле все не так серьезно и все пройдет само собой.

Но цензура имеет свои пределы, когда все знают правду. Так было в Ухане, где тысячи людей заражались и сотни умирали. Ухань большой, но узнать о больных людях или услышать о переполненных больницах было несложно. Как только была введена блокировка, правительству пришлось признать, что что-то не так. Поэтому в течение нескольких недель и даже месяцев государственная цензура была неравномерной и неустойчивой. Это дало историкам Цзянху возможность публиковать видео- и печатные расследования.

Доктор Ли стал ключевой фигурой, потому что журналисты Цзянху раскрыли, что он - врач с конкретными доказательствами - был одним из тех, кого осудили за распространение слухов. Мало того, 1 февраля он написал на своей странице в Weibo, что болен Covid. С января он был госпитализирован с высокой температурой, легочной инфекцией и другими симптомами. К третьему дню он находился на кислороде. Несмотря на эти симптомы, 27 января он дал анонимное интервью китайским СМИ, рассказав, как его отчитали за то, что он поднял тревогу. Теперь он решил раскрыть свою личность. Это был разоблачитель, который умирал от болезни, о которой ему не дали предупредить общественность. Он стал точкой опоры для народных волнений.

Понимая, что его смерть станет сенсацией для общественности, больница, где он лечился, начала выпускать бюллетени о его состоянии. Но его состояние ухудшалось. Он начал давать интервью китайским и иностранным СМИ. Он опубликовал в социальных сетях свою фотографию: его лоб и волосы, покрытые потом, , к лицу пристегнута кислородная маска, а глаза смотрят в камеру. Внезапно правительство столкнулось с крупнейшей катастрофой в области связей с общественностью со времен землетрясения 2008 года в провинции Сычуань.

Когда 7 февраля доктор Ли умер, социальные сети взорвались. Известные общественные интеллектуалы, такие как Ай, отреагировали на это онлайн-посланиями. Она написала каллиграфическую работу, в которой один иероглиф повторяется четыре раза: xun xun xun xun. "Сюнь" означает учить, тренировать или наставлять. Ай имела в виду два значения: она имела в виду xun jie shu, или "письмо-наставление", или признание, которое его заставили подписать, а также Ли как человека, который предложил стране jiao xun, или моральное наставление за то, что он говорил правду.

Она добавила красным цветом ставшие печально известными иероглифы ming bai le, или "Я понимаю", которые Ли написал в нижней части признания. Разместив каллиграфию в Интернете, она объяснила, что эти три символа относятся не только к унизительному признанию доктора Ли. Для политически сознательного человека быть ming bai означает понимать правду о политической ситуации в Китае и быть готовым открыто говорить о ней.

Многие другие отреагировали, написав сообщение на аккаунте Ли в Weibo. Это социальная медиаплатформа, похожая на Twitter, где каждый может следить за другими и отвечать на их сообщения. Миллионы людей оставили свои комментарии, особенно к его сообщению от 1 февраля о том, что он болен. Хэштеги, такие как "правительство Уханя должно извиниться перед доктором Ли" и "мы хотим свободы слова", стали вирусными. Его аккаунт в Weibo стал безопасным местом, где люди могли высказаться или рассказать о своих тревогах. Некоторые приходили пожелать ему доброго утра или доброго вечера. Когда через несколько недель после его смерти наступила весна, они сообщили ему, что распускается сакура. Другие шептали, что скучают по нему.

Один политический карикатурист взял самую известную его фотографию в хирургической маске и превратил ее в маску из колючей проволоки. Некоторые комментаторы благодарили его за храбрость, другие извинялись за обращение с ним властей. Многие повторяли цитату, которую он привел в интервью китайским СМИ: "В здоровом обществе должно быть больше одного голоса".

Для Аи кризис наступил в конце января, когда у ее отца поднялась температура. В обычное время она бы вызвала скорую помощь и сразу же отвезла его в больницу. Но больницы были опасным местом: вирус быстро распространялся как среди пациентов, так и среди персонала. Она приняла разумное, но болезненное решение оставить его дома. Она понимала, что это означает, что он умрет, но решила, что лучше пусть он уйдет из жизни в окружении семьи и друзей, чем в одиночестве в комнате с сигнальными лампами.

Она охлаждала его, переворачивала каждые два часа, кормила через носовую трубку и мыла его тело. Через три дня, 2 февраля, он перестал дышать. На следующий день его тело перевезли в крематорий, и семья провела небольшую прощальную церемонию под руководством буддийского монаха. Оглядываясь назад, можно сказать, что им повезло: 5 февраля город объявил о запрете похорон. По официальным данным, к этому времени от Covid-19 умерло 1770 человек. Такие люди, как ее отец, стали побочным ущербом.

Забота об отце была лишь одной из ее задач в управлении делами расширенной семьи. Будучи феминисткой, она знала, что некоторые люди могут счесть это несправедливым, но она так не считала. Если она вела хозяйство, то ее любимый младший брат мог тратить свое время на то, чтобы направить ресурсы своей компании на помощь обществу. Ее сын тоже работал на него, и в эти месяцы конгломерат перераспределял свой персонал, помогая пополнять запасы в больницах, общественных центрах и доставлять еду нуждающимся. Ей казалось, что это справедливое разделение труда, хотя она с трудом справлялась с повседневными обязанностями. Ей приходилось надеяться, что ее отпустят в магазин за продуктами. Ей приходилось стоять в очереди. Она видела, как эти мелкие проблемы множатся по всему огромному мегаполису, приводя к упадку общественного духа. После смерти отца у нее появилось время, чтобы опубликовать свои мысли.

Паника приводит к проблемам и кризисам, более страшным, чем сама эпидемия, потому что она приводит к изоляции между людьми и обострению эгоизма, возникающего быстро и в массовом масштабе. Мы видим подлость, самозащиту и отношение к соседям как к врагам. Это варварское поведение, вызванное паникой, равносильно гуманитарному кризису, который является более опасным вирусом.

Как и многие люди, пережившие события начала 2020 года, Ай сразу же поняла, что большую роль сыграло недобросовестное поведение правительства. Она не стала исследовать вопрос о том, могла ли более быстрая реакция правительства остановить распространение вируса. Об этом предстоит спорить будущим поколениям. Но ей и миллионам других китайцев было ясно, что правительство скрывало существование вируса около месяца. Оно закрыло город только после того, как болезнь начала неконтролируемо распространяться, причем делало это со свирепостью, которая пугала людей почти так же, как и сам вирус.

"Изначально жесткий контроль за информацией сделал распространение вируса неизбежным", - пишет она. "Многие меры, принятые впоследствии, не стали предметом достаточного общественного обсуждения, а были навязаны".

Другие пришли к такому же пониманию, наводнив общественную сферу критикой и репортажами о кризисе. Некоторые обратились к подпольным историкам полувековой давности, чтобы понять суть кризиса. Одним из них был Юй Луоке, о котором мы читали в начале книги. Это был молодой человек, которому не разрешили поступить в университет из-за его родословной - его родители служили гоминьдановскому правительству в незначительном качестве, что превратило всю семью в неприкасаемых в Китае Мао. Когда началась Культурная революция, он написал классическое эссе под названием "Кровные линии", десятки тысяч экземпляров которого продавались на улицах в виде памфлета. В 1970 году он был казнен.

Запрет на въезд в Ухань совпал с 50-й годовщиной его смерти от расстрела. Ай и другие писали о нем в WeChat. Эссе его брата, написанное в 2016 году к 50-й годовщине его задержания, стало вирусным. Эта история о произволе государственной власти вызвала резонанс, который стал началом трехлетней череды блокировок.

Другие дублировали давно известные методы подпольных историков, публикуя материалы за пределами китайского брандмауэра на таких сайтах, как YouTube и Twitter. Как и многие другие, они нашли способы получить необходимые для этого VPN, показав, что такая возможность существовала всегда. Эта связь между инакомыслием внутри и за пределами Китая станет отличительной чертой будущих протестов.

Самым смелым и недолговечным был видеограф по имени Чэнь Цюши. Чэнь уже рассказывал о протестах в Гонконге в 2019 году, самостоятельно путешествуя туда и снимая видео о протестующих. Он оспорил описания государственными СМИ протестов как насильственных с мирной реальностью, свидетелем которой он стал, и опубликовал свои репортажи на своем аккаунте в Weibo.

23 января Чэнь прибыл в Ухань и приступил к съемкам. К тому времени его аккаунты в Weibo и WeChat были заблокированы, поэтому он выкладывал материалы на YouTube и в Twitter. 30 января он отправился в уханьскую больницу, которая была переполнена больными. В одной из самых известных трансляций, сделанных во время блокировки, Чэнь сказал: "Я боюсь. Передо мной - болезнь. Позади меня - юридическая и административная власть Китая. Но пока я жив, я буду говорить о том, что видел и что слышал. Я не боюсь умереть. Почему я должен бояться вас, коммунистическая партия?"

Несмотря на то, что большинство китайцев не могли видеть эти сообщения, они были настолько порочащими, что он проработал всего две недели, прежде чем был задержан. Его задержание также показало, что YouTube и Twitter легко доступны большему числу китайских интеллектуалов, чем принято считать. Это означает, что изображения могут быть перепощены в китайских социальных сетях. Конечно, они могут быть заблокированы, но их также можно отформатировать таким образом, чтобы их было сложнее подвергнуть цензуре.

Еще более влиятельным, чем Чэнь, был 36-летний бывший адвокат и гражданский журналист по имени Чжан Чжань, который публиковался в течение двух месяцев, прежде чем был задержан. Чжан была дипломированным юристом, которого лишили лицензии за ведение дел о правах человека. Как и Чэнь, она была задержана в 2019 году за протесты в поддержку гонконгского продемократического движения.

1 февраля она отправилась из родного Шанхая в Ухань. Первой ее остановкой была встреча с Ай Сяомином. Ай был наслышан о Чжан благодаря ее работе в качестве адвоката по правам человека. Как и в старые добрые времена, Ай приняла Чжан и разрешила ей пожить в своей маленькой квартире за пределами семейного комплекса. Она ознакомила ее с планировкой города, а затем Чжан переехала в гостиницу. Она одолжила велосипед и стала ездить по Ухани, прихватив с собой трясущуюся камеру для съемки ключевых сцен вспышки.

На ее видео запечатлены пустые магазины, отрыжки крематориев, переполненные больницы и Уханьский институт вирусологии - место, которое, по предположениям некоторых людей, могло быть местом происхождения вируса. Она сняла общественный медицинский центр, сообщив, что с мужчины взяли деньги за тест на Covid, хотя правительство утверждало, что он бесплатный. Она обвинила правительство в сокрытии истинного числа смертей и цензуре новостей. Она также показала, как многим людям, потерявшим близких, не разрешалось оплакивать их - любые публичные собрания были запрещены.

"Сейчас 12:40 ночи. Звук крематория похоронного бюро", - говорит она в одном из своих фирменных нервных видео. "Они работают день и ночь".

Ни один из этих репортажей не был шедевром журналистского расследования. Все журналисты ясно дали понять, что они могут лишь описать то, что видели. Интересно, что большинство из них старались представить точку зрения правительства, как будто надеялись, что эти репортажи могут быть допущены в китайские социальные сети. Чэнь, например, ответил на распространенную критику о том, что правительство должно было открыть пустующие гостиницы города для размещения пациентов, объяснив, что их системы циркуляции воздуха могли бы распространить болезнь. Вместо этого сила этих хроникеров заключалась в том, что они показывали реальное положение дел на местах, которое резко контрастировало с правительственной трактовкой событий.

Это была журналистика с передовой. В то время как официальные СМИ подавали интервью с чиновниками и изображения благоустроенных больниц, эти журналисты показывали реальное положение дел. Эти репортажи вскоре будут подвергнуты цензуре, но они напомнили о днях недавнего прошлого, когда такие люди, как Цзян Сюэ, работали в государственных СМИ. Они показали, что во время этого национального кризиса были слышны и другие голоса, кроме правительственного рупора.

Возможно, еще более шокирующим было то, что социальные сети внутри брандмауэра были переполнены жалобами и сообщениями. Одним из самых популярных способов распространения идей была публикация дневников. По своей природе они являются личными, а значит, могут быть представлены как просто мысли и чувства. И все же их размещали в Интернете, делая публичными. Американский ученый Ян Гуобинь собрал более двухсот онлайн-дневников, в которых описывается панический страх, охвативший Ухань в начале 2020 года. "Осознавая беспрецедентный характер блокировки Уханя, авторы дневников считали себя свидетелями истории и были полны решимости оставить личные записи в дневниках", - отметил Ян в своем исследовании.

Ай была одним из самых ярких и популярных онлайн-дневников, но самой известной была уханьская писательница Ван Фан, более известная под псевдонимом Фан Фан. Она была романисткой, наиболее известной своими суровыми произведениями о докерах, хулиганах и заводских рабочих Уханя. Этот вид социалистического реализма был сопряжен с критикой, но был приемлем для правительства. Фан Фан был членом государственной ассоциации писателей и вел безбедное существование.

Однако в последнее время 64-летняя писательница стала занимать более противоречивые позиции. В 2016 году она опубликовала роман "Мягкое погребение", в котором описывала кампанию земельной реформы 1940-50-х годов, используя пожизненную амнезию главного героя в качестве аллегории того, как китайцы забыли жестокие годы основания Народной Республики. Теперь, в своей собственной размеренной и народной манере, она рассказала о своем шоке от того, как распространился вирус.

Отчасти сила дневника Фан Фан заключалась в том, что она отражала жизнь многих китайцев, живших в рамках системы. Она не была диссидентом и не высказывалась открыто, как, например, Ай Сяомин. У нее была квартира, предоставленная государством. Чиновники коммунистической партии приходили к ней в гости перед китайским Новым годом с подарками, потому что она была местной знаменитостью. Никто не мог обвинить ее в радикализме.

Поэтому ее образ Уханя в те дни имеет вес. Она описала пять дней "полнейшей паники" в Ухане: три дня до блокировки, когда все знали, что страшный вирус на свободе, но ничего не предпринимали, и два дня после нее, когда местное правительство не могло объяснить, что оно делает. Неужели они должны были остаться одни? Поможет ли кто-нибудь Ухану? Ее записи в дневнике стали набирать десятки тысяч просмотров и комментариев.

Она рассказала, что только 25 января, когда из Шанхая прибыла команда специалистов, люди наконец поняли, что страна позади. Но почему все закончилось именно так? В своей дневниковой записи за 26 января она написала, что дело не столько в некомпетентности чиновников в Ухане. Напротив, вспышка вируса была типичным результатом авторитарной системы правления в Китае.

Запрет людям говорить правду и средствам массовой информации сообщать о ней приводит к катастрофе, и теперь мы вкушаем плоды этих бедствий один за другим. Ухань всегда стремится быть первым во всем, но теперь он первый в очереди, чтобы вкусить эти страдания.

Фан Фан использовала свою известность, чтобы помочь людям узнать о докторе Ай Фен, которая возглавляла отделение неотложной помощи в Центральной больнице Уханя. Ее порицали за утечку информации о вирусе и обвиняли в попытке уничтожить развитие Уханя. Это заставило ее молчать до марта, когда она наконец высказалась и дала интервью государственному журналу Renwu, или People. Доктор Ай рассказала, что именно она передала доктору Ли информацию, которую он разместил в социальных сетях. Интервью было озаглавлено "Свистун".

В статье отразился сдерживаемый гнев доктора Ай, и она шокировала читателей, используя нецензурную лексику: "Если бы я знала, что дойдет до этого, меня бы не волновало никакое порицание. Я бы, блядь, говорила об этом везде, верно?"

Статья была немедленно подвергнута цензуре, но Фанг Фанг перепостил ее. К нему присоединились другие, используя эмодзи, азбуку Морзе и латинизированные китайские иероглифы, чтобы обойти цензуру. Читатели участвовали в так называемой "онлайн-эстафете", чтобы сохранить статью, опередив власти. В сообщении от 11 марта, получившем более десяти тысяч комментариев, Фанг Фанг написал:

В ходе этого процесса сопротивления сообщения удаляются, а затем публикуются снова и снова. Сохранение этих удаленных постов постепенно становится священным долгом этих нетизенов. Эта священная обязанность проистекает из почти подсознательного понимания, которое постоянно говорит им: Защищай эти сообщения, потому что защита их - единственный способ защитить себя. Когда дело доходит до этого, я хочу спросить моих дорогих интернет-цензоров: как вы думаете, вы действительно можете удалить все это?

С одной стороны, ответ на риторический вопрос Фанг Фанга - да, конечно, может. И это происходит по-разному. Одним из особенно эффективных способов заставить замолчать таких людей, как Фан Фан, было использование сайта, где собрались националисты. На следующий день после своего поста об Ай Фен Фан Фан отметила, что теперь она подвергается нападкам со стороны "ультралевых" и националистов.

Ее критики отмечали, что многие другие страны не справились с вирусом. В отличие от этого, если китайское правительство и проявило излишнюю жестокость, то разве это не спасло множество жизней? По официальным данным, в Китае на тот момент от вируса умерло всего 5 226 человек. Даже если умерло вдвое больше, на душу населения это было гораздо меньше, чем в любой другой стране. После блокировки китайские дети пошли в школу, рестораны и бары в основном открылись, и жизнь в основном вернулась в нормальное русло. По крайней мере, в течение первого года после вспышки это было вполне оправданной позицией.

В течение следующего года или около того это стало главным выводом для большинства людей: правительство было твердым, даже суровым, но люди оставались в безопасности. Вопрос о том, что правительство позволило существовать рынку диких животных и не отреагировало на него в декабре, был похоронен лавиной плохих новостей из остального мира - переполненные морги в Италии, 1 миллион погибших в США, учебные классы по всему миру, опустевшие на целый учебный год.

В этом контексте первоначальная поддержка критики правительства постепенно ослабевала. Такие люди, как Фан Фан, становились безобидными чудаками или истуканами Запада. Многие работы дневников были постепенно стерты.

Что касается более откровенных людей, то правительство устроило на них облаву. Чэнь Цюши уже находился под стражей - он появился лишь 600 дней спустя, чтобы опубликовать загадочный, но показательный комментарий на своей странице в Twitter: "За последние год и восемь месяцев я пережил много всего. О некоторых из них можно говорить, о некоторых - нет, но я верю, что вы меня понимаете".

В мае Чжан Чжань был задержан, объявил голодовку, а в декабре 2020 года был приговорен к четырем годам тюрьмы за "разжигание ссор". Ай Сяомин не забыла свою подругу. Выйдя в Twitter, поскольку ее канал WeChat снова заблокировали, она сфотографировала себя в маске с иероглифами "Чжан Чжань невиновен и должен быть освобожден!".

Она также написала каллиграфическим почерком письмо в шанхайский суд, который рассматривал дело Чжана. Проведя параллель с Линь Чжао, шанхайским поэтом, который был посажен в тюрьму и казнен в 1968 году за участие в журнале Spark, Ай воспроизвела письмо, написанное Линь:

Для вас,

Мой прокурор, ваше превосходительство

Я с уважением предлагаю розу.

Это самый политичный протест.

Без единого звука,

Нежный и вежливый.

В сопроводительном письме Ай написал:

Человеческая кровь - не вода/течет в реку

С посмертным стихотворением Линь Чжао в тюрьме, к прокурору по делу Чжан Чжаня в Шанхайской прокуратуре нового района Пудун и председательствующему судье суда нового района Шанхай Пудун:

Чжан Чжань не виновен и должен быть освобожден!

Ученый, независимый режиссер-документалист

Гражданин Уханя: Ай Сяомин

Ночь с 27 декабря 2020 года

Все это можно рассматривать как свидетельство того, что китайский авторитаризм бесконечно силен. Граждане могут ненадолго освободить пространство, но в конечном итоге терпят поражение. И в то же время это свидетельствует о непреходящей силе китайских контр-историков. При более внимательном рассмотрении последовательности событий становится ясно, что правительство потеряло контроль над тем, как писалась история вспышки вируса, и даже сейчас кажется маловероятным, что оно когда-либо полностью его восстановит.

Вспомните разоблачителя доктора Ли Вэньляна. После его смерти правительство, пытаясь сбить с толку его славу, сделало из доктора национального мученика, изобразив его доблестным борцом с вирусом. Оно сделало из доктора национального мученика, представив его как доблестного борца с вирусом. На самом деле, конечно, Ли был офтальмологом, который умер после того, как его пациент заразил вирусом. Его слава не имела ничего общего с борьбой с вирусом. Напротив, он прославился потому, что его заставили замолчать за предупреждение о вирусе.

Это настолько очевидно, что даже самая популярная китайская онлайн-энциклопедия Baidu Baike, признает, что правительство не справилось с делом Ли. В записи Ли точно сообщается, что правительство позже сняло обвинения с Ли и наказало местный полицейский участок за неточное обвинение Ли в распространении слухов. Цензура представила дело как вызванное несколькими плохими яблоками - стандартный способ правительства справиться с ошибками, которые невозможно скрыть, - но это ясно показывает, что Ли стал жертвой. Это победа китайских гражданских журналистов, благодаря которым все это стало известно.

Ли остается настолько сильным символом, что правительство не удалило его страницу в Weibo. Спустя два года комментарии не прекратились, люди пишут на ней так, словно Ли - это лекарство от проблем современного Китая.

"В строительной отрасли происходят массовые увольнения", - написал мужчина, который заявил, что беспокоится о своих карьерных перспективах. Другие сообщения носили более явный политический характер. Несколько комментаторов процитировали письменные извинения, которые полиция заставила доктора Ли подписать после того, как ему сделали замечание. Другие упоминали недавние события, вызвавшие гнев общественности, в том числе вялую реакцию властей на случай с психически больной женщиной, которую нашли прикованной в сарае. "Они игнорируют гнев людей", - написал один из пользователей.

Пожалуй, самое важное, что события в Ухане показывают потенциальный гнев, недовольство и критическое мышление, которые лежат под поверхностью. Такие люди, как Ай Сяомин, Цзян Сюэ, Тигровый храм и Тань Хэчэн, представляют меньшинство китайцев. Но их хорошо сформулированная критика находит отклик, когда люди встряхиваются от своей вялости. Вот почему на уханьскую вспышку можно смотреть как на пример государственной власти. Но более убедительное объяснение состоит в том, что это был классический пример повторяющихся вспышек против бесконтрольной власти правительства.

Память: Мягкое погребение

На дворе 2015 год, и к пожилой женщине начинает возвращаться память. Ей 85 лет, но вот уже шестьдесят пять лет она не может вспомнить, что произошло до 20 лет, когда она наполовину утонула на берегу реки. С тех пор она построила свою жизнь, но всегда была слегка встревожена, беспокоясь о какой-то надвигающейся катастрофе.

Женщина овдовела, а ее сын уехал в один из прибрежных бум-городов Китая, чтобы заработать свое состояние. Но теперь он вернулся работать в их родной город, Ухань. Он преуспевает и покупает бунгало в элитном районе, чтобы они могли жить вместе. Она в восторге от того, что после стольких лет разлуки может быть вместе с сыном. Но новый дом не дает ей покоя: простор, пейзажные картины, цвет стеганых одеял, богатство, которое он олицетворяет. Оказавшись наконец в достатке, она обнаруживает, что ее прошлое начинает возвращаться.

"Они придут и отберут это", - говорит она сыну, который уверяет ее, что заработал все честно и справедливо. Им не о чем беспокоиться. Но в голове начинают всплывать имена, и она произносит их, не понимая, что они означают.

Медленно она уходит в себя. В своем сознании она видит восемнадцать ступеней и понимает, что они представляют собой восемнадцать уровней ада в буддизме. Она начинает спускаться по ступеням, вспоминая одну часть своего прошлого за другой: утопление первого ребенка, убийство семьи и погребение собственными руками - поспешное "мягкое" погребение, когда тела бросают в яму без гроба и засыпают землей.

Таков примерный план романа Фан Фанга 2016 года "Мягкое погребение", захватывающей, жутко спокойной книги, которая разворачивается как серия взаимосвязанных тайн. Воспоминания женщины, Дин Цзитао, параллельны попыткам ее сына, Цин Лина, исследовать ее погребенную жизнь.

Архитектор по образованию, Цин Линь отправляется в западные районы Хубэя вместе с другом, который изучает затерянные усадьбы сельского Китая, некогда населенные классом землевладельцев, которые, с его наивной точки зрения, таинственно исчезли в середине прошлого века. Постепенно Цин Линь осознает, что его семья происходит из этого класса людей, и узнает, что коммунисты уничтожили их примерно в то время, когда в 1949 году была основана Народная Республика.

Роман Фан Фанга был опубликован издательством "Народная литература", одним из крупнейших и наиболее коммерчески ориентированных издательств страны . Цензоры - а в Китае большинство цензоров являются внутренними - вероятно, посчитали, что события остались достаточно далеко в прошлом, чтобы не иметь значения. Кроме того, Фан Фан - один из самых известных в Китае писателей, одобренных государством. И поначалу инстинкты издателя казались верными: Книга "Мягкое погребение" стала бестселлером. В апреле 2017 года книга получила независимую китайскую литературную премию, названную в честь покойного автора Лу Яо.

Тогда она впервые в жизни осознала, какой ценой дается вызов правительственной истории. В тот же день, когда она получила премию Лу Яо, группа под названием "Уханьская рабоче-крестьянская читательская группа" осудила Soft Burial как "ядовитое антикоммунистическое растение". К началу 2017 года на нее набросились отставные высокопоставленные коммунистические чиновники. 25 мая издательство остановило производство, а книжные интернет-магазины прекратили продажи. С тех пор книга была запрещена. Через год Фан Фан подал в отставку с поста главы хубэйского отделения ассоциации писателей, а в 2021 году был исключен из национального руководства группы.

Проступок Фан Фанга заключался в разоблачении первородного греха Китайской Народной Республики: жестокой кампании земельной реформы конца 1940-х - начала 1950-х годов, когда миллионы крестьян были убиты за то, что владели, как правило, небольшими участками земли. Их называли помещиками, изображали злыми и уничтожали.

Мало кто сомневается в том, что в Китае необходимо провести земельную реформу - десяткам миллионов фермеров не хватает земли, в то время как некоторые имеют огромные земельные владения. Многие международные наблюдатели, в том числе направленные Организацией Объединенных Наций, говорили, что земельная реформа срочно необходима для модернизации сельского хозяйства Китая. И действительно, когда в 1949 году партия Гоминьдан отступила на Тайвань, одним из первых ее действий стало проведение там земельной реформы.

Но главной целью коммунистической партии была не социальная справедливость. Вместо этого она хотела уничтожить людей, которые составляли основу докоммунистического общества Китая: мелких землевладельцев, которые строили школы и дороги, управляли религиозной жизнью, собирали ополчение для борьбы с бандитами и платили налоги. Уничтожение этих людей, как обнаружила Го Юхуа в ходе расследования дела о семейном особняке Ма, было необходимо партии для установления тоталитарного контроля над китайским обществом.

Об этом свидетельствуют многочисленные примеры земельной реформы, когда фермеры были рады получить землю, но не затаили зла на помещиков. Многие из них были доброжелательны или, по крайней мере, безобидны. Некоторые имели социальную совесть и даже поддерживали революцию. Поэтому партии пришлось послать активистов, которые подстрекали крестьян, чтобы те осудили помещиков и жестоко расправились с ними. Это привело к миллионам смертей, зачастую их заживо закапывали в землю, которой они обвинялись в несправедливом владении. Это показано в романе "Мягкое погребение", где семья героини поддерживала революцию, а местные крестьяне ополчились на них только после подстрекательства активистов.

Земельная реформа остается в Китае запретной темой. В 2021 году Администрация киберпространства Китая опубликовала список из десяти "исторически нигилистических" слухов, которые не могут быть приняты. Один из них гласил, что многие помещики на самом деле хорошие люди и что земельная реформа - по крайней мере, насильственный способ ее проведения - была ошибкой.

Одна из причин, по которой эта тема остается актуальной, заключается в том, что партия сама пытается оправдать ее столь неуклюже. Партия опиралась на официальных авторов, таких как Дин Линг и Чжоу Либо, которые писали упрощенные романы, изображающие хороших фермеров против плохих помещиков. Им помогали иностранные писатели левого толка, в первую очередь Уильям Хинтон, чей широко читаемый рассказ "Фаньшень" обеляет кампанию, превращая ее в дело сурового, но справедливого перераспределения богатства.

Этот роман стал для Фан Фан отступлением. Большинство ее романов были гиперреалистичными изображениями жизни в Ухане эпохи реформ. Но она не могла забыть историю, которую услышала в детстве. Подруга ее матери все время беспокоилась, что ее семья устроит ей "мягкие похороны", как ее родственникам, которые были причислены к помещикам. Без гроба тело будет скручено и сломано землей, и умерший никогда не сможет перевоплотиться. Повзрослев, Фан Фан решила, что должна заняться этой темой. Она начала много читать об этой кампании, отправившись в западные провинции Хубэй и Сычуань для написания книги. Архивы были под запретом, но она брала интервью и обращалась к книгам неофициальных историков, таких как Гао Хуа. Используя эти источники в качестве основы, она воспользовалась своим воображением, чтобы заполнить пробелы.

Роман примечателен прекрасными описаниями сельской местности и скромных, изысканных дворовых домов, в которых когда-то жили зажиточные фермеры. В отличие от других ее романов, этот написан медленным, ровным голосом, и читателя увлекает загадка героини - кто она и в чем ее страшная тайна?

Как и ксилографии и картины маслом Ху Цзе, роман - это способ дать голос обездоленным, использовать искусство, чтобы заполнить дыру в архиве. Но вместо того, чтобы осветить Великий голод, как Ху Цзе, Фан Фан отправляется на еще более опасную территорию земельной реформы.

Конечно, роман также является аллегорией мягкого погребения прошлого в самом Китае. Хотя героиня слишком стара и дряхла, чтобы противостоять прошлому, у ее сына есть выбор. Путешествуя по сельской местности со своим другом, он натыкается на новые сведения о семейном доме. Его друг призывает его следовать этим подсказкам и узнать больше. Но юноша отказывается. Он должен жить в этом обществе. Он боится узнать слишком много.

Позже ему звонит друг и говорит, что он продолжает свой проект по документированию старых усадеб. Он напишет, что на самом деле произошло с их обитателями. Он решил вспомнить. Разговаривая с другом, молодой человек понимает, что путь, который, как он думал, он мог выбрать - забыть - больше не возможен. Если кто-то помнит, то другие уже не могут забыть. Одного воспоминания достаточно, чтобы побороть амнезию.

Он подумал: "Я решил забыть, а вы решили помнить. Но раз вы решили записать эти случаи, то как же я могу их забыть?

13.

Империя

Династия Цин была, пожалуй, самой могущественной в долгой истории царств и государств, возникших на землях, которые сегодня составляют Китайскую Народную Республику. Основанная в 1636 году кочевым народом маньчжурами, Цин завоевала китайскую династию Мин восемь лет спустя. Используя военную доблесть маньчжуров вместе с экономической и культурной мощью Китая, Цин превратились в мегадинастию с территорией, вдвое превышающей территорию Мин 1 и больше, чем у любой другой династии, которую сейчас, в соответствии с исторической терминологией, мы считаем китайской.

Цин была настолько успешна, что поглотила земли, которые редко (если вообще когда-либо) находились под контролем Китая - в том числе Тибет, Синьцзян, Монголию и Маньчжурию - и, конечно, не все одновременно. Когда в 1911 году Цин распалась, новое национальное государство, построенное на ее фундаменте, Китайская Республика, унаследовало большую часть ее территории. Самой значительной потерей для нее стала Внешняя Монголия, или то, что сегодня является независимой страной Монголия, и часть Сибири. В остальном же разгромленные границы Цин достались Китайской Народной Республике, когда она была создана в 1949 году.

Это наследие заставляет некоторых людей описывать сегодняшний Китай как современную империю. Но при этом упускается ключевое различие. Империи состоят из центра (метрополии, как ее называют в колониальных исследованиях) и колоний, которые обычно управляются через колониальную администрацию - вспомните Великобританию как метрополию и Индию как колонию. Колонии почти никогда не считались частью родины империи. Китай, напротив, не делает различий между этническим китайским государством и колониями, населенными завоеванными народами. Вместо этого он включает завоеванные Цин земли в границы современного национального государства, делая их неотъемлемой частью китайской нации.

Это важно, потому что современные национальные государства рассматривают свои границы как жесткие, фиксированные и вечные. Они священны и неприкосновенны. И если часть территории теряется в результате войны или другого катаклизма, то идентичности страны наносится серьезный урон. Для Китая это означает, что земли цинских завоевателей никогда не могут быть сданы и должны быть мифологизированы как всегда бывшие частью китайской нации, как будто китайский народ (как бы ни определять этот термин) жил на этих землях всегда - и что все эти народы, когда-либо жившие там, всегда были китайцами. Так, монгольский монарх Чингисхан прославляется как великий человек китайского народа , а школьники из числа меньшинств изучают классическую китайскую поэзию, как будто это их культурное наследие, а не наследие соседней страны.

В результате сегодня целые регионы и народы присвоены Китаем. С 2011 года правительство утверждает, что Тибет является частью Китая с древнейших времен, хотя это противоречит любому историческому пониманию взаимодействия двух земель на протяжении веков. Аналогичным образом он утверждает, что Тайвань и Гонконг всегда были неприкосновенной частью родины, хотя эти территории то переходили под контроль Китая, то нет. Самое главное, что в этих претензиях нет никаких уступок тому, чего хотят для себя люди, живущие там сегодня, - идея самоопределения никогда не применяется к территориям, которые Китай считает своими.

Вместо этого государство рассматривает их как основные интересы, не подлежащие обсуждению. Оно делает это не демократическими методами - например, проводит опрос, хотят ли уйгуры, тибетцы или гонконгцы быть частью Народной Республики, - а, как пишет профессор религиоведения Майкл Дж. Уолш, устанавливая "связь между территорией и святостью, тем самым ссылаясь на неприкосновенность". Китайская территория освящена; она не может быть оспорена ни на каких основаниях и ни при каких обстоятельствах. Она есть и всегда была китайской.

Несмотря на то что Цинская империя распалась более века назад, завоеванные ею земли до сих пор беспокоят китайских лидеров. Они прислушиваются к международным нормам, поэтому многие территории называют "автономными районами" или обещают некое самоуправление. Но на самом деле они управляются из Пекина. В результате почти половина территории Китая, включая большинство приграничных районов, - это районы проживания меньшинств, но они сильно милитаризированы и управляются ядром этнических китайских чиновников. Некоторые из этих мест, такие как Синьцзян, Тибет и Гонконг, десятилетиями находились в состоянии беспорядков, которые заканчивались репрессиями. Для Тибета и Синьцзяна это означает принудительную ассимиляцию, чтобы их народы приняли китайскую культуру и нормы. Для Гонконга это означает отказ от пятидесятилетней автономии, которой он должен был пользоваться до 2047 года.

Все эти регионы являются очагами напряженности, которые будут продолжать беспокоить Китай в ближайшие десятилетия. И все они являются точками сосредоточения для китайских контр-историков, включая многие этнические меньшинства, которые в противном случае не имеют права голоса в современном Китае.

Тибетская писательница Церинг Восер получила образование в китайских школах, пишет на китайском и живет в Пекине; ее произведения переводятся на английский язык через иностранный сайт High Peaks Pure Earth. Это сделало ее популярной персоной для иностранных СМИ и привело к тому, что некоторые люди считают ее в какой-то степени неаутентичной, продуктом культурной ассимиляции и иностранного очарования.

И все же ее история - это классическая история внутреннего изгнания и сопротивления. Она живет под пристальным наблюдением в Пекине, но при этом умудряется писать язвительные критические статьи о системе. Ее судьба знакома многим меньшинствам в нерефлексивно доминирующей культуре; ей пришлось пойти на компромисс, чтобы выжить, но она сохранила целостность и достоинство.

Неизвестная многим людям, знакомым в основном с ее работой в Интернете, Уозер также создала одну из самых важных контр-историй по истории Тибета. Запрещенная в Китае, она рассказывает о том, как Тибет был опустошен во время Культурной революции, что помогает объяснить непрекращающиеся волнения в регионе.

Я несколько раз беседовал с ней, но в течение 2010-х годов становилось все труднее попасть в ее дом в восточной части Пекина, который она делит с мужем, писателем Ван Лисионом. За их квартирой велось круглосуточное наблюдение, и это абсурдное положение дел запечатлено в фильме 2014 года "Досье" независимого режиссера Чжу Рикуна. Он рассказывает историю Восер ее собственным голосом, читая из полицейского досье.

Однажды я попал к ней только через пару черных ходов, которые Бюро общественной безопасности не потрудилось охранять (Уозер внимательно следит за полицией и в последнюю минуту дал мне указания, в какую дверь войти). Благодаря этому я провел долгий день в богато украшенной квартире супругов, узнав о ее работе, бросающей вызов партийной истории Тибета, а также о работе Ванга по переосмыслению политики в Тибете и Синьцзяне.

Необычный статус Уозер обусловлен историей ее семьи. Ее отец, Церинг Дордже, был завербован в Народно-освободительную армию в 1950 году, когда ему было всего 13 лет. Он остался в армии и поднялся по карьерной лестнице, создав привилегированную жизнь для своей семьи. Это дало Уозеру возможность получить образование на китайском языке. Семья жила неподалеку от армейской базы в тибетском городе Дарзедо (также известном под китайским названием Кангдинг). Она училась в средней школе только на китайском языке, предназначенной для детей китайских оккупационных войск и тибетцев, таких же, как ее отец.

Когда я пошел в школу, первое, что мы говорили, было "Да здравствует коммунистическая партия!" и тому подобные вещи. Поэтому у меня не было никаких знаний об истории Тибета. Я ничего не знал. В школе ничего не говорили о том, что у нас есть история или что мы являемся народом. Но я знал об истории Китая и о таких людях, как Цюй Юань [поэт III века до н. э., который был принят в качестве национального патриота]".

Ее осведомленность возросла после того, как она переехала в Чэнду, западный китайский мегаполис в соседней провинции Сычуань. Там она изучала китайскую литературу в Юго-Западном университете для национальностей. Этот университет был создан в 1950-х годах как учебное заведение для подготовки представителей меньшинств к работе на китайской государственной службе - таких людей, как ее отец, которых приняли в современную империю страны. Но там же она познакомилась со многими другими пятьюдесятью пятью меньшинствами Китая. Всех их объединяла одна общая черта - дискриминация. "Так внезапно появилось... это осознание себя меньшинством".

После окончания университета она вернулась в Тибет и год жила в Кангдинге, работая журналистом. В это время она получила самиздатскую копию книги "В изгнании из страны снегов" Джона Ф. Аведона, которая была написана в 1984 году и рассказывала о бегстве Далай-ламы из Тибета. По словам Уозер, она считает, что книга была переведена на китайский язык с целью ее критики. Однако, осознав, насколько взрывоопасным является материал, власти быстро изъяли книгу - правда, слишком поздно, поскольку тибетцы сделали с нее фотокопии и распространяли по городу.

Книга опровергла все, что она знала о Тибете. В ней рассказывалось о том, как Народно-освободительная армия вторглась в Тибет в 1950-х годах, нарушив соглашение с Далай-ламой. Тысячи людей были убиты, многие бежали в Индию, в том числе и Далай-лама. Не в силах поверить в прочитанное, она отдала книгу отцу.

"Мой отец был очень лаконичен. Он не любит много говорить. Но он сказал, что на 70 процентов все верно. И тогда я понял, что в основном все верно, и подумал: боже, они убили столько тибетцев! Я перечитывал эту книгу несколько раз".

После Кангдинга она переехала в Лхасу, родной город своей семьи, чтобы работать редактором и писателем в "Тибетской литературе", правительственном журнале. Там она стала свидетелем дискриминации, которой подвергались даже те, кто пытался вписаться в общество. Она жила с братом своей матери, который вступил в коммунистическую партию в юном возрасте. Но каждый раз, когда он переступал порог своего дома, даже ему приходилось носить с собой удостоверение личности и предъявлять его на контрольно-пропускных пунктах. "Это глубоко трогало его. К нему, мужчине средних лет, приставали солдаты-подростки".

Уозер оставили одну, потому что у нее была светлая кожа и она выглядела как китаянка. Но ее жизнь изменилась, когда в 1990 году ее отец вернулся в Лхасу и умер через год в возрасте 54 лет.

"Я уже осознавал, что я тибетец, но когда он умер, я отправился в монастыри в поисках утешения. Там я познакомился с монахами. После того как они доверились мне, они начали рассказывать о том, что произошло на самом деле. Они рассказали мне о насилии над тибетцами в марте 1989 года [во время восстания]. Я начал думать, что должен это записать. Тогда я начал писать эссе. Я писал их истории".

Более аполитичные статьи, например, о жизни в монастырях, публиковались в китайских литературных журналах. Она также писала стихи на китайском, постепенно осваивая тибетские символы и образы. Как писательница, Вузер становилась все более тибетской, но в то время ее смещение можно было принять за некую экзотику, которую китайские читатели находили привлекательной.

Но отец оставил ей и нечто недвусмысленно политическое. Он был страстным фотографом, и она помнит, как он проводил много свободных часов, организуя коробки с негативами. После смерти он оставил ей эти папки. Она думала, что его фотография была просто хобби и что он оставил ей не более чем любительские снимки. Но когда она поднесла их к свету, то обнаружила, что на самом деле это жестокие снимки Культурной революции - люди, подвергающиеся унижениям и избиениям, или фанатики, разрушающие тибетские храмы. Он использовал Zeiss Ikon, самую дорогую камеру того времени, и снимки явно принадлежали профессионалу. В те времена мало у кого были фотоаппараты. Да и кому бы позволили делать такие снимки, а потом еще и аннотировать их заметками? Она начала понимать, что он, должно быть, был официальным фотографом, документирующим разрушение Тибета.

Что с ними делать? Она не могла опубликовать их в Китае и была слегка напугана ими. Они пролежали в ее квартире в Лхасе несколько лет, пока она не прочла книгу Ван Лисьонга "Небесное погребение: Судьба Тибета". В то время они не были знакомы друг с другом, но она сразу же была впечатлена. Перед ней был этнический китаец, который потратил десятилетие на изучение Тибета. Книга была высоко оценена Далай-ламой как честный рассказ о регионе и его перспективах в условиях китайского правления. Она была опубликована в 1998 году, когда для некоторых пекинских лидеров еще представлялось возможным договориться с Далай-ламой. Ванг была достаточно мудра, чтобы понять, что делать с фотографиями ее отца. Она отправила ему коробки по почте. Как позже написала Ванг:

"Я надел перчатки и изучил негативы под лампой.

"Почти сразу я понял, что не могу принять ее подарок. Негативы были слишком ценными".

Ванг написал ей в ответ, что готов помочь, но как чужак для ее народа он не должен выполнять основную работу. Это должна сделать она. Так началась новая жизнь Уосера в качестве подпольного историка.

В коробках было более четырехсот фотографий, что делает их крупнейшим известным тайником с изображениями Культурной революции в Тибете. Возможно, в правительственных архивах хранится больше, но если они и существуют, то запрещены. В эпоху, когда мало кто владел фотоаппаратами, они радикально увеличивают количество снимков, посвященных этому важнейшему десятилетию.

Что еще более важно, фотографии углубляют наше понимание разрушений, причиненных Тибету. Благодаря их количеству и тщательным записям ее отца, они позволяют получить конкретные данные о том, когда происходили нападения. Это редкость, потому что о Культурной революции в Тибете существует так мало документации любого рода. Например, База данных культурной революциицифровой архив, редактируемый историком из Калифорнии Сонг Йонги, содержит более десяти тысяч записей, но только восемь посвящены Тибету. Аналогичным образом, из более чем трех тысяч писем, опубликованных в "Новой коллекции публикаций Красной гвардии", 9 , только четыре - из Тибета.

И все же, судя по разрушению тысяч храмов и десятков тысяч рукописей во время Культурной революции, очевидно, что в Тибете насилия было даже больше, чем в этнически китайских районах страны - то же самое можно сказать и о Синьцзяне и Внутренней Монголии. Это объясняется тем, что кампания носила также расовый характер, и этнические китайцы выплеснули свои предрассудки: если коммунистическая партия ставит под сомнение китайскую культуру, то насколько хуже были изначально отсталые культуры полуцивилизованных народов этих пограничных районов? Поэтому уничтожение традиционной культуры и элиты здесь было более систематическим и тщательным, чем в других местах, что заметили во Внутренней Монголии такие контр-историки, как У Ди, с которым мы познакомились в главе 10.

С 1999 по 2006 год Уозер посвятила себя заполнению пробелов, которые оставили фотографии. Она провела семьдесят устных интервью и включила их в книгу, опубликованную на Тайване под названием "Шацзе" - тибетское слово, которое означает "революция", но на китайском звучит как "убийство и грабеж". В этой книге содержится триста фотографий ее отца, а устные истории помогают их объяснить. Она также опубликовала сопроводительный том "Тибет помнит" (Xizang jiyi), в который вошли полные стенограммы устных историй.

Это уникальные ресурсы. Когда появились ее книги, единственным академическим исследованием о Культурной революции в Тибете была одна глава книги Церинга Шакья "Дракон в стране снегов" - окончательного отчета на английском языке о первых четырех десятилетиях после 1950 года в Тибете. Позже монография о Культурной революции в Тибете была опубликована на английском языке зарубежными учеными Мелвином Голдштейном, Бан Цзяо и Танзеном Лхундупом.

В 2020 году книга Уосера была расширена и переведена на английский язык под названием "Запретная память". В нее вошли новые интервью и фотографии, сделанные Уозером в тех же местах, которые фотографировал ее отец. Контрасты порой поражают: на фотографии ее отца молодые китайские красногвардейцы позируют перед тибетским монастырем. На снимке Уосера китайские туристы стоят на тех же местах, уставившись в свои телефоны.

На другой фотографии изображена молодая тибетская женщина с мотыгой, которая разрушает золотой карниз дворца Джокханг в Лхасе. Уозер опознает эту женщину и пишет:

На фотографии она выглядит молодой, как будто ею овладела какая-то огромная страсть, заставившая ее предпринять действия, которые сегодня шокируют тибетцев. Что двигало этой страстью? Почему эти места - монастыри и храмы, насыщенные религиозной энергией, историческим смыслом и художественным вдохновением для тибетской нации, - в ее представлении казались лишь кучей мусора, состоящей из "четырех стариков", которые, следовательно, должны быть стерты без колебаний? Почему она, похоже, верила, что превращение прошлого в руины даст начало новому светлому миру?

Фотографии вызывают множество вопросов, например, почему их сделал ее отец. Власти, вероятно, думали, что он документирует позитивные действия - уничтожение отвратительной формы правления и отсталых культурных традиций. Возможно, таково было и его намерение, хотя он мог быть просто солдатом, выполняющим свой долг. Его работы остались без комментариев, хотя его признание ей в китайских зверствах и часы, проведенные за каталогизацией негативов, указывают на более сложные эмоции.

Для современного зрителя эти холодные кадры преломляют абсолютный ужас. Для некоторых членов семьи они являются катарсическим опытом. Уозер пишет в тексте, что в 2012 году она показала сыну фотографию, на которой его отец унижен и избит. Сын, теперь уже среднего возраста, долго смотрел на нее. Затем он начал беззвучно плакать, обхватив за плечи сидящего рядом с ним человека. Его тело сотрясалось. Вузер тоже начал плакать.

Но наконец, задыхаясь, он сказал: "Мой отец сказал мне, что видел, как кто-то фотографировал его, когда против него боролись", - сказал он. "Меня тогда еще не было в Лхасе. Я никогда не думал, что однажды увижу, как это было".

Вузер намеревалась опубликовать книгу на Тайване анонимно. Однако в 2003 году она опубликовала в Китае сборник своих эссе под названием "Заметки о Тибете" (Xizang biji). Книга была быстро запрещена - то, что в прежние годы было приемлемо для публикации, теперь стало слишком чувствительным. Вузер внезапно стала диссиденткой. Временами ей казалось, что весь аппарат безопасности Лхасы сосредоточен на ней.

В том же году она переехала в Пекин, где была в большем пруду и поэтому привлекала меньше внимания. В следующем году они с Ваном поженились и переехали в свою квартиру. Она начала писать в Интернете на тибетские темы, в основном для иностранных сайтов. Это решение отрезало ее от Тибета. Как пишет режиссер Чжу в фильме "Досье", ей запретили даже въезжать в Тибет. Во время поездки туда с китайскими друзьями их две машины были остановлены на границе. Семерым китайцам, включая ее мужа, разрешили въехать в Тибет. Уозеру, единственному тибетцу, было отказано во въезде.

В своей книге "Шептуны" о советских гражданах, живших в сталинскую эпоху, ученый Орландо Фигес сделал популярной идею о том, что все, что люди могут делать в жестко контролируемом обществе, - это "шептать" воспоминания о прошлом. В большинстве районов Китая это не так - цифровые технологии позволяют вести разговоры, - но это отражает реальное положение дел в приграничных районах Китая. Даже такие образованные и привилегированные люди, как Уосер, узнали о катаклизмах в ее стране только благодаря удаче и упорству. Почти полное отсутствие исторической памяти означает, что то, что мы сегодня считаем возрождением памяти о коммунистическом захвате власти, больше похоже на "постпамять", где отсутствуют традиционные формы свидетелей первого поколения (книги, свидетельства, документы). Таким образом, художественная литература остается важным способом сохранения памяти о травмах прошлого.

Одной из самых популярных тем этих работ были события 1958-1959 годов. В восточных пограничных районах Амдо восстание, начавшееся в 1958 году, в следующем году перекинулось на Лхасу. Это привело к полномасштабному вторжению Китая, резне десятков тысяч тибетцев и бегству Далай-ламы в Индию. В этнических китайских районах страны события той эпохи, такие как Великий скачок вперед и Культурная революция, могут обсуждаться (хотя и со все большей осторожностью). Но на тибетском плато то, что называют просто "58" - nga brgyad по-тибетски, - почти полностью табуировано. До сих пор это остается белым пятном в исторической летописи.

Возможность говорить об этой эпохе настолько ограничена, что зачастую тибетские голоса сохраняются только благодаря зарубежным ученым и публикациям. Один из примеров - чрезвычайно амбициозная книга под названием "Противоречивые воспоминания: Пересказ истории Тибета при Мао". В ней под редакцией трех западных ученых - Роберта Барнетта, Бенно Вайнера и Франсуазы Робин - собраны новые исследования о Тибете, а также оригинальные тексты, впервые переведенные на английский язык, причем все они были запрещены в Китае.

Один из примеров - рассказ Ало Ринчена Гьялпо "Путь странствий". Он родился в 1960-х годах в богатой семье. В начале 1980-х годов он учился в Шанхайской школе драмы и искусства, специализируясь на сценографии для традиционной тибетской оперы. Сюжет переключается между судебным процессом 1980-х годов, восстанием 1958 года и последующими годами, включая Культурную революцию.

Возможно, самым значительным произведением художественной литературы является "Красный воющий ветер" Церинга Дондру. Это обширное произведение с огромным историческим охватом, которое, возможно, когда-нибудь будет полностью переведено на английский язык. Она начинается с "ужасного дня" в 1958 году, когда большинство мужчин в общине были убиты или захвачены в плен, и заканчивается смертью Мао в 1976 году. В качестве компенсации за страдания правительство выдало каждому жителю по два кирпича сухого чая, который они "бросили, как камни, чтобы подтереть задницу".

Кто-то может возразить, что границы Цин являются проблемными только тогда, когда на этих землях доминируют некитайские народы, такие как тибетцы, уйгуры или монголы. На самом деле границы этнических китайцев зачастую не менее беспокойны. В Гонконге универсальный подход Китая к управлению вызвал два десятилетия протестов, которые были подавлены с помощью насилия только в 2019 году, а затем погашены принятием драконовского закона о национальной безопасности в следующем году. По словам гонконгского ученого Чинг Кван Ли, китайское правление превратило "рай для покупателей и капиталистов в город протестов на переднем крае глобального противостояния Китаю".

Когда в начале 1980-х годов начались переговоры с Великобританией, Китай пообещал Гонконгу автономию. Казалось бы, это был новый способ управления территорией, которая не находилась под контролем Китая почти сто пятьдесят лет, он предложил сделку под названием "одна страна - две системы". Гонконг должен был сохранить свои законы и свой образ жизни с момента передачи 1997 года до 2047 года. Это, казалось, опровергало идею о том, что все, что находится внутри границ Китая, должно быть идентично основным территориям. Другими словами, колонии могут быть автономными от метрополии.

На самом деле концепция "одна страна - две системы" не была новой. Точно такой же термин - "игуо ляньчжи" - использовался китайскими переговорщиками в 1950-х годах как способ вовлечения Тибета в национальное лоно. Это соглашение, реализованное в 1951 году, позволило Тибету сохранить свои институты, включая Далай-ламу, но оставило за Китаем такие вопросы, как оборона и внешние сношения. Ответственным за эти переговоры был Дэн Сяопин. Он руководил юго-западным бюро партии, которое вело переговоры с тибетцами, а во время переговоров с британцами был верховным лидером Китая.

Главное отличие заключалось в свободе действий, предоставленной Гонконгу. Автономия Тибета просуществовала всего восемь лет, прежде чем была подавлена, в то время как Гонконг продержался более двадцати. Возможно, это объясняется тем, что его населяют этнические китайцы, или тем, что он был временно защищен договором, подписанным с Великобританией. Более вероятно, что Гонконг какое-то время был слишком важен как мировой финансовый центр, что (по крайней мере, до 2020 года) имело решающее значение для стратегии Китая по размещению акций компаний на международных рынках капитала. В любом случае Гонконг два десятилетия существовал в "серой зоне". Это позволило зародиться культуре протеста, требующей большей демократии (которую Китай обещал в рамках соглашения с Великобританией) и лучшей защиты прав граждан.

Британцы не даровали Гонконгу полной демократии, но оставили ему частично избираемый законодательный совет, достаточно свободную прессу и независимую судебную систему. Без этих институтов многие гонконгцы опасались, что Гонконг станет еще одним китайским регионом, жители которого будут страдать от цензуры, произвольных арестов и других проявлений необузданной власти правительства. Бизнесмены также опасались, что утрата прав подорвет их процветание, поскольку политизирует деловые споры и нанесет ущерб финансовой индустрии города мирового класса.

Эти опасения объясняют, почему поддержка протестующих была столь широкой. В 2019 году большинство задержанных были молодыми людьми, но в рядах протестующих были также врачи, пилоты авиакомпаний и бухгалтеры. Опросы общественного мнения показали, что жители постоянно винят правительство в эскалации конфликта, несмотря на пропагандистский шквал, обвиняющий протестующих.

Самой большой ошибкой Пекина в попытке подчинить Гонконг было использование того, что социолог Хо-Фунг Хунг называет "расистским национализмом". По сути, именно это использовала империя Цин для контроля над огромными территориями, которые она приобрела в XVIII веке. Цинские власти поощряли эмиграцию ханьцев и внедряли китайскую культуру в этих регионах, делая китайскость эталоном правильной ассимиляции. Гонконг, казалось бы, отличается от этих регионов, потому что, согласно современному расовому дискурсу, он "китайский" в том смысле, что его жители исторически были частью того же культурного мира, что и Пекин или Шанхай.

Но такие районы, как Гонконг, долгое время находились на периферии основной китайской культуры, в зонах убежища и сопротивления, более близких по духу к миру преступников цзяньху, чем к устоявшимся, стабильным центрам китайской цивилизации. Они говорят на языке, отличном от северокитайского диалекта, принятого Народной Республикой в качестве стандартного китайского. И, конечно, они более ста пятидесяти лет находились под властью Великобритании, что породило иные культурные и политические ожидания. Это одни из основных причин, по которым многие люди там не ощущают себя частью священного проекта воссоединения с родиной.

Таким образом, у Пекина остается только один способ объяснить скептиков Гонконга: они некитайцы. Один из самых известных общественных деятелей Гонконга, государственный служащий, а затем политик Энсон Чан Фан Он-сан, подвергся нападкам как "предатель расы Хань" (hanjian) и за "забвение своих предков" (shudian wangzu). Быть некитайцем - значит не быть частью родины и, следовательно, быть отстраненным от власти. И так, систематически, Пекин потрошил гонконгскую элиту, которая пыталась сохранить некое подобие автономии.

До середины 2010-х годов особое положение Гонконга делало его бастионом китайского контр-исторического движения. Многие из тех, с кем мы встречались в этой книге, знали, что если их работы запрещены в Китае, они могут опубликовать их в Гонконге. Именно там Тан Хэчэн, с которым мы познакомились в главе 11, опубликовал свой рассказ о геноцидной кампании в Хунани, а Тан Чансюэ - свои воспоминания о журнале Spark, о котором мы читали в главе 4. Там же Цзян Сюэ опубликовала свою пространную статью о журнале Spark, а Ай Сяомин получила приз за документальный фильм о трудовом лагере Цзябяньгоу.

В Гонконге также располагается Центр обслуживания университетов, который в свое время был центром изучения материкового Китая. Основанный в 1963 году, центр начал свою работу с опроса огромных потоков беженцев, пытавшихся спастись от коммунистического захвата власти в Китае. В следующем году он открылся для ученых со всего мира, стремящихся заглянуть в Китай. Однако с 1980-х годов многие иностранные ученые просто приезжали на материк и пользовались библиотеками своих родных учреждений.

Центр сохранял свое значение благодаря обратному потоку ученых из Китая, стремившихся получить доступ к неподцензурному архиву прошлого своей страны. Именно здесь Гао Хуа нашел материал и передышку от профессиональных преследований в Нанкине, что позволило ему закончить "Как роза красного солнца". Так же поступил и Хэ Шу, который стал одним из основателей журнала Remembrance. Все они написали воспоминания о своем пребывании там, которые были опубликованы на сайте центра "Архив народной истории" , где собрано около пятисот воспоминаний о коммунистической эпохе, часто написанных контр-историками и либеральными мыслителями.

Поток ученых и материалов в Гонконг начался вскоре после захвата власти коммунистами в Китае в 1949 году. Одним из самых известных был Сыма Лу,директор библиотеки на военной базе коммунистов в Яньане, а затем директор местного отделения газеты "Синьхуа дейли". Покинув Яньань, он руководил продемократическими изданиями в Чунцине и Гонконге. Однако самой важной его работой является четырнадцатитомная "История Коммунистической партии Китая и избранные документы" (Zhonggong dangshi ji wenxian xuecui), опубликованная в Гонконге в 1973 году.

Именно в Гонконге свергнутый секретарь партии Чжао Цзыян смог опубликовать свои мемуары, находясь под домашним арестом. Даже его преемник Ли Пэн (или члены его семьи) опубликовал свой дневник в Гонконге. Другие мемуаристы рассказывали о своей службе в высших эшелонах власти, политологи пытались проанализировать, почему коммунистический Китай постоянно возвращается к авторитаризму, а литературоведы писали о личной стороне травм коммунистической эпохи. В одной из книг рассказывались истории любви супружеских пар, которые упорно отказывались быть уничтоженными трудовыми лагерями и ссылками.

После 2010 года этот оживленный издательский мир начал приходить в упадок. Ключевой причиной стало осознание правительством того, что китайцев отравляют контр-историей.

Это беспокойство началось вскоре после того, как в 2003 году простым китайцам разрешили ездить в Гонконг. К 2010 году 36 миллионов жителей материка ежегодно посещали территорию. Многие из них стали привозить в Китай книги. В том же году власти запустили кампанию под названием "Южный холм", имея в виду воображаемый сторожевой пост, возвышающийся над неспокойной южной территорией страны. Граждане Китая, возвращающиеся из Гонконга, подвергались рентгеновскому досмотру багажа. Книги были конфискованы, а люди оштрафованы. Экскурсоводов поставили в известность и обязали предупреждать посетителей, чтобы они не покупали книги в книжных магазинах. Местные органы власти по всему Китаю начали сообщать о том, как они нацелены на гонконгские книги.

Кампания вышла на новый уровень в середине 2010-х годов, когда начали исчезать издатели и книготорговцы, живущие в Гонконге. Первым исчез 72-летний издатель Иу Мантин, после короткого визита через границу в 2013 году. Издательство Иу "Морнинг Белл Пресс" публиковало либеральных мыслителей и писателей и собиралось выпустить критическую биографию Си Цзиньпина, написанную эссеистом Юй Цзе. В следующем году Иу был приговорен к десяти годам лишения свободы.

За этим драконовским наказанием последовала серия задержаний и похищений. В 2014 году во время визита в Шэньчжэнь были арестованы два гонконгских журналиста, которые вели журналы о политических событиях и подвергали сомнению приход Си к власти. Пробыв под стражей более года, оба признали себя виновными в ведении незаконного бизнеса и распространении журналов для связей на материке.

Самым громким стало дело пяти человек, связанных с издательством Mighty Current Publishing и его книжным магазином Causeway Bay Books. Китайские агенты похитили их, перевезли через границу и заставили дать признательные показания. Все пятеро дали признательные показания по национальному телевидению. Одним из них был Гуй Минхай, гражданин Швеции, похищенный из своей квартиры в Таиланде. В 2020 году Гуй был приговорен к 10 годам тюрьмы после того, как его судили за "предоставление разведывательной информации за границей".

Мысли правительства можно увидеть в том, как китайские СМИ описали книжный магазин как угрозу национальной безопасности. Одна из официальных партийных газет заявила, что магазин "выживает, создавая проблемы в материковом обществе". Он воспользовался большим количеством жителей материка, въезжающих в Гонконг и покидающих его после передачи власти, и стал заметным источником "запрещенных книг" на материк. Следует сказать, что он замаскированно вмешивается в дела материка и наносит ущерб основным интересам материка по поддержанию гармонии и стабильности."

До 2020 года результатом этих мер была в основном самоцензура. Публикации были рискованными, но законными. Но новый закон о национальной безопасности означает, что теперь это незаконно.

Под давлением оказались и университеты. Особенно сложным оказался Центр обслуживания университетов Китайского университета Гонконга - мекка для подпольных историков материка. Университет, по сути, ликвидировал центр, но оставил его книги в виде отдельной коллекции в библиотеке. Выступления, форумы и независимые исследовательские проекты были прекращены. Особенно сложной проблемой стал Архив народной истории. Его коллекция, состоящая из сотен интервью и статей, включала мемуары и воспоминания некоторых из самых известных представителей китайской общественной интеллигенции. В 2022 году университет объявил, что больше не будет обслуживать этот сайт, и появилась перспектива, что его могут отключить в любой момент.

Перед издателями встал более конкретный вопрос: что делать с тысячами выпущенных ими книг. Даже если книги были запрещены, многие из них все еще оставались на складах. Неожиданно стало ясно, что эти книги придется перерабатывать.

Память: Утраченные хранилища