В древности здесь был город Лорр — город с языческими храмами, амфитеатрами и Капитолием. Теперь это пустынная долина, и ленивый плуг гасконского пахаря словно боится затупить свой железный лемех о мрамор укрытых в земле колонн. Совсем рядом горы. Прямо перед вами высокая цепь Пиренеев возносит заснеженные вершины, а сквозь глубокий разлом, который служит дорогой для венаскских контрабандистов, видно лазурное испанское небо. В нескольких лье отсюда Париж кашляет, танцует, смеется и мечтает вылечить свой неизлечимый бронхит водами источников Баньер-де-Люшона, а немножко дальше, по другую сторону, Париж, но уже ревматический, истово верит, что оставит свои ишиасы на дне серных ванн Бареж-ле-Бена. Париж всегда спасала и будет спасать вера, а вовсе не железо, сера или магнезия.

Итак, мы в долине Лурон, расположенной между долинами Ор и Барусс и, пожалуй, наименее известной завзятым туристам, которые ежегодно приезжают открывать эти девственные места; в долине Лурон с ее цветущими оазисами, изумительными потоками, причудливыми скалами и бурой Кларабидой, рекой, струящей свой темный хрусталь меж обрывистых берегов, со странными лесами и старинным замком — кичливым, тщеславным и неправдоподобным, как рыцарский роман.

Спускаясь с горы левее разлома по склону невысокого пика Вежан, вы сразу всю ее охватываете взором. Долина Лурон — это передовой отряд Гаскони. Она врезается клином между лесом Эн и красивейшими Фрешескими лесами, что через долину Барусс соединяют райские уголки Молеона, Неста и Кампана. Почва здесь бедная, но пейзажи богатейшие. Почти всюду местность изрезана горными ручьями, которые, прорыв русла через лужайки, обнажили корни гигантских буков и подножия отвесных обрывистых скал, в которые сверху донизу впились цепкие корни сосен. Какой-то троглодит выкопал себе обиталище у основания утеса, а не то проводник, не то пастух прилепил свое жилье на столь скалистом гребне, что в голову так и лезет мысль об орлином гнезде.

Лес Эн покрывает отрог холма, который внезапно обрывается посреди долины, чтобы дать проход Кларабиде. Восточная оконечность этого холма представляет собой обрывистый склон, по которому никому не под силу проложить тропинку. Горное это образование идет встречь окрестным хребтам. Оно перегородило бы долину от горы до горы, словно гигантская баррикада, если бы этому не воспротивилась река.

В здешних краях это чудесное место называют le Hachaz — «ле Ашаз», то есть «удар секирой». Естественно, существует и соответствующая легенда, но мы не станем вам ею докучать. Именно здесь некогда возносился Капитолий города Лорра, давшего, вне всяких сомнений, имя Луронской долине. И здесь до сих пор еще сохранились развалины замка Келюс-Таррид.

Издалека развалины эти производят сильное впечатление. Они занимают довольно большое пространство, и уже шагов за сто от Ашаза между деревьями видны израненные верхушки старинных башен. А вблизи это похоже на укрепленное селение. Повсюду руины заросли деревьями, а одной ели пришлось, чтобы вырасти, пробить свод из тесаного камня. Но большая часть развалин являет собой остатки достаточно скромных строений, в которых дерево и убитая глина частенько заменяют гранит.

Предание гласит, что один из Келюс-Тарридов (такова фамилия этой ветви, весьма влиятельной благодаря главным образом своим огромным богатствам) велел возвести валы вокруг небольшого селеньица Таррид, чтобы защитить своих гугенотских вассалов после перехода Генриха IV в католичество[1]. Звали его Гастон де Таррид, и был он обладателем баронского титула. Если вы приедете к развалинам Келюса, вам покажут дерево барона.

Это дуб. Он врос корнями в землю на краю старинного рва, защищавшего замок с запада. Однажды ночью в него ударила молния. К тому времени это было уже большое дерево, и оно рухнуло поперек рва. Так оно и осталось лежать, питаясь соками благодаря коре, единственно уцелевшей в месте разлома. Но интереснее всего то, что один из побегов футов в тридцати-сорока от края рва пошел вверх от ствола. Он разросся и превратился в великолепный дуб, в висячий чудо-дуб, на котором тысячи две с половиной туристов уже вырезали свои имена.

К началу XVIII века род Келюс-Тарридов пресекся в лице Франсуа де Таррида, маркиза де Келюса, одного из действующих лиц нашего повествования. В 1699 году маркизу было около шестидесяти. В начале царствования Людовика XIV он прибыл ко двору, но не преуспел там и с неудовольствием удалился. С той поры он жил в своих владениях с единственной дочерью, красавицей Авророй де Келюс. В тех местах его прозвали Келюс На Засове. И вот почему.

На сороковом году маркиз, живший вдовцом после смерти первой жены, которая не одарила его детьми, влюбился в дочку графа де Сото-Майора, губернатора Памплоны. Инес де Сото-Майор исполнилось семнадцать. Это была истая дочь Мадрида со взором, исполненным огня, и сердцем, еще более пламенным, чем глаза. О маркизе ходили слухи, что его первая жена, все время жившая взаперти в старинном замке и умершая двадцати пяти лет от роду, была с ним не слишком счастлива. Инес объявила отцу, что никогда не выйдет за этого человека. Но в тогдашней Испании, которую мы знаем по драмам и комедиям, сломить волю юной девушки было куда как несложно. Ежели верить авторам водевилей, алькальды, дуэньи, пройдохи слуги и даже сама святейшая инквизиция существовали только ради этого. И вот однажды вечером печальная Инес, укрывшись за жалюзи, в последний раз слушала серенаду младшего сына коррехидора, чудесно игравшего на гитаре. На следующий день она уезжала с маркизом де Келюсом во Францию. Маркиз взял Инес без приданого и, мало того, вручил господину де Сото-Майору уж не знаю сколько тысяч пистолей.

Испанский граф, более родовитый, чем король, и еще более безденежный, чем родовитый, не сумел устоять перед таким подходом. Когда маркиз привез в замок Келюс свою прекрасную испанку, сокрытую под длинной мантильей, молодых дворян из Луронской долины охватило лихорадочное возбуждение. Тогда еще не было туристов, этих странствующих ловеласов, похищающих сердца провинциалок всюду, куда в поисках удовольствий им удается проехаться по сниженному тарифу, но непрекращающаяся война с Испанией привлекала на границу многочисленные отряды добровольцев, так что маркизу пришлось держать оборону.

И он держал ее, он отважно принял все условия соперничества. Поклоннику, решившему попытаться завоевать прекрасную Инес, первым делом следовало обзавестись осадными орудиями. И речь тут идет не только о сердце, потому что сердце находилось под прикрытием крепостных стен. Нежные записки оказывались бессильны, страстные взгляды теряли свою пламенность и томность, и даже гитара ничего не могла сделать. Прекрасная Инес была недоступна. Ни один из воздыхателей, будь то охотник на медведей, мелкопоместный дворянчик или капитан, не мог даже похвастаться тем, что видел, какого цвета у нее глаза.

Вот какую оборону держал маркиз. Года через три-четыре несчастная Инес наконец пересекла порог этого ужасного замка — пересекла, чтобы отправиться на кладбище. Она умерла от одиночества и тоски. После нее осталась дочка.

Воздыхатели, разъяренные своим поражением, дали маркизу прозвище Келюс На Засове. От Тарба до Памплоны, от Аржелеса до Сен-Годенса не нашлось бы ни мужчины, ни женщины, ни даже ребенка, который звал бы маркиза иначе как Келюс На Засове.

После смерти второй жены он сделал попытку жениться еще раз, поскольку обладал счастливой натурой Синей Бороды и не падал духом, но у губернатора Памплоны дочерей больше не было, а репутация господина де Келюса была уже настолько устоявшейся, что даже самые неустрашимые среди девиц на выданье отвергали его поползновения.

Он остался вдовцом и с нетерпением ждал, чтобы дочь его достигла возраста, когда ее нужно будет посадить под засов. Окрестные дворяне недолюбливали его, и ему нередко, невзирая на его богатство, недоставало общества. Скука гнала маркиза из его цитадели. Он приобрел привычку каждый год ездить в Париж, где молодые придворные занимали у него деньги и насмехались над ним.

Во время его отсутствия Аврора оставалась под надзором не то двух, не то трех дуэний и старика-кастеляна.

Аврора была такая же красавица, как ее мать. В жилах ее текла испанская кровь. Когда ей исполнилось шестнадцать, мирные жители деревушки Таррид частенько в темные ночи слышали, как заливаются сторожевые псы замка Келюс.

В ту пору Филипп Лотарингский, герцог де Невер, один из блистательнейших вельмож французского двора, приехал в свой замок Бюш, что находится в Жюрансоне. Ему было всего двадцать лет, но, слишком рано изведав все радости жизни, он приехал сюда, умирая от болезни, именуемой хандрой. Вид гор благотворно подействовал на него, и через несколько недель пребывания на лоне природы его охотничьи экипажи добрались до Луронской долины.

В первый раз, когда в замке Келюс лаяли ночью собаки, юный герцог де Невер, изнуренный усталостью, попросил в лесу Эн приюта у дровосека.

Де Невер прожил в замке Бюш целый год. Пастухи из Таррида рассказывали, что он был весьма щедрый дворянин.

Пастухи из Таррида рассказывали и о двух событиях, произошедших во время его пребывания в этих местах. Однажды в полночь в окнах старинной церкви замка Келюс был виден свет.

Собаки не лаяли, но какая-то тень, которую жители деревушки частенько видели и потому вскоре стали узнавать, скользнула в ров, как только спустились сумерки. В старинных замках полным-полно призраков.

А еще как-то госпожа Марта, не самая старая из дуэний мадемуазель де Келюс, в одиннадцать вечера выскочила через главные ворота замка и побежала в хижину дровосека, гостеприимством которого недавно пользовался герцог де Невер. Чуть позже через лес пронесли портшез. А еще чуть позже из хижины дровосека послышались женские крики. На следующий день этот славный человек исчез. Хижину свою он бросил на произвол судьбы. В тот же день госпожа Марта покинула замок Келюс.

С тех пор прошло четыре года. Никто больше не слышал ни о дровосеке, ни о Марте. Филипп де Невер тоже не появлялся в своем замке Бюш. Зато долину Лурон почтил своим присутствием другой Филипп, вельможа не менее блистательный. То был Филипп Поликсен Мантуанский, принц Гонзаго, которому маркиз де Келюс собирался отдать в жены свою дочь Аврору.

Тридцатилетний Гонзаго внешность имел несколько женственную, но в то же время был на редкость красив. Вряд ли можно было встретить осанку благороднее, чем у него. Черные, шелковистые, блестящие волосы мягко ниспадали вдоль белого — белей, чем у женщин, — лица, что придавало прическе ту пышность и как бы тяжесть, каких придворные Людовика XIV добивались, прибавляя к тому, что им было даровано от природы, парик, сделанный из волос двух, а то и трех человек. Взгляд его черных глаз был, как у всех уроженцев Италии, ясен и горделив. Он был высок, прекрасно сложен, а его жестам и походке была присуща некоторая театральная величественность.

Мы не станем ничего говорить про дом, к которому он принадлежал. Имя Гонзаго звучит в истории так же громко, как имена Буйон, Эсте и Монморанси[2]. Его дружеские связи не уступали благородству его рождения. У него было два друга, два брата — один из Лотарингского дома, другой — Бурбон. Герцог Шартрский, племянник Людовика XIV, будущий герцог Орлеанский и регент Франции, а также герцог де Невер и принц Гонзаго были неразлучны. При дворе их звали «три Филиппа». Взаимная их привязанность была столь безмерна, что на память приходили великие образцы дружбы, дарованные нам античностью.

Филипп Гонзаго был самым старшим. Будущему регенту было двадцать четыре, а Невер был годом младше его.

Можно себе представить, как льстила тщеславию старого Келюса надежда заполучить такого зятя. Ежели верить слухам, у Гонзаго были огромные владения в Италии; более того, он был двоюродным братом и единственным наследником Невера, о котором все говорили, что ему суждено умереть молодым. А Филипп де Невер, единственный представитель своего рода, располагал богатейшими владениями во Франции.

Разумеется, никто и помыслить не мог, что принц Гонзаго жаждет смерти своего друга, однако не в его силах было воспрепятствовать ей, а в этом случае он становился обладателем состояния в десять, а то и двенадцать миллионов.

Тесть и зять уже почти сговорились. Что же касается Авроры, ее мнения даже не спросили. Метода Келюса На Засове!

Стоял дивный осенний день, и было это в 1699 году. Людовик XIV постарел и устал от войн. Только что был подписан Рисвикский мир[3], но стычки на границе между волонтерами продолжались, и в Луронской долине было тоже немало этих не слишком приятных гостей.

В столовой замка Келюс за богато накрытым столом сидело с полдюжины сотрапезников. У маркиза было немало пороков, но угостить он умел.

Кроме маркиза, Гонзаго и мадемуазель де Келюс, занимавших верхний конец стола, все прочие были люди незначительные, состоящие на службе. Во-первых, там сидел дон Бернар, священник замковой церкви, которому было поручено пастырское попечение над душами жителей деревушки Таррид и у которого в ризнице хранилась книга, куда записывались все смерти, рождения и браки; затем госпожа Изидора с мызы Габур, которая заменила госпожу Марту и исполняла те же обязанности, и, наконец, сьер Пероль, дворянин, приближенный принца Гонзаго.

Нам придется ближе познакомиться с ним, потому что он занимает значительное место в нашем повествовании.

Господин де Пероль был человек средних лет с худым, бледным лицом, редкими волосами, высокий, но несколько сутуловатый. В наши дни человека подобного типа трудно было бы представить себе не в очках, однако в ту эпоху такой моды еще не существовало. У него были невыразительные, как бы стертые черты, глаза близорукие, но взгляд наглый. Гонзаго утверждал, что Пероль весьма умело действует шпагой, каковая и висела у него на левом боку.

Вообще Гонзаго всячески превозносил его; чувствовалось, что он нуждается в Пероле.

Остальных сотрапезников, служивших у де Келюса, можно рассматривать как чистых статистов.

Мадемуазель де Келюс исполняла свои обязанности хозяйки с молчаливым и холодным достоинством. Можно утверждать, что обычно женщины, даже самые красивые, таковы, какими их делает чувство. Иная может быть обворожительна с тем, кого любит, но почти невыносима для других. Аврора же принадлежала к тем женщинам, которые нравятся вопреки их желанию и которыми восхищаются наперекор им самим.

Она была в испанском наряде. Три ряда кружев ниспадали среди волн ее черных как смоль волос.

И хотя ей еще не было двадцати, чистые и благородные линии ее губ уже выдавали затаенную печаль, но сколько света, должно быть, рождала вокруг ее юных уст улыбка и как, должно быть, лучились при этом ее глаза, затененные шелком длинных изогнутых ресниц!

Однако очень много дней уже никто не видел на устах Авроры улыбки.

Отец, бывало, говаривал:

— Все изменится, когда она станет принцессой Гонзаго.

К концу второй перемены Аврора встала и попросила разрешения удалиться. Госпожа Изидора с сожалением глянула на принесенные пирожки, печенья и варенья. Долг вынуждал ее последовать за своей юной госпожой. Как только Аврора вышла, маркиз принял более игривый вид.

— Принц, — сказал он, — вы собирались отыграться в шахматы… Вы готовы?

— Всегда к вашим услугам, дорогой маркиз, — ответил Гонзаго.

По приказу де Келюса принесли столик и шахматную доску. За те две недели, что принц провел в замке, начинающаяся партия была уже, наверное, сто пятидесятой.

Подобная любовь к шахматам у Гонзаго, дожившего до тридцати лет, да еще при его имени и внешности, давала пищу для размышлений. Одно из двух: либо он был без памяти влюблен в Аврору, либо очень хотел пополнить ее приданым свои сундуки.

Каждый день после обеда и после ужина приносилась шахматная доска. Милейший маркиз На Засове игроком был весьма слабым. Каждый день Гонзаго позволял ему выигрывать с десяток партий, после чего торжествующий Келюс, не покидая поля боя, задремывал в своем кресле и храпел, как праведник.

А Гонзаго в это время ухаживал за мадемуазель Авророй де Келюс.

— Сегодня, принц, — объявил маркиз, расставляя фигуры, — я покажу вам комбинацию, каковую нашел в ученом трактате Чессоли. Я ведь играю не так, как прочие: я стараюсь черпать из надежных источников. Не всякий вам скажет, что шахматы были придуманы Атталом[4], царем Пергамским, дабы развлечь греков во время долгой осады Трои. И только невежды либо люди злонамеренные приписывают честь этого изобретения Паламеду…[5] Итак, начинаем. Прошу вас, будьте внимательней.

— Я даже выразить не могу, маркиз, — промолвил Гонзаго, — какое удовольствие доставляет мне играть с вами.

Они сделали первые ходы. Сотрапезники пока еще оставались с ними.

После первой проигранной партии Гонзаго сделал знак Перолю, тот отложил салфетку и вышел. Постепенно священник и остальные последовали его примеру. Келюс и Гонзаго остались одни.

— Латиняне, — продолжал старик, — называли эту игру latrunculi, то есть воришки. Греки же называли ее zatrikion. Сарразен[6] в своем великолепном творении замечает…

— Маркиз, — прервал его Филипп Гонзаго, — прошу прощения за невнимательность. Вы не позволите мне вернуть ход?

Нечаянно он только что сделал пешкой ход, который приносил ему победу. Первым побуждением Келюса На Засове было отказать, но великодушие победило.

— Пожалуйста, принц, — позволил он, — но только, умоляю вас, будьте внимательней. Шахматы — серьезная игра.

Гонзаго испустил глубокий вздох.

— Понимаю, понимаю, — игривым тоном заметил маркиз. — Мы влюблены.

— До потери рассудка!

— Знаю, принц. И все же будьте внимательней. Я беру вашего слона.

— Вы вчера так и не досказали историю про того дворянина, который хотел проникнуть к вам в дом, — промолвил Гонзаго с таким видом, словно пытался отогнать тягостные мысли.

— А, хитрец! — воскликнул де Келюс. — Вы хотите отвлечь меня! Но ведь я подобен Цезарю, который мог диктовать одновременно пять писем. Кстати, вам известно, что он играл в шахматы?.. Ну а тот дворянин получил с полдюжины ударов шпагой там, во рву. Подобное приключение имело место не единожды, и клеветники так никогда и не получили возможности почесать язык насчет поведения обеих маркиз де Келюс.

— Вы так поступали, будучи супругом, маркиз, но стали бы вы так же действовать в качестве отца? — небрежно осведомился Гонзаго.

— Ну разумеется! — ответствовал маркиз. — Я просто не знаю иного способа оберегать дщерей Евы… Schah mato, принц, как говорят персы! Вы опять проиграли.

Он откинулся в кресле:

— Эти два слова, schah mato, означающие «король убит», мы, согласно Менажу и Фрере[7], превратили в «шах» и «мат». Что же касается женщин, добрые рапиры вокруг добрых стен — вот наилучшая порука добродетели.

Он закрыл глаза и задремал. Гонзаго торопливо вышел из столовой.

Было около двух пополудни. Де Пероль в ожидании хозяина прохаживался по коридору.

— Что наши молодцы? — тут же задал ему вопрос Гонзаго.

— Шестеро уже прибыли, — отвечал Пероль.

— Где они?

— В кабачке «Адамово яблоко» по ту сторону рвов.

— А кого еще нет?

— Мэтра Плюмажа-младшего из Тарба и брата Галунье, его помощника.

— Превосходные шпаги! — бросил принц. — А в остальном?

— Марта сейчас находится у мадемуазель де Келюс.

— С ребенком?

— Да.

— Как она прошла?

— Через нижнее окно в баню, которое выходит под мостом в ров.

Задумавшись на секунду, Гонзаго спросил:

— Ты спрашивал у дона Бернара?

— Он молчит как рыба, — ответил Пероль.

— Сколько ты ему посулил?

— Пятьсот пистолей.

— Эта Марта должна знать, где находится запись… Ее нельзя выпускать из замка.

— Хорошо, — кивнул Пероль.

Гонзаго расхаживал по коридору.

— Я хочу сам поговорить с ней, — пробормотал он. — А ты уверен, что мой кузен де Невер получил послание Авроры?

— Письмо ему доставил наш немец.

— И Невер приедет?

— Сегодня вечером.

Сейчас они стояли у дверей покоя Гонзаго.

В замке Келюс под прямым углом сходились три коридора — главного корпуса и двух боковых крыльев.

Комната принца располагалась в западном крыле, из которого по лестнице можно было спуститься в ров. Из центральной галереи донесся шум. Это Марта вышла из покоев мадемуазель де Келюс. Пероль и Гонзаго поспешно укрылись в комнате принца, но дверь оставили приоткрытой.

Марта торопливо шла по коридору. Было светло, но испанский обычай пересек Пиренеи, и то был час сиесты. В замке Келюс все спали. Поэтому Марта имела все основания надеяться, что никакие нежелательные встречи ей не грозят.

Когда Марта проходила мимо комнаты принца, Пероль внезапно набросился на нее и, не дав закричать, зажал рот своим носовым платком. Затем схватил в охапку и втащил, полумертвую от страха, в комнату своего господина.

Один ехал верхом на старой рабочей кляче с длинной спутанной гривой и мосластыми мохнатыми ногами; второй — на осле, посадкой напоминая священника, путешествующего на своем длинноухом скакуне.

Первый держался гордо, невзирая на весьма жалкий вид своего россинанта, уныло склонившего голову чуть ли не до земли. На нем была кожаная куртка на шнуровке с нагрудником в форме сердца, сапоги с отворотами, однако своей воронкообразной формой они весьма смахивали на те, что были в моде при Людовике XIII. Кроме того, на голове у него была фетровая шляпа, лихо сдвинутая на ухо, а на боку висела предлинная рапира. То был мэтр Плюмаж-младший, уроженец Тулузы, некогда учитель фехтования в Париже, ныне обосновавшийся в Тарбе, где он и влачил скудное существование.

Второй выглядел робким и скромным. По одежде он мог бы сойти за бедного писца: на нем был черный прямой, как подрясник, балахон, почти скрывающий тоже черные, но лоснящиеся от старости штаны. Голову его защищал шерстяной колпак, заботливо натянутый почти на уши, а обут он был, несмотря на изнурительную жару, в башмаки на меху.

В отличие от мэтра Плюмажа-младшего, обладателя богатейшей черной и курчавой, как у негра, шевелюры, к тому же в этот миг изрядно взлохмаченной, из-под колпака его спутника свисало лишь несколько неопределенно-белесого цвета прядей. Закрученные кверху усищи учителя фехтования столь же отличались от десятка жалких волосков, торчащих под длинным носом его помощника.

Да, этот смирный странник был помощником мэтра Плюмажа, и мы удостоверяем, что при случае он весьма лихо действовал чудовищной шпагой, которая сейчас била по боку его осла. Звали его Амабль Галунье. Родиной его был Вильдьё в Нижней Нормандии, городок, оспаривающий у знаменитого селения Конде-сюр-Нуаро славу поставщика наилучших бойцов. Друзья частенько называли его «брат Галунье» — то ли по той причине, что выглядел он как церковный служка, то ли оттого, что, прежде чем опоясаться шпагой, он был слугой у цирюльника и подручным в химической лаборатории. Все в нем было уродливо, кроме чувствительного блеска, вспыхивающего в крохотных синих глазках, помаргивавших всякий раз, когда тропинку пересекала красная бумазейная юбка. В отличие от него, Плюмаж в любой стране мог сойти за красавчика.

Они медленно трусили под южным солнцем. Кляча Плюмажа старательно обходила любой камешек, валяющийся на дороге, а серый брата Галунье через каждые двадцать пять шагов начинал артачиться.

— Ты посмотри, дорогуша, — произнес Плюмаж с явным гасконским акцентом, — этот чертов замок на той проклятой горе маячит перед нами уже два часа. У меня впечатление, что он удаляется с такой же скоростью, с какой мы приближаемся к нему.

— Успокойся, — по-нормандски певуче и в нос отвечал Галунье. — Все равно мы будем там гораздо раньше, чем нам придется приступить к делу.

— Ризы Господни! — вздохнул Плюмаж. — Да веди мы себя поумней, брат Галунье, мы с нашими талантами сами могли бы выбирать, что нам делать, а чего нет.

— Ты прав, друг Плюмаж, — согласился нормандец, — да только страсти нас губят.

— Игра — карамба![8] — вино…

— И женщины, — добавил Галунье, возводя глаза к небу.

Они ехали по долине Лурон вдоль берега Кларабиды. Впереди возвышался Ашаз, несущий, подобно огромному пьедесталу, массивные сооружения замка Келюс. Крепостных стен у него с этой стороны не было. Старинный замок открывался от фундамента до конька крыши, и любители величественных видов обязательно сделали бы тут остановку.

Да, замок Келюс поистине достойно увенчивал эту чудовищную преграду, родившуюся, очевидно, во время какого-нибудь сильнейшего трясения земли, память о котором исчезла. Под мхом и кустарником, покрывавшими его фундамент, можно было распознать следы языческих сооружений, к которым явно приложили свою могучую руку римские легионеры. Но это были всего лишь остатки, а то, что возвышалось над землей, носило явные признаки романского стиля X и XI веков. По бокам главного корпуса с юго- и северо-запада стояли две башни, скорей приземистые, чем высокие. Крохотные окна, расположенные над бойницами, не имели никаких украшений, и оконные арки опирались на простые пилястры безо всякой резьбы. Архитектор позволил себе единственное излишество — нечто наподобие мозаики. Обтесанные, симметрично расположенные камни перемежались с выступающими кирпичами.

Таков был первый план, и суровость его пребывала в полнейшей гармонии с наготой Ашаза. Но за прямолинейными очертаниями главного здания, которое, казалось, было построено Карлом Великим, виднелось скопление остроконечных крыш и башенок, и все это амфитеатром располагалось на склоне холма. Донжон, высокая восьмиугольная башня, завершающаяся византийской галереей с аркадами в форме трехлистных пальметок, возвышался над этим скопищем кровель, подобный великану среди карликов.

В округе поговаривали, что замок этот куда древней самих Келюсов.

Справа и слева от обеих романских башен видны были углубления. Тут кончались рвы; когда-то они здесь были перегорожены стенами для удержания в них воды.

За северным рвом виднелись среди буков последние дома деревни Таррид. В центре высился шпиль церкви, построенной в начале XIII века в готическом стиле, со спаренными окнами и сверкающими витражами в гранитных пятилистниках.

Да, замок Келюс был дивом пиренейских долин.

Но Плюмаж-младший и брат Галунье не отличались вкусом к изящным искусствам. Они продолжали свой путь и ежели бросали взгляд на угрюмую цитадель, то лишь для того, чтобы прикинуть, сколько им еще ехать. По прямой их отделяло от замка Келюс не больше полулье, но необходимость огибать Ашаз угрожала им еще добрым часом пребывания в седле.

Плюмаж, наверное, был приятным спутником, когда карман его оттягивал туго набитый кошелек; простодушно-лукавая физиономия Галунье свидетельствовала, что ему обыкновенно присуще хорошее настроение, но сегодня оба пребывали в унылом расположении духа, и на то у них имелись причины.

Таковыми были пустой желудок, пустой кошелек и перспектива, вероятней всего, опасной работы. От такой работы можно отказаться, когда в кармане у тебя звенят деньги. К несчастью для Плюмажа и Галунье, страсти пожрали все их достояние. И вот Плюмаж задумчиво произнес:

— Ризы Господни! Больше никогда не прикоснусь ни к картам, ни к стакану.

— А я навсегда отказываюсь от любви, — пообещал чувствительный Галунье.

И оба принялись строить добродетельнейшие планы, как они распорядятся своими будущими деньгами.

— Я куплю полную экипировку, — объявил с энтузиазмом Плюмаж, — и поступлю солдатом в роту нашего Маленького Парижанина.

— Я тоже стану солдатом, — подхватил Галунье, — или слугой полкового лекаря.

— Из меня получится неплохой королевский стрелок.

— Полк, в котором я буду служить, может быть уверен, что уж кровь-то я буду пускать как надо.

И оба продолжали:

— Мы снова увидим Маленького Парижанина! И иногда сможем уберечь его от нападения!

— Он снова будет называть меня стариной Плюмажем!

— Опять, как когда-то, будет подшучивать над братом Галунье!

— Гром и молния! — воскликнул гасконец и в возбуждении весьма чувствительно огрел кулаком свою клячу, которая никак не отреагировала на это. — Для людей военных мы страшно низко пали, дружище. Ну да Бог милостив. Чувствую, что с помощью Маленького Парижанина я вновь поднимусь.

Галунье печально покачал головой.

— Неизвестно, пожелает ли он узнать нас? — усомнился он, с унылым видом оглядев свой нелепый наряд.

— Дружище! — укоризненно промолвил Плюмаж. — У мальчика благородное сердце.

— А какая боевая стойка! — вздохнул Галунье. — Какая быстрота!

— Какая выправка! Какая осанка!

— А помнишь его удар слева с отскоком?

— А помнишь три прямых удара, которые он показал на состязании у Делепина?

— А сердце!

— Золотое сердце! А какой везучий в игре! Ризы Господни! Как пить умел!

— А как женщинам кружил головы!

С каждой репликой они все более воодушевлялись. По какому-то внутреннему побуждению оба они остановились и пожали друг другу руки. Их чувство было неподдельно и глубоко.

— Дьявол меня побери! — воскликнул Плюмаж. — Да пожелай только Маленький Парижанин, мы станем у него слугами. Не правда ли, друг мой?

— И сделаем из него большого вельможу! — завершил Галунье. — Тогда уж деньги Пероля не принесут нам несчастья.

Оказывается, это господин де Пероль, доверенное лицо Филиппа Гонзаго, вызвал мэтра Плюмажа и брата Галунье.

Они неплохо знали Пероля, а еще лучше его хозяина господина Гонзаго. Ведь до того, как приняться за обучение мелкопоместных тарбских дворянчиков благородному и достойному искусству фехтования, они держали в Париже на улице Круа-де-Пти-Шан, в двух шагах от Лувра, фехтовальный зал. И если бы не страсти, внесшие разброд в их дела, они, возможно, сделали бы состояние, поскольку к ним хаживал весь двор.

Оба они были славные малые, но, видимо, ненароком совершили какую-то глупость. Они ведь так ловко орудовали шпагой! Но будем великодушны и не станем доискиваться, почему в один прекрасный день они заперли свой дом и покинули Париж с такой поспешностью, словно земля горела у них под ногами.

Известно, что в Париже той поры фехтмейстеры терлись среди самых сановных вельмож. Подоплеку многих дел они знали иной раз лучше, чем даже сами придворные. Они являли собой живые газеты. Можете представить себе, сколько тайн знал Галунье, побывавший к тому же еще и цирюльником!

В нынешних обстоятельствах они рассчитывали извлечь из этих своих знаний наибольшую выгоду. Выезжая из Тарба, Галунье заявил:

— Это дело, сулящее миллионы. Невер — первый клинок в мире после Маленького Парижанина. Так что, если речь идет о Невере, им придется раскошелиться.

Плюмажу осталось лишь горячо поддержать столь разумную речь.

В два пополудни они наконец доехали до деревушки Таррид, и первый встреченный крестьянин показал им, где находится кабачок «Адамово яблоко».

Когда они вошли в маленький низкий зал кабачка, тот был уже почти полон. Служанка, молоденькая девушка в яркой юбке и шнурованном корсаже, какие носят крестьянки в Фуа[9], торопливо разносила кувшины, оловянные кубки, огонь в сабо для разжигания трубок и вообще все, что могут потребовать шесть воинственного вида мужчин, только что проделавших долгий путь под солнцем пиренейских долин.

На стене висели шесть длинных рапир в ножнах.

И у всех у них на лбу были выписаны яркими буквами слова «наемный убийца». Бронзовые лица, дерзкий взгляд, устрашающие усы. Если бы сюда случайно забрел почтенный горожанин, то, едва увидев профили этих забияк, он тут же хлопнулся бы без чувств.

За первым столом, у дверей, сидели трое, и все трое, судя по их лицам, были испанцами. За следующим столом расположился итальянец со шрамом ото лба до подбородка, а напротив него — хмурый прохвост, акцент которого выдавал его немецкое происхождение. Третий стол занимал мужлан с длинными нечесаными волосами, изъяснявшийся с картавым бретонским выговором.

Трое испанцев звались Сальданья, Пинто и Пепе по прозвищу Матадор; все трое были escrimidores[10], один из Мурсии, второй из Севильи, а третий из Памплоны. Итальянец был наемный убийца из Сполето и звался Джузеппе Фаэнца. Немца звали Штаупиц, а бретонца — Жоэль де Жюган. Собрал этих шестерых мастеров шпаги господин де Пероль. Они все были знакомы с ним.

Когда мэтр Плюмаж и брат Галунье, поставив своих жалких скакунов в конюшню, вошли в «Адамово яблоко», первым их побуждением, как только они узрели это достойнейшее общество, было тотчас же выскочить. Низкий зальчик освещало одно-единственное окошко, и полумрак еще усугубляли клубы табачного дыма. Первое, что бросилось в глаза нашим друзьям, — худые профили, усы торчком и рапиры на стене. Но в тот же миг шесть хриплых голосов возгласили:

— Мэтр Плюмаж!

— Брат Галунье!

И все это сопровождалось отборными ругательствами — проклятьями, имеющими хождение в Папском государстве, на берегах Рейна, в Кемпер-Корантене[11], Мурсии, Наварре и Андалусии.

Плюмаж приложил руку козырьком к глазам.

— Битый туз! — воскликнул он. — Todos camaradas!

— Все старые друзья! — перевел еще чуть-чуть дрожащим голосом Галунье.

Галунье от рождения был трусоват, но необходимость заставила его стать смельчаком. Из-за любого пустяка он мог пойти гусиной кожей, но дрался при этом как черт.

Начался обмен рукопожатиями, настоящими мужскими рукопожатиями, от которых белеет кожа на руках и ноют пальцы; начались крепкие объятия; приходили в теснейшее соприкосновение шелк камзолов, вытертое сукно, облезлый бархат. В костюмах этих храбрецов можно было обнаружить все, кроме чистого белья.

В наши дни учителя фехтования, или, выражаясь их языком, господа преподаватели науки фехтования, являются благонравными предпринимателями, добродетельными мужьями, прекрасными отцами и честно исполняют свои обязанности.

В XVII же веке виртуоз колющих и режущих ударов был либо любимцем придворных и горожан, либо бедняком, которому приходилось крутиться и пускаться во все тяжкие, чтобы выпить свою порцию дрянного вина в скверной харчевне. Середины здесь не было.

Наши друзья, собравшиеся в «Адамовом яблоке», наверное, знавали лучшие времена. Но солнце удачи для них закатилось. Явно одна и та же гроза поразила их всех.

До появления Плюмажа и Галунье между тремя группами никаких дружеских сношений не было. Бретонец никого не знал. Немец поддерживал разговор только с итальянцем, а трое испанцев попивали вино в гордом обособлении. Но Париж уже и тогда был центром всех искусств. Такие люди, как Плюмаж-младший и Амабль Галунье, державшие открытый дом на улице Круа-де-Пти-Шан напротив Пале-Рояля, были известны всем виртуозам шпаги в целой Европе. Они послужили связующим звеном между тремя группами, которым сам Бог велел познакомиться и поладить. Лед был сломан, столы сдвинуты, кувшины тоже, и начались представления по всей форме.

Каждый сообщил свои титулы. Услышь их посторонний человек, у него волосы встали бы дыбом! Эти шесть рапир, висящих на стене, прикончили больше христианских душ, чем мечи всех палачей Франции и Наварры.

Бретонец, будь он гуроном, носил бы на поясе две-три дюжины скальпов; сполетанцу во снах могли бы являться десятка два с лишним призраков, а немец прикончил двух гауграфов, трех маркграфов, пятерых рейнграфов, одного ландграфа и теперь искал бургграфа.

Но все это было ничто в сравнении с испанцами, которые просто купались в крови своих бесчисленных жертв. Пепе Убийца, он же Матадор, по его словам, меньше трех человек одним махом не протыкал.

К чести гасконца и нормандца, мы можем отозваться о них лишь самым лестным образом: в кругу этих фанфаронов они пользовались всеобщим уважением.

Когда были опустошены все кувшины и шумная похвальба несколько поутихла, Плюмаж обратился к собравшимся:

— А теперь, красавчики мои, потолкуем о наших делах.

Позвали служанку, которая с трепетом приближалась к этим каннибалам, и велели ей принести еще вина. Это была толстая брюнетка с небольшой косиной. Галунье уже давно нацелил на нее артиллерию своих влюбленных взглядов; он хотел было пойти за нею под предлогом, что, дескать, надо бы проследить, чтобы она нацедила вина похолодней, но Плюмаж ухватил его за шиворот.

— Ты обещал властвовать над своими страстями, дружок, — с укоризной промолвил он.

Тяжело вздохнув, брат Галунье сел. Когда толстуха принесла вино, ее отослали, велев более не возвращаться.

— Красавчики мои, — начал Плюмаж-младший, — мы с братом Галунье не ожидали встретить столь блистательное общество здесь, вдали от городов, от многолюдных столиц, где обычно вы и применяете свои таланты.

— Скажи-ка, — прервал его наемный убийца из Сполето, — Плюмаж, caro mio[12], известны ли тебе города, где сейчас есть работа?

И все остальные согласно закивали с видом людей, полагающих, что их достоинства недостаточно вознаграждаются. Сальданья поинтересовался:

— А ты не знаешь, зачем нас тут собрали?

Гасконец открыл было рот для ответа, но почувствовал, как брат Галунье наступил ему на ногу.

Плюмаж-младший, хоть и считался в этой паре номинальным главой, имел обыкновение следовать советам своего помощника, осторожного и благоразумного нормандца.

— Я знаю только, — начал он, — что нас вызвали…

— Это я, — прервал его Штаупиц.

— И что обычно, — продолжал Плюмаж, — когда вызывают нас с братом Галунье, надо кого-то прикончить.

— Carajo![13] — воскликнул убийца. — Когда дело поручают мне, других звать нет нужды!

Каждый принялся развивать эту тему в меру своего красноречия и хвастливости, после чего Плюмаж подвел итог:

— Так что же, нам придется иметь дело с целой армией?

— Нет, мы будем иметь дело с одним-единственным дворянином, — ответил Штаупиц.

Штаупиц был приближен к особе господина де Пероля, доверенного лица принца Филиппа Гонзаго.

Это заявление было встречено взрывом хохота.

Плюмаж и Галунье смеялись громче других, но нога нормандца все так же оставалась на сапоге гасконца.

Это означало: «Позволь, я поведу».

Галунье с самым простодушным видом поинтересовался:

— И как же зовут этого великана, который будет сражаться с восемью человеками?

— Из которых, раны Христовы, каждый стоит полдюжины добрых вояк! — добавил Плюмаж.

Штаупиц ответил:

— Герцог Филипп де Невер.

— Но говорят, он при смерти! — воскликнул Сальданья.

— Еле дышит! — добавил Пинто.

— Совсем обессилел! Лежит в постели! В последней стадии чахотки! — наперебой кричали остальные.

Плюмаж и Галунье не произнесли ни слова.

Нормандец чуть заметно кивнул и отодвинул свой стакан. Гасконец последовал его примеру.

Их внезапная серьезность не могла не привлечь внимания остальных.

— Что вы знаете? Что вам известно? — посыпалось со всех сторон.

Плюмаж и его помощник молча переглянулись.

— Какого дьявола! Что все это значит? — воскликнул изумленный Сальданья.

— Можно подумать, — вступил Фаэнца, — что вы собираетесь бросить дело.

— Не слишком-то обольщайтесь, красавчики, — веско промолвил Плюмаж.

Слова его были заглушены громогласными протестами.

— Мы видели Филиппа де Невера в Париже, — кротко произнес брат Галунье. — Этот умирающий доставит вам хлопот.

— Нам! — ответил хор голосов.

Возгласы эти сопровождались презрительным пожатием плеч.

— Вижу, — заметил Плюмаж, обведя взглядом своих коллег, — вы даже не слыхали про удар Невера.

Все широко раскрыли глаза и насторожились.

— Удар старого мэтра Делапальмы, — пояснил Галунье, — которым он уложил семерых фехтмейстеров между рынком Руль и заставой Сент-Оноре.

— Все эти секретные удары — вздор! — закричал Пепе Убийца.

— Крепкая нога, острый глаз и хорошая защита, — объявил бретонец, — и плевал я на все секретные удары.

— Битый туз! Полагаю, красавчики, нога у меня крепкая, глаз острый и защита тоже неплохая, — с достоинством заметил Плюмаж.

— У меня тоже, — добавил Галунье.

— Одним словом, нога крепче, и глаз острей, и защита верней, чем у любого из вас…

— А доказать это, — со своей обычной мягкостью предложил Галунье, — мы готовы, ежели вам будет угодно, хоть сейчас.

— И тем не менее, — продолжал Плюмаж, — удар Невера не кажется мне вздором. Он трижды нанес мне укол у меня в академии. Вот так-то вот…

— И мне тоже.

— Укол в лоб, между глазами, три раза подряд.

— И мне три раза, в лоб, между глазами!

— Три раза подряд, а я даже шпагу поднять не успел, чтобы парировать!

Шестеро наемных убийц слушали теперь весьма внимательно.

Никто уже не смеялся.

— Значит, — перекрестившись, заявил Сальданья, — это не секретный удар, а колдовство.

Маленький бретонец сунул руку в карман, где у него, очевидно, лежали четки.

— Так что, красавчики мои, правильно созвали всех нас, — торжественно произнес гасконец. — Тут говорили про армию; так вот, я предпочел бы иметь дело с целой армией. Поверьте мне, на свете есть только один человек, способный противостоять со шпагой в руке Филиппу де Неверу.

— И кто же он? — раздались шесть голосов.

— Маленький Парижанин, — ответил Плюмаж.

— Ну, это дьявол, а не человек! — с неожиданным восторгом воскликнул Галунье.

— Маленький Парижанин? — раздались голоса. — А как зовут этого вашего Маленького Парижанина?

— Его имя вам всем прекрасно известно. Его зовут шевалье де Лагардер.

Похоже, это имя и вправду было известно всем мастерам шпаги, поскольку среди них воцарилось молчание.

— Я никогда не встречал его, — произнес наконец Сальданья.

— Тем лучше для тебя, дорогуша, — объявил Плюмаж. — Он не любит людей вроде тебя.

— Это тот, которого называют красавчиком Лагардером? — осведомился Пинто.

— Тот, что убил трех фламандцев под стенами Санлиса? — понизив голос, спросил Фаэнца.

— Тот, что… — начал было Жоэль де Жюган.

Но Плюмаж не дал ему договорить, произнеся с пафосом:

— Лагардер только один, второго нет!

Низенькое оконце кабачка «Адамово яблоко» выходило на поросший буками склон, который спускался ко рву замка Келюс. Меж деревьев вилась проезжая дорога, ведущая к деревянному мосту, перекинутому через глубокий и широкий ров. Рвы окружали замок с трех сторон и упирались в пустоту на обрыве Ашаза.

Рвы осушили, после того как были разрушены стенки, державшие воду, и с той поры там ежегодно брали два укоса великолепного сена для конюшен маркиза.

Недавно как раз прошел второй укос. Из кабачка, где сидели восемь наших героев, было видно, как косцы под мостом метали сено в копны.

Вода из рвов была спущена, но сами они сохранились в неприкосновенности. Их откосы круто поднимались к склону.

Для вывоза сена из рвов был прокопан проезд, который соединялся с дорогой, проходящей под окнами кабачка.

Крепостная стена, начиная ото дна рва до первого этажа, изобиловала бойницами, но человек мог проникнуть внутрь только через одно-единственное отверстие в ней. То было низкое окно, находящееся как раз под постоянным мостом, которым уже давным-давно заменили подъемный. Окошко это было закрыто решеткой и прочными ставнями. Оно служило для освещения и пропуска воздуха в баню замка, просторный подземный зал, еще сохранивший следы былого великолепия. Как известно, в Средние века, особенно на юге, бани отличались большой роскошью.

Часы на башне донжона только что пробили три. В конце концов, ужасного головореза красавчика Лагардера тут не было, и его тут не ждали, так что после первого испуга виртуозы шпаги очень скоро оправились и вновь принялись бахвалиться.

— Я вот что тебе скажу, дружище Плюмаж, — объявил Сальданья. — Я с удовольствием дал бы десять пистолей, чтобы увидеть твоего шевалье де Лагардера.

— Со шпагой в руке? — отхлебнув глоток вина и цокнув языком, осведомился гасконец. — Ну что ж, только в этот день ты, дорогуша, причастись и вверь себя милосердию Божьему.

Сальданья сдвинул шляпу набекрень. Как ни странно, пока еще никто никому не отвесил пощечины, не заехал кулаком, но дело, похоже, шло к этому. И тут Штаупиц, сидевший у окошка, воскликнул:

— Успокойтесь, ребята! К нам жалует господин де Пероль, фактотум принца Гонзаго.

Действительно, на дороге показался верхом на коне господин де Пероль.

— Мы тут слишком много болтали, но ни о чем не договорились, — поспешно вступил Галунье. — А надобно вам знать, друзья, что де Невер со своим секретным ударом сто́ит целой груды золота. Хотите разом разбогатеть?

Нет смысла говорить, каков был ответ сотоварищей Галунье. Он продолжал:

— А раз так, то позвольте действовать мне и мэтру Плюмажу. Что бы мы ни втолковывали этому Перолю, поддакивайте нам.

— Договорились! — раздался согласный хор голосов.

— Во всяком случае, — усаживаясь, закончил брат Галунье, — те из нас, чья шкура не будет продырявлена шпагой Невера, смогут заказать панихиды по убитым.

Вошел Пероль.

Галунье первым почтительно стянул с головы колпак. Остальные тоже обнажили головы, приветствуя вошедшего.

Пероль держал под мышкой большой мешок с деньгами. Он швырнул его на стол и сказал:

— Вот, храбрецы, вам на винишко!

После этого глазами пересчитал присутствующих и заметил:

— Превосходно, все в сборе. А сейчас я в нескольких словах расскажу, что вам предстоит делать.

— Мы внимательно слушаем вас, добрейший господин де Пероль, — отозвался Плюмаж, опершись локтями на стол. — Итак?

Остальные подхватили:

— Мы слушаем.

Пероль встал в позу оратора.

— Сегодня вечером, — начал он, — часов около восьми, вот по этой самой дороге, что проходит под окошком, сюда приедет один человек. Он будет верхом. Коня он привяжет к мостовой опоре, после чего спустится в ров. Видите там, под мостом, низкое окно, закрытое дубовыми ставнями?

— Прекрасно видим, добрейший господин де Пероль, — ответил Плюмаж. — Битый туз! Мы же не слепые.

— Этот человек приблизится к окну…

— И в этот момент мы окружаем его, да?

— Со всей учтивостью, — со зловещей улыбкой произнес Пероль. — И можете считать, что вы заработали свои деньги.

— Ризы Господни! — воскликнул Плюмаж. — Милейший господин де Пероль вечно сказанет что-нибудь, от чего животики можно надорвать!

— Значит, все ясно?

— Конечно. Но, надеюсь, вы еще не покидаете нас?

— Нет, друзья, я тороплюсь, — ответил Пероль и уже сделал шаг к двери.

— Как! — удивился гасконец. — Вы уходите, не сказав нам имени того, кого мы должны будем… окружить?

— А зачем вам его имя?

Плюмаж мигнул, и тотчас наемные убийцы недовольно зароптали. А Галунье даже выказал обиду.

— И вы даже не скажете нам, кто тот почтенный господин, на которого мы будем работать? — не унимался Плюмаж.

Пероль пристально взглянул на него. На лице его появилось беспокойство.

— А вам не все ли равно? — бросил он, пытаясь принять высокомерный вид.

— Очень даже не все равно, добрейший господин де Пероль.

— Но ведь вам так хорошо заплатили!

— А может, мы не считаем, что нам хорошо заплатили, милейший господин де Пероль.

— Друг мой, что ты этим хочешь сказать?

Плюмаж встал, и все остальные последовали его примеру.

— Черт возьми, приятель! — бросил он, резко изменив тон. — Давайте поговорим в открытую. Мы все тут учителя фехтования, а следовательно, дворяне. А я к тому же гасконец, то есть дворянин самых голубых кровей. И наши рапиры, — тут он хлопнул по своей, которую не снял, — желают знать, что им предстоит делать.

— Присядьте, пожалуйста, — любезно предложил брат Галунье, придвинув табурет доверенному лицу Филиппа Гонзаго.

Остальные выражали шумное одобрение Плюмажу. Пероль было растерялся.

— Друзья мои, — произнес наконец он, — ну уж если вам так хочется это знать, то вы сами могли бы догадаться. Кому принадлежит замок?

— Маркизу де Келюсу, черт подери! Добрейшему сеньору, у которого жены не доживают до старости. Келюсу На Засове. И что дальше?

— Дальше? А вы не догадались? — с простодушным видом удивился Пероль. — Вы работаете на маркиза де Келюса.

— И вы верите этому? — с наглым видом обратился Плюмаж к сотоварищам.

— Нет, — ответил брат Галунье.

— Нет! — дружно зашумели остальные.

Впалые щеки Пероля слегка покраснели.

— Что это значит, прохвосты?! — вскричал он.

— Потише! — остановил его гасконец. — Мои благородные друзья ропщут, так что поберегитесь. Лучше потолкуем мирно, как порядочные люди. Если я правильно вас понял, дело обстоит следующим образом: маркиз де Келюс узнал, что некий дворянин время от времени проникает в его замок через нижнее окно. Так?

— Да, — кивнул Пероль.

— Ему также известно, что мадемуазель Аврора де Келюс любит этого дворянина.

— Совершенно верно, — подтвердил Пероль.

— Это вы так утверждаете, господин де Пероль. Таково, по-вашему, объяснение нашего съезда в харчевне «Адамово яблоко». Кое-кто мог бы счесть это объяснение правдоподобным, но у меня есть основания считать его лживым. Вы, господин де Пероль, сказали нам неправду.

— Черт меня побери! — воскликнул тот. — Это уже наглость!

Но его голос утонул в криках наемных убийц:

— Давай, Плюмаж, говори! Выложи ему все!

Гасконец не заставил себя упрашивать.

— Во-первых, мои друзья, так же как я, знают, что ночной посетитель, предназначенный для наших шпаг, не кто иной, как принц…

— Принц! — хмыкнул, пожав плечами, Пероль.

Плюмаж продолжал:

— Да, принц Лотарингский, герцог де Невер.

— Ну, в таком случае вы знаете гораздо больше меня, — заметил Пероль.

— Ризы Господни! Это ведь не все. Есть еще кое-что, чего мои благородные друзья, возможно, и не знают. Аврора де Келюс не является любовницей господина де Невера.

— Даже так? — бросил Пероль.

— Она его жена! — отрубил Плюмаж.

Пероль побледнел и пролепетал:

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, и это главное. Откуда — это вас не касается. А сейчас я вам докажу, что знаю и еще кое-что. Они тайно обвенчались четыре года назад в келюсской церкви, и, если сведения мои верны, вы и ваш благородный патрон… — Плюмаж с издевательским видом снял с головы шляпу и закончил: — Были, господин де Пероль, свидетелями этого обряда.

Пероль не стал отрицать.

— Ну и к чему вы клоните, повторяя эти сплетни? — только и спросил он.

— К тому, чтобы открыть имя светлейшего сеньора, которому мы будем служить сегодня ночью, — отвечал гасконец.

— Невер женился на мадемуазель Авроре вопреки воле ее отца, — объявил Пероль. — Господин де Келюс жаждет отомстить. Чего проще.

— Да, ничего не было бы проще, если бы бедняга На Засове знал про этот брак. Но господину де Келюсу ничего не известно. Ризы Господни! Старый хитрюга не стал бы отправлять на тот свет самого богатого жениха Франции. Все давным-давно уладилось бы, если бы господин де Невер сказал старикану: «Король Людовик желает женить меня на своей племяннице принцессе Савойской, но я этого не хочу. Я тайно обвенчался с вашей дочерью». Но бедняжку-принца пугает репутация Келюса На Засове. Он обожает свою жену и боится за нее.

— И каков вывод? — прервал его Пероль.

— А таков, что мы работаем не на господина де Келюса.

— Это же ясно, — подтвердил Галунье.

— Как день, — зашумел хор голосов.

— Ну и на кого же вы, по-вашему, работаете?

— На кого? Хм… Кровь Христова! На кого? Вы знаете историю трех Филиппов? Нет? Ну тогда я вам расскажу ее в двух словах. Это три высокороднейших дворянина, чтоб мне пропасть! Один — Филипп Мантуанский, принц Гонзаго, между прочим, ваш господин — разорившееся и севшее в лужу высочество, готовый задешево продать душу первому встречному дьяволу; второй — Филипп де Невер, которого мы тут поджидаем, а третий — Филипп Французский, герцог Шартрский. Все трое, прах меня побери, красивы, молоды и блистательны. Даже если вы попытаетесь себе вообразить самую крепкую, высокую, небывалую дружбу, вы будете иметь разве что слабое представление о той любви, какую питали друг к другу три Филиппа. Так говорили о них в Париже. Королевского племянника, если позволите, мы оставим в стороне, он к нашему рассказу отношения не имеет. Мы будем заниматься только де Невером и Гонзаго, этими Пифием и Дамоном[14].

— Черт возьми! — воскликнул Пероль. — Уж не собираетесь ли вы обвинить Дамона в том, что он желает смерти Пифию?

— А что? — отвечал Плюмаж. — Подлинный Дамон, живший во времена сиракузского тирана Дионисия, был богат, а у подлинного Пифия не было ежегодного дохода в шестьсот тысяч экю.

— Каковой доход, — вставил Галунье, — имеется у нашего Пифия и единственным наследником какового является наш Дамон.

— Вы чувствуете, милейший господин де Пероль, насколько это все меняет? — продолжал Плюмаж. — Я добавлю, что у подлинного Пифия не было столь прекрасной возлюбленной, как Аврора де Келюс, а подлинный Дамон не был влюблен в красавицу или, верней сказать, в ее приданое.

— Совершенно верно, — вторично вставил Галунье.

Плюмаж наполнил свой кубок.

— Господа, — сказал он, — я пью за здоровье Дамона… я хотел сказать, Гонзаго, который завтра получит шестьсот тысяч дохода и мадемуазель де Келюс, если Пифий… я хотел сказать, Невер сегодня ночью уйдет из жизни.

— Здоровье принца Дамона Гонзаго! — закричали наемные убийцы, предводительствуемые братом Галунье.

— И что вы на это скажете, господин де Пероль? — торжествующе заключил Плюмаж.

— Чушь! — буркнул тот. — Клевета!

— Вы позволили себе грубость. Пусть мои доблестные друзья рассудят нас. Я беру их в свидетели.

— Ты сказал правду, Плюмаж! — зашумели доблестные друзья.

— Принц Филипп Гонзаго, — пытаясь сохранить достоинство, объявил Пероль, — выше подобных оскорблений, и ему нет нужды оправдываться.

Плюмаж остановил его:

— Вот что, милейший господин де Пероль, присядьте-ка.

Пероль отказался, и тогда гасконец силой усадил его на табурет, после чего обратился к своему помощнику:

— Ну как, Галунье, перейдем к более тяжким оскорблениям?

— Плюмаж! — произнес нормандец.

— Раз господин де Пероль не сдается, настал, дорогуша, твой черед взять слово.

Нормандец залился краской до ушей и опустил глаза.

— Но я не умею выступать публично, — пролепетал он.

— Попробуй! — предложил Плюмаж, закручивая усы. — Битый туз! Наши друзья простят тебе твою неопытность и молодость.

— Рассчитываю на их снисходительность, — промямлил робкий Галунье.

Голосом маленькой девочки, отвечающей на вопросы из катехизиса, Галунье начал речь:

— Господин де Пероль имеет все основания считать своего господина безукоризненным дворянином. Вот одна подробность, которую мне удалось случайно узнать. Я ничего дурного в ней не вижу, хотя иные злонамеренные души могут расценить ее по-другому. Когда три Филиппа вели в Париже веселую жизнь, настолько веселую, что король Людовик пригрозил сослать племянника в его владения… да, а происходило это года три назад, и я тогда служил у одного итальянского врача по имени Пьер Гарба, ученика небезызвестного Экзили[15].

— Пьетро Гарба-э-Гаэта! — прервал его Фаэнца. — Я знавал его. Большой был мерзавец.

Брат Галунье мягко улыбнулся.

— Это был человек степенный, — поправил он, — мирного нрава, истово верующий, ученый, как не знаю кто, а занимался он составлением благотворных микстур, которые сам он называл бальзамом долголетия.

При этих словах все виртуозы шпаги разразились хохотом.

— Битый туз! — бросил Плюмаж. — Да ты великолепный рассказчик! Продолжай!

Господин де Пероль вытер со лба выступивший пот.

— Принц Филипп Гонзаго, — продолжал Галунье, — частенько навещал добрейшего Пьера Гарба.

— Тише! — невольно воскликнул Пероль.

— Громче! — закричали храбрецы.

Они от души веселились, тем паче что знали: цель этого спектакля — увеличение платы.

— Продолжай, Галунье, продолжай! — кричали они, тесней окружив нормандца и Пероля.

А Плюмаж, ласково погладив своего помощника по затылку, произнес прямо-таки отеческим тоном:

— Ризы Господни! Малыш имеет успех.

— Мне очень жаль, — промолвил Галунье, — что я вынужден повторить слова, которые, похоже, не по нраву господину де Перолю, но истина состоит в том, что принц Гонзаго весьма часто навещал Гарба, вне всяких сомнений, чтобы набираться у него знаний. И как раз в это время юный герцог де Невер стал чахнуть.

— Клевета! — крикнул Пероль. — Гнусная клевета!

Галунье с невинным видом поинтересовался:

— Мэтр, а разве я кого-нибудь обвинял?

Подручный принца Гонзаго до крови прикусил губу, а Плюмаж бросил:

— Милейший господин де Пероль больше не будет таким невоздержанным.

Тот вскочил.

— Надеюсь, вы мне позволите уйти отсюда? — со сдержанной яростью осведомился он.

— Ну конечно! — смеясь от всей души, отвечал гасконец. — Мы даже проводим вас до замка. Добряк Келюс, наверно, уже проснулся, так что мы объяснимся с ним.

Пероль рухнул на табурет. Лицо его позеленело. Безжалостный Плюмаж протянул ему стакан.

— Выпейте, подкрепитесь, — предложил он. — А то у вас такой вид, будто вам худо. Всего глоточек… Не хотите? Тогда просто посидите, придите в себя и позвольте говорить этому плуту-нормандцу. Он красноречивей, чем адвокат в парламенте.

Брат Галунье благодарно поклонился Плюмажу и продолжал:

— Начались толки: «Ах, бедный молодой герцог де Невер умирает». Забеспокоились и двор, и город. Еще бы, Лотарингский дом — один из самых знатных домов во Франции! Король осведомлялся о его здоровье. Филипп, герцог Шартрский, был безутешен…

— Но еще безутешней, — прервал его Пероль, сумевший придать своему тону проникновенность и убежденность, — был Филипп, принц Гонзаго!

— Боже меня упаси противоречить вам! — воскликнул Галунье, чья неизменная любезность должна бы послужить примером всем спорящим. — Я даже уверен, что принц Филипп Гонзаго был крайне огорчен, и вот доказательство тому: каждый вечер, облачившись в ливрею лакея, он приходил к мэтру Гарба и всякий раз с унылым видом повторял: «Это слишком затягивается, доктор, слишком затягивается!»

В низеньком зальце кабачка «Адамово яблоко» сидели сплошь убийцы, и тем не менее все они содрогнулись. Холодок пробежал по спине у каждого. Плюмаж грохнул кулаком по столу. Пероль, не промолвив ни слова, опустил голову.

— Как-то вечером, — продолжал брат Галунье, непроизвольно понизив голос, — Филипп Гонзаго пришел раньше, чем обычно. Гарба пощупал ему пульс, тот был лихорадочно частый. «Вы сегодня много выиграли в карты», — сказал Гарба, хорошо знавший принца. Гонзаго рассмеялся и ответил: «Напротив, я проиграл две тысячи пистолей. — но тут же добавил: — Невер хотел сегодня пофехтовать в академии, но у него нет даже сил держать шпагу». — «Значит, это конец, — пробормотал доктор Гарба. — Возможно, завтра…» Но, — поспешил добавить почти ликующим голосом Галунье, — каждый день приносит свои сюрпризы. Назавтра Филипп, герцог Шартрский, посадил Невера к себе в карету и — гони, кучер, в Турень! Короче, его высочество увез Невера в свои владения. А оттуда молодой герцог в поисках солнца, тепла, жизни переплыл Средиземное море и прибыл в Неаполитанское королевство. Филипп Гонзаго пришел к моему хозяину и приказал ему отправляться туда же. Я уже стал собирать вещи, но, к несчастью, ночью у моего хозяина разбился перегонный куб. Бедный доктор Пьер Гарба скончался на месте, вдохнув испарения своего эликсира долголетия.

— Ах, достойный итальянец! — раздался чей-то голос.

— Да, я тоже очень горевал по нему, — простодушно сообщил Галунье. — Но вот чем кончилась эта история. Полтора года Невер провел вне Франции. Когда он вернулся ко двору, все были поражены: Невер помолодел на десяток лет! Невер был силен, зорок, неутомим. Короче, вы сами знаете: сейчас он первая шпага в целом свете после красавчика Лагардера.

Скромно потупив глаза, брат Галунье умолк, а Плюмаж заключил:

— Вот почему господин Гонзаго, чтобы одолеть его, счел необходимым нанять восемь учителей фехтования… Битый туз!

Воцарилось молчание. Пероль прервал его.

— И какова же цель этого словоблудия? — поинтересовался он. — Увеличение платы?

— И притом значительное, — подтвердил гасконец. — Честно говоря, нельзя брать ту же плату от отца, жаждущего отомстить за честь дочери, и от Дамона, желающего до срока наследовать Пифию.

— И чего вы требуете?

— Утроить сумму.

— Согласен, — не раздумывая бросил Пероль.

— Во-вторых, после исполнения мы все должны стать слугами дома Гонзаго.

— Согласен, — повторил доверенный принца.

— В-третьих…

— Вы слишком много требуете… — начал Пероль.

— Разрази меня гром! — вскричал Плюмаж, обращаясь к Галунье. — Он считает, что мы слишком много требуем!

— Ну будьте же справедливы! — примирительно заговорил нормандец. — А ежели королевский племянник захочет отомстить за друга?

— В этом случае, — ответил Пероль, — мы пересечем границу, Гонзаго выкупит свои владения в Италии, и там все мы будем в безопасности.

Плюмаж вопросительно взглянул сперва на Галунье, потом на остальных своих единомышленников.

— Уговорились, — объявил он.

Пероль протянул ему руку.

Гасконец не принял ее. Он хлопнул по своей шпаге и сказал:

— Вот нотариус, который послужит мне гарантией вашей честности, милейший господин де Пероль. Битый туз! Попробуйте только надуть нас!

Пероль, обретший свободу, направился к двери.

— Но если вы его упустите, договора не было, — объявил он с порога.

— Само собой разумеется. Можете спокойно спать, милейший господин де Пероль!

Уходящего конфидента принца Гонзаго провожали раскаты смеха, а затем все голоса слились в ликующем хоре:

— Вина! Вина!

Только-только пробило четыре пополудни. У наших храбрецов еще было полно времени. Если не считать Галунье, который все чаще бросал взгляды на косоглазую толстуху и шумно вздыхал, все веселились.

В зальце кабачка «Адамово яблоко» пили, кричали, пели. А на дне келюсских рвов косцы, поскольку жара спала, продолжали сгребать сено.

Вдруг от кромки леса донесся стук копыт, а спустя некоторое время во рву раздались вопли.

Это косцы с криками разбегались от небольшого отряда волонтеров, награждавших их ударами шпаг плашмя. Волонтеры приехали за фуражом, и, разумеется, лучшего сена они не нашли бы нигде.

Восемь наших храбрецов подбежали к оконцу, чтобы лучше видеть.

— Отважные ребята! — заметил Плюмаж-младший.

— Не побоялись подъехать под самые окна маркиза! — добавил Галунье.

— Сколько их? — Три, шесть, восемь…

— Ровно сколько нас.

Фуражиры же тем временем спокойно набирали себе сена, смеясь и перекрикиваясь во все горло. Они прекрасно знали, что старинные фальконеты Келюса давно уже молчат.

Они тоже были в кожаных полукафтанах, лихо заломленных шляпах и с длинными рапирами, почти все молодые, только у двоих или троих в усах пробивалась седина, но, в отличие от наших мастеров шпаги, у них у каждого из седельных кобур торчали пистолеты.

Обмундировка у них была крайне разномастная. В этом маленьком отряде можно было увидеть поношенные мундиры самых разных регулярных частей. Были тут два егеря из полка де Бранкаса, канонир из Фландрской бригады, каталонский стрелок из-за Пиренеев и даже старик-арбалетчик, который, может быть, участвовал еще во Фронде[16]. Одежда остальных уже давно утратила свои отличительные признаки, точь-в-точь как стершиеся медали. А вместе их вполне можно было принять за обычную шайку разбойников с большой дороги.

И то сказать, эти искатели приключений, взявшие себе имя королевских волонтеров, мало чем отличались от разбойников.

Закончив свои труды и навьючив лошадей, они поднялись наверх. Их главарь, один из двух стрелков де Бранкаса, носивший галуны бригадира, огляделся и крикнул:

— Сюда, господа! Вот где наше место!

И он указал пальцем на кабачок «Адамово яблоко».

— Ура! — закричали фуражиры.

— Государи мои, — пробурчал Плюмаж-младший, — советую вам снять шпаги со стены.

В один миг все пояса были застегнуты, и восемь наших храбрецов, отойдя от окошка, уселись за столы.

В воздухе запахло большой потасовкой. Брат Галунье кротко улыбался в редкие усишки.

— И мы утверждаем, — заговорил Плюмаж, чтобы создать видимость непринужденной беседы, — что лучшая стойка, когда сражаешься с левшой, а он крайне опасен…

В это время в дверях показалась бородатая физиономия предводителя мародеров.

— Ребята, а кабачок-то занят! — крикнул он.

— Так освободим его! — ответили его подчиненные.

Предложение было простое и логичное. У командира, которого звали Карриг, никаких возражений против него не имелось. Волонтеры спешились и привязали своих коней, навьюченных вязанками сена, к кольцам, вбитым в стену кабачка.

Наши виртуозы шпаги продолжали сидеть как ни в чем не бывало.

— А ну, выметайтесь, да поживей! — объявил Карриг, вошедший первым. — Здесь места хватит только для королевских волонтеров.

Ответом ему было молчание. Только Плюмаж полуобернулся к друзьям и тихо сказал:

— Спокойно, дети мои! Не будем выходить из себя и заставим господ королевских волонтеров поплясать.

Люди Каррига уже ввалились в кабачок.

— Вы слышали, что вам сказано? — бросил тот.

Учителя фехтования поднялись и вежливо поклонились.

— Да вышвырнуть их через окно! — предложил канонир.

При этом он взял полный стакан Плюмажа и поднес его к губам. А Карриг продолжал:

— Вы что, мужланы неотесанные, не видите, что нам нужны ваши кувшины, столы и табуреты?

— Битый туз! — рявкнул Плюмаж-младший. — Сейчас вы у нас, голуби мои, все получите!

И он разбил кувшин о голову канонира, а брат Галунье бросил свой тяжелый табурет в грудь Каррига.

В тот же миг в воздухе сверкнули шестнадцать клинков. Все, находившиеся здесь, были опытные, храбрые вояки и большие любители подраться. В схватку они вступили все разом и с великим удовольствием.

В шуме выделялся тенор Плюмажа.

— Сын человеческий! Задайте им! Задайте! — кричал он.

На это Карриг и его люди, бесстрашно бросившись в атаку, отвечали:

— Вперед! Лагардер! Лагардер!

И тут произошла неожиданная развязка. Плюмаж и Галунье, бывшие в первом ряду, отступили и толкнули между двумя сражающимися отрядами массивный стол.

— Битый туз! — крикнул гасконец. — Всем опустить шпаги!

Трое или четверо волонтеров уже получили царапины. Штурм им не удался, и они только теперь сообразили, с кем имеют дело.

— Что это вы тут кричали? — дрожащим от волнения голосом спросил брат Галунье. — Что кричали?

Остальные учителя фехтования ворчали недовольно:

— Да мы их тут, как котят, передавим!

— Тихо! — властно остановил их Плюмаж и обратился к пришедшим в смятение волонтерам: — А ну, отвечайте честно и без утайки, почему вы кричали «Лагардер!»?

— Потому что Лагардер — наш командир, — ответил Карриг.

— Шевалье Анри де Лагардер?

— Да.

— Наш Маленький Парижанин! Наше сокровище! — заворковал Галунье, у которого даже глаза увлажнились.

— Минутку, — остановил его Плюмаж. — Тут нужно разобраться. Мы оставили Лагардера в Париже, он служил в гвардейской легкой кавалерии.

— Лагардеру наскучила эта служба, — сообщил Карриг. — Он оставил себе только мундир и сейчас командует в этой долине ротой королевских волонтеров.

— Раз так, — приказал гасконец, — всем шпаги в ножны! Сын человеческий! Друзья Маленького Парижанина — наши друзья, и сейчас мы вместе выпьем за первую в мире шпагу.

— Согласен! — сказал Карриг, понявший, что его отряд легко отделался.

Господа королевские волонтеры торопливо вкладывали шпаги в ножны.

— А хотя бы извинения мы получим? — осведомился гордый, как все кастильцы, Пепе Убийца.

— Дружок, ежели у тебя так горит душа, ты получишь удовлетворение, сразившись со мной, — отвечал Плюмаж. — Что же касается этих господ, они под моим покровительством. За стол! Эй, вина! Я ошалел от радости! — И он протянул Карригу свой стакан со словами: — Имею честь представить вам моего помощника Галунье, который, не в обиду будь вам сказано, намеревался научить вас пляске, о какой вы даже и представления не имеете. Он, как и я, преданный друг де Лагардера.

— И гордится этим, — добавил брат Галунье.

— Что же до этих господ, — продолжал гасконец, — уж вы простите им их дурное настроение. Они приготовились разделаться с вами, мои храбрецы, а я вырвал у них кусок изо рта, опять же не в обиду будь вам сказано. Выпьем!

Все выпили. Последние слова Плюмажа польстили его друзьям, а господа королевские волонтеры, похоже, сделали вид, будто не заметили их, и не выразили обиды. И то сказать, они избавились от изрядной взбучки.

И пока толстуха пошла в погреб за холодным вином, остальные вынесли на лужайку столы, скамейки и табуреты, поскольку зальчик «Адамова яблока» оказался слишком мал для столь воинственной компании.

Вскорости все, вполне довольные, расселись за столами.

— Поговорим о Лагардере! — предложил Плюмаж. — Это ведь я дал ему первые уроки обращения со шпагой. Ему не было еще и шестнадцати, но какие надежды он подавал!

— Сейчас ему чуть больше восемнадцати, — сказал Карриг, — и, Бог свидетель, он их оправдал.

Виртуозы фехтования невольно прониклись интересом к герою, о котором им уже прожужжали уши. Они слушали, и ни у одного из них не возникло желания встретиться с ним иначе как за столом.

— Так, говорите, он оправдал надежды? — воодушевившись, продолжал Плюмаж. — Семь смертных грехов! И конечно, он все так же красив и так же бесстрашен как лев!

— Все так же счастлив с прекрасным полом! — пролепетал Галунье, залившись краской до кончиков ушей.

— Такой же ветреник, — бросил гасконец, — такой же сумасброд!

— Укротитель наглецов, защитник слабых!

— Буян, гроза мужей!

Наши два друга чередовались, как пастухи Вергилия: Arcades ambo[17].

— А какой игрок!

— А как он швырял золотом!

— Скопище всех пороков, ризы Господни!

— Средоточие всех добродетелей!

— Само безрассудство!

— А сердце, сердце — золотое!

Последнее слово все же принадлежало Галунье. Плюмаж с чувством расцеловал его.

— За здоровье Маленького Парижанина! За здоровье де Лагардера! — вскричали они в один голос.

Карриг и его люди с энтузиазмом подняли кубки. Пили стоя. Учителям фехтования пришлось тоже встать.

— Но, черт побери, объясните хотя бы, кто такой этот ваш Лагардер! — потребовал маленький бретонец Жоэль де Жюган, поставив на стол кубок.

— У нас от него уже в ушах звенит, — заявил Сальданья. — Кто он? Откуда появился? Чем занимается?

— Голубь мой, — отвечал Плюмаж, — он дворянин под стать самому королю. А появился он с улицы Круа-де-Пти-Шан. Чем занимается? Проказничает. Вы удовлетворены? А ежели хотите услышать поподробнее, тогда налейте.

Галунье наполнил ему стакан, и гасконец после недолгого сосредоточенного молчания начал рассказ:

— Ничего чудесного в этой истории нет, верней, когда рассказываешь, все выглядит просто. Это надо было видеть. Что до его происхождения, я сказал: он благородней короля, и буду стоять на этом, но на самом-то деле никому не известно, кто его отец и мать. Когда я повстречался с ним, ему было лет двенадцать, а произошло это в Фонтанном дворе перед Пале-Роялем. Он как раз дрался с полудюжиной уличных мальчишек, причем все они были старше его. Из-за чего? Оказывается, эти юные разбойники хотели отнять деньги у старухи, торгующей ватрушками под аркой особняка Монтескье. Я спросил, как его зовут. Лагардер. Кто его родители? У него нет родителей. Кто же о нем заботится? А никто. Где он живет? На разрушенном чердаке в старом особняке де Лагардеров на углу улицы Сент-Оноре. А занятие какое-нибудь у него есть? Даже два. Он ныряет с Нового моста, дает представления в Фонтанном дворе, изображая человека без костей. Битый туз! Превосходные занятия!

Вы ведь не парижане, — сделал отступление Плюмаж, — и не знаете, что это такое — нырять с Нового моста. Париж — город зевак. Парижские зеваки бросают с Нового моста в реку серебряные монетки, а отчаянные мальчишки с опасностью для жизни прыгают за ними. Это развлекает зевак. Сын человеческий! Величайшее из всех наслаждений — отколотить палкой кого-нибудь из этих сукиных детей горожан! И стоит это недорого.

Ну а человека без костей увидеть не редкость. Но этот молодчага Лагардер делал со своим телом что хотел. Он становился то длинней, то короче, на месте рук у него оказывались ноги, а на месте ног руки, а однажды я видел, как он передразнивал причетника церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа, у которого был горб спереди и сзади.

Короче, этот светловолосый, розовощекий мальчонка понравился мне. Я вырвал его из рук недругов и сказал: «Эй, плутишка! Хочешь пойти со мной?»

А он мне ответил: «Нет, потому что мне нужно заботиться о матушке Бернар». Матушка Бернар была старая нищенка, которая жила на разрушенном чердаке. Каждый вечер малыш Лагардер приносил ей то, что заработал, ныряя и изображая человека без костей.

Тогда я ему расписал все прелести фехтовального зала. Глаза у него загорелись, но он ответил мне с сокрушенным вздохом: «Я к вам приду, когда выздоровеет матушка Бернар».

И он ушел. Ей-богу, я о нем и думать забыл.

А через три года мы с Галунье видим, как к нам в зал входит робкий и смущенный херувимчик изрядного роста.

«Я малыш Лагардер, — объявляет он нам. — Матушка Бернар умерла».

Несколько дворян, бывших в зале, возымели охоту посмеяться над ним. Наш херувимчик покраснел, опустил глаза, разозлился, и вмиг все они оказались на полу. Истинный парижанин! Тонкий, гибкий, грациозный, как женщина, но крепкий как сталь.

Через полгода у него случилась ссора с одним из наших помощников, который позволил себе насмехаться над его талантами ныряльщика и человека без костей. Кровь Христова! Бедняге-помощнику пришлось очень худо.

А через год он играл со мной, как я играл бы с любым из господ королевских волонтеров, не в обиду им будь сказано.

Потом он завербовался в солдаты, но убил своего капитана и дезертировал. В немецкую кампанию он вступил в отряд охотников де Сен-Люка, но отбил у Сен-Люка его любовницу и дезертировал. Маршал де Виллар[18] приказал ему ворваться во Фрайбург в Брайсгау; он вышел оттуда один, без команды, и привел с собой четырех здоровенных неприятельских солдат, связанных как бараны. Маршал дал ему чин корнета, а он убил своего полковника и был разжалован. Такой вот мальчонка, черт подери!

Но господин де Виллар любил его. Да и как его было не любить? Господин де Виллар послал его к королю с донесением о победе над герцогом Баденским. Там Лагардера увидел герцог Анжуйский и захотел взять его к себе в пажи. Лагардер стал пажом, и началось такое! Придворные дамы дофины чуть ли не дрались с утра до вечера за его благосклонность. Пришлось дать ему отставку из пажей.

Но судьба в конце концов улыбнулась ему, и его взяли в гвардейскую легкую кавалерию. Разрази меня гром, я не знаю, почему он оставил двор — из-за женщины или из-за мужчины. Если из-за женщины, тем лучше для нее, а если из-за мужчины — de profundis![19]

Плюмаж умолк и залпом выпил стакан вина. Право же, гасконец вполне его заслужил. Галунье, словно поздравляя, пожал ему руку.

Солнце начало опускаться за лес. Карриг и его люди объявили, что им пора возвращаться к себе, поэтому решено было выпить напоследок за приятное знакомство, и тут Сальданья неожиданно углядел мальчика, который спускался в ров и явно старался остаться незамеченным.

Мальчику этому было лет тринадцать-четырнадцать, и выглядел он боязливым и испуганным. Одет он был, как одеваются пажи, но в его наряде не было цветов, по которым можно было бы определить, к какому дому он принадлежит; на поясе у него висела сумка нарочного.

Сальданья указал на мальчика приятелям.

— Черт возьми! — воскликнул Карриг. — Эта дичь от нас сегодня ускользнула. Недавно мы чуть лошадей не загнали, преследуя его. Губернатор Венаска завел у себя таких вот шпионов, и уж этого-то мы должны поймать.

— Правильно, — согласился гасконец, — но только не думаю, что этот юный пройдоха служит губернатору Венаска. Тут, господин волонтер, кроется кое-что другое, и эта дичь принадлежит нам, не в обиду вам будь сказано.

Всякий раз, произнося эту фразу, гасконец зарабатывал очко у своих друзей.

В ров можно было спуститься двумя путями: по проезжей дороге и по вертикальной лестнице, устроенной в самом начале моста. Поэтому решено было разделиться на две группы и воспользоваться обоими путями. Когда мальчик увидел, что его окружили, он даже не попытался спастись бегством. Его рука скользнула под полукафтан.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — закричал он. — У меня ничего нет.

Он принял наших героев за обычных разбойников. Надо сказать, таковыми они и выглядели.

— Говори правду, — обратился к нему Карриг. — Ты сегодня утром переходил через горы?

— Я? Через горы? — переспросил паж.

— Черта с два! — вступил в разговор Сальданья. — Он пришел прямиком из Аржелеса. Ведь правда, малыш?

— Из Аржелеса? — повторил мальчик.

При этом взгляд его был направлен на низкое окно под мостом.

— Битый туз! Мы вовсе не собираемся сдирать с тебя шкуру, — сказал ему Плюмаж. — Ответь, кому ты несешь это любовное письмо?

— Любовное письмо? — вновь переспросил паж.

Галунье бросил:

— Да ты, цыпленочек, похоже, родился в Нормандии.

Мальчик повторил:

— В Нормандии? Я?

— Придется его обыскать, — заключил Карриг.

— Нет! Не надо! — упав на колени, вскричал паж. — Не надо меня обыскивать, добрые люди!

Это было все равно что дуть на огонь, чтобы погасить его. Галунье задумчиво объявил:

— Он не здешний. Он не умеет врать.

— Как тебя зовут? — спросил Карриг.

— Берришон, — мгновенно ответил мальчик.

— У кого служишь?

Паж молчал. Наемные убийцы и волонтеры, окружившие его тесным кольцом, начали терять терпение. Сальданья схватил мальчишку за ворот, а остальные наперебой повторяли:

— Говори, кому ты служишь!

— Уж не думаешь ли ты, маленький смельчак, что у нас есть время играть с тобою? — осведомился Плюмаж. — Дорогуши мои, обыщите его, и покончим с этим.

И тут произошло нечто неожиданное: паж, только что выглядевший таким испуганным, решительно выхватил из-под полукафтана маленький кинжальчик, больше смахивающий на игрушку, стремительно проскочил между Фаэнцей и Штаупицем и со всех ног помчался к восточной оконечности рва. Но брат Галунье на ярмарках в Вильдьё неоднократно выигрывал призы в состязаниях по бегу. Юный Гиппомен, благодаря своей быстроте завоевавший руку и сердце Аталанты[20], и тот бегал хуже него. Галунье мгновенно догнал Берришона. Однако тот яростно сопротивлялся. Сальданье он нанес царапину своим кинжальчиком, Каррига укусил, а Штаупица несколько раз сильно пнул по ноге. Однако силы были слишком неравны. Поверженный наземь Берришон уже чувствовал на своей груди чью-то тяжелую руку, как вдруг словно молния ударила в толпу преследователей, обступивших его.

Вот именно, молния!

Карриг отлетел вверх тормашками и хлопнулся наземь шагах в четырех. Сальданья, повернувшись вокруг своей оси, врезался в крепостную стену, Штаупиц взревел и рухнул на колени, как бык от удара обухом, а Плюмаж — сам Плюмаж-младший! — перекувырнулся и распластался на земле. М-да…

И все это в мгновение ока и, можно сказать, одним ударом произвел один-единственный человек.

— Ну и ну! — раздались голоса.

Вокруг нежданного пришельца и мальчика образовался широкий круг. Но ни одна шпага не покинула ножен. Взоры всех были потуплены.

— Ах ты, мой дорогой плутишка! — пробормотал Плюмаж, поднимаясь и потирая бок.

Он был в ярости, но под усами у него невольно засияла улыбка.

— Маленький Парижанин! — дрожащим то ли от чувств, то ли от испуга голосом протянул Галунье.

Подчиненные распростертого на земле Каррига, не обращая на него внимания, почтительно прикоснулись пальцами к шляпам и выдохнули:

— Капитан Лагардер!

Да, то был Лагардер, красавчик Лагардер, буян и сердцеед. Шестнадцать шпаг оставались в ножнах, шестнадцать вооруженных мужчин не решились оказать сопротивление восемнадцатилетнему юноше, который с улыбкой стоял, скрестив на груди руки.

Но ведь то был Лагардер!

И Плюмаж, и Галунье говорили правду и в то же время не смогли подняться до истины. Сколько бы они ни славили своего идола, а всего сказать все равно не сумели бы. Он олицетворял собою юность — юность притягательную и пленительную, юность, которую с тоской вспоминают победоносные мужи, юность, возвращения которой не купишь ни завоеванными сокровищами, ни гением, воспарившим над обыденной посредственностью, юность в ее божественном, гордом расцвете — с волнистым золотом кудрей, радостной улыбкой на устах и победительным блеском глаз!

Нередко можно услышать: «Каждый человек однажды был молод. Так стоит ли столь громогласно воспевать этот дар, которым обладал всякий живущий?»

А вы встречали людей молодых? А если встречали, то сколько? Я, например, знавал двадцатилетних младенцев и восемнадцатилетних старцев. Людей же молодых я ищу. Я слышал о тех, кто знает и в то же время может, опровергая самую верную из пословиц[21], о тех, кто, подобно благословенным апельсиновым деревьям полуденных стран, несет на себе одновременно плоды и цветы. О тех, кто в изобилии наделен всем — честью, сердцем, пылкой кровью, безрассудством, кто проходит свой недолгий срок светоносный и жаркий, как солнечный луч, щедро раздав полными горстями неистощимое сокровище своей жизни. Увы, нередко им отведен всего один день: ведь общение с толпой подобно воде, которая гасит любой огонь. И очень часто это великолепное богатство расточается ни на что, а чело, которое Бог отметил знаком незаурядности, оказывается увенчано всего лишь пиршественным венком.

Очень часто.

Это закон. У человечества в его гроссбухе имеются, точь-в-точь как у мелкого ростовщика, графы прихода и расхода.

Лагардер был роста чуть выше среднего. Он не походил на Геркулеса, но тело его свидетельствовало о гибкой и грациозной силе, присущей типу парижанина, равно далекого как от тяжеловесной мускулистости северян, так и от угловатой худобы подростков с наших площадей, прославленной пошлыми водевилями. У него были чуть волнистые светлые волосы, высоко зачесанные и открывающие лоб, который свидетельствовал об уме и благородстве. Брови, равно как тонкие, закрученные вверх усы, были черные. Нет ничего изысканней подобного несоответствия, особенно если карие смеющиеся глаза освещают матовую бледность кожи. Овал лица, правильного, хотя и чуть вытянутого, римская линия бровей, твердый рисунок носа и губ — все это подчеркивало благородство его внешности, невзирая на общее впечатление бесшабашности. А жизнерадостная улыбка ничуть не противоречила горделивости, присущей человеку, носящему на бедре шпагу. Но есть нечто, что перо не способно воспроизвести, — привлекательность, изящество и юная беспечность, а также изменчивость этого тонкого, выразительного лица, способного быть преисполненным, подобно нежному лицу женщины, томности в часы любви и внушать ужас во время сражения, словно голова Медузы[22].

Но это видели только те, кто был убит, и те, кто был любим Лагардером.

На нем был щегольской мундир гвардейской легкой кавалерии, слегка уже потрепанный и поблекший, но как бы подновленный богатым бархатным плащом, небрежно закинутым на плечо. Красный шелковый шарф с золотыми кистями говорил о его ранге среди искателей приключений. Щеки его едва лишь порозовели после физических упражнений, которым он только что вынужден был предаваться.

— Стыда у вас нет! — с презрением бросил он. — Измываться над ребенком!

— Капитан… — попытался было объяснить Карриг, успевший встать на ноги.

— Молчать! А это что за головорезы?

Плюмаж и Галунье со шляпами в руках приблизились к нему.

— О! — насмешливо воскликнул он. — Мои покровители! Кой черт вас занес так далеко от улицы Круа-де-Пти-Шан?

Он протянул им руку, но с видом монарха, который милостиво соизволяет поцеловать себе кончики пальцев. Мэтр Плюмаж и брат Галунье почтительно коснулись ее. Надобно сказать, что рука эта в прежние времена частенько раскрывалась перед ними, полная золота. У покровителей не было оснований жаловаться на своего протеже.

— А остальные кто? — осведомился Анри. — Вот этого я где-то видел, — показал он на Штаупица. — Ну-ка, напомни где.

— В Кёльне, — смущенно ответил немец.

— Верно. Ты один раз уколол меня.

— А вы меня двенадцать, — смиренно признался Штаупиц.

— Ого! — продолжал Лагардер, взглянув на Сальданью и Пинто. — Парочка моих противников из Мадрида…

— Ваше сиятельство, — забормотали разом оба испанца, — то было недоразумение. Не в нашем обычае сражаться двое против одного.

— Как! Двое против одного? — воскликнул Плюмаж, гасконец из Прованса.

— А они утверждали, что не знают вас, — сообщил Галунье.

— А вот этот, — Плюмаж указал на Пепе Убийцу, — высказывал желание встретиться с вами.

Пепе заставил себя выдержать взгляд Лагардера. А Лагардер только переспросил:

— Вот этот? — (И Пепе, что-то пробурчав, опустил голову.)

— Ну а что касается этих двух храбрецов, — Лагардер кивнул на Пинто и Сальданью, — я в Мадриде представлялся только по имени Анри… Господа, — обратился он к мастерам фехтования, делая жест, имитирующий укол шпагой, — я вижу, что со всеми вами я в той или иной мере знаком. Кстати, вот этому молодцу я как-то раскроил череп оружием, распространенным у него на родине.

Жоэль де Жюган потер висок.

— Да, и осталась отметина, — буркнул он. — Палкой вы орудуете как бог, это уж точно.

— Так что, друзья мои, со мной никому из вас не повезло, — продолжал Лагардер. — Но сегодня противник у вас был куда слабее. Подойди ко мне, дитя мое.

Берришон исполнил его приказ.

Плюмаж и Карриг заговорили разом, пытаясь объяснить, почему они хотели обыскать пажа, но Лагардер велел им замолчать.

— Что ты тут делаешь? — спросил он у мальчика.

— Вы человек добрый, и я не стану вам врать, — отвечал Берришон. — Я принес письмо.

— Кому?

Берришон с секунду молчал, и взгляд его скользнул по окну под мостом.

— Вам, — наконец сказал он.

— Давай сюда.

Мальчик вытащил из-за пазухи конверт и подал Лагардеру, после чего поднялся на цыпочки и шепнул ему на ухо:

— Я должен передать еще одно письмо.

— Кому?

— Даме.

Лагардер бросил ему свой кошелек.

— Ступай, малыш, — сказал он, — никто тебя не тронет.

Мальчик убежал и вскоре скрылся за поворотом во рву. Лагардер распечатал письмо.

— А ну, расступись! — приказал он, видя, каким тесным кругом обступили его волонтеры и мастера шпаги. — Вскрывать адресованные мне письма я предпочитаю в одиночестве.

Все послушно отступили.

— Браво! — вскричал Лагардер, пробежав первые строчки. — Такие письма мне нравятся! Именно этого я и ждал. Убей меня бог, этот Невер — учтивейший дворянин!

— Невер! — пронеслось среди наемных убийц.

— Что? Что? — разом воскликнули Плюмаж и Галунье.

Лагардер направился к столам.

— Сначала промочим горло, — сказал он. — Я безумно рад. Хочу вам рассказать одну историю. Садись, мэтр Плюмаж, здесь, а ты, брат Галунье, сюда. Остальные могут устраиваться, кто где хочет.

Гасконец и нормандец, гордые таким отличием, уселись справа и слева от своего идола. Анри де Лагардер осушил кубок и сообщил:

— Надобно вам знать, что я изгнан и покидаю Францию.

— Изгнан? — ахнул Плюмаж.

— Когда-нибудь мы еще увидим, как его вздернут, — с искренней скорбью в голосе пробормотал Галунье.

— За что же вас изгнали?

К счастью, этот вопрос заглушил дерзкие, хотя и вызванные искренней любовью слова Амабля Галунье. Лагардер не спускал фамильярности.

— Вы знаете верзилу де Белиссана? — осведомился он.

— Барона де Белиссана?

— Бретера Белиссана?

— Покойного Белиссана, — уточнил бывший королевский гвардеец.

— Он мертв? — раздалось несколько голосов.

— Да, я его убил. Чтобы взять меня в эскадрон легкой кавалерии, король, как вы знаете, пожаловал мне дворянство. Я обещал вести себя осмотрительно и полгода был тише воды ниже травы. Обо мне почти что забыли. Но однажды вечером этот Белиссан решил дать взбучку какому-то бедному дворянчику из провинции, у которого даже усы еще не выросли.

— Вечно одно и то же, — вздохнул Галунье. — Прямо странствующий рыцарь какой-то.

— Помолчи, дорогуша, — шепнул ему Плюмаж.

— Я подошел к Белиссану, — продолжал рассказ Лагардер, — а поскольку я пообещал королю, когда его величество пожаловал мне титул шевалье, никому никогда не бросать никаких оскорблений, я просто-напросто выдрал барона за уши, как это делают в школе с проказниками. Ему это не понравилось.

— Я думаю, — пробормотал кто-то.

— Он нагрубил мне и за Арсеналом получил то, что ему уже давно причиталось: я парировал его выпад и проткнул насквозь.

— Ах, малыш! — воскликнул Галунье, забыв, что времена изменились. — У тебя здорово получается этот чертов удар с отбоем рапиры!

Лагардер расхохотался. Но вдруг в сердцах яростно ударил о стол оловянным кубком. Галунье решил, что пропал.

— И вот справедливость! — вскричал Лагардер, даже не взглянув на нормандца. — Мне должны были бы дать награду за то, что одним волком стало меньше, а меня осудили на изгнание.

Достойнейшее собрание единодушно согласилось, что это возмутительно. Плюмаж выругался и объявил, что в таком случае в этой стране не стоит надеяться на расцвет искусства фехтования.

— Что ж, я покорился. Я уезжаю. Мир велик, и я дал себе клятву, что сумею прожить где угодно. Но прежде чем пересечь границу, я решил позволить себе прихоть, нет, две: дуэль и любовное приключение. Так я решил попрощаться с прекрасной Францией.

— Расскажите, господин шевалье! — попросил Плюмаж.

— Скажите-ка, храбрецы, — спросил, вместо того чтобы исполнить просьбу Плюмажа, Лагардер, — вам, случайно, не доводилось слышать про удар господина де Невера?

За столом зашумели.

— Да мы только что говорили о нем, — сообщил Галунье.

— И каково же ваше мнение?

— Мнения разделились. Одни говорят: «Чушь!» Другие полагают, что мэтр Делапальма продал герцогу удар или серию ударов, которым тот может кого угодно поразить в лоб между глазами.

Лагардер задумался и вновь задал вопрос:

— А что вы, которые всех превзошли по части фехтования, вообще думаете о секретных ударах?

Единодушное мнение было таково: секретные удары — это для простаков, любой удар можно отразить с помощью всем известных приемов.

— Вот и я так думал, — промолвил Лагардер, — пока не имел чести сойтись с господином де Невером.

— А сейчас? — раздалось со всех сторон, поскольку каждого это крайне живо интересовало: возможно, через несколько часов Невер своим знаменитым ударом отправит некоторых из них к праотцам.

— А сейчас, — ответил Анри де Лагардер, — дело другое. Вы только представьте: этот чертов удар долго не давал мне покоя. Честью клянусь, я заснуть из-за него не мог. Добавьте к этому, что о Невере все только и говорили. После его возвращения из Италии я повсюду, в любое время дня слышал одно: Невер! Невер! Невер самый красивый! Невер самый отважный!

— Уступая лишь одному человеку, которого мы прекрасно знаем, — прервал его брат Галунье.

На сей раз его высказывание встретило всецелое одобрение Плюмажа.

— Невер здесь, Невер там! — продолжал Лагардер. — Лошади Невера, земли Невера, оружие Невера! Его остроты, его удачливость в игре, перечень его любовниц… И вдобавок ко всему его секретный удар! Дьявол и преисподняя! Мне это уже осточертело. Однажды вечером мой трактирщик подал мне котлеты а-ля Невер. Я вышвырнул тарелку в окно и ушел, не поужинав. Возвращаюсь домой и на пороге сталкиваюсь с моим сапожником, который принес мне сапоги по последней моде: сапоги а-ля Невер. Я его вздул, и это обошлось мне в десять луидоров, которые я швырнул ему в физиономию. Так этот негодяй заявил мне: «Господин де Невер однажды поколотил меня, но дал за это сто пистолей!»

— Ого! — задумчиво протянул Плюмаж.

По лбу у Галунье стекали струйки пота, так он переживал из-за терзаний своего дорогого Маленького Парижанина.

— И тут я понял, — решительно произнес Лагардер, — что скоро сойду с ума. Этому надо было положить конец. Я вскочил на коня и поскакал к Лувру, чтобы дождаться, когда он выйдет из дворца. Он вышел, и я обратился к нему по имени.

«В чем дело?» — осведомился он.

«Герцог, — ответил я, — я крайне надеюсь на вашу учтивость. Не могли бы вы при свете луны продемонстрировать мне ваш секретный удар?»

Он посмотрел на меня так, что я подумал, уж не принял ли он меня за беглеца из сумасшедшего дома.

Но нет, он все-таки спросил:

«Кто вы?»

«Шевалье Анри де Лагардер, — ответил я. — Его величество великодушно взял меня в легкую конницу, а до того я был корнетом у де Лаферте, прапорщиком у де Конти, капитаном в Наваррском полку, но всякий раз по собственной глупости оказывался разжалован».

«А-а, — протянул он, спешившись, — так вы красавчик Лагардер? Я столько про вас слышал, что это мне уже надоело».

И мы дружно, рядком направились к церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа.

«Если вы, — начал я, — считаете меня недостаточно благородным, чтобы помериться со мной силой…»

Он был очарователен, нет, право, очарователен. Тут я должен отдать ему должное. Вместо ответа он ткнул меня шпагой между бровей, да так лихо, так чисто, что, не отпрыгни я вовремя назад туаза на три, лежать бы мне в земле.

«Вот вам мой удар», — бросил он.

Я от всего сердца поблагодарил его, и это было самое лучшее, что я мог сделать.

«Еще один урок, если вас не затруднит», — попросил я.

«К вашим услугам», — согласился он.

Черт подери! И на сей раз он кольнул меня в лоб. Меня, Лагардера!

Наемные убийцы встревоженно переглянулись. Оказывается, удар Невера — не выдумка, а впрямь страшная штука.

— И вы так ничего не поняли? — робко, но настойчиво поинтересовался Плюмаж.

— Да нет, черт возьми, я видел там финту, да только отразить не успевал! — воскликнул Лагардер. — Этот человек стремителен, как молния.

— И чем же все кончилось?

— Сами знаете, разве стража даст мирным людям спокойно побеседовать? Появился ночной караул. Мы с герцогом расстались добрыми друзьями, дав друг другу обещание как-нибудь встретиться, чтобы я мог взять реванш.

— Раны Христовы! — вскричал Плюмаж, который гнул свое. — Да ведь он опять достанет вас этим ударом.

— Вот уж дудки! — усмехнулся Лагардер.

— Так вы знаете секрет?

— А как же! Я постиг его в тиши кабинета.

— И что же?

— Пустяк, детская забава.

Виртуозы рапиры облегченно вздохнули. Плюмаж вскочил.

— Господин шевалье, — обратился он к Лагардеру, — если вы еще помните о тех жалких уроках, что я с таким удовольствием давал вам, вы не откажете мне в просьбе. Ведь не откажете?

Лагардер машинально полез в карман, но брат Галунье с достоинством остановил его:

— Нет-нет, мэтр Плюмаж просит вас вовсе не о том.

— Что ж, я не забыл, — ответил Лагардер. — Чего ты хочешь?

— Научите меня этому удару.

Лагардер тотчас же встал.

— Ну конечно же, старина Плюмаж, — согласился он. — Это же по твоей профессии.

Они встали в позицию. Волонтеры и наемные убийцы окружили их. Правда, в отличие от первых, вторые смотрели во все глаза.

— Черт возьми! — удивился Лагардер, когда его шпага соприкоснулась со шпагой Плюмажа. — Экий ты стал слабый! Значит, так, отбиваешь терцей, прямой удар с отворотом! Парируешь! Прямой удар, глубокий выпад… парируешь примой, и быстрый ответный удар, шпага вдоль шпаги противника и между глаз!

Каждое слово он сопровождал соответствующим движением.

— Силы небесные! — ахнул Плюмаж, отпрыгнув в сторону. — У меня в глазах миллион свечей вспыхнули! Ну а как отразить его? — задал он вопрос, вновь становясь в позицию. — Отразить-то как?

— Да, как? — жадно зашумели его сотоварищи.

— Проще простого, — бросил Лагардер. — Ты готов? Терца, тут же в прежнюю позицию… прима, еще прима! Отклоняешь его шпагу и удерживаешь! Все!

Лагардер вложил шпагу в ножны. Галунье от имени всех рассыпался в благодарностях.

— Ну как, друзья, уловили? — поинтересовался Плюмаж, стирая со лба пот. — Ах, каков мальчик наш Парижанин!

Наемные убийцы закивали, а Плюмаж, усаживаясь, пробормотал:

— Это может пригодиться.

— И пригодится прямо сегодня, — заметил Лагардер, наливая себе вина.

Все взоры обратились к нему. Он маленькими глотками осушил кубок, после чего неспешно развернул письмо, которое вручил ему паж.

— Я, кажется, говорил вам, что господин де Невер обещал мне реванш?

— Да, но…

— Я решил покончить с этим делом, прежде чем отправлюсь в изгнание. Я написал господину де Неверу, который, как я узнал, живет в своем замке в Беарне. Это письмо — ответ господина де Невера.

Все с еще большим удивлением воззрились на него.

— Невер все так же мил, — продолжал Лагардер. — Да, чертовски мил! Он благороднейший дворянин в полном смысле слова, и, когда я сражусь с ним и отведу душу, я готов любить его как брата. Он согласился на все мои условия: время, место…

— И когда же вы встречаетесь? — с тревогой осведомился Плюмаж.

— Когда стемнеет.

— Сегодня?

— Да, сегодня.

— И где?

— Во рву замка Келюс.

Воцарилось молчание. Галунье приложил палец к губам. Его компаньоны старались сохранять спокойствие.

— Почему вы избрали это место? — продолжал выспрашивать Плюмаж.

— Это уже другая история, — усмехнулся Лагардер, — моя вторая прихоть. Чтобы убить время до отъезда, я имел честь принять командование над этими храбрецами-волонтерами и постоянно слышал, что старый маркиз де Келюс — самый искусный тюремщик на свете. Надо отдать ему должное, он выказал незаурядный талант, чтобы заслужить прозвище Келюс На Засове. А в прошлом месяце на празднике в Тарбе мне удалось увидеть его дочку Аврору. Клянусь честью, она прекрасна! Так вот, после встречи с господином де Невером я намерен немножко утешить прелестную затворницу.

— Капитан, а ключ от тюрьмы у вас есть? — махнув в сторону замка, спросил Карриг.

— Я уже столько крепостей взял приступом, — улыбнулся Маленький Парижанин, — что и сюда войду — через ворота, через окно, через трубу, короче, пока еще не знаю как, но войду.

Солнце уже скрылось за лесом Эн. Смеркалось. В нескольких окнах замка загорелся свет. Изо рва вынырнула темная фигура. То был юный паж Берришон, надо полагать исполнивший данное ему поручение. Сворачивая на тропу, ведущую в лес, он издали поклонился своему спасителю Лагардеру.

— Что ж вы, негодяи, не смеетесь? — удивился Маленький Парижанин. — Вам что, не кажется забавным это приключение?

— Напротив, — возразил брат Галунье, — слишком забавным.

— Я хотел бы знать, — крайне серьезным тоном осведомился Плюмаж, — упоминали ли вы про мадемуазель де Келюс в своем письме Неверу?

— Черт возьми, разумеется. Мне пришлось написать обо всем. Должен же я был объяснить, почему предлагаю для встречи столь удаленное место.

Наемные убийцы переглянулись.

— Что такое? В чем дело? — удивился Лагардер.

— Мы думаем, — вступил в разговор Галунье, — что весьма кстати оказались здесь, поскольку можем быть вам полезными.

— Совершенно верно, — подтвердил Плюмаж, — мы можем поддержать вас.

Лагардер расхохотался: уж очень нелепым показалось ему это предложение.

— Вы не станете так смеяться, господин шевалье, — напыщенно обратился к нему гасконец, — когда я вам кое-что сообщу.

— Ну, давай выкладывай.

— Невер приедет не один.

— Экий вздор! С чего бы это?

— После того, что вы написали ему, ваша встреча перестает быть забавой. Одному из вас сегодня ночью придется умереть. Невер — муж мадемуазель де Келюс.

Плюмаж-младший ошибался, думая, что Лагардер после сообщения не станет смеяться. Напротив, он рассмеялся от всей души.

— Браво! — вскричал он. — Тайный брак! Прямо-таки испанский роман! Дьявол и преисподняя! Вот это называется повезло! Я даже не смел надеяться, что мое последнее приключение так обернется!

— И подумать только, таких людей у нас изгоняют! — с искренней скорбью пробормотал брат Галунье.

Ночь обещала быть темной. Мрачный силуэт замка Келюс смутно рисовался на фоне неба.

— Богом живым заклинаю вас, шевалье, — промолвил Плюмаж, когда Лагардер застегнул пряжку пояса со шпагой, — отбросьте ложную гордость. Согласитесь на нашу помощь в этом бою, который явно будет неравным.

Лагардер пожал плечами. Галунье сзади тронул его за руку.

— Не могу ли я быть полезным, — изрядно зардевшись, промямлил он, — в вашем галантном предприятии?

«Практическая мораль», основываясь на мнении некоего древнегреческого философа, утверждает, что ежели человек способен краснеть, значит он добродетелен. Брат Галунье заливался краской сверх всякой меры, однако начисто был лишен добродетели.

— Черт побери, друзья! — возмутился Лагардер. — Я привык улаживать свои дела сам, и вы прекрасно это знаете. А вот, кстати, и наша смуглянка. Выпьем на прощанье, и убирайтесь отсюда. Это единственная услуга, которой я прошу у вас.

Волонтеры направились к коновязи, но виртуозы шпаги не шелохнулись. Плюмаж отвел Лагардера в сторону.

— Провалиться мне на этом месте, шевалье, — смущенно начал он, — я с радостью дам себя убить за вас, как пес, но…

— Что еще за «но»?

— Вы же понимаете, у каждого свое ремесло. Мы не можем уйти отсюда.

— Да? Почему же?

— Потому что мы тоже кое-кого тут ждем.

— Вот как? И кто же этот «кое-кто»?

— Не гневайтесь, но это Филипп де Невер.

Лагардер вздрогнул.

— Ах вот что… — протянул он. — А почему вы ждете здесь господина де Невера?

— По поручению одного достойного дворянина.

Плюмаж не успел договорить. Лагардер, как клещами, сжал его запястье.

— Засада! — вскричал он. — И ты посмел мне в этом признаться!

— Я хочу заметить… — начал было брат Галунье.

— Молчать, негодяй! Я запрещаю вам — вы поняли? — запрещаю даже пальцем касаться Невера, иначе вы будете иметь дело со мной! Невер принадлежит мне. Если ему суждено умереть, он умрет от моей руки в честном бою. Но не от вашей… пока я жив!

Лагардер выпрямился во весь рост. Надо отметить, что в гневе голос у него не дрожал, а становился еще звонче. Наемные убийцы в нерешительности переминались вокруг него.

— Так вот почему вы просили показать удар Невера, — протянул он, — и я… Карриг!

Тот немедленно подошел вместе со своими людьми, которые держали под уздцы навьюченных фуражом лошадей.

— Позор! — объявил Лагардер. — Позор, что мы пили с такими людьми!

— О, это слишком сурово! — вздохнул Галунье, и глаза его увлажнились.

Плюмаж-младший мысленно ругался, повторяя все известные ему проклятия, которые родились на земле двух плодороднейших в этом смысле провинций — Гаскони и Прованса.

— По коням и в галоп! — скомандовал Лагардер волонтерам. — Мне никто не нужен, чтобы разобраться с этими мерзавцами.

Карриг и его люди, уже отведавшие рапир учителей фехтования, с удовольствием подчинились, решив, что куда приятнее дышать свежим воздухом где-нибудь подальше от этого места.

— А вы — вон отсюда, да поживей! — продолжал Лагардер. — А не то я вам преподам еще один урок фехтования, только поосновательней!

С этими словами он обнажил шпагу. Плюмаж и Галунье вынудили отступить сотоварищей, которые, видя свое численное превосходство, выказали поползновение взбунтоваться.

— Чем нам плохо, — уговаривал их Галунье, — ежели ему невтерпеж сделать за нас нашу работу?

Да, немного сыщется нормандцев, которые были бы столь же сильны в логике, как брат Галунье.

Короче, наемные убийцы согласились удалиться.

Правда, в это время шпага Лагардера со свистом рассекала воздух.

— Ризы Господни! — буркнул Плюмаж, открывавший ретираду. — Только не подумайте, шевалье, что мы испугались, мы просто уступаем вам место.

— Чтобы сделать вам приятное, — добавил Галунье. — Прощайте.

— Пошли к черту! — бросил Лагардер, повернувшись к ним спиной.

Фуражиры ускакали, наемные убийцы растаяли в темноте за оградой кабачка, и никто из них не подумал заплатить. Правда, брат Галунье на ходу запечатлел два нежных поцелуя на ланитах толстухи, когда та потребовала денег за выпитое.

Расплатился за всех Лагардер.

— Красавица, — велел он, — закрой все ставни и задвинь засовы. В вашем доме все должны спать как убитые, что бы ни произошло этой ночью во рву. Эти дела вас не касаются.

Толстуха в точности исполнила его совет.

Ночь была темная, безлунная и беззвездная. Коптящая лампадка, что горела в нише у ног статуи Пресвятой Девы при въезде на мост, рассеивала мрак на расстоянии не более десяти шагов. А уж во рву ее свет вообще не был виден, так как его закрывало полотнище моста.

Лагардер остался один. Топот конских копыт заглох вдали. Луронская долина тонула в непроницаемой тьме, и лишь кое-где красноватый огонек свидетельствовал: здесь стоит хижина пахаря, там жилище пастуха. Изредка порыв ветерка доносил жалобное позвякиванье коровьих ботал да журчанье горной речушки Аро, что сливается у подножия Ашаза с Кларабидой.

— Негодяи! Ввосьмером против одного! — бормотал Маленький Парижанин, шагая по дороге, по которой спускаются в ров телеги. — Это же убийство! Ну, разбойники! Одно это может отбить охоту носить шпагу.

Тут он споткнулся о копешку сена, которую не забрали фуражиры Каррига.

— Черт возьми, — пробормотал Лагардер, отряхивая плащ, — а об этом-то я не подумал! Паж может предупредить Невера, что тут собралась шайка головорезов, и он не придет, наша встреча не состоится. Дьявол и преисподняя! Но если так будет, завтра же я прикончу этих восьмерых мерзавцев.

Он спустился под мост. Его глаза уже привыкли к темноте.

Фуражиры очистили довольно большое пространство напротив низкого окна, как раз там, где сейчас стоял Лагардер. Он огляделся и подумал, что тут самое подходящее место поиграть шпагой. Но думал он не только об этом. Ему не давала покоя мысль, как пробраться в этот неприступный замок. Черт бы побрал героев, не желающих обратить во благо свои беспредельные силы! Стены, запоры, охрана — да красавчик Лагардер плевал на них! Он никогда бы не согласился на приключение, отсутствуй в нем хотя бы одно из вышепоименованных препятствий.

«Проведем разведку на местности, — мысленно сказал он себе. — Герцог будет в ярости, когда набросится на нас, так что нам придется держаться. Что за ночь! Ей-богу, придется фехтовать наугад. Тут черта с два увидишь кончик шпаги».

Лагардер стоял у подножия стены. Громада замка возносилась над его головой, и на фоне неба рисовалась черная арка моста. Взбираться на эту стену с помощью кинжала — целой ночи не хватит. Ощупывая камни, Лагардер дошел рукой до окна.

— Отменно! — воскликнул он. — Да, а что же я скажу этой гордой красавице? О, я представляю себе гневный блеск ее черных очей, надменно сдвинутые брови…

И он с удовлетворением потер руки.

— Превосходно! Превосходно! Я скажу ей… Надо придумать что-нибудь совершенно необыкновенное. Значит, скажу ей… Черт побери! Ладно, не будем насиловать дар красноречия. А это что? — вдруг насторожился он. — Нет, право же, этот Невер страшно мил!

Лагардер прислушался. До него долетел какой-то шум.

И это был шум шагов. По краю рва шли дворяне, поскольку слышался серебряный звон шпор.

«Неужто мэтр Плюмаж оказался прав, — подумал Лагардер, — и герцог пришел не один?»

Звук шагов прекратился. Лампадка, горящая у въезда на мост, осветила двух человек, закутанных в широкие плащи. Можно было догадаться, что они всматриваются в темный ров.

— Я никого не вижу, — тихо произнес один.

— Там, внизу, у окна, — сказал второй. И он негромко позвал: — Плюмаж!

Лагардер не шелохнулся.

— Фаэнца! — вновь окликнул второй собеседник. — Это я, господин де Пероль.

«Кажется, мне знакомо имя этого прохвоста», — подумал Лагардер.

Пероль позвал в третий раз:

— Галунье! Штаупиц!

— А вдруг он не из наших? — пробормотал его спутник.

— Исключено, — отозвался Пероль. — Я распорядился оставить здесь караульного. Да это же Сальданья, я узнал его… Сальданья!

— Я, — откликнулся Лагардер на всякий случай с испанским акцентом.

— Ну вот, видите! — обрадовался Пероль. — Я был совершенно уверен. Давайте спустимся. Сюда… Вот лестница.

Лагардер подумал:

«Попробуем сыграть в этой комедии».

Оба спускались вниз. Спутник Пероля был высок и довольно дороден. Лагардеру показалось, что в его речи слышится затаенная итальянская мелодичность.

— Говорите тише, — промолвил он, осторожно спускаясь по узкой, отвесной лестнице.

— Бесполезно, монсеньор, — отозвался Пероль.

«Ах вот как, значит, он монсеньор», — отметил Лагардер.

— Да, бесполезно, — продолжал Пероль, — этим прохвостам известно, кто им платит.

«А мне вот неизвестно, — подумал Лагардер, — но очень бы хотелось знать».

— Мне пришлось им сказать, — объяснил Пероль. — Они ни в какую не желали поверить, что это маркиз де Келюс.

«А вот это уже ценные сведения, — отметил мысленно Лагардер. — Явно я имею дело с двумя совершенными негодяями».

— В церкви был? — спросил монсеньор.

— Я пришел слишком поздно, — сокрушенным тоном сообщил Пероль.

Монсеньор гневно топнул ногой.

— Растяпа! — бросил он.

— Я сделал все, что мог, монсеньор. Я нашел церковную книгу, в которой дон Бернар сделал запись о бракосочетании мадемуазель де Келюс с герцогом де Невером и о рождении их дочери.

— И что же?

— Страницы с этими записями оказались вырваны.

Лагардер весь обратился в слух.

— Значит, нас опередили, — раздраженно заключил монсеньор. — Но кто? Аврора? Да, вероятней всего, Аврора. Она надеется сегодня ночью увидеться с Невером и передать ему вместе с ребенком бумаги, подтверждающие его происхождение. Марта не могла мне об этом сказать, потому что не знала, но я сам догадался.

— Да какое это имеет значение, — заметил Пероль. — Мы нашли выход. Невер умрет и…

— Невер умрет, — прервал его монсеньор, — и наследство получит ребенок.

Оба они замолчали. Лагардер затаил дыхание.

— В таком случае ребенок… — полушепотом начал Пероль.

— Ребенок исчезнет, — не дал ему договорить тот, кого титуловали монсеньором. — Я предпочел бы избежать подобной крайности, но и она меня не остановит. Что собой представляет этот Сальданья?

— Законченный негодяй.

— На него можно положиться?

— Если хорошо заплатить, да.

Монсеньор задумался.

— Я предпочел бы, чтобы в это дело были посвящены только мы с тобой, — промолвил он, — но ни ты, ни я не сможем сойти за Невера.

— Да, вы гораздо выше его, — согласился Пероль, — а я слишком худ.

— Тут темно, как в печи, — задумчиво произнес монсеньор, — а этот Сальданья примерно того же роста, что герцог. Позови-ка его.

— Сальданья! — окликнул Пероль.

— Я! — вновь отозвался Лагардер.

— Подойди к нам.

Лагардер подошел. Он поднял воротник плаща, а широкие поля шляпы скрывали его лицо.

— Хочешь получить полсотни пистолей сверх своей доли? — спросил его монсеньор.

— Полсотни пистолей? — переспросил Маленький Парижанин. — Что нужно сделать?

Говоря это, он пытался разглядеть лицо незнакомца, но тот укрыл его не хуже, чем он сам.

— Ты понял? — обратился монсеньор к Перолю.

— Да, — кивнул тот.

— Одобряешь?

— Вполне. Но нужно знать пароль.

— Марта мне его сказала. Это девиз Неверов.

— Adsum? — уточнил Пероль.

— Он обыкновенно произносит его по-французски: «Я здесь!»

— Я здесь, — непроизвольно повторил Лагардер.

— Ты тихонько произнесешь эти слова под окном, — сказал неизвестный, наклоняясь к Лагардеру. — Ставни откроются, и за решеткой — она на петлях — покажется женщина. Она заговорит с тобой, но ты будешь нем и приложишь палец к губам. Ясно?

— Чтобы дать ей понять, что за нами следят? Да, ясно.

— А он неглуп, этот парень, — пробормотал неизвестный и продолжал наставления. — Женщина подаст тебе некий сверток, ты молча примешь его и отнесешь мне.

— И вы отсчитаете мне полсотни пистолей?

— Совершенно верно.

— Я весь к вашим услугам.

— Тсс! — шепнул господин де Пероль.

Все трое прислушались. Откуда-то издалека, с полей, донесся шум.

— Расходимся, — сказал монсеньор. — Где твои друзья?

Лагардер не раздумывая махнул рукой туда, где ров заворачивал к Ашазу.

— Там, — сообщил он. — Затаились в засаде за копнами сена.

— Прекрасно. Пароль не забыл?

— Я здесь.

— Удачи и до скорого.

— До скорого.

Пероль и его спутник полезли вверх по лестнице, Лагардер проводил их взглядом и вытер со лба обильный пот.

— Господь, — пробормотал он, — когда я буду прощаться с жизнью, примет во внимание, что я сумел сдержаться и не проткнул этих двух негодяев шпагой. Теперь придется идти до конца. Нет, все-таки надо сперва разобраться.

Он сжал обеими руками виски, желая утихомирить взбудораженные мысли. Мы должны заверить читателей, что в эту минуту он почти не думал ни о дуэли, ни о любовном приключении.

«Что же делать? — думал он. — Взять девочку? Ведь в этом свертке, вне всяких сомнений, будет девочка. Но кому поручить ее? В здешних краях я знаю только Каррига и его головорезов, а это не самые лучшие воспитатели для маленькой барышни. И все же взять ее придется. Да, придется! В противном случае эти негодяи убьют ребенка, как собираются убить и отца. Черт побери, но я вовсе не для этого сюда пришел».

В крайнем возбуждении Лагардер расхаживал между копешками сена. На всякий случай он поглядывал на окно и прислушивался, не заскрипят ли ржавые петли ставен. И скоро услышал внутри слабый звук. Это за ставнями открылась решетка.

— Adsum! — раздался дрожащий женский голос.

Лагардер одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от окна, и тихо ответил:

— Я здесь!

— Слава богу! — прошептала женщина.

Открылись ставни.

Ночь была темная, но глаза Лагардера уже привыкли к темноте, и в женщине, выглянувшей из окна, он безошибочно узнал Аврору де Келюс. Она была все так же прекрасна, но бледна и выглядела испуганной.

Если бы в тот миг вы напомнили Лагардеру, что он собирался тайком прокрасться в спальню этой женщины, он назвал бы вас лжецом, причем совершенно искренне.

За эти несколько минут его лихорадочная горячность куда-то испарилась. Оставаясь бесстрашным как лев, он стал осторожен. Возможно, в этот миг в нем нарождался совершенно новый человек.

Аврора всматривалась в темноту.

— Я ничего не вижу, — прошептала она. — Где вы, Филипп?

Лагардер протянул руку, и она прижала ее к сердцу. Лагардер пошатнулся. Он почувствовал, как на ладонь его капают слезы.

— Филипп, Филипп, — шептала Аврора, — вы уверены, что за вами не следят? Нас продали, предали!..

— Не падайте духом, сударыня, — пробормотал Маленький Парижанин.

— Ты ли это говоришь? — воскликнула Аврора. — О боже, я и впрямь сошла с ума! Я не узнаю твой голос.

Одной рукой она держала сверток, о котором говорили господин де Пероль и его спутник, а вторую прижимала ко лбу, словно пытаясь привести в порядок мысли.

— Мне так много нужно сказать тебе, — промолвила она. — С чего начать?

— У нас нет времени, — прошептал Лагардер, не желавший проникать в иные чужие тайны. — Поторопитесь, сударыня.

— Почему ты так холодно говоришь со мной? Почему не называешь меня Авророй? Ты сердит на меня?

— Скорей, Аврора, скорей!

— Я покоряюсь тебе, Филипп, любимый, и всегда буду покорна. Вот наша дочурка, прими ее. Здесь, рядом со мной, ей грозит опасность. Из моего письма ты должен все понять. Против нас сплели гнусный заговор.

Аврора протянула ему спящую девочку, закутанную в шелковый плащ. Лагардер молча принял ее.

— Дай мне еще раз поцеловать ее! — вскричала несчастная мать, содрогаясь от рыданий. — Дай мне ее, Филипп! О, я думала, сердце у меня сильней! Кто знает, когда я снова увижу свою девочку?

Голос ее пресекся от слез. Лагардер увидел, как она протягивает ему что-то белое, и спросил:

— Что это?

— Ах, бедный Филипп, ты совсем забыл… Видно, ты взволнован не меньше меня. Это страницы, вырванные из церковной книги. В них все будущее моего дитя.

Лагардер молча принял бумаги. Он боялся говорить.

Бумаги были в конверте, запечатанном печатью келюсской церкви. И в этот миг из долины донесся протяжный, заунывный звук пастушьего рога.

— Это, наверно, сигнал! — воскликнула мадемуазель де Келюс. — Спасайся, Филипп, спасайся!

— Прощай! — промолвил Лагардер, решивший играть роль до конца, чтобы не разбить сердце несчастной женщины. — Не бойся, Аврора, твое дитя будет в безопасности.

Она схватила его руку, прижала к губам и стала осыпать ее жаркими поцелуями.

— Я люблю тебя! — только и сумела промолвить она, закрыла ставни и исчезла.

Да, то действительно был сигнал. Трое дозорных с пастушьими рогами были расставлены на Аржелесской дороге, по которой Невер должен был проследовать к замку Келюс, куда его призывали и умоляющее письмо молодой жены, и дерзкое послание шевалье де Лагардера.

Первый из троих должен был дать сигнал, когда де Невер переправится через Кларабиду, второй — когда он въедет в лес, а третий — когда появится на околице деревни Таррид.

На всем этом пути было немало удобных мест, чтобы совершить убийство. Но не в обычаях Филиппа Гонзаго было нападать в открытую. Он хотел скрыть свое преступление. Убийство должно было выглядеть как месть, чтобы все волей-неволей отнесли его на счет Келюса На Засове.

А красавчик Лагардер, бешеный Лагардер, неисправимый забияка, первая шпага Франции и Наварры, стоял, держа на руках спящую двухлетнюю девочку.

И можете поверить, он очень расчувствовался. Держал он ее неумело, неловко, ведь руки его привычны были к другому. Но сейчас главным для него было не разбудить малышку.

— Баю… баю… — приговаривал он.

Глаза у него увлажнились, но при этом он едва удерживался от смеха.

Готов держать пари, что никто из бывших его товарищей по легкой конной гвардии и догадаться бы не смог, чем был занят в этот миг неисправимый бретер, готовящийся отправиться в изгнание. А он в заботе о девочке ступал, внимательно глядя себе под ноги, чтобы, не дай бог, не споткнуться, не разбудить ее, и мечтал об одном — о мягкой подушке, чтобы ей было удобнее.

Уже ближе томительно и тягуче в ночном безмолвии прозвучал второй сигнал.

«Кой черт! Что все это значит?» — подумал Лагардер.

Он любовался маленькой Авророй, не решаясь ее поцеловать. Это была прелестная девочка: белое личико с нежным румянцем, длинные шелковистые ресницы, унаследованные от матери. Воистину, она была похожа на уснувшего ангелочка. Лагардер прислушивался к ее спокойному дыханию, восхищался ее безмятежным сном…

«Она так мирно спит, — говорил он себе, — меж тем как ее мать в этот миг плачет, а отец… Да, но это же все меняет. Коль уж ребенка доверили безрассудному Лагардеру, у него достанет разума защитить это дитя.

Но как она дивно спит! Интересно, какие сны могут сниться такому ангелочку? И ведь подумать, она вырастет и станет женщиной, способной пленять и, увы, страдать.

А как, должно быть, приятно заботами и нежностью завоевать любовь такого крохотного существа, подстеречь ее первую улыбку, дождаться первого поцелуя и как, должно быть, легко посвятить всего себя счастью ребенка!»

В голове его теснились еще тысячи подобных нежностей, которые не приходят большинству здравомыслящих людей, тысячи наивных ласковых слов, которые вызвали бы снисходительную улыбку у мужчин и слезы на глазах матерей. И вот из самой глубины души родилась заключительная фраза:

«А ведь я никогда не держал на руках ребенка!»

На околице деревни прозвучал третий сигнал. Лагардер вздрогнул и словно очнулся. Ему мнилось, будто он стал отцом. С задов кабачка «Адамово яблоко» донеслись торопливые звонкие шаги. Они были не похожи на шаги господ, недавно бывших здесь. Услышав их, Лагардер сказал себе:

— Это он.

Вернее всего, Невер оставил лошадь на краю леса.

Примерно через минуту Лагардер, уже догадавшийся, что звуки рога в долине сообщали о приближении Невера, увидел, как герцог прошел мимо лампады, что горела перед изваянием Пресвятой Девы.

Молодое, красивое, задумчивое лицо Невера на миг мелькнуло в свете лампады, а потом уже был виден только черный силуэт, но затем и он исчез. Невер спускался по лесенке, положенной на откосе. Оказавшись во рву, герцог выхватил шпагу, и Лагардер услыхал, как он бормочет:

— Черт, тут бы не помешала парочка факельщиков.

Он шел, ничего не видя и все время спотыкаясь о копешки сена.

— Уж не вздумал ли этот проклятый шевалье поиграть со мной в жмурки? — произнес он с некоторым раздражением.

Наконец он остановился и окликнул:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Я, — ответил Маленький Парижанин, — и хвала Богу, что только я.

Невер не слышал второй половины ответа. Он стремительно направился туда, откуда раздался голос.

— За дело, шевалье! — вскричал он. — Нападайте, чтобы я, по крайней мере, знал, где вы. Я не могу уделить вам слишком много времени.

Лагардер все так же укачивал девочку, которая сладко спала.

— Герцог, — начал он, — прежде нам нужно поговорить.

— После письма, которое вы мне прислали, об этом и речи быть не может! — отрезал герцог. — А, я вижу вас! Защищайтесь, шевалье!

Лагардер и не думал защищаться. Его шпага, которая обычно сама вылетала из ножен, сейчас, казалось, спала, точь-в-точь как младенец у него на руках.

— Когда сегодня утром я отправлял вам письмо, — сказал он, — я не знал того, что узнал вечером.

— А, я вижу, мы не любим сражаться наугад, — с насмешкой бросил герцог. И, подняв шпагу, он сделал шаг вперед. Лагардеру пришлось выхватить свою, но он попросил:

— Выслушайте меня!

— Чтобы вы еще раз оскорбили мадемуазель де Келюс, да?

Голос герцога дрожал от гнева.

— Нет, клянусь вам, нет! Я хочу вам сказать… Черт побери, — воскликнул Лагардер, отражая первую атаку Невера, — да осторожнее вы!

Взбешенный Невер решил, что противник смеется над ним. Он порывисто ринулся на противника, нанося удар за ударом со сверхъестественной стремительностью, делавшей его таким опасным бойцом. Поначалу Лагардер парировал их, не отступая. Но в конце концов утомился, стал пятиться и, отбивая вправо либо влево шпагу герцога, неизменно повторял:

— Выслушайте меня! Выслушайте меня! Выслушайте меня!

— Нет! Нет! Нет! — отвечал герцог, сопровождая каждый отказ глубоким выпадом.

Пятясь, Лагардер почувствовал, что прижат к стене. Он слышал, как в ушах у него глухо стучит кровь. Столько времени сдерживать себя и не нанести хороший удар — вот истинный героизм!

— Вы выслушаете меня? — спросил он в последний раз.

— Нет!

— Но вы же видите, что мне некуда отступать! — с отчаянным выражением, прозвучавшим в данной ситуации несколько комично, воскликнул Лагардер.

— Тем лучше! — отрезал герцог.

— Дьявол и преисподняя! — закричал Маленький Парижанин на пределе терпения и возможности парировать удары. — Неужто вам нужно расшибить башку, чтобы не дать убить собственного ребенка?

Эти слова прозвучали как удар молнии. Шпага выпала из рук Невера.

— Моего ребенка? — повторил он. — Моя дочка у вас?

Лагардер завернул свою драгоценную ношу в собственный плащ. Невер же в темноте полагал, что Маленький Парижанин пользуется плащом, обернутым вокруг левой руки, в качестве своеобразного щита. Так делали многие. И теперь при мысли, что одним из своих неистовых, наносимых наудачу ударов он мог поразить собственное дитя, кровь застыла в жилах молодого герцога. Своею шпагой он мог…

— Шевалье, — промолвил он, — вы безумец, как я и как многие другие, но ваше безумие — это честь и доблесть. И если мне скажут, что вы были подкуплены маркизом де Келюсом, клянусь вам, я не поверю.

— Весьма польщен, — отвечал Лагардер, дыша, как лошадь, выигравшая скачки. — Но каков был град ударов! Герцог, в бою со шпагой в руках вы похожи на мельницу.

— Отдайте мне мою дочь!

Невер хотел сдернуть плащ, которым она была укрыта. Однако Лагардер отбросил его руку.

— Осторожней! — прикрикнул он. — Вы же ее разбудите!

— Ну хотя бы расскажите…

— Что за бешеный человек! То он не дает мне слова произнести, а сейчас требует, чтобы я немедленно все ему выложил. Ладно, поцелуйте ее, папенька, только тише, тише.

Невер машинально исполнил то, что сказал Лагардер.

— Признайтесь, видели ли вы что-либо подобное в фехтовальных залах? — с простодушной гордостью задал вопрос Маленький Парижанин. — Выдержать такую атаку, атаку Невера, да еще взбешенного, и ни разу не отпрыгнуть, держа на руках спящего ребенка, который так и не проснулся!

— Заклинаю вас… — взмолился герцог.

— Ну признайте хотя бы, что я неплохо поработал. Черт возьми, я весь в мыле. Значит, вы хотите все знать. Ладно, хватит, хватит поцелуев! Дайте ребенку покой. Мы с малышкой уже старые друзья. Держу пари на сотню пистолей, которых у меня, кстати, нет, что, проснувшись, она улыбнется мне.

Говоря это, Лагардер накрыл девочку полой плаща с заботливостью, какой не увидишь даже у лучших кормилиц. Затем он осторожно уложил ее на кучу сена возле самого устоя моста.

— Герцог, — заговорил он, вновь приняв серьезный и мужественный тон, — теперь, что бы ни случилось, я своей жизнью отвечаю за вашу дочку. Тем самым я надеюсь хоть отчасти искупить то, что я легкомысленно наговорил о ее матери, этой прекрасной, благородной, святой женщине.

— Вы уморите меня! — прорычал Невер, мучимый неизвестностью. — Вы видели Аврору?

— Видел.

— Где?

— В этом окне.

— И она отдала вам ребенка?

— Она думала, что вручает дочку попечению супруга.

— Ничего не понимаю.

— Ах, герцог, тут происходят странные вещи. И раз уж вы в боевом настроении, сейчас сможете в охотку подраться.

— Нападение? — спросил Невер.

Маленький Парижанин неожиданно опустился на колени и приложил ухо к земле.

— Похоже, они приближаются, — пробормотал он, поднявшись.

— Кто?

— Убийцы, которых наняли прикончить вас.

И Лагардер в нескольких словах рассказал о подслушанном разговоре, о своей беседе с Перолем и незнакомцем, о появлении Авроры и о том, что за этим последовало. Невер слушал его в совершенном ошеломлении.

— Таким образом, — закончил Лагардер, — сегодня ночью, ничуть не затруднившись, я заработал пятьдесят пистолей.

— Но Пероль, — задумчиво произнес господин де Невер, — доверенное лицо Филиппа Гонзаго, моего друга, моего брата, который сейчас находится здесь, в замке, чтобы помочь мне.

— Я никогда не имел чести встречаться с принцем Гонзаго, — сообщил Лагардер, — и не знаю, он ли был этот незнакомец.

— Он? — воскликнул Невер. — Нет, это невозможно! А у Пероля физиономия негодяя, он вполне мог продаться старому Келюсу.

Лагардер в это время спокойно начищал шпагу полой камзола.

— Нет, — возразил он, — то был не Келюс, он был молод. Однако не будем, герцог, теряться в догадках. Каково бы ни было его имя, он — весьма ловкий мерзавец и предусмотрел все: он знал даже пароль. Благодаря паролю я и сумел обмануть Аврору де Келюс. Вы не поверите, как она вас любит! И я готов целовать землю у ее ног, лишь бы искупить свое безумное самомнение. Да, что я еще должен вам сказать? A-а… Под плащом, в который завернута девочка, конверт, там запись о ее рождении и запись о вашем бракосочетании… Ну вот, красавица моя, — произнес он, обращаясь к начищенной до блеска шпаге, которая, казалось, притягивала весь свет, рассеянный во мраке ночи, возвращая его россыпью мгновенных отблесков, — твой туалет и завершен. Ты вдоволь попроказила, а сейчас поработаешь ради доброго дела, так что не подведи.

Невер пожал ему руку.

— Лагардер, — взволнованно сказал он, — я совершенно не знал вас. У вас благородное сердце.

— У меня, — рассмеялся Маленький Парижанин, — только одно желание: поскорее жениться и вскорости баюкать такого же белокурого ангелочка. Тсс!

Он снова опустился на колени и приник к земле.

— Да, на сей раз я не ошибся, — бросил он.

Невер последовал его примеру и сказал:

— Я ничего не слышу.

— Это потому, что вы герцог, — заметил Лагардер и, поднявшись на ноги, сообщил: — Они крадутся со стороны Ашаза и отсюда, с запада.

— Если бы я мог дать знать Гонзаго, — размышляя, пробормотал герцог, — у нас бы прибавилась еще одна добрая шпага.

Лагардер покачал головой и промолвил:

— Я предпочел бы Каррига и моих людей с карабинами. — Он с секунду помолчал и вдруг задал вопрос: — Вы сюда приехали один?

— Нет, с мальчиком, моим пажом Берришоном.

— Я знаю его, он смышленый и ловкий. Если бы его можно было позвать…

Невер сунул два пальца в рот и свистнул. Тут же со стороны «Адамова яблока» раздался ответный свист.

— Вот вопрос, — пробормотал Лагардер, — проберется ли он к нам?

— Он пройдет сквозь игольное ушко, — заверил Невер.

И действительно, спустя минуту на краю рва показался паж.

— Храбрый паренек! — заметил Лагардер и, подойдя к откосу, велел: — Прыгай!

Паж спрыгнул вниз, Маленький Парижанин поймал его.

— Торопитесь, — сказал мальчик. — Они крадутся поверху, через минуту отсюда будет не выбраться.

— А я думал, они во рву, — удивился Лагардер.

— Они всюду.

— Но их же всего восемь!

— Нет, не меньше двадцати. Когда они поняли, что вас двое, то позвали на помощь контрабандистов из Миала.

— Восемь или два десятка, не все ли равно, — бросил Лагардер. — Вот что, дружок, скачи к моим людям, они в деревне Го. На оба конца даю полчаса. Беги!

Он подставил руки мальчику и поднял его, тот вскарабкался на край рва. Через несколько секунд послышался свист; это означало, что паж добрался до леса.

— Полчаса мы спокойно продержимся, если возведем небольшое укрепление, — сказал Лагардер.

— Смотрите! — герцог указал на какой-то предмет, блеснувший у входа на мост.

— Это шпага брата Галунье, который всегда старательно очищает ее от ржавчины. С ним рядом, должно быть, и Плюмаж. Они нападать на меня не станут. Давайте, герцог, потрудимся немножко, пока у нас еще есть время.

Во рву на дне, кроме сена в копешках и связках, валялись доски, брусья, сухие ветки. И еще там стояла полунагруженная телега, которую косцы бросили, когда на них напали Карриг и его головорезы. Лагардер и Невер, приняв телегу за опорный пункт, а то место, где спала девочка, за центр, наскоро соорудили систему баррикад, чтобы хотя бы несколько ослабить атаку убийц.

Работами руководил Лагардер. Крепость получилась жалкая и примитивная, но у нее имелось одно преимущество — она была выстроена мгновенно. Лагардер громоздил брусья и доски, Невер наваливал сено, которое должно было заменить фашины. Разумеется, были оставлены проходы. Вобан[23] и тот позавидовал бы этой импровизированной крепости.

Полчаса! Надо было продержаться всего полчаса!

Не прерывая работы, Невер спросил:

— Шевалье, вы окончательно решили биться за меня?

— И еще как биться, герцог! Немножко за вас, но главным образом за малышку.

Фортификационные работы были завершены. Да, укрепление получилось не самым неприступным, но в темноте оно способно было изрядно затруднить атаку. Осажденные на это и рассчитывали, но более всего они рассчитывали на свои шпаги.

— Шевалье, — произнес Невер, — я никогда этого не забуду. Отныне мы связаны на жизнь и на смерть.

Лагардер протянул герцогу руку, тот притянул его к себе и обнял.

— Брат, — прошептал он, — если я уцелею, все у нас будет общее, а ежели погибну…

— Не погибнете, — прервал его Лагардер.

— Если я погибну… — повторил герцог.

— Тогда, клянусь спасением души, — воскликнул Лагардер, — я стану ей отцом!

Несколько секунд они стояли обнявшись, и никогда еще не бились в лад два столь доблестных сердца. Лагардер вдруг высвободился.

— Шпаги наголо! — бросил он. — Вот они!

В ночи послышался приглушенный шум. Лагардер и Невер стояли со шпагами наготове, соединив в пожатии левые руки.

Вдруг темнота взорвалась громкими криками, слившимися в единый рев. Убийцы бросились на них со всех сторон сразу.

Паж оказался прав — их было не меньше двух десятков. И среди них были не только контрабандисты из Миала, но и с полдюжины разбойников, собранных по всей долине. Этим и объяснялась задержка с нападением.

Господин де Пероль отправился к засаде, которую устроили убийцы. Увидев Сальданью, он крайне изумился.

— Почему ты не на своем посту? — спросил он.

— На каком посту?

— Разве я не тебе только что пообещал пятьдесят пистолей?

— Мне?

Когда все выяснилось, когда Пероль понял, что дал маху, и узнал имя человека, которому доверился, он пришел в ужас. Тщетно наемники уверяли его, что Лагардер находится здесь, чтобы сразиться с Невером, и что между ними будет бой не на жизнь, а на смерть. Пероля это ничуть не убедило. Он инстинктивно понял, какое впечатление произведет на благородную душу молодого человека внезапное открытие предательства. Сейчас Лагардер, должно быть, объединился с герцогом, а Аврора де Келюс предупреждена. Пероль не предвидел одного — как поведет себя Маленький Парижанин. Ему и в голову не могло прийти, что у того хватит дерзости обременить себя во время сражения младенцем.

Штаупиц, Пинто, Матадор и Сальданья были отправлены набирать рекрутов. Пероль помчался предупредить своего господина и следить за Авророй де Келюс. В ту эпоху, особенно в приграничных землях, не составляло труда найти любое количество наемных шпаг. И четверо посланцев возвратились с изрядным подкреплением.

Но как описать глубочайшее смятение, муки совести, — одним словом, душевные страдания мэтра Плюмажа-младшего и его alter ego[24] брата Галунье!

Да, мы охотно признаем, они были прохвосты, убивали за деньги, и рапиры их ничем не отличались от кинжала наемного убийцы или ножа разбойника. Но бедняги занимались этим отнюдь не потому, что были по своей натуре злы. Они всего-навсего так зарабатывали себе насущный хлеб. И вина за это ложится не столько на них, сколько на время и на тогдашние нравы. В тот великий, прославленный век если что и блистало, то лишь небольшой высший слой, а ниже был полный хаос.

Но и на парче этого высшего слоя среди блесток было немало грязных пятен. Война нравственно развратила всех сверху донизу. Именно война в первую очередь породила продажных наемников. Можно уверенно утверждать, что все, начиная от большинства генералов и кончая последним солдатом, рассматривали шпагу как орудие труда, а храбрость как способ заработка.

Плюмаж и Галунье любили Маленького Парижанина, который на голову превосходил их. Когда большое чувство рождается в испорченных сердцах, оно оказывается стойким и сильным. Впрочем, Плюмаж и Галунье отнюдь не были лишены способности делать добро, и это мы видим по их привязанности к Маленькому Парижанину, истоки которой нам уже известны. И в них сохранились благие задатки, а история с сиротой из разрушенного особняка Лагардеров вовсе не единственное доброе дело, какое они по случайности или невзначай совершили в жизни.

Их любовь к Анри была самого высокого свойства, и, хотя к ней примешивались некие эгоистические соображения, так как они видели себя в своем блистательном ученике, можно смело заявить, что корысть ни в малейшей степени не была движителем их дружбы к нему. И Плюмаж, и Галунье не раздумывая рискнули бы жизнью ради Лагардера. И вот в эту ночь злой рок сделал их противниками Маленького Парижанина! Главное, нет никакой возможности уклониться! Их рапиры принадлежат Перолю: он их купил. Бежать или не участвовать означало бы нарушить правила чести, весьма сурово соблюдаемые в их среде.

С час, наверное, они молчали, не обменявшись ни словом. За весь вечер Плюмаж только раз помянул ризы Господни. Они в унисон испускали горестные вздохи. Время от времени с мученическим видом переглядывались. И это все. А когда двинулись на штурм, то пожали друг другу руки, и Галунье промолвил:

— Что поделаешь, придется.

Но Плюмаж покачал головой.

— Нет, так не пойдет, брат Галунье, не пойдет, — объявил он. — Делай, как я.

Он вытащил из кармана стальную пуговицу, с которой упражнялся в фехтовальном зале, и надел ее на конец своей шпаги.

Галунье последовал его примеру.

И оба облегченно вздохнули.

Наемные убийцы и новые их союзники разделились на три отряда. Первый направился к западной части рва, чтобы ударить оттуда; второй остался на своих прежних позициях за мостом; третий же, состоящий в основном из разбойников и контрабандистов под предводительством Сальданьи, должен был напасть с фронта и спускался в ров по лесенке. Невер и Лагардер отчетливо видели их и даже могли бы пересчитать всех, кто соскальзывал вниз.

— Внимание! — промолвил Лагардер. — Деремся спиной к спине и все время так, чтобы нас защищала сзади стена. За девочку можно не опасаться, ее защищает мостовая опора. Не рискуйте, герцог! Еще раз предупреждаю вас, на тот случай, если вы забыли: они способны поразить вас вашим собственным ударом. И я, я сделал эту глупость! — с досадой пробормотал он. — Держите защиту! Ну а моя шкура слишком прочна для шпаг этих дуболомов.

Не подготовься они заранее, не возведи укрепления, первый натиск врагов был бы ужасен.

Они действительно бросились все разом, наклонив головы и крича:

— Смерть Неверу!

И в этом общем крике выделялись голоса обоих друзей — гасконца и нормандца, — испытывавших некоторое утешение в том, что враждебность их обращена не на бывшего воспитанника.

Нападавшие и не догадывались о препятствиях, нагроможденных на их пути. Заграждения, которые читатель мог счесть ничтожными, совершенной ребяческой забавой, показали себя с самой лучшей стороны. Нападающие в тяжелой одежде, с длинными рапирами кто споткнулся о бревно, кто завяз в сене. Немногие добежали до двух наших бойцов, и те продемонстрировали, чего они стоят.

Короче, один разбойник остался на земле, среди нападавших поднялось смятение. Однако отступление проходило иначе, чем атака. Как только убийцы побежали, в наступление перешли Невер и его друг.

— Я здесь! — разом вскричали они и ринулись вперед. Маленький Парижанин первым же выпадом пронзил насквозь одного из разбойников, вырвав из него шпагу, боковым ударом отрубил руку контрабандисту и, уже не в силах остановиться, почти налетев на третьего врага, раскроил ему череп эфесом. Этим третьим оказался немец Штаупиц, который рухнул как подкошенный.

Невер действовал не хуже. Он уложил одного отступавшего, который упал под колеса телеги, а кроме того, чувствительно ранил Матадора и Жоэля. Герцог уже собирался прикончить бретонца, как вдруг заметил две тени, крадущиеся вдоль стены в сторону моста.

— Ко мне, шевалье! — крикнул он, круто развернувшись.

— Я здесь! Я здесь!

Лагардер успел еще рубануть шпагой Пинто, который, хоть и остался жив, навсегда лишился одного уха.

— Бог мой! — воскликнул Лагардер, присоединяясь к Неверу. — я же совсем забыл про мою дорогую малышку!

Обе тени бросились наутек. Во рву воцарилась тишина. Прошло уже минут пятнадцать.

— Постарайтесь отдышаться, герцог, — посоветовал Лагардер. — Эти негодяи недолго дадут нам отдыхать. Вы никак ранены?

— Пустяки, царапина.

— Куда же?

— В лоб.

Лагардер, стиснув кулаки, промолчал. То был результат его урока фехтования.

Так прошли минуты две-три, после чего штурм возобновился, но велся он гораздо согласованней и основательней.

Осаждающие наступали двумя линиями, но при этом они озаботились убрать все преграды.

— Сейчас придется крепко драться! — вполголоса заметил Лагардер. — Заботьтесь о себе, герцог, я прикрываю ребенка.

Круг врагов сжимался в угрюмом молчании.

С десяток клинков нацеливались в них.

— Я здесь! — воскликнул Маленький Парижанин и сделал выпад.

Матадор взвыл и упал на трупы двух разбойников. Осаждающие отступили, но всего на несколько шагов. Шедшие во второй линии продолжали кричать:

— Смерть Неверу!

Охваченный боевым задором Невер отвечал:

— Я здесь, друзья мои! Вот вам от меня подарок! И вот еще! Вот еще!

И всякий раз шпага его возвращалась обагренная кровью.

Да, то была пара отменных бойцов!

— А это тебе, сеньор Сальданья! — кричал Маленький Парижанин. — Этот удар ты отведал в Сеговии! А это тебе, Фаэнца! Ну, подойдите поближе, а то дотянуться до вас и алебарды не хватит!

При этом он колол и рубил. Ни один разбойник уже не осмеливался выдвинуться вперед.

За ставнями низкого окна кто-то стоял.

Но то была не Аврора де Келюс.

Там стояли двое мужчин и, утирая холодный пот, со страхом прислушивались к происходящему.

Эти двое были господин де Пероль и его патрон.

— Негодяи! — пробормотал патрон господина де Пероля. — Их десять на одного, а они не могут справиться! Неужели придется вступить мне?

— Это опасно, монсеньор!

— Опасно оставить хотя бы одного в живых!

А снаружи доносилось:

— Я здесь! Я здесь!

Круг осаждающих становился все шире; злодеи пятились, а до истечения получаса оставалось всего несколько минут. Вот-вот должна была прийти помощь.

Лагардер даже ни разу не был задет. У Невера была всего одна царапина на лбу.

И оба они могли вот так сражаться еще по крайней мере час.

Но теперь их охватила победная лихорадка. Не единожды они, не замечая того, покидали свою позицию, чтобы атаковать неприятеля. Разве трупы и раненые, валяющиеся вокруг, не доказывали самым убедительным образом их превосходство? Вид поверженных врагов возбуждал Невера и Маленького Парижанина. Когда приходит опьянение, исчезает благоразумие. И в этом — подлинная опасность. Друзья не отдавали себе отчета, что все убитые и раненые принадлежали, так сказать, к вспомогательным частям, которых бросили вперед, чтобы утомить атакующих. А наемные убийцы все были на ногах, исключая Штаупица, да и тот всего лишь потерял сознание. Они держались на расстоянии и поджидали удобного случая, переговариваясь между собой:

— Только бы разделить их, и тогда, если они не заговоренные, мы их прикончим поодиночке.

Уже несколько секунд они делали все, чтобы выманить одного вперед, а второго прижать к стене.

Дважды раненный Жоэль де Жюган, Фаэнца, Плюмаж и Галунье были нацелены на Лагардера, а трое испанцев должны были сражаться с Невером.

Первая группа по сигналу должна была начать отступление, а вторая, напротив, держаться во что бы то ни стало. Между ними были поделены оставшиеся в строю разбойники и контрабандисты.

Начиная с первой атаки Плюмаж и Галунье старались выбрать позицию позади, Жоэль и итальянец, подданный нашего святейшего отца[25], уже получили изрядную взбучку. В тот же миг Лагардер, обернувшись, отметил своим клинком физиономию Матадора, слишком близко подошедшего к господину Неверу.

Прозвучал крик:

— Спасайся кто может!

— Вперед! — пылко воскликнул Маленький Парижанин.

— Вперед! — подхватил герцог.

И оба бросились в атаку с кличем:

— Я здесь! Я здесь!

Враги бежали от Лагардера, и в мгновение ока он был уже в конце рва.

Но герцог наткнулся на стальную стену. И тем не менее он все-таки продвинулся на несколько шагов.

Он был не из тех людей, кто зовет на помощь. Дрался он великолепно, и одному Богу ведомо, как тяжко пришлось троим испанцам. Пинто и Сальданья уже были ранены.

И в этот миг железная решетка, перекрывающая нижнее окно, отворилась. Невер находился примерно в трех туазах от него. Распахнулись ставни. Но он в пылу сражения и из-за шума не слышал этого. Два человека спрыгнули в ров. Невер не видел их. Оба держали обнаженные шпаги. У того, что повыше, на лице была маска.

— Победа! — вскричал Маленький Парижанин, не видя перед собой врагов.

Невер ответил ему криком агонии.

Один из спрыгнувших в ров, тот, что был выше ростом и скрывал лицо под маской, сзади пронзил герцога шпагой. Невер упал. Удар был нанесен, как говорили в ту эпоху, по-итальянски, то есть чрезвычайно умело, с точностью хирурга, делающего операцию.

Последовали еще несколько трусливых ударов, но в них уже не было нужды. Падая, Невер сумел обернуться. Его тускнеющий взор остановился на человеке в маске. Лицо умирающего исказилось от горестного недоумения. Тонкий серп месяца только сейчас вышел на небосклон за башнями замка.

Его еще не было видно, но его слабый свет несколько рассеял тьму.

— Ты! — прошептал Невер. — Гонзаго, мой друг, за которого я стократно отдал бы жизнь…

— Мне достаточно взять ее всего лишь раз, — холодно молвил человек в маске.

Голова герцога упала.

— Он мертв, — бросил Гонзаго. — Теперь на второго!

Но идти на второго не было необходимости, он сам шел сюда. Когда Лагардер услышал предсмертный хрип герцога, из его груди вырвался, нет, не крик — рычание. Убийцы позади него успели перестроиться. Но кто способен удержать прыгнувшего льва? Двое покатились на траву, и Лагардер прорвался. Когда он оказался около Невера, тот приподнялся и прошептал:

— Брат, помни… и отомсти…

— Богом клянусь, — вскричал Маленький Парижанин, — все, кто был здесь, умрут от моей руки!

Под мостом заплакала девочка, словно предсмертный хрип отца разбудил ее. Но этот звук остался незамеченным.

— Бей! Бей! — кричал человек в маске.

— Я не знаю одного тебя, — вызывающе бросил Лагардер, оставшийся один против всех. — Я дал клятву, и мне нужно будет распознать тебя, когда придет срок.

Между человеком в маске и Маленьким Парижанином стояли пятеро наемных убийц и господин де Пероль. Но вид их явно свидетельствовал, что они не решаются нападать. Лагардер схватил связку сена и, прикрываясь ею, как щитом, прошел, подобно ядру, сквозь группу защитников замаскированного. Теперь перед вставшим на изготовку человеком в маске были только Сальданья и Пероль. Лагардер взмахнул шпагой, и она, миновав Пероля, оставила на руке Гонзаго широкую кровавую рану.

— Ты помечен! — отступая, крикнул Лагардер.

Лишь он один услышал плач проснувшейся девочки. В один миг он оказался под мостом. Месяц вышел из-за башен. Все увидели, как Лагардер поднял с земли сверток.

— Убейте его! — задыхаясь от ненависти, прохрипел Гонзаго. — Это дочка Невера! Добыть ее любой ценой!

Лагардер уже держал ребенка на руках. Наемные убийцы выглядели как побитые собаки. Они не решались напасть на него. Нерешительность их еще более усилил Плюмаж, пробормотавший:

— Мальчик всех нас тут порешит.

Чтобы добраться до лесенки, Лагардеру оказалось достаточно взмахнуть шпагой, сверкнувшей в лунном свете, да крикнуть:

— Прочь с дороги, мерзавцы!

Все инстинктивно попятились. Он взобрался по лестнице. С дороги донесся топот копыт скачущего кавалерийского отряда. Наверху Лагардер, залитый лунным светом, обернулся лицом к врагам и, высоко подняв девочку, которая, взглянув на него, заулыбалась, громогласно объявил:

— Да, это дочь Невера! Ее защищает моя шпага, и попробуй только добраться до нее, ты, подлец, нанявший убийц и трусливо нанесший предательский удар в спину. Отныне на тебе моя метка. Где бы ты ни был, я узнаю тебя. И когда пробьет срок, если ты не придешь к Лагардеру, Лагардер придет к тебе!

Уже два года, как умер Людовик XIV, переживший двух своих наследников — дофина и герцога Бургундского[26]. Престол перешел к его правнуку, малолетнему Людовику XV.

Великий король ушел из жизни — всецело и во всем. Он оказался лишен того, чего после смерти не лишен никто. Стократ более несчастный, чем самый последний из его подданных, он не смог обеспечить исполнения своей предсмертной воли.

Правда, притязания — распорядиться посредством собственноручно написанного завещания почти тридцатью миллионами подданных — могли показаться совершенно непомерными. При жизни Людовик XIV мог дерзнуть и на большее! Но завещание покойного Людовика XIV, похоже, превратилось в ни к чему не обязывающий клочок бумаги. Его попирали все кому не лень. Оно не интересовало никого, кроме легитимных детей[27] почившего монарха.

В царствование дяди Филипп Орлеанский носил маску шута, точь-в-точь как Брут[28]. Только цель у него была совершенно противоположная. Едва из дверей королевской спальни прозвучал крик: «Король умер, да здравствует король!» — Филипп Орлеанский сбросил маску. Регентский совет, учрежденный Людовиком XIV, тихо угас. Остался только регент, каковым и был герцог Орлеанский. Принцы крови подняли крик, герцог Мэнский[29] возмущался, а герцогиня, его супруга, злословила, но нация, почти не интересовавшаяся этими надушенными бастардами, оставалась равнодушной. Если не считать заговора Челламаре[30], который Филипп Орлеанский подавил политическими средствами, эпоха Регентства была спокойной.

То была странная эпоха. Не знаю, можно ли сказать, что она оболгана. Некоторые литераторы время от времени пытаются доказать несостоятельность презрения, которое все испытывают к ней, но большинство пишущих в полном согласии улюлюкают и оглушительно освистывают ее. История и мемуары в этом смысле вполне единодушны. Ни в какой другой период человек, сотворенный из горстки грязи, так явно не подтверждал свое происхождение. Оргия царствовала, золото стало богом.

Когда читаешь о безумных кутежах и ожесточенной спекуляции бумажками, выпущенными Лоу[31], создается впечатление, будто присутствуешь при пиршествах финансистов нашего времени. Правда, тогда Миссисипи была единственной приманкой. А у нас сколько угодно соблазнительных наживок. Цивилизация в ту пору еще не сказала свое последнее слово. То, что происходило тогда, было детской забавой, но забавой многообещающего ребенка.

Итак, сентябрь 1717 года. После тех событий, о которых мы поведали на первых страницах нашего повествования, прошло девятнадцать лет. Изобретательный сын ювелира Джон Лоу де Лористон, основавший Банк Луизианы, пребывал на вершине успеха и могущества. Благодаря выпуску государственных казначейских билетов, организации государственного банка, а также Западной компании, которая вскоре была преобразована в Компанию Обеих Индий, он стал подлинным министром финансов королевства, хотя министерский портфель принадлежал господину д’Аржансону.

Регент, чей незаурядный ум был испорчен сперва воспитанием, а потом всевозможными излишествами, безоговорочно, как утверждают, поверил блистательным миражам этой финансовой поэмы. Лоу, казалось, купался в золоте и все превращал в золото.

И действительно, настал момент, когда каждый спекулятор, подобно маленькому Мидасу[32], сидя на спрятанных в сундуке миллионах в бумагах, не знал, на что купить хлеба. Но наше повествование не дойдет до падения дерзновенного шотландца, который, кстати, и не является его героем. Мы затронем только ослепительное начало его аферы.

В сентябре 1717 года новые акции Компании Обеих Индий, которые назывались «дочки», в отличие от «матерей», выпущенных ранее, при номинальной цене в сто ливров продавались за пятьсот.

«Внучек», выпущенных несколькими днями позже, ждал такой же успех. Наши предки в драку покупали за пять тысяч ливров звонкой полновесной монетой листки серого цвета, на которых было начертано обещание уплатить «предъявителю сего» тысячу ливров. Через три года эти спесивые клочки бумаги шли по пятнадцать су за сотню. Их употребляли для папильоток, и какая-нибудь красотка, желающая иметь кудрявую, на манер болонки, прическу, могла на ночь накрутить себе на голову полмиллиона, а то и тысяч шестьсот ливров.

Филипп Орлеанский оказывал Лоу прямо-таки безмерную снисходительность. Однако мемуары того времени утверждают, что снисходительность эта была отнюдь не бескорыстной. При каждом новом выпуске акций Лоу приносил малую жертву, то есть отдавал часть двору. Высокопоставленные сановники с отвратительной жадностью оспаривали друг у друга эту подачку.

Аббат Дюбуа[33], который стал архиепископом Камбрейским лишь в 1720 году, а кардиналом и академиком в 1722-м, так вот, аббат Гийом Дюбуа, только что назначенный послом в Англию, любил акции, будь они «матерями», «дочками» или «внучками», искренней и неизменной любовью.

Мы не станем рассказывать о нравах той эпохи, они уже достаточно описаны. Двор и город в каком-то неистовстве вознаграждали себя за показную суровость последних лет царствования Людовика XIV. Париж превратился в огромный кабак с игорным притоном и всем прочим. И если великая нация может быть обесчещена, период Регентства будет несмываемым пятном на чести Франции. И все же сколько славных, величественных свершений того века скрывают эту не различимую глазом грязь!

Было хмурое, холодное осеннее утро. Плотники, столяры, каменщики с инструментами на плечах шли группками вверх по улице Сен-Дени. Они шли из квартала Сен-Жак, где в основном находились жилища рабочих, и почти все сворачивали на углу улочки Сен-Маглуар. Примерно посередине ее, почти напротив церкви того же имени, что до сих пор еще стоит в центре приходского кладбища, взгляду открывался величественный портал, по обеим сторонам к которому примыкали стены с окнами-бойницами, завершающиеся остроконечными, украшенными скульптурами крышами. Рабочие входили в ворота и оказывались на обширном мощеном дворе, окруженном с трех сторон богатыми, благородного облика зданиями. То был старинный Лотарингский дворец, в котором во времена Лиги жил герцог де Меркёр[34]. Начиная с Людовика XIII он назывался дворцом Неверов. Теперь же его звали дворцом Гонзаго. Здесь жил Филипп Мантуанский, принц Гонзаго. После регента и Лоу он был самым богатым и самым влиятельным человеком во Франции. Он пользовался доходами с владений Неверов по двум основаниям: во-первых, как родственник и назначенный наследник, а во-вторых, как супруг Авроры де Келюс, вдовы последнего герцога.

Кроме того, благодаря этому браку он получил огромное состояние Келюса На Засове, который отошел в лучший мир, дабы соединиться там с обеими своими женами.

Если читатель удивится этому браку, мы напомним ему, что замок Келюс находился в уединении, вдали от городов, и что там уже угасли в заточении две молодые женщины.

Есть вещи, которые невозможно объяснить иначе как физическим или моральным принуждением. Милейший На Засове не прибегал к обинякам и уловкам, и потому мы просто обязаны достаточно подробно остановиться на деликатности принца Гонзаго.

Вот уже семнадцать лет, как вдова Невера носила имя Гонзаго. Она не сняла траур ни на день — даже когда шла к алтарю. В ночь после бракосочетания, когда Гонзаго пришел к ее ложу, она одной рукой указала ему на дверь, а второй держала у своей груди кинжал.

— Я живу только ради дочери Невера, — объявила она ему, — но и у человеческого самопожертвования есть предел. Если вы сделаете еще хотя бы шаг, я уйду дожидаться дочь рядом с ее отцом.

Гонзаго жена была нужна только для того, чтобы прибрать к рукам деньги де Келюса. Он отвесил глубокий поклон и удалился.

С той ночи принцесса не произнесла в присутствии супруга ни слова. Он был учтив, предупредителен и нежен. Она оставалась холодна и нема. Каждый день в час трапезы Гонзаго посылал дворецкого пригласить госпожу принцессу. Не исполнив эту формальность, он не садился за стол. Он был большой вельможа. Каждый день первая камеристка принцессы отвечала, что ее госпожа дурно себя чувствует и просит господина принца позволить ей не присутствовать за столом. И так повторялось триста шестьдесят пять раз в год в течение восемнадцати лет.

Впрочем, Гонзаго очень часто упоминал о своей жене, причем всегда с нежностью и любовью. У него были готовые фразы, начинавшиеся с «Госпожа принцесса сказала мне…» или «Я сказал госпоже принцессе…». И он с большим удовольствием вставлял в разговор эти фразы. Свет далеко не так глуп, как хотелось бы, но он притворяется таковым, что для некоторых вольнодумцев почти одно и то же.

Гонзаго был весьма большой вольнодумец и, вне всякого сомнения, хладнокровный и дерзкий интриган. В манерах принца присутствовала несколько театральная важность, присущая его соплеменникам; он лгал с наглостью, соседствующей с героизмом, и, хотя вряд ли кто при дворе мог сравняться с ним в бесстыдной распущенности, каждое его слово, произнесенное публично, было отмечено печатью самой строгой благопристойности. Регент называл его своим лучшим другом. Каждый охотно признавал, что принц приложил бездну усилий, чтобы отыскать дочь несчастного Невера, третьего Филиппа, второго друга юности регента. Найти ее все не удавалось, но, поскольку невозможно было доказать ее смерть, Гонзаго оставался, во всяком случае по званию, естественным опекуном этого ребенка, которого, вероятней всего, уже не было в живых. И в этом качестве он пользовался доходами Невера.

Будь доказана смерть мадемуазель де Невер, он стал бы наследником герцога Филиппа, поскольку вдова последнего, уступив под давлением отца во всем, что касалось брака, проявила твердость и несгибаемость, когда речь зашла об интересах ее дочери. Вступая в брак, она объявила себя вдовой Филиппа де Невера, а кроме того, в брачном контракте записала о рождении своей дочери. Видимо, у Гонзаго были свои резоны согласиться со всем этим. В течение восемнадцати лет он вел поиски, принцесса тоже. Но все их неутомимые старания, хотя побудительные мотивы у них были совершенно противоположными, оставались безуспешны.

Под конец лета 1717 года Гонзаго впервые заговорил о необходимости упорядочить положение и созвать семейный совет, дабы урегулировать все эти финансовые проблемы. Но у него было столько дел, и он был так богат!

Вот вам пример. Все эти рабочие — столяры, плотники, каменщики, землекопы, слесари, — которые на наших глазах входили во двор бывшего дворца Неверов, были наняты принцем Гонзаго. Им предстояло перевернуть дворец вверх дном. То была великолепная обитель, которую с удовольствием украшали и Неверы, унаследовавшие ее от Меркёра, а после Неверов и сам Гонзаго. Дворец состоял из главного корпуса и двух крыльев с пирамидальными аркадами, тянущимися по всему первому этажу, и галереей, доминирующей на втором этаже, галереей, украшенной лепными арабесками, которые заставили бы устыдиться легкие гирлянды дворца Клюни и наголову побивали нижние фризы дворца де Ла Тремуйль. Три большие сводчатые двери, расположенные по центру под стрелкой пирамидальной арки, позволяли видеть перистили, которые Гонзаго восстановил во флорентийской манере, чудесные колонны красного мрамора, увенчанные цветочными капителями и стоящие на широких квадратных цоколях с сидящими по их углам львами. Портал главного корпуса, возвышающийся над галереей, имел два яруса квадратных окон; у боковых крыльев дворца, той же высоты, что и главный корпус, было только по одному ярусу высоких сдвоенных окон; в промежутках между ними на крыше высились четырехгранные выступы наподобие мансард. В углу на стыке главного корпуса и восточного крыла прилепилась чудесная башенка, которую поддерживали три сирены, чьи хвосты обвивались вокруг фигурного опорного выступа. То был маленький шедевр готического искусства, драгоценность из резного камня. Внутреннее убранство, восстановленное с большим знанием дела, выглядело просто великолепно: в Гонзаго тщеславие сочеталось с художественным вкусом.

Задний фасад, выходящий в парк, относился самое позднее к пятнадцатому веку. Он являл собой ряд высоких итальянских колонн, поддерживающих аркады галереи, наподобие тех, что бывают в монастырях. В огромном тенистом парке стояло множество скульптур; с востока, юга и запада он соседствовал с улицами Кенкампуа, Обри-ле-Буше и Сен-Дени.

В Париже не было дворца величественней и пышней. И для того чтобы принц, художник и честолюбец Гонзаго решился разворотить его, имелась весьма серьезная причина. Вот что двигало им.

Как-то, выходя после ужина, регент пожаловал принцу де Кариньяну привилегию создать у себя во дворце огромную биржевую маклерскую контору. Улица Кенкампуа на миг покачнулась на позолоченном основании из хибар. Пошли слухи, что господин де Кариньян имеет право запретить любое распространение акций, ежели они подписаны не у него. Гонзаго возревновал. Дабы утешить его, регент, выходя через несколько дней после ужина, предоставил дворцу Гонзаго монополию обмена акций на товары. То был сказочный подарок. Он сулил золотые горы.

Но прежде следовало освободить место для всех желающих, поскольку все должны будут платить, и притом весьма дорого. И на следующий день после пожалования монополии прибыла армия разрушителей. Первым делом принялись за сад. Статуи занимали место и не приносили дохода, поэтому их убрали. Деревья дохода тоже не приносили, но место занимали, поэтому их вырубили.

Во втором этаже, в комнате, увешанной коврами, к окну подошла женщина в трауре и печально взглянула на творящееся разрушение. Она была красива, но до того бледна, что работники сравнивали ее с призраком. Между собой они говорили, что это вдова покойного герцога де Невера, а теперь жена принца Филиппа Гонзаго. Она долго наблюдала. Перед ее окном рос вековой вяз, на котором зимой и летом каждое утро пели птицы, приветствуя рождение нового дня. Когда старый вяз рухнул под топором, женщина в трауре задернула темные занавеси. Больше в окне она не появлялась.

Были вырублены все тенистые аллеи, в конце которых виднелись клумбы, засаженные розовыми кустами, и огромная античная ваза, царственно стоящая на пьедестале. Клумбы сровняли, розы выкорчевали, вазу утащили и бросили в углу хранилища мебели. Все они занимали место, а место стоит денег. Слава богу, больших денег! Знал ли кто-нибудь, до каких пределов страсть к биржевой игре взвинтит стоимость каморок, которые велел построить Гонзаго? Отныне играть можно было только тут, а играть жаждали все. И плата за сдачу внаем этого барака должна была оказаться не дешевле, чем за сдачу дворца.

Тем же, кто удивлялся этому разгрому или посмеивался, Гонзаго объяснял:

— Через пять лет у меня будет миллиарда два-три, и я куплю дворец Тюильри у его величества Людовика Пятнадцатого, который будет королем, но королем разорившимся.

В то утро, когда мы впервые вступили во дворец, труд разрушения был почти завершен. По периметру парадного двора в три этажа высились клетушки, сколоченные из досок. Вестибюли были преобразованы в контору, а строители заканчивали в саду бараки. Двор был буквально забит наемщиками и покупателями. Ведь именно сегодня можно было войти во владение каморками, сегодня должны были открыться конторы в Золотом доме, как стали уже называть дворец Гонзаго.

Чуть ли не каждый, кто хотел, мог войти во дворец. Весь первый и второй этаж, кроме личных покоев принцессы, были приспособлены для приема продавцов и покупателей обоего пола. От терпкого запаха свежеоструганных пихтовых досок першило в горле, нигде невозможно было укрыться от стука молотков. Лакеи не знали, кого слушать. Аукционисты бегали потеряв голову.

На главном крыльце в окружении штаба спекуляторов стоял дворянин, разодетый в бархат, шелк и кружева; все пальцы его были унизаны перстнями, а на шее висела драгоценная цепь. То был господин де Пероль, наперсник, тайный советник и правая рука хозяина дома. Он не слишком постарел. Господин де Пероль был все такой же худой, желтый, сутулый, а его большие, с волчьим выражением глаза все так же взывали к моде на очки. У него уже были свои прихлебатели, и он вполне их заслуживал, поскольку Гонзаго весьма щедро платил ему.

Часов около девяти, когда сутолока немножко уменьшилась, поскольку даже у спекуляторов возникает обременительная потребность подкрепиться, в ворота вошли с небольшим интервалом два человека, мало похожие на финансистов. Хотя вход был свободный, оба визитера, судя по их виду, были не вполне уверены, имеют ли они на это право. Первый весьма неловко скрывал неуверенность под нарочитой бесцеремонностью; второй же, напротив, старался держаться как можно смиренней. У обоих на боку болтались шпаги такой длины, что уже за три лье чувствовалось, что люди эти — драчуны и забияки.

Надо, правда, признать, что этот тип уже изрядно вышел из моды. Регентство искоренило наемных убийц. Теперь ежели и убивали — даже среди знати, — то лишь каким-нибудь мошенничеством. Явный прогресс, что свидетельствует в пользу новых нравов!

Тем временем наши два храбреца вмешались в толпу — первый бесцеремонно работал локтями, а второй с кошачьей ловкостью проскальзывал между кучками спекуляторов, слишком занятых собственными делами, чтобы обращать на него внимание. У наглеца, чьи продранные локти все время приходили в соприкосновение с новыми кафтанами, были чудовищные усищи, на голове утратившая форму фетровая шляпа, поля которой свисали ему на глаза; одет он был в кожаный полукафтан без рукавов и штаны, первоначальный цвет которых теперь уже стал неразрешимой загадкой. Ржавая рапира была обернута в лоскут, оторванный от плаща с плеча самого дона Сезара де Базана[35]. Этот человек прибыл из Мадрида.

У второго же, скромного и робкого, под носом торчало несколько редких белобрысых волосков. Шляпа с оторванными полями накрывала его голову, точь-в-точь как гасильник накрывает свечу. Наряд его состоял из старого полукафтана, зашнурованного на груди кожаными шнурками, латаных-перелатаных штанов и сапог, давно уже просящих каши, и наряду этому куда больше соответствовала бы висящая на поясе и лоснящаяся от частого употребления чернильница, нежели шпага. Тем не менее у него висела шпага, и она крайне смиренно — под стать хозяину — хлопала его по лодыжке.

Они оба пересекли двор, почти одновременно оказались перед дверью в центральный вестибюль, краем глаза глянули друг на друга, и каждый подумал о другом:

«Этот бедолага пришел в Золотой дом явно не ради приобретения акций».

И оба они были правы. Нацепи Робер Макер и Бертран[36] шпаги времен Людовика XIV, они выглядели бы в точности как эти изголодавшиеся и оборванные наемные убийцы. Тем не менее Макер пожалел своего коллегу, чей профиль он не мог разглядеть полностью, поскольку тот поднял воротник, дабы скрыть от посторонних глаз отсутствие сорочки.

«Это же надо впасть в такое убожество!» — мысленно сказал он себе.

А Бертран, глядя на собрата, лица которого он не мог рассмотреть, потому что его скрывала грива взлохмаченных черных волос, в доброте своего сердца подумал:

«Бедняга совершенно дошел до ручки. Как горько видеть человека, носящего шпагу, в столь ничтожном состоянии! Я-то хотя бы внешне держусь».

И он с удовлетворением оглядел лохмотья, которые почитал своим нарядом. То же проделал в этот миг Макер и решил:

«Уж я-то, во всяком случае, не вызываю сочувствия у людей!»

И он выпрямился — черт побери! — расправив плечи, гордый, как Артабан[37] в те дни, когда этот изысканный герой носил новый наряд. Лакей с наглой и высокомерной физиономией предстал на пороге. Оба одновременно подумали друг о друге:

«Ну, беднягу не пропустят!»

Макер первым оказался у дверей.

— Я, голубчик, пришел покупать! — надменно бросил он, положив руку на эфес шпаги.

— Что покупать?

— Что душа моя пожелает, милейший. Ну-ка, взгляни на меня! Я друг твоего господина и денежный человек, прах меня побери!

С этими словами он взял лакея за ухо, повернул и прошел, бросив на ходу:

— Какого черта! Неужто не ясно?

Лакей вновь обернулся к дверям и оказался лицом к лицу с Бертраном, который, учтиво стащив с головы колпак, заговорщицким тоном сообщил ему:

— Любезный, я друг господина принца. Я пришел по делу… м-м… финансовому делу.

Лакей, еще не пришедший в себя, посторонился и пропустил его. Макер, уже прошедший в первую залу, бросал вокруг презрительные взгляды, бормоча:

— Неплохо. Тут живут, ни в чем не нуждаясь.

А Бертран, шедший сзади, пришел к такому выводу:

«Для итальянца господин Гонзаго устроился совсем недурно».

Оба они оказались в одном и том же конце залы. Макер заметил Бертрана.

— Вот так так! — воскликнул он. — Ни за что бы не поверил. Этот все-таки пробрался. Ризы Господни, что за вид!

И он рассмеялся от всего сердца.

«Честное слово, он смеется надо мной, — подумал Бертран. — Невероятно».

И, отвернувшись, он принялся хохотать, пробормотав:

— Он великолепен!

Макер же, видя, как тот смеется, нахмурился, и у него возникла мысль:

«Тут же ярмарка, торг. А вдруг это чучело прикончил на улице какого-нибудь откупщика? Вдруг у него полны карманы? Раны Христовы, что-то меня подмывает завязать с ним беседу».

А Бертран в это время размышлял:

«Сюда ведь приходит самый разный народ. Как известно, не ряса делает монахом. Кто знает, а ну как этот страшила вчера кого-нибудь ограбил? А ну как его карманы битком набиты добрыми экю? Что-то мне подсказывает, что неплохо бы с ним свести знакомство».

Макер сделал шаг вперед.

— Сударь… — произнес он, сдержанно поклонившись.

— Сударь… — одновременно с ним произнес Бертран, склоняясь почти до земли.

В ту же секунду они выпрямились, словно внутри них сработала пружина. Бертран был потрясен акцентом Макера, Макер вздрогнул, услышав носовой выговор Бертрана.

— Битый туз! — вскричал Макер. — Да никак это дорогуша Галунье!

— Плюмаж! Плюмаж-младший! — запричитал нормандец, чьи глаза привычно наполнились слезами. — Тебя ли я вижу?

— Ризы Господни, конечно меня! Обними меня, золотце мое!

И он распахнул объятия. Галунье бросился ему на грудь. Слившись в объятии, они смахивали на большую кучу тряпья. Они долго так стояли. Их чувства были искренни и глубоки.

— Ну хватит, — сказал наконец Плюмаж. — Скажи что-нибудь, чтобы я услышал твой голос, плутишка.

— Девятнадцать лет разлуки! — пробормотал Галунье, вытирая рукавом слезы.

— Убей меня бог! — воскликнул гасконец. — Да у тебя никак платка нету?

— Украли в этой толкучке, — безмятежно сообщил бывший его помощник.

Плюмаж принялся рыться в карманах, но, разумеется, ничего не обнаружил.

— Что за черт! — возмущенно бросил он. — Сколько же на свете ворья! Да, золотце мое, девятнадцать лет… Мы оба были молоды.

— Возраст любовных безумств! Увы, мое сердце еще не постарело.

— Да и я пью не меньше, чем тогда.

И они опять принялись разглядывать друг друга.

— Право же, мэтр Плюмаж, — с сожалением промолвил Галунье, — годы не украсили вас.

— Ежели честно, старина Галунье, — тут же парировал провансальский гасконец, — то как мне ни огорчительно говорить это, но должен признать: ты стал еще уродливей, чем прежде.

Брат Галунье со сдержанным высокомерием улыбнулся и заметил:

— К счастью, дамы придерживаются иного мнения. И все же, постарев, ты сохранил великолепную осанку: шаг решительный, грудь колесом, плечи расправлены. Я, как только заметил тебя, сразу подумал: черт побери, вот дворянин важного вида!

— И я тоже, сокровище мое, и я тоже! — прервал его Плюмаж. — Увидел тебя, и моя первая мысль была: «Эк хорошо держится этот кавалер!»

— Что ж ты хочешь? — жеманясь, отвечал нормандец. — Ежели общаешься с прекрасным полом, приходится следить за собой.

— Да, а куда же ты делся после того дела?

— После дела во рву замка Келюс? — переспросил Галунье, невольно понизив голос. — Лучше не вспоминай. У меня до сих пор перед глазами пылающий взор Маленького Парижанина.

— Ризы Господни! Даже ночь не стала помехой. Видно было, как у него сверкают глаза.

— А как он дрался!

— Восемь трупов во рву!

— Не считая раненых.

— Ризы Господни, а какой град ударов! На это стоило посмотреть. И порой я думаю: если бы мы честно, как люди, сделали выбор, бросили бы в лицо Перолю деньги и встали рядом с Лагардером, Невер остался бы жив и судьба наша устроилась бы.

— Да, ты прав, — с тягостным вздохом согласился Галунье.

— Надо было не пуговицы надевать на острия шпаг, а защитить Лагардера, нашего любимого воспитанника.

— Нашего господина, — добавил Галунье, невольно сдернув с головы колпак.

Гасконец пожал ему руку, и некоторое время они задумчиво молчали.

— Ну, что сделано, то сделано, — наконец промолвил Плюмаж. — Не знаю, золотце, как сложилось у тебя, но мне это дело счастья не принесло. Когда ребята Каррига обстреляли нас из карабинов, я отступил в замок. А ты куда-то пропал. Пероль обещаний не сдержал и назавтра выпроводил нас под предлогом, что, мол, наше присутствие в тех краях только подкрепит уже возникшие подозрения. Что ж, все правильно. Нам заплатили не то чтобы хорошо, но и не плохо, и мы разбежались. Я перешел границу и на всем пути расспрашивал о тебе. Никаких известий! Сперва я устроился в Памплоне, потом в Бургосе, затем в Саламанке. Дошел до Мадрида…

— Все-таки хорошая страна!

— Кинжал там ценится больше, чем шпага. В этом она похожа на Италию, которая, не будь у нее этого недостатка, была бы сущим раем. Из Мадрида я отправился в Толедо, из Толедо в Сьюдад-Реаль, а потом, устав от Кастилии, где у меня без моей вины возникли неприятности с алькальдами, перебрался в королевство Валенсия. Ризы Господни! Я попил там доброго вина от Мальорки до Сегорбы. А прибыл я туда, чтобы услужить старому лиценциату, который хотел отделаться от одного своего родственника. Валенсия — стоящая страна. На всех дорогах между Тортосой, Таррагоной и Барселоной тьма-тьмущая дворян… но у всех пустые карманы и длиннющие шпаги. В конце концов без единого мараведи я перевалил через горы. Я почувствовал: меня зовет голос родины. Вот, голубок, вся моя история.

Гасконцу больше нечего было рассказать.

— Ну а ты-то, бродяга, как? — поинтересовался он.

— Я, — отвечал нормандец, — удирал от конников Каррига чуть ли не до Баньер-де-Люшона. Я тоже подумывал отправиться в Испанию, но встретил бенедиктинца, которому понравилась моя благообразная внешность, и он взял меня на службу. Он направлялся в Кель на Рейне, чтобы получить какое-то наследство по поручению своего монастыря. Кажется, я увел его чемодан и сундук, да и деньги, по-моему, тоже.

— Плутишка, — ласково прокомментировал гасконец.

— Пришел я в Германию. Вот уж разбойничья страна! Ты говоришь — кинжал? Но кинжал хотя бы стальной. А там они дерутся только пивными кружками. В Майнце жена одного трактирщика очистила меня от дукатов бенедиктинца. Она была прехорошенькая и так меня любила… Ах, друг мой Плюмаж, — вздохнул Галунье, — ну за что мне такое несчастье, почему я так нравлюсь женщинам? Не будь их, я мог бы купить себе домик в деревне, чтобы спокойно жить в старости, маленький садик, лужок, на котором цвели бы розовые маргаритки, ручеек, а на нем мельница…

— А на мельнице мельничиха, — ввернул гасконец. — Ты чересчур влюбчив.

Галунье ударил себя кулаком в грудь.

— Страсти! — воскликнул он, возведя очи горе. — Страсти превращают жизнь в пытку и не дают молодому человеку отложить на черный день!

Высказав это здравое замечание, брат Галунье продолжал:

— Подобно тебе, я менял город за городом в этой плоской, жирной, глупой и нудной стране. Что я там видел? Худющих, желтых, как шафран, студентов, дураков-поэтов, завывающих при свете луны, ожиревших бургомистров, ни у одного из которых нету племянника, жаждущего, чтобы дядюшка преждевременно отошел в лучший мир, церкви, где не поют мессу, женщин… нет, не могу ничего худого сказать о представительницах прекрасного пола, чьи прелести усладили и сломали мою жизнь, наконец, жилистое мясо и пиво вместо вина.

— Битый туз! — решительно изрек Плюмаж. — Ноги моей никогда не будет в этой дрянной стране.

— Я повидал Кёльн, Франкфурт, Вену, Берлин, Мюнхен и еще множество других городов и всюду встречал компании молодых людей, распевающих заунывные песни. Точь-в-точь как ты, я вдруг ощутил тоску по родине, пересек Фландрию, и вот я здесь.

— Франция! — воскликнул Плюмаж. — Нет ничего лучше Франции, малыш!

— Благороднейшая страна!

— Родина вина!

— Отчизна любви! — Но тут Галунье прервал лирический дуэт, который они исполняли с одинаковым воодушевлением, и спросил: — Дорогой мэтр, а только ли полное отсутствие мараведи вкупе с любовью к отчизне заставило тебя пересечь границу?

— А тебя только ли тоска по родине?

Брат Галунье покачал головой, Плюмаж опустил глаза.

— Была и другая причина, — сказал он. — Как-то вечером, завернув за угол, я нос к носу столкнулся… Догадался с кем?

— Догадался, — ответил Галунье. — После такой же встречи я, смазав пятки, удрал из Брюсселя.

— Увидев его, дорогуша, я понял, что воздух Каталонии вреден для меня. Но свернуть с дороги Лагардера ничуть не стыдно!

— Стыдно или не стыдно — я не могу сказать, но благоразумно, это уж точно. Ты знаешь судьбу наших сотоварищей, участвовавших в деле у замка Келюс?

Задавая этот вопрос, Галунье опять же невольно понизил голос.

— Да, — кивнул гасконец, — знаю. Наш мальчик заявил: «Вы все умрете от моей руки!»

— Начало уже положено. В нападении нас участвовало девятеро, считая капитана Лоррена, вожака разбойников. О его людях я не говорю.

— Девять отменных шпаг, — задумчиво произнес Плюмаж. — И все они вышли из этого дела пусть раненые, с отметинами, залитые кровью, но живые.

— Штаупиц и капитан Лоррен погибли первыми. Штаупиц был из хорошего рода, хотя выглядел мужланом. Капитан Лоррен был военный, и испанский король дал ему полк. Штаупиц погиб у стен собственного замка под Нюрнбергом. Он был убит ударом между глаз.

И Галунье пальцем показал у себя на лбу куда.

Плюмаж инстинктивно повторил его жест и продолжал:

— Капитан Лоррен был убит в Неаполе ударом между глаз. Раны Христовы! Для тех, кто знает и помнит, это все равно что знак мстителя.

— Остальные преуспели, — подхватил Галунье, — потому что господин Гонзаго не оставил своими милостями никого, кроме нас. Пинто женился на даме из Турина, Матадор держал фехтовальную академию в Шотландии, Жоэль де Жюган купил дворянство где-то в глуши Нижней Нормандии.

— Да-да, — кивнул Плюмаж, — они были спокойны и довольны. Но Пинто был убит в Турине, Матадор был убит в Глазго.

— А Жоэль де Жюган, — продолжил брат Галунье, — был убит в Морле. И все одним и тем же ударом!

— Ударом Невера, черт возьми!

— Да, страшным ударом Невера!

Они разом замолкли. Плюмаж приподнял поникшие поля шляпы, чтобы стереть пот со лба.

— Остается еще Фаэнца, — наконец промолвил он.

— И Сальданья, — дополнил брат Галунье.

— Гонзаго много сделал для них. Фаэнца теперь шевалье.

— А Сальданья барон. Но придет и их черед.

— Немножко раньше, немножко позже наступит и наш, — прошептал гасконец.

— И наш, — вздрогнув, шепотом подтвердил Галунье.

Плюмаж приосанился.

— Знаешь, дорогуша, — произнес он тоном человека, примирившегося с судьбой, — перед тем как рухнуть на мостовую или на траву с дыркою между бровей — я ведь понимаю, что победить его не смогу, — знаешь, что я ему скажу? А скажу я, как когда-то: «Эх, малыш, пожми мне только руку и, чтобы я умер со спокойной душой, прости старика Плюмажа!» Ризы Господни, именно так я и скажу.

Галунье не смог удержаться от гримасы.

— Я тоже постараюсь, чтобы он хоть поздно, но простил меня, — сказал он.

— Желаю удачи, золотце. А пока что он изгнан из Франции. Можно быть уверенным, что в Париже мы его не встретим.

— Можно, — повторил Галунье, но не слишком убежденно.

— Одним словом, в мире это единственное место, где меньше всего шансов повстречать его. Поэтому я здесь.

— И я тоже.

— И еще я хочу напомнить о себе господину Гонзаго.

— Да уж, он кое-что нам задолжал.

— Сальданья и Фаэнца окажут нам протекцию.

— И мы станем важными господами, как они.

— Раны Христовы! Из нас с тобой получатся неплохие щеголи, дорогуша!

Гасконец крутанулся на каблуке, а нормандец весьма серьезно заметил:

— Мне идут роскошные наряды.

— Когда я пришел к Фаэнце, — сообщил Плюмаж, — мне объявили: «Господин шевалье отсутствуют». Отсутствуют! — повторил он, пожав плечами. — Господин шевалье! А я ведь помню те времена, когда он юлил передо мною.

— Когда я явился в дом к Сальданье, — подхватил Галунье, — здоровенный лакей презрительно смерил меня взглядом и процедил: «Господин барон не принимает».

— Эх, — крякнул Плюмаж, — когда у нас тоже появятся верзилы-лакеи, мой, черт побери, будет груб, как подручный палача.

— Ах, — вздохнул Галунье, — мне хотя бы домоправительницу!

— Все у нас будет, дорогуша, прах меня побери! Если я верно понимаю, ты еще не встречался с господином де Перолем?

— Нет, я хочу обратиться прямо к принцу.

— Говорят, у него теперь миллионы.

— Миллиарды! Ведь этот дворец называют Золотым домом. Я не гордый и готов стать, если нужно, финансистом.

— Ты что! Финансистом?

Этот вопль возмущения невольно вырвался из благородного сердца Плюмажа-младшего. Но он тут же спохватился и добавил:

— Да, это ужасное падение. Но если это правда, мой голубок, что тут делают состояния…

— Ты еще сомневаешься! — с энтузиазмом вскричал Галунье. — Неужто ты ничего не знаешь?

— Я много чего слышал, да только не верю в чудеса.

— Придется поверить. Тут сплошные чудеса. Тебе не доводилось слышать про горбуна с улицы Кенкампуа?

— Это о том, который предоставлял свой горб индоссантам[38] акций?

— Не предоставлял, а сдавал внаем в течение двух лет и, говорят, заработал на этом полтора миллиона ливров.

— Не может быть! — воскликнул гасконец и расхохотался.

— Напротив, может, и даже очень, потому что теперь он женится на графине.

— Полтора миллиона! — повторил Плюмаж. — И заработал горбом! Силы небесные!

— Ах, дружище, — порывисто произнес Галунье, — мы потеряли на чужбине лучшие годы и все же вовремя прибыли сюда. Здесь, представь себе, нужно только нагнуться, чтобы поднять. Это просто какой-то чудесный лов рыбы. Завтра луидоры пойдут по шесть су. По пути сюда я видел, как мальчишки играли в бушон[39] серебряными экю в шесть ливров.

Плюмаж облизал губы.

— А сколько может стоить, — поинтересовался он, — в эти благословенные времена удар шпагой, нанесенный точно, умело и по всем правилам искусства?

Плюмаж выпятил грудь, громко притопнул правой ногой и сделал глубокий выпад. Галунье скосил глаз.

— Тише! — сказал он. — Не шуми. Люди идут. — И, склонившись к уху Плюмажа, прошептал: — Думаю, что и сейчас недешево. Надеюсь не позже чем через час узнать цену из уст самого господина Гонзаго.

Зала, где мирно беседовали нормандец и гасконец с примесью провансальца, находилась в центре главного здания. Ее окна, затянутые тяжелыми фламандскими гобеленами, выходили на узенькую полоску травы, огражденную трельяжем, которая отныне получила пышное название «личный сад госпожи принцессы». В отличие от других помещений первого и второго этажа, уже наводненных рабочими, здесь пока еще ничто не подверглось переделке.

То была парадная гостиная княжеского дворца, обставленная богатой, но строгой мебелью. Гостиная, которой пользовались только для празднеств и представлений, о чем свидетельствовало находящееся напротив гигантского камина черного мрамора возвышение, застеленное турецким ковром; из-за этого возвышения зала приобретала совершенно судебный вид.

И действительно, здесь в те времена, когда знать решала судьбы королевства, не раз собирались представители прославленных домов — Лотарингского, Шеврёз, Жуайёз, Омаль, Эльбёф, Невер, Меркёр, Майеннского, Гизов. И только полным смятением, царящим во дворце Гонзаго, можно объяснить то, что наши два храбреца сумели пройти сюда. И надо сказать, тут они оказались в самом тихом и спокойном месте.

До завтрашнего дня зала эта должна была оставаться нетронутой. Сегодня тут состоится торжественный семейный совет, и только завтра она будет отдана на растерзание плотникам, которые выстроят в ней клетушки.

— Да, кстати, о Лагардере, — заговорил Плюмаж, когда шум потревоживших их шагов отдалился. — Когда ты встретился с ним в Брюсселе, он был один?

— Нет, — ответил Галунье. — А ты, когда столкнулся с ним в Барселоне?

— Тоже нет.

— С кем он был?

— С девушкой.

— Красивой?

— Очень.

— Интересно. Когда я встретил его во Фландрии, он тоже был с очень красивой молоденькой девушкой. А ты не помнишь, каковы были манеры, лицо, наряд той девушки?

Плюмаж ответил:

— Лицо, манеры, наряд прелестной испанской цыганки. А у твоей?

— Манеры скромные, ангельское личико, наряд благородной девицы.

— Интересно, — в свой черед произнес Плюмаж. — А сколько ей могло быть примерно лет?

— Столько же, сколько было бы унесенному ребенку.

— Второй тоже. Но ведь мы с тобой, золотце, кое о чем позабыли. К тем, кто ждет своей очереди, то есть к нам обоим, к шевалье Фаэнце и барону Сальданье, мы не причислили ни господина де Пероля, ни принца Гонзаго.

Отворилась дверь, и Галунье успел только бросить:

— Ежели доживем, увидим.

Вошел слуга в пышной ливрее, сопровождаемый двумя рабочими с измерительными инструментами. Он был до того озабочен, что даже не обратил внимания на Плюмажа с Галунье, и те сумели незаметно скользнуть в нишу окна.

— Поторопитесь! — распорядился лакей. — Наметьте все для завтрашней работы. Четыре фута на четыре.

Рабочие тут же принялись за дело. Один измерял, второй проводил мелом линии и писал номера. Первым был поставлен номер 927, а далее шло по порядку.

— Дорогуша, кой черт они тут делают? — поинтересовался гасконец, выглянув из укрытия.

— Ты что, не знаешь? — удивился Галунье. — Эти линии показывают, где будут поставлены перегородки, а номер девятьсот двадцать семь говорит, что в доме господина Гонзаго продана уже почти тысяча клетушек.

— А для чего эти клетушки?

— Чтобы делать золото.

Плюмаж широко раскрыл глаза. Брат Галунье растолковал ему, какой драгоценный подарок недавно сделал Филипп Орлеанский своему сердечному другу.

— Как! — ахнул гасконец. — Каждая из этих каморок стоит больше, чем ферма в Босе или в Бри?[40] Друг мой, друг мой, мы просто должны примкнуть к достойнейшему господину Гонзаго!

А измерения и разметка тем временем шли своим чередом. Лакей заметил рабочему:

— Номера девятьсот тридцать пять, девятьсот тридцать шесть и тридцать семь вы сделали слишком большими. Не забывайте, каждый дюйм стоит золота.

— Рай и святители! — пробормотал Плюмаж. — Что же, эти бумажки и впрямь так дорого стоят?

— Настолько, — отвечал Галунье, — что золото и серебро скоро не будут стоить ничего.

— Презренные металлы! И поделом им, — мрачно произнес гасконец и тут же изрек: — Черт побери, видно, у меня неистребимая привычка, но я сохраняю слабость к пистолям.

— Номер девятьсот сорок один, — объявил лакей.

— Осталось только два с половиной фута, — сообщил отмерявший рабочий. — На полную не хватает.

— Ничего, — заметил Плюмаж, — клетка пойдет какому-нибудь тощавому.

— Плотники придут сразу после совета.

— Какого еще совета? — удивился Плюмаж.

— Попытаемся узнать. Когда знаешь, что происходит в доме, считай, что дело здорово продвинулось.

Выслушав это безмерно справедливое высказывание, Плюмаж ласково потрепал Галунье по подбородку, подобно любящему отцу, обнаружившему, что его сынок начинает проявлять сообразительность.

Лакей и рабочие вышли. Но тут же из вестибюля донесся громкий, нестройный хор голосов, выкрикивающих:

— Мне! Мне! Я записался! Давайте по справедливости!

— Ну вот, — буркнул Плюмаж. — Опять что-то новенькое.

— Успокойтесь! Ради бога, успокойтесь! — прозвучал на пороге залы властный голос.

— Господин де Пероль! — шепнул брат Галунье. — Не высовываемся!

Они еще глубже втиснулись в нишу окна и задернули занавеску.

Господин де Пероль вступил в залу, сопутствуемый, а верней будет сказать, стиснутый толпой просителей — просителей весьма редкой и драгоценной породы, которые умоляли взять у них золото и серебро в обмен на дым.

Одет господин де Пероль был исключительно богато. В волне кружев, скрывающих его тощие руки, сверкали бриллианты.

— Господа! Господа! — повторял он, обмахиваясь платком с каймой из алансонских кружев. — Держитесь подальше. Вы, право же, утрачиваете почтение.

— Ах, плут! Он просто великолепен, — вздохнул Плюмаж.

— Жох! — определил его одним словом Галунье.

Да, тут мы согласны. Пероль был жох. Своей тростью он пытался раздвинуть толпу живых, ходячих денег. Справа и слева от него шли два секретаря с неимоверных размеров записными книжками.

— Да блюдите хотя бы собственное достоинство! — с укоризной произнес он, стряхивая с мехельнского жабо крошки испанского табака. — Неужто вы не можете сдержать страсть к наживе?

И он сделал такой жест, что наши мастера шпаги, разместившиеся, подобно истинным ценителям искусства, в закрытой ложе, едва удержались от рукоплесканий. Однако торговцы, окружавшие господина де Пероля, не сумели в той же мере оценить его.

— Мне! — продолжали кричать они. — Я первый! Теперь моя очередь!

Пероль остановился и изрек:

— Господа!

Все тотчас смолкли.

— Я просил вас успокоиться, — продолжил он. — Я представляю здесь особу господина принца Гонзаго. Я его управляющий. Однако я вижу, что кое-кто позволил себе остаться в шляпе.

В тот же миг все шляпы словно ветром сдуло.

— Вот так-то лучше, — одобрил Пероль. — Господа, я имею сообщить вам следующее…

— Тихо! Тихо! — раздались голоса.

— Конторки в этой галерее будут построены и распределены завтра.

— Браво!

— Это все, что у нас осталось. Больше ничего нет. Все прочее, кроме личных покоев монсеньора и покоев госпожи принцессы, уже занято.

И Пероль поклонился.

Хор опять завел:

— Мне! Я записан! Черт возьми, я не позволю обойти себя!

— Да не толкайтесь!

— Вы задавите женщину!

Да, там были и женщины, прабабушки нынешних уродливых дам, что в наши дни пугают в два часа пополудни прохожих на подходах к Бирже.

— Наглец!

— Невежа!

— Нахал!

Затем раздались проклятия и визг дам-финансисток. Похоже, они вот-вот должны были вцепиться друг другу в волосы. Плюмаж и Галунье высунулись, чтобы лучше видеть свалку, но в этот миг двери за возвышением распахнулись настежь.

— Гонзаго! — шепнул гасконец.

— Миллиардер! — дополнил нормандец.

И оба машинально обнажили головы.

Действительно, на помосте появился Гонзаго в сопровождении двух молодых дворян. Он был все так же красив, хотя ему уже шел пятый десяток. При высоком росте он сохранил поразительную гибкость. На лбу его не было видно ни единой морщины; густые, черные как смоль волосы ниспадали кудрями на черный же бархатный кафтан самого простого покроя.

Богатство его наряда не имело ничего общего с богатством наряда Пероля. Его жабо стоило пятьдесят тысяч ливров, а бриллианты на орденской цепи, которая едва выглядывала из-под голубого атласного камзола, — не меньше миллиона.

Молодые дворяне, что сопровождали принца, шелапут де Шаверни, его родственник по линии Неверов, и младший де Навайль, были в пудреных париках и с мушками на лице. То были очаровательные молодые люди, чуточку женственные, немножко уже утомленные, но, невзирая на ранний час, успевшие поднять дух капелькой шампанского; шелка и бархат они носили с великолепной небрежностью.

Де Навайлю было уже лет двадцать пять, маркизу де Шаверни недавно исполнилось двадцать. Они остановились, взглянули на толкотню и разразились искренним смехом.

— Господа, господа, — сняв шляпу, уговаривал Пероль, — имейте хотя бы уважение к его светлости принцу!

Толпа, готовая уже схватиться врукопашную, затихла как по мановению волшебной палочки; все кандидаты на обладание клетушками дружно склонились в поклоне, все дамы присели в реверансе. Гонзаго приветствовал их, помахав рукой, и бросил:

— Поторопитесь, Пероль, мне нужна эта зала.

— Ну и образины! — промолвил маленький Шаверни, в упор лорнируя толпу.

Навайль расхохотался так, что у него слезы выступили на глазах, и только и смог повторить:

— Образины!

Пероль подошел к принцу.

— Они уже доведены до белого каления, — шепнул он, — и заплатят, сколько мы пожелаем.

— Пустите на торги! — закричал Шаверни. — Вот будет потеха!

— Помолчите, сумасброд! — одернул его Гонзаго. — Мы здесь не за столом.

Однако предложение показалось ему удачным, и он сказал:

— Ну что ж, торги так торги. Какую назначить цену?

— Пятьсот ливров в месяц за четыре фута на четыре, — ответил Навайль, убежденный, что это безумная цена.

— Тысяча в неделю, — перебил его Шаверни.

— Пусть будет полторы тысячи, — решил Гонзаго. — Начинайте, Пероль.

— Господа, — обратился тот к жаждущим, — поскольку эти места последние, и притом лучшие, мы предоставим их тем, кто больше предложит. Итак, номер девятьсот двадцать семь, полторы тысячи ливров!

По толпе прошел ропот, но никто не принял цены.

— Черт побери, кузен, — бросил Шаверни, — придется мне вам помочь. — И он крикнул: — Две тысячи ливров!

Претенденты с тоской переглядывались.

— Две с половиной! — во все горло выкрикнул Навайль.

Солидные кандидаты были потрясены и растеряны.

— Три тысячи! — раздался сдавленный голос толстого торговца шерстью.

— Принято! — поспешно сказал Пероль.

Гонзаго бросил на него разъяренный взгляд.

Да, Перолю недоставало полета ума. Он боялся, что у человеческого безумия есть предел.

— Ну и ну! — пробормотал Плюмаж.

Галунье стоял, молитвенно сложив руки. Он смотрел и слушал.

— Номер девятьсот двадцать восемь, — назвал управляющий.

— Четыре тысячи ливров, — небрежно произнес Гонзаго.

— С ума сбрендить! — ахнула перекупщица в туалете, купленном за двадцать тысяч луидоров, в котором ее племянница недавно венчалась с графом. Деньги эти она нажила на улице Кенкампуа.

— Беру! — крикнул аптекарь.

— Даю четыре с половиной! — надбавил торговец скобяным товаром.

— Пять тысяч!

— Шесть!

— Отдано! — объявил Пероль. — Номер девятьсот двадцать девять… — Но, поймав взгляд Гонзаго, надбавил: — За десять тысяч ливров!

— Четыре фута на четыре! — выдавил ошеломленный Галунье.

Плюмаж задумчиво пробормотал:

— Меньше, чем могила!

А торги уже шли полным ходом. Всех охватило сумасшествие. За девятьсот двадцать девятый номер торговались, словно от обладания им зависела жизнь, и, когда за следующую клетушку Гонзаго назначил цену в пятнадцать тысяч ливров, никто даже не удивился. Расплачивались, заметьте, не сходя с места, звонкой монетой либо государственными билетами.

Один из секретарей Пероля принимал деньги, второй заносил в записную книжку фамилии покупателей. Шаверни и Навайль перестали смеяться, они восхищались.

— Невероятное безумие, — заметил маркиз.

— Да, не будь я очевидцем, ни за что бы не поверил, — согласился Навайль.

А Гонзаго бросил с обычной насмешливой улыбкой:

— Ах, господа, Франция — прелестная страна. Но пора кончать. Все остальное по двадцать тысяч.

— Да это же даром! — восхитился Шаверни.

— Мне! Мне! Мне! — завопила толпа.

Торги продолжались под крики радости и вопли отчаяния. Золото потоком сыпалось на ступени, ведущие на помост, которые служили прилавком. Истинное удовольствие, к которому, правда, примешивалось известное ошеломление, было смотреть, с какой радостью люди опустошали набитые карманы. Получившие вожделенную квитанцию размахивали ею над головой. Хмельные от счастья, они мчались, вступали в квадраты, отмеченные мелом, и горделиво примеривались к ним. Потерпевшие поражение рвали на себе волосы.

— Мне! Мне! Мне!

Пероль и его подручные не знали, кого слушать. Неистовство нарастало. Когда пошли последние номера, казалось, вот-вот начнется кровопролитие. Девятьсот сорок второй номер, тот, в котором было всего два с половиной фута, был уступлен за двадцать восемь тысяч ливров. Пероль громко захлопнул записную книжку и объявил:

— Господа, торги закрыты.

На миг воцарилась небывалая тишина. Счастливые обладатели клетушек ошеломленно переглядывались. Гонзаго подозвал Пероля и распорядился:

— Очистите зал!

В эту же секунду в дверях, ведущих из вестибюля, появилась еще одна группа — придворных, откупщиков, дворян; они пришли засвидетельствовать почтение принцу Гонзаго. Увидев, что место занято, они остановились.

— Входите, господа, входите! — пригласил их Гонзаго. — Сейчас мы отправим всех этих людей.

— Входите, — добавил Шаверни. — Эти добрые люди, ежели захотите, уступят вам свои приобретения по двойной цене.

— И совершат большую ошибку, — заключил Навайль. — Привет, толстяк Ориоль!

— А, так вот он где, Пактол[41], — бросил тот, отвесив глубокий поклон Гонзаго.

Ориоль был весьма многообещающий молодой откупщик. Среди прочих здесь были Альбре и Таранн, оба финансисты, барон фон Батц, благонамеренный немец, приехавший в Париж в надежде познать в этом городе все разновидности разврата, виконт де Лафар, Монтобер, Носе, Жиронн, все гуляки и распутники, все дальние родственники или уполномоченные дальних родственников Невера; принц Гонзаго созвал их на торжественный семейный совет, о котором упоминал господин де Пероль и на котором нам вскоре предстоит присутствовать.

— Как распродажа? — поинтересовался Ориоль.

— Неудачно, — холодно ответил Гонзаго.

— Ты слышал? — прошептал в укрытии Плюмаж.

Галунье, стирая со лба крупные капли пота, сказал:

— Он прав. Эти петушки позволили бы ощипать себя до последнего перышка.

— Господин Гонзаго, вы потерпели неудачу в делах? — воскликнул Ориоль. — Да быть такого не может!

— Судите сами. Последние места я сдал одно за другим по двадцать три тысячи ливров.

— В год?

— В неделю!

Новоприбывшие воззрились на будущие клетушки и на тех, кто их приобрел.

— Двадцать три тысячи! — в совершенном изумлении повторяли они.

— Надо было начинать с этой цифры, — сказал Гонзаго. — У меня была почти тысяча номеров. За сегодняшнее утро я получил бы чистыми двадцать три миллиона.

— Но это же безумие!

— Да. Но это только начало, мы еще не то увидим. Сперва я сдал двор, потом сад, потом вестибюль, лестницы, конюшни, службы, каретные сараи. Сейчас у меня остались только мои покои, но, черт возьми, у меня большое желание переселиться жить на постоялый двор.

— Кузен, — предложил де Шаверни, — по нынешним ценам я готов уступить вам свою спальню.

— Чем больше нехватка мест, — продолжал Гонзаго, стоя в кругу новых гостей, — тем сильней возрастает лихорадка. А у меня уже ничего не осталось.

— Поищи, кузен. Доставим удовольствие твоим гостям и проведем небольшие торги.

— Да нету ничего, — отвечал Гонзаго, но, подумав, воскликнул: — А! Есть!

— Что? — послышалось со всех сторон.

— Собачья будка.

В группе придворных раздался хохот, однако торговцы не смеялись. Они задумались.

— Господа, вы полагаете, я шучу, — заявил Гонзаго, — а я готов держать пари, что стоит мне захотеть, и я получу за нее не сходя с места десять тысяч экю.

— Тридцать тысяч ливров за собачью будку! — раздался недоверчивый голос.

Придворные вновь расхохотались.

Но вдруг между Навайлем и Шаверни, которые хохотали громче всех, протиснулась странная голова с чудовищно всклоченными волосами — голова горбуна. Тонким, надтреснутым голосом горбун объявил:

— Беру собачью будку за тридцать тысяч ливров!

Горбун, несомненно, был умен, хотя он и согласился на эту ни с чем не сообразную цену. У него был острый, колючий взгляд и крючковатый нос. Чуть приметная улыбка, таящаяся в уголках губ, свидетельствовала о дьявольской хитрости. Одним словом, то был настоящий горбун.

Что же касается самого горба, то он был весьма изобилен и чуть ли не подпирал затылок. Подбородок горбуна почти утыкался в грудь. Ноги у него были уродливые, кривые, но отнюдь не тонкие, что, по общему мнению, является обязательным признаком всякого горбуна.

Странное это существо было одето в черный костюм весьма пристойного вида, манжеты и жабо из плоеного муслина сияли безукоризненной белизной. Все взоры обратились к нему, но, похоже, это его ничуть не смутило.

— Браво, мудрый Эзоп![42] — воскликнул Шаверни. — Мне кажется, ты отважный и ловкий спекулятор.

— Достаточно отважный, — ответил горбун, пристально взглянув на маркиза, — а вот ловкий ли, это мы увидим.

Его тонкий голосок прозвучал скрипуче, как детская трещотка. Все вокруг повторяли:

— Браво, Эзоп! Браво!

Плюмаж и Галунье уже ничему не удивлялись. Ошеломленные, они молча стояли, и вдруг гасконец тихо спросил:

— Дорогуша, а мы никогда не были знакомы с этим горбуном?

— Насколько я помню, нет.

— Силы небесные! Мне кажется, я где-то видел эти глаза.

Гонзаго тоже с исключительным вниманием разглядывал горбуна.

— Друг мой, а вам известно, что здесь платят наличными? — осведомился он.

— Известно, — отвечал Эзоп, потому что с этого момента у него не будет другого имени, кроме того, которым окрестил его Шаверни.

Он извлек из кармана бумажник и вручил господину де Перолю шестьдесят государственных казначейских билетов по пятьсот ливров. У этого человечка была настолько фантастическая внешность, что все, казалось, ждали: вот сейчас эти билеты превратятся в сухие листья. Однако с ними ничего не произошло.

— Расписку, — потребовал горбун.

Пероль выдал ему расписку. Эзоп сложил ее и сунул в бумажник, туда, где до этого лежали государственные билеты. Щелкнув по записной книжке Пероля, он объявил:

— Превосходная сделка! До свиданья, господа! — и учтиво отвесил поклон Гонзаго и его свите.

Все расступились, давая ему пройти.

Кое-кто еще смеялся, но у многих пробежал по спине необъяснимый холодок. Гонзаго стоял в задумчивости.

Пероль и его подчиненные начали освобождать залу от покупщиков, которые уже мечтали, чтобы поскорей наступило завтра. Друзья принца все посматривали на дверь, за которой скрылся странный горбун в черном.

— Господа, пока не подготовят залу, прошу вас проследовать в мои покои, — пригласил Гонзаго.

— Пора! — изрек за занавесом Плюмаж. — Сейчас или никогда. Пошли!

— Я боюсь, — ответил робкий Галунье.

— Ладно, я пойду первый, — решился гасконец.

Он взял Галунье за руку и, держа в другой руке шляпу, направился к Гонзаго.

— Бог мой! — заметив их, воскликнул Шаверни. — Похоже, кузен хочет представить нам комедию. Прямо маскарад какой-то! Горбун был неплох, но это, пожалуй, самая лучшая пара разбойников, каких я когда-либо видел.

Плюмаж-младший презрительно глянул на него. Навайль, Ориоль и прочие окружили двух друзей и с любопытством разглядывали их.

— Будь благоразумен! — шепнул Галунье на ухо Плюмажу.

— Ризы Господни! — бросил тот. — Они, видать, никогда не встречались с благородными людьми, что так пялятся на нас.

— Тот, что повыше, просто великолепен! — заметил Навайль.

— А мне больше нравится маленький, — объявил Ориоль.

— Что они тут делают? Собачья будка уже сдана.

К счастью, друзья уже добрались до Гонзаго, который, увидев их, вздрогнул.

— Что угодно этим храбрецам? — осведомился он.

Плюмаж отвесил поклон с благородным изяществом, присущим всем его действиям. Галунье поклонился не столь ловко, но тем не менее как человек, потершийся в свете. Плюмаж-младший, обведя взглядом разряженную толпу, которая только что хохотала над ними, громко и внятно произнес:

— Мы с этим дворянином, будучи давними знакомцами монсеньора, явились засвидетельствовать вашей светлости свое почтение.

— А-а! — протянул Гонзаго.

— Если ваша светлость заняты не терпящими отлагательств делами, — еще раз поклонившись, продолжал Плюмаж, — мы придем снова в день и час, который соблаговолит назначить нам ваша светлость.

— Совершенно верно, — пролепетал Галунье, — мы будем иметь честь прийти еще раз.

Последовал третий поклон, после чего оба гордо выпрямились, положив руки на эфесы шпаг.

— Пероль! — позвал Гонзаго.

Явился управляющий, который выпроваживал последних покупщиков.

— Ты узнаешь этих славных молодцов? — спросил Гонзаго. — Проводи их в службы. Пусть их там накормят и напоят. Одень их во все новое, и пусть они ждут моих распоряжений.

— О, монсеньор! — воскликнул Плюмаж.

— Великодушный принц! — проблеял Галунье.

— Ступайте! — приказал Гонзаго.

Они удалялись, пятясь, отвешивая бесчисленные поклоны и метя пол облезлыми перьями шляп. Поравнявшись же с насмешниками, Плюмаж надел шляпу набекрень и приподнял концом рапиры обтрепанную полу плаща. Брат Галунье в точности повторил его. С презрительно высокомерным видом, задрав нос, подбоченясь, испепеляя грозными взглядами насмешников, они прошествовали следом за господином де Перолем через залу в службы, где поразили своей прожорливостью лакеев принца.

Насыщаясь, Плюмаж-младший объявил:

— Ну все, дорогуша, мы поймали удачу.

— Дай-то бог! — отвечал с полным ртом, как всегда куда более опасливый, брат Галунье.

— С каких это пор, кузен, ты пользуешься подобными орудиями? — поинтересовался Шаверни у принца, когда они ушли.

Гонзаго скользнул по нему рассеянным взглядом и ничего не ответил.

Вероятно, принц не расслышал вопроса: господа, окружавшие их, слишком громко говорили, наперебой пели Гонзаго дифирамбы и всячески старались обратить на себя его внимание. Все они были либо близкие к разорению дворяне, либо уже развращенные финансисты; никто из них пока еще не совершил ничего, что карается законом, и в то же время ни про одного из них нельзя было сказать, что он сохранил чистую, незапятнанную совесть. Все они по разным причинам нуждались в Гонзаго; он был их господином и повелителем, точь-в-точь как древнеримский патриций для толпы своих полуголодных клиентов. К Гонзаго их привязывали честолюбие, корысть, расчет и пороки.

Единственным, кто сохранял некоторую независимость, был молодой маркиз де Шаверни, чересчур сумасбродный, чтобы спекулировать, и слишком беззаботный, чтобы продаться.

Впоследствии читателю станет ясно, что хотел сделать из них Гонзаго, хотя на первый взгляд он, находившийся в ту пору на вершине богатства, могущества и удачи, не нуждался ни в ком.

— А еще говорят о золотых копях Перу! — заметил толстяк Ориоль, пока принц находился в некотором отдалении. — Да один дворец Гонзаго стоит Перу и всех его копей!

Молодой откупщик был круглый как шар, краснощекий, пухлый, одышливый. Девицы из Оперы ограничивались тем, что лишь по-дружески, не более, посмеивались над ним, пока он пребывал при деньгах и был расположен одаривать их.

— Ей-богу, здесь-то и есть подлинное Эльдорадо, — согласился тощий и сухой финансист Таранн.

— Золотой дом, — добавил господин де Монтобер, — а верней, бриллиантовый!

— Та, фернее, приллиантовый, — подтвердил барон фон Батц.

— Иной вельможа целый год мог бы жить на то, что принц Гонзаго проживает за неделю, — подхватил Жиронн.

— А потому, — объявил Ориоль, — принц Гонзаго — король вельмож!

— Гонзаго, кузен мой, — вскричал с комически жалобным видом Шаверни, — смилуйся, пощади нас, а то эти славословия никогда не кончатся!

Принц, казалось, очнулся.

— Господа, — произнес он, не удостоив маленького маркиза ответом, поскольку не любил насмешек, — прошу вас проследовать в мои покои. Эту залу нужно освободить.

Когда все собрались у него в кабинете, он осведомился:

— Господа, вы знаете, почему я вас собрал?

— Мне говорили про какой-то семейный совет, — ответил Навайль.

— Более того, господа, то будет торжественный семейный сбор, если угодно, семейный трибунал, на котором его королевское высочество будет представлен тремя первыми сановниками государства: президентом де Ламуаньоном, маршалом де Вильруа и вице-президентом д’Аржансоном.

— Черт побери! — ахнул Шаверни. — Уж не идет ли дело о престолонаследии?

— Маркиз, — холодно обрезал Гонзаго, — мы говорим о серьезных вещах. Увольте нас от своих шуточек.

— Не найдется ли у вас, кузен, — демонстративно зевая, спросил Шаверни, — каких-нибудь книжек с картинками, чтобы я мог отвлечься, пока вы будете говорить о серьезных вещах?

Чтобы заставить его замолчать, Гонзаго улыбнулся.

— Так в чем, в сущности, дело, принц? — поинтересовался господин де Монтобер.

— А дело, господа, в том, что вы должны будете доказать свою преданность мне, — ответил Гонзаго.

— Мы готовы! — прозвучал многоголосый хор.

Принц поклонился и улыбнулся.

— Я велел особо позвать вас, Навайль, Жиронн, Шаверни, Носе, Монтобер, Шуази, Лаваллад, и других как родственников Невера, вас, Ориоль, как поверенного нашего родича де Шатийона, а вас, Таранн и Альбре, как уполномоченных обоих де Шателю…

— А, раз дело касается не наследия Бурбонов, — прервал его Шаверни, — значит речь пойдет о наследстве Неверов?

— Да, будет решаться вопрос о владениях де Невера и другие не менее важные дела, — ответил Гонзаго.

— Но на кой черт, кузен, тебе, который за час получил миллион, владения Невера?

Прежде чем дать ответ, Гонзаго с секунду помолчал.

— Разве я один? — проникновенным тоном задал он вопрос. — Разве я не обязан сделать состояние и вам?

Среди собравшихся раздался благодарный ропот. Все лица в той или иной степени озарились.

— Вы же знаете, принц, — сообщил Навайль, — что всегда можете рассчитывать на меня!

— И на меня! — подхватил Жиронн.

— И на меня! И на меня!

— И на меня тоже, черт побери! — произнес Шаверни последним. — Я только хотел бы знать…

Гонзаго не дал ему договорить, прервав с суровой надменностью:

— Ты слишком любознателен, кузен, и это тебя погубит. Хорошенько запомни: те, кто со мной, должны безоговорочно следовать моей дорогой, не важно, хороша она или плоха, пряма или извилиста.

— Но…

— Такова моя воля! Каждый свободен идти за мной или остаться, но каждый отставший от меня разрывает наш обоюдный договор, и с той поры я не желаю его знать. А те, кто со мной, должны видеть моими глазами, слышать моими ушами, думать моими мыслями. Они — руки, я — голова, и потому вся ответственность лежит на мне. Пойми меня, маркиз, я ищу только таких друзей, другие мне не нужны.

— И нам нужно только, чтобы наш светлейший родственник указывал нам дорогу! — ввернул де Навайль.

— Всесильный кузен, — поинтересовался Шаверни, — а будет ли мне дозволено смиренно и скромно задать один вопрос? Что я должен делать?

— Молчать и на совете отдать мне голос.

— Надеюсь, я не уязвлю трогательную преданность наших друзей, если скажу, что отношусь к своему голосу примерно так же, как к бокалу, из которого только что выпил шампанское, но…

— Никаких «но»! — прервал его Гонзаго.

Все воодушевленно зашумели:

— Никаких «но»!

— Монсеньор, мы все сплотимся вокруг вас! — веско заявил Ориоль.

— Монсеньор, — вставил Таранн, финансист шпаги[43], — умеет помнить о тех, кто ему служит!

Намек не должен быть слишком хитроумным, но этот был чересчур прямым. Каждый из присутствующих принял равнодушный и независимый вид, дабы его не заподозрили в корыстности. Шаверни послал Гонзаго торжествующую, насмешливую улыбку. Тот погрозил ему пальцем, словно шаловливому ребенку. Гнев его прошел.

— Я чрезвычайно ценю преданность Таранна, — произнес он с ноткой презрения в голосе. — Таранн, друг мой, вы получаете податные откупы в Эперне.

— О, монсеньор! — выдохнул откупщик.

— Не нужно благодарностей, — остановил его Гонзаго. — Монтобер, откройте, пожалуйста, окно, мне что-то нехорошо.

Все бросились к окнам. Гонзаго страшно побледнел, на лбу у него выступил пот. Он смочил платок в бокале с водой, который ему подал Жиронн, и приложил ко лбу.

Шаверни, исполненный неподдельного беспокойства, подошел к нему.

— Пустяки, — успокоил его принц. — Простое утомление. Я почти не спал ночь и должен был присутствовать на утреннем приеме у короля.

— Да на кой черт вам, кузен, так надрываться? — воскликнул Шаверни. — Что может вам дать король? Я даже сказал бы, что может вам еще дать всемогущий Господь?

Что касается всемогущего Господа, Гонзаго тут не в чем было упрекнуть. Если он рано вставал, то вовсе не ради утренних молитв. Принц пожал руку Шаверни. Мы можем совершенно точно сказать, что он с радостью заплатил бы Шаверни за вопрос, который тот задал ему сейчас, любую цену.

— Неблагодарный! — укоризненно произнес Гонзаго. — Разве я для себя стараюсь?

Приближенные Гонзаго дошли уже до такой степени, что готовы были броситься на колени перед ним. Шаверни промолчал.

— Ах, господа, что за очаровательное дитя наш юный король! — промолвил Гонзаго. — Он знает ваши имена и всегда интересуется, как дела у моих милых друзей.

— Невероятно! — прошелестело среди присутствующих.

— Когда его высочество регент, который был в спальне вместе с принцессой Палатинской[44], раздвинул занавеси полога и юный Людовик открыл глаза, еще затуманенные сном, нам показалось, что взошла заря.

— Розовоперстая заря! — бросил неисправимый Шаверни.

Почему-то ни у кого не появилось желания приструнить его.

— Наш юный король, — продолжал Гонзаго, — протянул руку его королевскому высочеству, а потом, заметив меня, молвил: «А, принц! Доброе утро! Недавно вечером я видел вас на Аллее Королевы в окружении вашего двора. Вам придется отдать мне господина де Жиронна, он великолепный наездник».

Жиронн прижал руку к сердцу. Остальные поджали губы.

— «Мне очень нравится также господин де Носе, — продолжал пересказывать собственные слова его королевского величества Гонзаго. — И господин де Сальданья тоже. В бою он, наверно, непобедим».

— О нем-то зачем? — шепнул на ухо Гонзаго Шаверни. — Его же здесь нет.

И правда, со вчерашнего вечера никто не видел ни барона Сальданью, ни шевалье Фаэнцу. Не обращая внимания на замечание, Гонзаго продолжал:

— Его величество говорил со мной о вас, Монтобер, о вас, Шуази, и о других тоже.

— А его величество, — вновь не выдержал маленький маркиз, — соблаговолил отметить изящные и благородные манеры господина де Пероля?

— Его величество, — сухо ответил Гонзаго, — не забыл никого, кроме вас.

— Так мне и надо! — промолвил Шаверни. — Это для меня наука!

— При дворе уже знают о вашем предприятии с рудниками, Альбре, — не останавливался Гонзаго. — «А знаете, про вашего Ориоля, — сказал мне, смеясь, король, — мне говорили, что скоро он станет богаче меня».

— Какой ум! Какой государь будет у нас!

Всех обуял восторг.

— Но все отнюдь не кончилось словами, — с приятной и лукавой улыбкой промолвил Гонзаго. — Объявляю вам, друг Альбре, что вам будет подписана концессия.

— И это, разумеется, вашими стараниями, принц! — воскликнул Альбре.

— Ориоль, — повернулся Гонзаго к толстяку, — вы возводитесь в дворянское достоинство и можете повидаться с д’Озье насчет вашего герба.

Кругленький откупщик так раздулся от гордости, что казалось, вот-вот лопнет.

— Ориоль, — обратился к нему Шаверни, — ты до сих пор был в родстве со всей улицей Сен-Дени, а теперь стал родичем короля. Кстати, вот тебе герб: на золотом фоне три лазурных чулка, два и один, а над ним пылающий ночной колпак, и девиз: «Utile dulce»[45].

Все, кроме Ориоля, посмеялись. Ориоль явился на свет на углу улицы Моконсейм в лавке, где торговали чулками и прочим подобным товаром. Сбереги Шаверни эту шутку до ужина, она имела бы бешеный успех.

— Вы, Навайль, получаете просимую вами пенсию, — продолжал Гонзаго, это живое воплощение провидения, — а вы, Монтобер, патент.

Монтобер и Навайль пожалели о том, что смеялись.

— Вы, Носе, завтра поедете в королевских каретах в свите его величества. Жиронн, о том, чего я добился для вас, я сообщу, когда мы останемся с вами наедине.

Носе был доволен, а уж Жиронн — тем паче.

А Гонзаго все длил перечень благодеяний, не стоивших ему ничего, называя поочередно все имена. Даже барон фон Батц и тот не был забыт.

— Подойди ко мне, маркиз, — сказал наконец он.

— Я? — удивился Шаверни.

— Ты, ты, балованное дитя!

— О, кузен, я знаю свою судьбу! — дурашливо произнес маркиз. — Все мои юные соученики, которые послушно вели себя, получили satisfecit[46]. А самое меньшее, что грозит мне, быть посаженным на хлеб и воду. Ах, — воскликнул он, стукнув себя кулаком в грудь, — признаю, я вполне заслужил это.

— На утреннем приеме был господин де Флери, воспитатель короля, — сообщил Гонзаго.

— Естественно, — заметил маркиз, — такова его должность.

— Господин де Флери строг.

— Такова его обязанность.

— Господин де Флери узнал про историю, которая у тебя произошла в монастыре фейанов с мадемуазель де Клермон.

— Ой! — ойкнул де Навайль.

— Ой! — подхватил Ориоль с товарищами.

— И ты, кузен, не дал отправить меня в изгнание? — полуутвердительно спросил Шаверни. — Премного благодарен.

— Речь, маркиз, шла вовсе не об изгнании.

— А о чем же тогда, кузен?

— О Бастилии.

— Значит, ты спас меня от Бастилии? Стократ благодарен!

— Я сделал более того, маркиз.

— Более, кузен? Мне, видно, придется пасть пред тобою ниц?

— Твои земли в Шанейле были конфискованы при покойном короле?

— Да. Когда отменили Нантский эдикт[47].

— Они приносили хороший доход?

— Двадцать тысяч экю, кузен, и я продался бы дьяволу даже за половину этой суммы.

— Твои земли в Шанейле возвращены тебе.

— Правда? — воскликнул маленький маркиз, потом, протянув руку Гонзаго, с самым серьезным видом произнес: — Что ж, слово сказано, я продаюсь дьяволу.

Гонзаго нахмурил брови. Его приспешники только ждали знака, чтобы возмущенно завопить. Шаверни обвел их презрительным взглядом.

— Кузен, — тихо заговорил он, выделяя каждое слово, — я желаю вам только счастья. Но если настанут дурные дни, толпа, окружающая вас, рассеется. Я никого не оскорбляю, таково правило, но я останусь с вами, даже если буду один.

Распределение благодеяний закончилось. Носе обдумывал, в каком наряде он завтра поедет в придворной карете. Ориоль, уже пять минут как дворянин, прикидывал, какие предки могли бы у него оказаться во времена Людовика Святого[48]. Короче, все были довольны. Гонзаго явно не терял зря времени на малом утреннем приеме короля.

— Кузен, — обратился к нему маленький маркиз, — несмотря на великолепный подарок, который ты мне только что сделал, я не удовлетворен.

— Чего еще тебе надо?

— Не знаю, может, это из-за истории с мадемуазель де Клермон у фейанов, но Буа-Розе наотрез отказал мне в приглашении на сегодняшнее празднество в Пале-Рояле. Он сказал, что все билеты уже розданы.

— Еще бы! — воскликнул Ориоль. — Сегодня утром на улице Кенкампуа они шли нарасхват по десять луидоров. Буа-Розе заработал на этом, думаю, тысяч пятьсот-шестьсот ливров.

— Из которых половина причитается его хозяину аббату Дюбуа!

— А я видел, как один билет был куплен за пятьдесят луидоров, — сообщил Альбре.

— Мне и за шестьдесят не продали, — перебил его Таранн.

— Их просто рвут из рук.

— А сейчас они вообще стали, можно сказать, бесценными.

— Это потому, господа, что празднество будет исключительно великолепным, — сказал Гонзаго. — Присутствие на нем будет означать патент на богатство или благородство. Не думаю, что его высочеству регенту пришла в голову идея спекулировать билетами, но это, увы, беда нашего времени, и, право же, я не вижу ничего худого в том, что Буа-Розе или аббат Дюбуа немножко погреют руки на такой мелочи.

— Так, значит, нынешней ночью гостиные регента будут заполнены маклерами и дельцами, — заметил Шаверни.

— Это завтрашнее дворянство, — бросил Гонзаго. — К тому все идет.

Шаверни хлопнул по плечу Ориоля.

— Ты, нынешний дворянин, на этих завтрашних небось будешь смотреть свысока? — спросил он.

Мы вынуждены сказать несколько слов об этом празднестве. Идея его родилась у шотландца Лоу, и чудовищные расходы по нему взял на себя тот же шотландец Лоу. Это празднество должно было стать символическим триумфом системы, как тогда говорили, шумным официальным подтверждением победы кредита над звонкой монетой. Дабы торжество получилось как можно более торжественным, Лоу добился, что Филипп Орлеанский предоставил для него залы и сады Пале-Рояля. Более того, приглашение делалось от имени регента, и благодаря одному этому триумф божества-бумаги становился неким национальным праздником.

Говорят, Лоу передал огромные суммы двору регента, чтобы во время празднества никто ни в чем не испытывал недостатка. С безмерным расточительством готовились всевозможные чудеса, чтобы ослепить приглашенных. Особенно много говорилось о фейерверке и балете. Фейерверк, заказанный кавалеру Джойе, должен был представить гигантский дворец, который Лоу замыслил построить на берегах Миссисипи. Ни одно из чудес света не должно было сравниться с ним: то будет мраморный дворец, изукрашенный всем тем бесполезным золотом, которое победивший кредит выведет из обращения. Дворец, огромный, как город, на который пойдут все драгоценные металлы мира. Это единственное, на что окажутся годны золото и серебро. Балет, аллегорическое произведение в духе того времени, также должен был представить кредит в виде ангела-покровителя Франции, ставящего ее во главе всех народов. Конец голоду, нищете и войнам! Кредит, этот второй мессия, ниспосланный милосердным Господом Богом, распространит по целому свету вновь обретенные наслаждения земного рая.

После такого празднества обожествленный кредит нуждался лишь в храме. А жрецы уже имелись.

Регент установил число входных билетов в три тысячи. Треть из них прибрал к рукам Дюбуа, столько же под шумок взял себе церемониймейстер Буа-Розе.

Во времена, когда царит зараза спекуляции, спекуляторство проникает повсюду и ничто не избегает его всеохватывающего влияния. В простонародных кварталах случается видеть, что дети, едва научившиеся ходить и не вполне еще научившиеся говорить, торгуют своими игрушками, превращая в объект купли-продажи надкусанный пряник, рваный бумажный змей или полдюжины стеклянных шариков, и точно так же, когда спекуляторская лихорадка охватывает народ, большие дети принимаются перепродавать все, что пользуется спросом и имеет успех: карты вин модного ресторана, билеты в удачливый театр, стулья в переполненной церкви. Все это происходит совершенно просто и естественно, и никому не приходит в голову возмущаться.

Ей-богу, господин Гонзаго выразил общее мнение, когда сказал, что не видит ничего худого в том, что Буа-Розе заработал пятьсот-шестьсот тысяч ливров на этих безделицах.

— Кажется, Пероль говорил мне, — сообщил он, извлекая бумажник, — что ему предлагали не то две, не то три тысячи луидоров за пачку приглашений, которые его высочество соблаговолил послать мне, но, право же, я предпочел сохранить их для своих друзей.

Заявление это было встречено шумным одобрением. У большинства присутствующих в карманах уже лежали билеты на празднество, но при цене их по сто пистолей, ей-богу, никакое дополнительное количество приглашений не оказалось бы избыточным. Да, в это утро принц Гонзаго был просто бесконечно любезен.

Он раскрыл бумажник и бросил на стол толстую пачку розовых листов, на которых в обрамлении прелестных виньеток из переплетающихся амуров и цветочных гирлянд был изображен Кредит, великий Кредит, держащий в руках рог изобилия. Начался дележ. Все брали на себя и своих друзей, кроме маленького маркиза, который оставался еще в некоторой степени дворянином и не привык перепродавать то, что получил в подарок. У благородного Ориоля было, похоже, бесчисленное множество друзей, потому что билетами он набил все карманы. Гонзаго молча наблюдал, как они хватают приглашения. Он встретился взглядом с Шаверни, и оба рассмеялись.

Ежели кто-то из них считал Гонзаго простофилей, то он весьма заблуждался: принц был себе на уме; в его мизинце ума было больше, чем у целой дюжины Ориолей вкупе с полусотней Жироннов или Монтоберов.

— Господа, — сказал он, — соблаговолите оставить два приглашения для Фаэнцы и Сальданьи. Право, я удивлен, что не вижу их здесь.

Да, это был невероятный случай, чтобы Фаэнца и Сальданья не явились на зов.

— Я счастлив, господа, — говорил Гонзаго, пока шел дележ приглашений, так высоко котирующихся на улице Кенкампуа, — что смог сделать для вас эту сущую безделицу. Запомните хорошенько: где пройду я, там пройдете и вы. Вы моя священная когорта: ваше дело — всюду следовать за мной, мое дело — вести вас.

На столе остались только два приглашения, предназначенные для Сальданьи и Фаэнцы. Все сгрудились, со вниманием и почтением слушая своего предводителя.

— Я хочу вас предупредить, — продолжал Гонзаго, — что события, которые скоро произойдут, могут в какой-то мере показаться вам загадочными. Никогда не пытайтесь — и я не прошу, а требую этого — понять причины моего поведения; единственное, что от вас нужно: услышав приказ, действовать. Пусть вас не беспокоит, что дорога может оказаться долгой и трудной, потому что, клянусь вам честью, в конце ее вас ждет богатство.

— Мы идем за вами! — воскликнул Навайль.

— Все до единого! — дополнил Жиронн.

А кругленький Ориоль с рыцарственным жестом завершил:

— Хоть в ад!

— Дьявол меня побери, кузен, — негромко бросил Шаверни, — до чего у нас верные друзья! Готов побиться об заклад…

Возгласы удивления и восторга не дали ему договорить. Он сам с полуоткрытым ртом восхищенно уставился на девушку поразительной красоты, которая неосторожно появилась в дверях спальни Гонзаго. Вероятно, она не ожидала встретить здесь столь многочисленное общество.

На юном, исполненном беззаботной радости лице девушки, вошедшей в двери, сверкала шаловливая улыбка. Увидев, сколько народу собралось у Гонзаго, она остановилась, быстро опустила на лицо кружевную вуаль, украшенную вышивкой, и застыла на пороге, словно прекрасное изваяние. Шаверни пожирал ее взглядом. Остальные прилагали титанические усилия, чтобы не пялиться на нее. Гонзаго, поначалу вздрогнувший, тут же овладел собой и устремился к ней. Он взял ее руку и поднес к губам, причем в его поведении почтительности было даже больше, чем галантности. Девушка не произнесла ни слова.

— Прекрасная затворница! — прошептал Шаверни.

— Испанка! — бросил Навайль.

— Так вот почему принц держит на запоре свой домик за церковью Сен-Маглуар!

Друзья принца с видом знатоков, каковыми они и были, любовались ее гибким и в то же время благородным станом, краешком крохотной волшебной ножки, густой, пышной короной шелковистых волос чернее смоли.

На незнакомке был парадный туалет, простая роскошь которого выдавала в ней знатную даму. И чувствовалось, что она умеет носить его.

— Господа, — объявил принц, — уже сегодня вы увидели бы это юное, драгоценное дитя, поскольку она драгоценна мне по многим причинам, и я собирался объявить об этом, но не думал, что это произойдет так скоро. В настоящую минуту я не буду иметь чести представить вас ей: еще не настало время. Прошу вас, подождите меня здесь. Вот-вот вы будете нам нужны.

Он взял девушку за руку и увел в свои покои, дверь за ними закрылась. На всех лицах явилось выражение легкомысленного веселья, и только лицо маркиза де Шаверни осталось, как и прежде, дерзко-насмешливым.

Наставник ушел, и эти большие школьники почувствовали себя свободными.

— Удачи! — крикнул Жиронн.

— Не будем их смущать! — подхватил Монтобер.

— Господа, — начал Носе, — вот так же покойный король совершил выход вместе с госпожой де Монтеспан[49] к собравшемуся двору. Кстати, Шуази, это твой почтенный дядюшка поведал о том в своих мемуарах… Присутствовали архиепископ Парижский, канцлер, принцы, три кардинала и две аббатисы, не говоря уже об отце Летелье[50]. Король и графиня должны были торжественно попрощаться, дабы вернуться в лоно добродетели. Но тем не менее графиня рыдала, Людовик Великий прослезился, затем оба откланялись суровому собранию.

— Как она прекрасна! — задумчиво произнес Шаверни.

— А вы знаете, какая пришла мне мысль? — воскликнул Ориоль. — Семейный совет собран по поводу развода!

Сначала все запротестовали, но потом каждый пришел к выводу, что это весьма и весьма возможно. Ни для кого не было секретом, что принц Гонзаго и его супруга совершенно не общались между собой.

— А ведь он так хитер, — заметил Таранн, — что способен оставить жену, но сохранить ее приданое.

— И потому ему нужны наши голоса, — согласился Жиронн.

— Шаверни, а ты что скажешь? — поинтересовался толстяк Ориоль.

— Скажу, — ответил маркиз, — что вы были бы подлецами, не будь вы такие дураки.

— Клянусь богом, кузен, — возмутился Носе, — ты уже в том возрасте, когда за дурные привычки наказывают, и я хочу…

— Ну, ну, — вмешался миролюбивый Ориоль.

Шаверни даже не взглянул на Носе.

— Как она прекрасна! — еще раз повторил он.

— Шаверни влюбился! — закричали со всех сторон.

— Только поэтому я прощаю его, — объявил Носе.

— А кто-нибудь знает хоть что-то об этой девушке? — осведомился Жиронн.

— Никто и ничего, — отозвался Навайль, — кроме того, что господин Гонзаго тщательно скрывает ее и что Пероль назначен рабом, обязанным исполнять все прихоти этой прелестной особы.

— Пероль ничего не рассказывал?

— Пероль никогда ничего не рассказывает.

— Ну да, ее же охраняют.

— В Париже она одну, самое большее, две недели, — высказался Носе, — потому что в прошлом месяце владычицей и повелительницей в маленьком домике нашего дорогого принца была Нивель.

— Да, и с той поры мы ни разу не ужинали там, — заметил Ориоль.

— В саду установлены, прямо сказать, караулы, — сообщил Монтобер, — и командуют ими попеременно Фаэнца и Сальданья.

— Всё тайны, тайны!

— Ладно, успокоимся. Все равно сегодня узнаем. Эй, Шаверни!

Маркиз вздрогнул, словно его внезапно разбудили.

— Шаверни, ты что, замечтался?

— Шаверни, почему ты молчишь?

— Скажи хоть что-нибудь, Шаверни! Можешь даже нас оскорбить!

Маркиз оперся подбородком на руку.

— Господа, — сказал он, — вы по нескольку раз в день губите свои души из-за каких-то банковских бумаг, а я ради этой красавицы погубил бы душу окончательно, раз и навсегда.

Оставив Плюмажа-младшего и Амабля Галунье в людской за обильно накрытым столом, господин де Пероль покинул дворец через садовую калитку. Прошествовав по улице Сен-Дени и пройдя за церковь Сен-Маглуар, он остановился перед калиткой другого сада, стены которого были почти скрыты огромными поникшими ветвями старых вязов. В кармане прекрасного кафтана господина де Пероля лежал ключ от этой калитки. В саду не было ни души. В конце сводчатой аллеи, такой тенистой, что она казалась таинственной, виднелся новый дом, построенный в греческом стиле; его перистиль окружали статуи. О, этот садовый дом был подлинная драгоценность! Последнее творение архитектора Оппенора![51] По тенистой аллее господин де Пероль дошел до дома. В вестибюле торчали ливрейные лакеи.

— Где Сальданья? — осведомился Пероль.

Оказывается, господина барона Сальданью никто со вчерашнего дня не видел.

— А Фаэнца?

Ответ был точно таким же. На тощей физиономии управляющего выразилось беспокойство.

«Что бы это значило?» — подумал он.

Не задавая больше лакеям вопросов на этот счет, Пероль спросил, можно ли видеть мадемуазель. Забегали слуги. Наконец раздался голос первой камеристки. Мадемуазель ждет господина де Пероля у себя в будуаре.

Едва он вошел туда, мадемуазель закричала:

— Я не спала всю ночь! Я ни на миг не сомкнула глаз! Я не желаю больше оставаться в этом доме! С той стороны сада не улочка, а какой-то разбойничий притон!

Собеседницей Пероля была девушка поразительной красоты, которую мы только что видели во дворце принца Гонзаго. Но здесь, пока не облачившаяся в парадный туалет, в утреннем дезабилье, она казалась еще прекраснее, если только такое возможно. Белый свободный пеньюар позволял догадываться о совершенствах ее фигуры; длинные черные волосы свободно падали пышными локонами на плечи, а крохотным ножкам было просторно в атласных туфельках без задников. Чтобы подойти близко к такой прелестнице и не потерять голову, надо быть из мрамора. Но у господина де Пероля были все основания пользоваться доверием своего господина даже в подобных обстоятельствах. По части бесстрастности он мог бы поспорить с самим Месруром, главой черных евнухов халифа Гаруна аль-Рашида. Вместо того чтобы восхититься прелестями прекрасной собеседницы, он сказал:

— Донья Крус, господин принц желает сегодня утром видеть вас у себя во дворце.

— О чудо! — вскричала девушка. — Я выйду из своей тюрьмы? Пройду по улице? Да быть не может! Уж не снится ли вам наяву сон, господин де Пероль?

Она взглянула ему в лицо, рассмеялась и сделала двойной пируэт. Не моргнув даже глазом, управляющий добавил:

— Господин принц желает, чтобы вы явились во дворец в парадном туалете.

— В парадном туалете! — вновь воскликнула девушка. — Santa Virgen![52] Да я не верю ни одному вашему слову!

— И тем не менее, донья Крус, я говорю совершенно серьезно. Через час вы должны быть готовы.

Донья Крус глянула в зеркало и рассмеялась собственному отражению. Затем, взрывчатая, как порох, закричала:

— Анжелика! Жюстина! Госпожа Ланглуа! Ох, как они медлительны, эти француженки! — заявила она в гневе, оттого что те не прибежали еще до того, как она их позвала. — Госпожа Ланглуа! Жюстина! Анжелика!

— Надо немножко подождать, — флегматично заметил управляющий.

— А вы ступайте прочь! — приказала донья Крус. — Поручение вы исполнили. Я приду сама.

— Нет, я вас подожду, — объявил Пероль.

— Santa Maria[53], какая жалость! — вздохнула донья Крус. — Если бы вы знали, милейший господин де Пероль, с каким удовольствием я увидела бы какую-нибудь другую физиономию.

В этот момент в будуар одновременно вошли госпожа Ланглуа, Анжелика и Жюстина, три парижские горничные. Донья Крус уже думать забыла про них.

— Я не хочу, — заявила она, — чтобы два этих человека оставались ночью в моем доме, они пугают меня.

Донья Крус имела в виду Фаэнцу и Сальданью.

— Такова воля монсеньора, — сообщил управляющий.

— Разве я рабыня? — покраснев от гнева, воскликнула вспыльчивая красавица. — Или я просила привезти меня сюда? Но даже если я пленница, я хотя бы имею право выбирать себе тюремщиков! Знайте, либо здесь никогда больше не будет этих двух людей, либо я не пойду во дворец.

Госпожа Ланглуа, первая камеристка доньи Крус, подошла к господину де Перолю и стала что-то шептать ему на ухо.

Лицо управляющего, и без того бледное, покрылось мертвенной белизной.

— Вы сами видели? — дрожащим голосом спросил он.

— Да, видела, — ответила камеристка.

— Когда?

— Несколько минут назад. Их только что нашли обоих.

— Где?

— За дверцей, что выходит на улочку.

— Я не выношу, когда при мне шепчутся! — надменно произнесла донья Крус.

— Простите! — смиренно извинился управляющий. — Я хочу лишь сообщить вам, что двух людей, раздражающих вас, вы больше не увидите.

— Тогда пусть меня оденут! — приказала донья Крус.

— Вчера вечером они вдвоем поужинали внизу, — рассказывала камеристка, провожая Пероля к лестнице, — и Сальданья, который должен был караулить, решил проводить господина Фаэнцу. Мы слышали на улочке звон шпаг.

— Донья Крус говорила мне об этом, — заметил Пероль.

— Шум продолжался недолго, — продолжала камеристка, — а только что один лакей, выйдя на улочку, наткнулся на два трупа.

— Ланглуа! Ланглуа! — раздался голос прекрасной затворницы.

— Идите взгляните, — бросила камеристка, поспешно взбегая по ступенькам, — они лежат в конце парка.

В будуаре три горничные приступили к простому и приятному труду облачения прекрасной девушки. Уже через несколько минут донья Крус была всецело поглощена радостным созерцанием собственной красоты. Собственное отражение улыбалось ей. Santa Virgen! Так счастлива она не была еще ни разу с самого приезда в этот огромный город Париж, длинные черные улицы которого она видела всего однажды сквозь мрак осенней ночи.

«Наконец-то, — думала она, — мой прекрасный принц исполнит свое обещание. Я увижу людей, и они увидят меня. Париж, который мне так превозносили, предстанет передо мной не только как одинокий дом, стоящий за высокими стенами в холодном парке».

И, полная радости, она вырвалась из рук горничных и стала кружиться по комнате, словно сумасбродное дитя, каким, в сущности, она и была…

А в это время господин де Пероль дошел до конца парка. В темной грабовой аллее на куче сухих листьев были расстелены два плаща. Под ними угадывались очертания двух человеческих тел. Пероль, дрожа, приподнял сперва один плащ, потом второй. Под первым лежал Фаэнца, под вторым Сальданья. У обоих во лбу между бровями было по отверстию.

Зубы Пероля выбили дробь, и он опустил плащи.

Есть одна страшная история, которую каждый романист поведал хотя бы раз в жизни, — история о несчастном младенце, похищенном у матери, обязательно герцогини, шотландскими джипси, калабрийскими цингари, рейнскими ромами, венгерскими цыганами или испанскими хитанами. Мы же пребываем в совершенном неведении и даже обязуемся не задаваться вопросом, была ли прекрасная донья Крус действительно похищенной герцогской дочерью или всего-навсего простой цыганкой. Нам единственно известно, что она всю жизнь провела с цыганами, кочуя вместе с ними от города к городу, от деревни к деревне, и за несколько мараведи плясала на площадях. Она сама поведает нам, как получилось, что она бросила эту свободную, но не слишком прибыльную профессию, переселилась в Париж и оказалась в садовом доме принца Гонзаго.

Через полчаса, после того как был завершен ее туалет, мы вновь видим донью Крус в комнате принца, взволнованную, несмотря на природную гордость, и несколько смущенную своим недавним и не слишком удачным появлением в парадной зале дворца де Неверов.

— Почему Пероль не проводил вас? — удивился Гонзаго.

— Ваш Пероль, — отвечала девушка, — потерял голову и вообще способность соображать, пока я одевалась. Он оставил меня на несколько минут, чтобы пройтись по парку, а когда вернулся, то был похож на человека, пораженного громом. Но надеюсь, — поинтересовалась она ласковым тоном, — вы вызвали меня не для того, чтобы расспрашивать о своем Пероле?

— Нет, — рассмеялся Гонзаго, — я вызвал вас вовсе не для разговоров о Пероле.

— Тогда говорите! — воскликнула донья Крус. — Вы же видите, в каком я нетерпении. Говорите же!

Гонзаго пристально смотрел на нее.

Он думал:

«Я долго искал, но вряд ли сумел бы выбрать лучше. Ей-богу, она похожа на него. И это отнюдь не только мое впечатление».

— Ну так что же! — повторила донья Крус. — Говорите.

— Сядьте, дорогое дитя, — молвил Гонзаго.

— Я возвращусь в свою тюрьму?

— Ненадолго.

— Значит, все-таки возвращусь, — огорченно произнесла девушка. — Сегодня я впервые увидела кусочек города при солнечном свете. Он прекрасен. После этого мое заключение покажется мне куда печальней.

— Здесь не Мадрид, — объяснил Гонзаго, — приходится принимать предосторожности.

— Но зачем, зачем предосторожности? Разве я причинила кому-нибудь зло, что должна прятаться?

— Разумеется, нет, донья Крус, но…

— Погодите, монсеньор, — с горячностью прервала она его, — выслушайте меня. У меня слишком много накопилось на сердце. Вам вовсе не было нужды, и я это прекрасно понимаю, напоминать мне, что мы не в Мадриде, где я была бедной сиротой, брошенной всеми, — да, все это так, — но зато свободной как ветер!

Несколько секунд она молчала, чуть сдвинув черные брови.

— А помните ли вы, монсеньор, — произнесла она, — что вы мне много чего обещали?

— И исполню гораздо больше, чем обещал, — ответил Гонзаго.

— Это опять же только обещание, а я уже начинаю терять веру в них.

Лицо ее вдруг смягчилось, и в глазах появилось мечтательное выражение.

— Все меня знали, — говорила она, — и простолюдины и сеньоры, они любили меня и, когда я приходила, кричали: «Идите посмотрите на цыганку, которая танцует хересский бамболео!» А если я задерживалась, то на Пласа-Санта за Алькасаром меня ожидало множество народа. А ночью мне снились во сне большие апельсиновые деревья около дворца, наполняющие ночной воздух благоуханием, и дома с кружевными башенками, в которых с наступлением сумерек приоткрываются жалюзи. О, своей мандолиной я, случалось, радовала и испанских грандов! Дивная страна, — вздохнула она со слезами на глазах, — страна ароматов и серенад! А здесь тень ваших парков холодна и вызывает дрожь.

Она склонила голову на руку. Гонзаго не прерывал ее и, казалось, размышлял о чем-то своем.

— Вы помните? — вдруг спросила она. — В тот вечер я танцевала несколько позже, чем обычно. На повороте темной улочки, что ведет к церкви Успения, я внезапно столкнулась с вами. Я испугалась, и в то же время во мне возникла надежда. Когда вы заговорили серьезно и ласково, от звука вашего голоса у меня сжалось сердце. А вы, загородив мне проход, спросили: «Как вас зовут, дитя мое?» — «Санта Крус, — ответила я. — Когда я жила со своими соплеменниками, гранадскими цыганами, меня звали Флор, но при крещении священник дал мне имя Мария де ла Санта Крус». — «Ах, так вы христианка?» — сказали вы. Быть может, монсеньор, вы все это забыли?

— Нет, — рассеянно бросил Гонзаго, — я ничего не забыл.

— А я, — молвила донья Крус, и голос ее задрожал, — буду помнить эти минуты до конца жизни. Я уже любила вас. Почему? Не знаю. По годам вы годитесь мне в отцы, но где бы я смогла найти возлюбленного прекрасней, благородней и блистательней, чем вы?

Произнеся это, она даже не покраснела. Стыдливость в нашем понимании была неведома ей. Гонзаго запечатлел у нее на лбу отеческий поцелуй. Донья Крус испустила глубокий вздох.

— Вы мне сказали, — продолжала она, — «Дитя мое, ты слишком красива, чтобы танцевать на площади с баскским бубном и в поясе из фальшивых цехинов. Идем со мной». И я пошла за вами. Я уже лишилась воли. Я увидела, что вы живете во дворце самого Альберони[54]. Мне сказали, что вы являетесь послом регента Франции при испанском дворе. Но что мне было до того! На следующий день мы уехали. Вы не предоставили мне места в своей карете. Я ни разу еще даже не заикалась вам об этом, монсеньор, потому что виделась с вами редко и неподолгу. Я была одна, безутешна, всеми покинута. Весь долгий, бесконечный путь из Мадрида в Париж я проделала в карете с плотными, вечно задернутыми занавесками, и проделала я его в слезах и с самыми горькими сердечными сожалениями. Уже тогда я поняла, что согласилась на ссылку. И сколь же часто, о Пресвятая Дева, я с тоской вспоминала былые вечера, когда я была свободна, и свой утраченный беззаботный смех!

Гонзаго уже не слушал ее, мысли его были далеко.

— Париж! Париж! — с такой необузданностью воскликнула она, что принц вздрогнул. — Вспомните, как вы мне расписывали Париж. Париж — это рай для красивых девушек! Париж — волшебный сон, неисчерпаемые богатства, ослепительная роскошь, блаженство, которое никогда не приедается, праздник длиною в жизнь! Помните, как вы прельщали меня?

Она схватила ладонь Гонзаго и сжала ее в своих руках.

— Монсеньор! Монсеньор! — жалобно простонала она. — Я видела прекрасные цветы нашей Испании в вашем саду, они такие чахлые и печальные, что вот-вот погибнут. Неужели вы хотите убить и меня?

Вдруг быстрым движением донья Крус откинула назад свои роскошные волосы, и глаза ее вспыхнули.

— Запомните, — объявила она, — я не рабыня вам. Я люблю многолюдье, одиночество меня ужасает. Я люблю шум, безмолвие леденит меня. Мне нужен свет, движение, а главное, радость, живительная радость! Меня влечет веселье, смех пьянит меня, песни чаруют. Золото хересского вина вспыхивает в моих глазах алмазными блестками, и когда я смеюсь, то знаю, что становлюсь красивей!

— Очаровательная глупышка! — пробормотал Гонзаго чуть ли не с отеческой нежностью.

Донья Крус отпустила его руку.

— В Мадриде вы так не говорили, — бросила она и уже с гневом добавила: — Вы правы, я глупая, но намерена поумнеть. Я ухожу.

— Донья Крус! — укоризненно произнес принц.

Она расплакалась. Он вытащил платок и ласково утер ее слезы. Но не успели они высохнуть, как уже на смену им явилась надменная улыбка.

— Другие будут меня любить, — с угрозой произнесла донья Крус. — А обещанный вами рай — тюрьма. — В голосе ее была горечь. — Вы обманули меня, принц. Меня здесь ждал чудесный будуар в домике, который казался скопированным со дворца фей. Мраморные статуи, восхитительные картины, бархатные занавеси, расшитые золотом, и золото всюду — на лепке, на скульптурах, хрустальные люстры под потолком, а вокруг угрюмая, сырая тень, черные лужайки, на которые один за другим опадают листья, убитые холодом, что леденит и меня, безмолвные камеристки, немногословные лакеи, свирепые телохранители и за мажордома мертвенно-бледный Пероль!

— Вы хотите пожаловаться на господина де Пероля?! — осведомился Гонзаго.

— Вовсе нет, он рабски исполняет малейшие мои прихоти. Со мной он говорит ласково и даже почтительно и всякий раз, обращаясь ко мне, метет перьями шляпы пол.

— Так чего ж вам еще?

— Вы смеетесь надо мной, монсеньор! Или вам неизвестно, что он установил замки на дверях моей комнаты и исполняет при мне роль стража сераля?

— Вы преувеличиваете, донья Крус!

— Принц, плененную птицу не радуют золоченые прутья клетки. Мне отвратительно у вас. Я в плену, и терпение мое на исходе. Я требую вернуть мне свободу!

Гонзаго улыбнулся.

— Почему вы прячете меня ото всех? Ответьте, я хочу знать!

Донья Крус властно вскинула прелестную головку. Гонзаго все так же с улыбкой смотрел на нее.

— Вы не любите меня! — воскликнула она, зардевшись, но не от смущения, а от досады. — А раз не любите, значит не вправе меня ревновать!

Гонзаго взял ее руку и поднес к губам. Донья Крус еще сильней покраснела.

— Я думала… — пробормотала она, опустив глаза. — Как-то вы мне сказали, что вы не женаты. На все мои расспросы на этот счет мне отвечали молчанием. И когда вы приглашали ко мне всевозможных учителей, чтобы я обучилась всему, что составляет очарование французских дам, я думала, что вы — почему я должна молчать об этом? — так вот, я думала, что вы меня любите.

Она на миг умолкла, чтобы украдкой взглянуть на Гонзаго, глаза которого светились удовольствием и восторгом.

— И я старалась, — продолжала она, — стать лучше и достойней. Я трудилась с воодушевлением, с пылом. Ничто не казалось мне трудным. Я чувствовала, что нет таких препятствий, которые могли бы сломить мою волю. Вы улыбаетесь! — с неподдельной яростью вскричала она. — Принц, ради Пресвятой Девы, не смейте улыбаться, или я взбешусь! — Она встала перед Гонзаго и без всяких обиняков спросила: — Чего же вы хотите, если не любите меня?

— Донья Крус, я хочу сделать вас счастливой, — мягко ответил Гонзаго, — счастливой и могущественной.

— Сперва сделайте меня свободной! — вскричала взбунтовавшаяся пленница.

Гонзаго пытался успокоить ее, а она только повторяла:

— Я хочу быть свободной! Свободной! Свободной! Больше ничего мне не надо! — Но тут же, следуя потоку своих взволнованных мыслей, она заговорила о другом: — Нужен ли мне Париж? Да, но Париж ваших обещаний, шумный и блистательный, такой, каким я его предугадываю, сидя в своей темнице. Я хочу выходить, хочу, чтобы меня видели. К чему мне мои драгоценности в четырех стенах? Взгляните на меня! Вы хотите, чтобы я извела себя слезами? — Внезапно она звонко рассмеялась. — Взгляните же на меня, принц! Я уже утешилась. Я больше никогда не буду плакать, я буду всегда весела, но пусть мне покажут Оперу, которую я знаю только по названию, пусть мне покажут праздники, балы…

— Донья Крус, — холодно прервал ее Гонзаго, — сегодня вечером вы наденете самые дорогие свои украшения.

Она подняла на принца недоверчивый и заинтересованный взгляд.

— Я повезу вас, — продолжал Гонзаго, — на бал к его высочеству регенту.

Ошеломленная девушка не знала, что сказать.

Ее выразительное личико побледнело, потом порозовело.

— Это правда? — выдавила она, еще не веря.

— Правда, — подтвердил Гонзаго.

— Значит, вы сделаете это? — воскликнула она. — О, тогда я прошу у вас прощения за все! Вы самый добрый человек, вы мой друг!

Она бросилась ему на шею, а потом принялась скакать как безумная, тараторя при этом:

— На бал к регенту! Мы поедем на бал к регенту! Даже сквозь толстые стены, сквозь холодный пустынный парк, сквозь запертые окна до меня долетали слухи о бале у регента, и я знала, что там будут чудеса. И я увижу этот бал! О, спасибо, спасибо, принц! Если бы вы знали, как вы прекрасны, как добры! Бал ведь будет в Пале-Рояле, да? О, я умираю от желания взглянуть на Пале-Рояль!

Донья Крус стояла в другом конце комнаты. Одним прыжком она оказалась рядом с Гонзаго и опустилась на колени на подушку у его ног. Положив обе руки на колено принца и пристально глядя на него, она крайне серьезно осведомилась:

— В каком туалете я буду?

— На балах при французском дворе, донья Крус, — объяснил Гонзаго, — есть нечто, что оттеняет и подчеркивает красоту лица куда сильней, чем самый изысканный туалет.

Донья Крус попыталась угадать.

— Улыбка? — спросила она, как ребенок, которому задали простенькую загадку.

— Нет, — ответил Гонзаго.

— Изящество?

— И улыбку, и грациозность у вас не отнять, донья Крус, но того, о чем я говорю…

— У меня нет. Но что же это?

Гонзаго медлил с ответом, и она нетерпеливо бросила:

— Вы дадите мне это?

— Дам, донья Крус.

— Но что же это такое, чего у меня нет? — настаивала кокетка, одновременно торжествующе глядясь в зеркало.

Разумеется, зеркало не могло ответить на вопрос вместо Гонзаго.

Гонзаго произнес:

— Имя!

Донья Крус рухнула с вершины ликования. Имя! У нее нет имени! Конечно же, Пале-Рояль — это не Пласа-Санта за Алькасаром. Тут не будешь плясать под баскский бубен в поясе из фальшивых цехинов на талии. Ах, бедная донья Крус! Гонзаго сейчас пообещал ей, но обещания Гонзаго… И потом, как дается имя? Правда, принц, похоже, решил пойти ей навстречу и разрешить ее недоумения.

— Дорогое дитя, если у вас не будет имени, — заговорил он, — вся моя нежная дружественность к вам окажется бессильной. Ваше имя всего-навсего было потеряно, и я нашел его. У вас славное имя, одно из славнейших во Франции.

— Правда? — воскликнула девушка.

— Вы принадлежите к могущественному семейству, — торжественным тоном объявил Гонзаго, — находящемуся в родстве с нашими королями. Ваш отец был герцог.

— Герцог! — повторила донья Крус. — Вы сказали — был? Значит, он умер?

Гонзаго наклонил голову.

— А моя мать?

Голос бедной девушки задрожал.

— Ваша мать — принцесса, — ответил Гонзаго.

— Она жива? — вскричала донья Крус, и сердце ее готово было выскочить из грудной клетки. — Вы сказали: «Она принцесса»! Моя мать жива! Пожалуйста, расскажите мне о ней!

Гонзаго приложил палец к губам.

— Не сейчас, — прошептал он.

Но на донью Крус таинственный вид не действовал. Она схватила обе руки Гонзаго и принялась забрасывать его вопросами.

— Нет, вы сейчас, прямо сейчас расскажете о моей матери! Боже мой, как я буду ее любить! Она, конечно, очень добрая и очень красивая, да? — И вдруг тон ее изменился, из нетерпеливого стал задумчивым. — Странно, я всегда думала, что так и случится. Какой-то голос постоянно мне нашептывал, что я дочь принцессы.

Гонзаго с трудом удержался от улыбки.

«Все они одинаковы», — подумал он.

— По вечерам, засыпая, — продолжала донья Крус, — я видела свою мать, она склонялась над моим изголовьем. У нее были длинные черные волосы, жемчужное ожерелье, горделивые брови, бриллиантовые серьги в ушах, и она так ласково смотрела на меня. Как зовут мою мать?

— Пока вам еще нельзя знать это, донья Крус.

— Почему?

— Это очень опасно.

— Понимаю! — не дала она ему договорить, видимо под влиянием какого-то романтического воспоминания. — Понимаю! В театре в Мадриде я смотрела комедии, и там тоже девушкам никогда сразу не говорили имя матери.

— Никогда, — подтвердил Гонзаго.

— Пусть это опасно, но ведь я никому не проговорюсь, — заверила донья Крус. — Я не выдам эту тайну даже под страхом смерти!

И она выпрямилась, гордая и прекрасная, как Химена[55].

— Я не сомневаюсь в этом, — заверил ее Гонзаго. — Но, дорогое дитя, вам осталось уже совсем немного ждать. Через несколько часов тайна перестанет быть тайной, и вы узнаете имя вашей матери. А сейчас я могу вам сказать только одно: вас зовут не Мария де Санта Крус.

— Мое настоящее имя Флор?

— Тоже нет.

— Так как же меня зовут?

— При рождении вас нарекли именем вашей матери, которая была испанка. Вас зовут Аврора.

Донья Крус вздрогнула и повторила:

— Аврора! — И тут же, хлопнув в ладоши, прошептала: — Какое странное совпадение!

Гонзаго внимательно взглянул на нее. Он ждал, что еще она скажет, но в конце концов спросил:

— А почему вы так удивились?

— Это ведь очень редкое имя, — задумчиво промолвила девушка, — и мне вспомнилось…

— Что? — встревоженно осведомился Гонзаго.

— Милая Аврора! — прошептала донья Крус, и глаза ее увлажнились. — Какая она была добрая и хорошенькая! Я так любила ее!

Гонзаго прикладывал чудовищные усилия, чтобы скрыть, до какой степени все это интересует его. К счастью, донья Крус всецело углубилась в воспоминания.

— Вы когда-то знали девушку по имени Аврора? — делано безразличным тоном спросил Гонзаго.

— Да.

— И какого она была возраста?

— Моя ровесница.

— Давно это было?

— Очень давно.

Донья Крус пристально взглянула на Гонзаго и задала вопрос:

— Монсеньор, а почему это так вас заинтересовало?

Но Гонзаго был из тех людей, что всегда держатся начеку. Он взял донью Крус за руку и ласково ответил:

— Дитя мое, меня интересует все, что любите вы. Расскажите мне о вашей давнишней подружке Авроре.

Богатая и роскошная, как, впрочем, и весь дворец, спальня Гонзаго с одной стороны выходила в промежуточную комнату, служившую будуаром и сообщавшуюся с малой гостиной, где мы оставили откупщиков и дворян, а с другой — в библиотеку, которой в Париже не было равных по богатству и числу собранных в ней книг.

Гонзаго был человек весьма начитанный, ученый-латинист, неплохо знавший великих писателей Древнего Рима и Эллады, при случае тонкий богослов и к тому же крайне сведущ в философии.

Если бы при этом он был порядочным человеком, ничто не смогло бы устоять перед ним. Но порядочность ему была несвойственна. Чем сильней человек, не имеющий твердых правил, тем дальше отходит он от прямого пути.

С ним получилось как с тем принцем из детских сказок, который родился в золотой колыбели, окруженной добрыми феями. Феи одарили новорожденного всем, что может составить славу и счастье человека. Но одну фею позабыли пригласить, и она, разобидевшись, пришла сама, исполненная гнева, и объявила: «Ты будешь иметь все, чем одарили тебя мои сестры, но…» И этого «но» оказалось достаточно, чтобы бедный принц стал несчастней самого презренного бедняка.

Гонзаго был красив, Гонзаго родился безмерно богатым. Гонзаго происходил из рода государей, он был мужествен, и доказательств тому имелось немало; он обладал знаниями и умом; немногие люди владели словом с таким блеском, как он; его дипломатические таланты были широко известны и весьма ценились; при дворе не было человека, не подпавшего под его очарование, но… Но у него не было ни чести, ни совести, и его прошлое тяготело и правило его настоящим. Он уже был не в силах остановиться на той наклонной плоскости, на какую ступил еще в юные годы. Самым роковым образом он вынужден был вновь и вновь творить зло, чтобы скрыть свои давние преступления. Обратись он к добру, при своей натуре он был бы образцом великодушия, но как творец зла он был неутомим. Ничто не сдерживало его. И после двадцати лет борьбы он не испытывал ни малейшей усталости.

Что же касается угрызений совести, то Гонзаго верил в них не больше, чем в Бога. Вряд ли нам есть смысл подсказывать читателю, что донья Крус была для него всего лишь орудием, умело выбранным орудием, которое, по всей видимости, должно будет действовать наилучшим образом.

Избрал эту девушку Гонзаго отнюдь не случайно. Он долго колебался, прежде чем остановил на ней свой выбор. Донья Крус соединяла в себе все качества, о которых он мечтал, в том числе известное сходство, разумеется весьма слабое, но вполне достаточное, чтобы сторонние люди могли изречь драгоценнейшие для него слова: «А в ней, знаете ли, видны фамильные черты». И эти слова сразу придадут лжи видимость правдоподобия. Но сейчас внезапно возникло обстоятельство, которого Гонзаго не предвидел. После недавнего потрясающего сообщения отнюдь не донья Крус была наиболее взволнована; Гонзаго потребовались все его дипломатические таланты, чтобы скрыть охватившую его тревогу. И все же, несмотря на дипломатическое искусство принца, девушка заметила его беспокойство и была этим удивлена.

И хотя Гонзаго проявил огромную изворотливость, его последние слова не уничтожили возникших у доньи Крус сомнений. У нее зашевелились подозрения. А женщине, чтобы заподозрить, вовсе не обязательно понимать. Что могло так взволновать этого сильного и столь хладнокровного человека? Произнесенное имя — Аврора… Но что в этом имени? Ну, во-первых, как сказала прелестная затворница, имя это редкое, а во-вторых, не стоит сбрасывать со счетов предчувствие. Звук этого имени поразил Гонзаго. Именно так можно определить ту силу потрясения, которую испытал суеверный принц. Он мысленно сказал себе: «Это предостережение». Какое предостережение? Гонзаго верил в звезды, во всяком случае в свою звезду. У звезд есть голос, и его звезда заговорила с ним. И если только что прозвучавшее имя стало открытием, то последствия этого открытия были настолько серьезны, что не стоит удивляться потрясению и тревоге принца. Восемнадцать лет он вел поиски! Он встал под предлогом, что хочет посмотреть, кто это шумит в саду, но на самом деле чтобы скрыть волнение и совладать со своим лицом.

Спальня его была расположена в углу, на стыке главного корпуса с правым крылом дворца, и выходила окнами в сад. Напротив были окна покоев, которые занимала принцесса Гонзаго. Занавеси на них были плотно задернуты. Донья Крус тоже встала и хотела подойти к окну. Двигало ею не только детское любопытство.

— Сядьте, — сказал ей Гонзаго. — Вас пока что не должны видеть.

Под окнами и по всему бывшему парку колыхалась плотная толпа. Но принц даже не взглянул на нее, его мрачный и задумчивый взор был прикован к окнам жены.

«Придет ли она?» — думал он.

Донья Крус, надув губки, уселась на свое место.

«Тем не менее это будет решающее сражение, — мысленно промолвил он и мысленно же добавил: — Но любой ценой я должен узнать…»

Когда он уже отходил от окна, чтобы вернуться к юной собеседнице, ему показалось, что он заметил в толпе того странного человечка, чья эксцентрическая выходка так потешила утром всех собравшихся в парадном зале, иными словами, горбуна, купившего будку Медора. Горбун держал молитвенник и тоже смотрел на окна принцессы Гонзаго. В других обстоятельствах Гонзаго, вероятней всего, обратил бы на это внимание, поскольку обыкновенно он ничего не упускал из виду, но сейчас он очень хотел узнать. Однако если бы он еще хоть минуту постоял у окна, то увидел бы следующее: с крыльца левого крыла спустилась камеристка принцессы, подошла к горбуну, который что-то ей сказал и вручил молитвенник. После этого камеристка вернулась к своей госпоже, а горбун растворился в толпе.

— Мои новые постояльцы поссорились и подняли шум, — объяснил Гонзаго, садясь рядом с доньей Крус. — Так на чем мы, дорогое дитя, остановились?

— На имени, которое я буду отныне носить.

— На имени, которое вам принадлежит, Аврора. Да, но потом нас что-то отвлекло. Вы не помните что?

— Вы уже забыли? — лукаво улыбнувшись, удивилась донья Крус.

Гонзаго сделал вид, будто припоминает.

— А, ну как же! — воскликнул он. — Вы вспомнили девочку, которую вы любили и которую тоже звали Аврора.

— Красивую девочку и сироту, как я.

— Вот как? Это было в Мадриде?

— Да, в Мадриде.

— Она была испанка?

— Нет, француженка.

— Ах, француженка? — с великолепно разыгранным безразличием бросил Гонзаго.

При этом он сделал вид, будто сдерживает зевоту. Сторонний наблюдатель пребывал бы в полной уверенности, что принц поддерживает разговор из чистой вежливости. Однако все его хитрые уловки были тщетны, и в этом его могла бы убедить лукавая улыбка доньи Крус.

— И кто же опекал ее? — с рассеянным видом поинтересовался Гонзаго.

— Пожилая женщина.

— Это естественно, но кто платил дуэнье?

— Один дворянин.

— Тоже француз?

— Да.

— Молодой, старый?

— Молодой и очень красивый.

Она смотрела ему в упор в лицо. Гонзаго притворился, будто вновь подавляет зевоту.

— Но зачем вы расспрашиваете меня о вещах, которые нагоняют на вас скуку? — рассмеялась донья Крус. — Этого дворянина вы не знаете. Я даже не представляла, что вы так любопытны.

Гонзаго понял, что следует играть осторожней.

— Я отнюдь не любопытен, дитя мое, — ответил он, сменив тон. — Вы меня еще не знаете. Разумеется, меня нисколько не интересуют ни эта девушка, ни этот дворянин, хотя в Мадриде я знавал немало народу, но если я расспрашиваю, то, значит, у меня есть на то причины. Соблаговолите сказать мне имя этого дворянина.

Взгляд девушки стал недоверчивым.

— Я забыла его имя, — сухо ответила она.

— Уверен, если вы захотите… — улыбаясь, настаивал Гонзаго.

— Повторяю: я забыла его.

— Давайте напряжем память… Попробуем вместе.

— Но зачем вам имя этого дворянина?

— Давайте попытаемся вместе, и вы увидите, зачем оно мне. Может быть, его звали…

— Ваша светлость, — прервала его донья Крус, — у меня ничего не получится, я не вспомню.

Это было произнесено так решительно, что дальнейшие настояния становились бессмысленными.

— Хорошо, не будем больше об этом, — бросил Гонзаго. — Очень досадно, и сейчас я вам объясню почему. Французский дворянин, живущий в Испании, может быть только изгнанником. К сожалению, там много таких. У вас, дорогое дитя, здесь нет подруги-сверстницы, а подружиться ведь очень непросто. Я подумал: «У меня есть некоторое влияние, и я добьюсь, чтобы этого дворянина помиловали, он вернется, привезет девушку, и моя дорогая донья Крус больше не будет одинока».

Все это он произнес с такой неподдельной искренностью, что бедная простушка была тронута до глубины души.

— Ах, — воскликнула она, — как вы добры!

— Я не злопамятен, — улыбнулся Гонзаго, — у нас есть еще время.

— Я не посмела бы попросить вас о том, что вы мне сейчас предложили, но мне бы страшно этого хотелось, — сказала донья Крус. — Но вам нет надобности разузнавать имя этого дворянина и писать в Испанию: я видела свою подружку.

— Как давно?

— Совсем недавно.

— И где же?

— В Париже.

— Здесь? — поразился Гонзаго.

Донья Крус уже ничуть не остерегалась его. Гонзаго все так же улыбался, но несколько побледнел.

— Господи, да это было в тот день, когда я приехала, — рассказывала простушка, не дожидаясь расспросов. — Когда мы проехали через заставу Сент-Оноре, я принялась ругаться с господином де Перолем, требуя открыть занавески, которые он упорно держал задернутыми. Он не дал мне увидеть Пале-Рояль, и этого я ему никогда не прощу. Заворачивая недалеко отсюда, карета задела за дом. Я услышала, что в комнате в нижнем этаже поют. Господин де Пероль придерживал занавеску рукой, но ему пришлось отдернуть ее, потому что я так ударила его веером по руке, что тот сломался. Я узнала голос, приподняла занавеску. В окне первого этажа я увидела мою милую Аврору, она совсем не изменилась, только стала красивей.

Гонзаго вытащил из кармана записную книжку.

— Я вскрикнула, — продолжала рассказ донья Крус. — Кони вновь пустились в галоп. Я хотела выйти из кареты, кричала. О, если бы у меня хватило сил, я задушила бы вашего Пероля!

— Так вы говорите, — прервал ее Гонзаго, — эта улица находится неподалеку от Пале-Рояля?

— Совсем рядом.

— Вы узнали бы ее?

— Я даже знаю, как она называется, — сообщила донья Крус. — Я первым делом спросила ее название у господина де Пероля.

— И как же она называется?

— Певческая улица. Но что вы там пишете, принц?

Гонзаго действительно что-то нацарапал в записной книжке. Он ответил:

— То, что необходимо, чтобы вы встретились со своей подругой.

Радостно зардевшись, донья Крус вскочила, глаза ее сияли от счастья.

— Вы добры, вы поистине добры, — сказала она.

Гонзаго закрыл записную книжку на защелку.

— Дорогое дитя, скоро вы сможете вынести окончательное суждение на этот счет, — промолвил он, — а пока нам придется на несколько минут расстаться. Вы будете участвовать в торжественной церемонии. Не бойтесь выказать свое смущение или тревогу, это естественно, и вас поймут.

Он встал и взял донью Крус за руку.

— Через полчаса, самое большое, вы увидите свою мать.

Донья Крус схватилась за сердце:

— Что мне ей сказать?

— Вы не должны ничего скрывать из невзгод, перенесенных вами в детстве, ничего, понимаете? Вы должны говорить только правду, одну только правду.

Гонзаго приподнял занавес, скрывающий вход в будуар.

— Пройдите туда, — сказал он.

— Я буду молить Бога за свою матушку, — прошептала донья Крус.

— Молитесь, донья Крус, молитесь. Это торжественнейший час в вашей жизни.

Гонзаго поцеловал ей руку, она прошла в будуар, и занавес опустился.

— Мой сон сбылся, — довольно громко произнесла девушка. — Моя мать оказалась принцессой.

Оставшись один, Гонзаго сел за бюро и сжал голову руками. Ему необходимо было сосредоточиться, привести в порядок взбудораженные мысли.

— Певческая улица, — пробормотал он. — Интересно, одна ли она? Сопровождает ли он ее? Но это была бы неслыханная дерзость. Да она ли это?

Некоторое время он сидел, уставившись в пространство, и наконец решительно произнес:

— Это надо выяснить прежде всего.

Он позвонил. Никто не ответил. Он кликнул Пероля. И вновь молчание. Гонзаго поднялся и прошел в библиотеку, где управляющий обыкновенно дожидался его распоряжений. Там никого не было. Лишь на столе лежал адресованный ему конверт. Гонзаго раскрыл его. В нем лежала записка, написанная рукой Пероля, следующего содержания:

Я приходил, мне нужно многое Вам сообщить. В садовом доме произошли чрезвычайные события.

Ниже в виде постскриптума было добавлено:

Кардинал де Бисси сейчас у принцессы. Я слежу.

Гонзаго смял записку и пробормотал:

— Сейчас они все убеждают ее: «Примите участие в совете — ради себя, ради вашей дочери, если она жива». Но она непреклонна и не придет. Эта женщина мертва. Но кто ее убил? — вдруг задал он себе вопрос и, побледнев, опустил глаза.

Невольно, сам того не желая, он продолжал размышлять вслух:

— Как она была горда когда-то! Красавица из красавиц, добрая, как ангел, мужественная, как рыцарь! Пожалуй, это единственная женщина, которую я мог бы полюбить, будь я способен полюбить женщину.

Он поднял голову, и скептическая улыбка вернулась на его уста.

— Каждый за себя! Моя ли вина в том, что, когда хочешь взойти на определенный уровень, приходится подниматься по ступеням из людских голов и сердец?

Возвратившись в спальню, он бросил взгляд на занавеси, закрывающие вход в будуар, где находилась донья Крус.

«Она молится, — подумал он. — Право, сейчас мне даже хочется поверить в нелепицу, именуемую голосом крови. Она была взволнована, но не слишком, не так, как девушка, которую действительно похитили и которая вдруг услыхала: „Сейчас вы увидите свою мать!“ Что требовать от этой цыганочки: она всегда мечтала о бриллиантах, о празднествах. Волка невозможно приручить».

Гонзаго приложил ухо к двери будуара.

— А она и впрямь молится! — прошептал он. — Забавно, у всех этих подкидышей, сирот в каком-то уголке сумасбродного мозга таится убеждение, которое родилось в раннем младенчестве и умрет с их последним вздохом, убеждение в том, что у них мать — принцесса. Все они бродят по свету и ищут своего отца — короля. Но эта очаровательна, она истинное сокровище! О, в простоте душевной она, даже не понимая того, будет служить мне. И если бы сегодня какая-нибудь славная крестьянка, подлинная ее мать, явилась и раскрыла ей объятия, она, покраснев от негодования, отшатнулась бы. Мы еще увидим слезы на глазах у слушателей, когда она будет рассказывать о своем детстве. Комедия проникает во всякое действо…

На бюро стоял хрустальный графин с испанским вином и бокал. Гонзаго налил бокал до краев и осушил его.

— Смелей, Филипп! — промолвил он, склонившись над разбросанными бумагами. — Это будет решающий бросок костей! Сегодня или никогда! Мы накинем покров на прошлое. То будет великолепная игра и богатейший выигрыш! Миллионы банка Лоу могут превратиться, подобно золотым монетам в «Тысяче и одной ночи», в сухие листья, а огромные владения Невера — это прочно, они никуда не денутся.

Он принялся приводить в порядок свои записи, которые сделал задолго до этого дня, и мало-помалу лоб принца разгладился, словно устрашающие мысли оставили его.

«И не стоит предаваться иллюзиям, — прервав работу, вновь погрузился он в размышления, — месть регента была бы ужасна. Да, он легкомыслен, забывчив, но он хранит память о Филиппе де Невере, которого любил сильней, чем брата. Я видел у него на глазах слезы, когда он смотрел на мою жену в трауре: ведь она была вдова Невера. Но как я все ловко провел! Прошло уже девятнадцать лет, и никто не попытался даже намекнуть на мою причастность».

Гонзаго провел тыльной стороной ладони по лбу, словно отгоняя неотвязную мысль.

«Но все равно, я решу это окончательно. Найду виновного, а когда он будет казнен, будет поставлена точка, и я смогу спокойно спать».

Среди бумаг, что лежали перед ним и в большинстве своем написанных шифром, лежал листок с такими словами: «Узнать, верит ли принцесса Гонзаго в то, что ее дочь жива». А ниже было приписано: «Узнать, у нее ли хранится акт о рождении».

«Ради этого ее приход был бы желателен, — подумал он. — Я заплатил бы сто тысяч ливров, лишь бы узнать, есть ли у нее акт о рождении дочери и вообще существует ли он, потому что, если он существует, я его получу. А вдруг? — мысленно промолвил он, поддавшись надежде. — Ведь матери немножко смахивают на этих подкидышей, о которых я недавно думал и которые повсюду видят своих родителей. Матери точно так же всюду видят своих детей. А вдруг она раскроет объятия моей цыганочке? О, тогда это будет победа, великая победа! Праздники, гимны Божьему милосердию, пиры! Одним словом, „Те Deum“[56]. И да здравствует наследница де Невера!»

Гонзаго расхохотался. Отсмеявшись, он продолжал нить своих размышлений:

«Ну а через некоторое время юная и прекрасная принцесса может скончаться. Мало ли умирает молодых девушек? Всеобщий траур, надгробная речь, произнесенная архиепископом. А мне — огромное наследство, которое я, черт побери, наконец приберу к рукам!»

На колокольне церкви Сен-Маглуар пробило два пополудни. На этот час было назначено открытие семейного совета.

Нельзя, конечно, сказать, что благородному Лотарингскому дворцу было предопределено стать притоном спекуляторов, но в то же время следует признать, что он был крайне удачно расположен и наилучшим образом приспособлен для этого. В парк, который граничил с улицами Кенкампуа, Сен-Дени и Обри-ле-Бюше, вели трое великолепных ворот. Особенно первые могли бы стоить в золоте столько же, сколько весят тесаные камни, из которых они недавно были сложены. И впрямь, разве эта ярмарочная площадь не была куда удобней, чем улица Кенкампуа, где всегда стояла грязь по колено, а по обеим сторонам располагались ужасные вертепы, где с большим удовольствием резали откупщиков? Парку Гонзаго явно было предназначено отбить первенство у улицы Кенкампуа. Все предсказывали это, и по случайности все предсказывавшие оказались правы.

Уже сутки все вспоминали опочившего горбуна Эзопа I. Бывший солдат гвардии по фамилии Грюэль и по прозвищу Кит пытался занять его место, но у него был рост шесть с половиной футов, то есть он был великан. Он мог как угодно наклоняться, но все равно спина его оказывалась слишком высоко, чтобы стать удобным пюпитром. Но Кит объявил, что сожрет любого Иону[57], который попробует составить ему конкуренцию. И эта угроза сдерживала столичных горбунов. И рост и нрав Кита были таковы, что каждый понимал: он проглотит их одного за другим. Человек он был вовсе не злой, но за день выпивал шесть, а то и семь кувшинов вина, а вино в 1717 году стоило дорого, так что ему просто необходимо было зарабатывать на жизнь.

Когда наш горбун, приобретший будку Медора, явился вступить во владение своим имуществом, в парке Невера очень смеялись. Вся улица Кенкампуа сбежалась поглазеть. Его сразу окрестили Эзопом II, горб его был сочтен исключительно удобным и имел бешеный успех. Но Кит ворчал, Медор тоже.

Кит сразу увидел в Эзопе II мало того что соперника, но еще и победителя. А поскольку Медор тоже пострадал не меньше, то оба они объединились в ненависти. Кит стал покровителем Медора, который скалился, показывая длинные зубы, всякий раз, когда видел нового владельца своей будки. Все это было чревато трагическими событиями. Никто ни секунды не сомневался, что горбуну суждено быть проглоченным Китом. Вследствие чего, следуя библейской традиции, ему дали второе прозвище Иона. Что ж, немногие негорбуны удостоились бы столь достойного и почтенного прозвища. И никакого преувеличения тут не было: Эзоп II, он же Иона, самым ясным и точным образом олицетворял собой идею горбуна, пожранного китом. Так что канва надгробной речи над ним была уже заранее готова.

Но похоже, Эзоп II был не слишком обеспокоен ужасной судьбой, которая его ожидает. Он вступил во владение будкой и весьма неплохо меблировал ее, поставив там небольшую скамеечку и сундук. Прямо скажем, даже Диоген в своей бочке, которая на самом деле была амфорой, устроился с меньшими удобствами. А в Диогене, по свидетельству всех историков, было росту пять футов шесть дюймов.

Запястье Эзопа II было обмотано шнурком, на котором болтался довольно большой холщовый мешок. Он приобрел доску, чернильницу и перья, иначе говоря, вложил средства в орудия труда. Когда он видел, что какая-нибудь сделка близка к завершению, он скромно подходил, точь-в-точь как его незабвенный предшественник Эзоп I, окунал перо в чернильницу и ждал. Как только сделку заключали, он клал себе на горб доску, на доску клали документы и ставили подписи с удобством, и ничуть не меньшим, чем в будке уличного писца. Чуть только оба участника сделки расписывались, Эзоп II, держа чернильницу в одной руке, другою снимал доску, уже игравшую роль чашки для получения мзды, забирал с нее доброхотное даяние, которое находило упокоение в мешке из грубой холстины.

Твердого тарифа не существовало. Эзоп II по примеру своего предшественника принимал все, кроме медной монеты. Но разве на улице Кенкампуа имела хождение медная монета? В те благословенные времена медь использовали лишь для получения ярь-медянки, чтобы травить богатых дядюшек.

Эзоп II находился здесь с десяти утра. Около часу дня он кликнул одного из продавцов холодных мясных закусок, что сновали по этому торжищу бумагами, купил хлебец с золотистой корочкой, пулярку, от одного взгляда на которую уже текли слюнки, и бутылку шамбертена. А чего вы удивляетесь? Его дело оказалось весьма прибыльным.

Его соперник не мог бы позволить себе такого.

Эзоп II уселся на скамеечку, разложил на сундуке провиант и стал подкрепляться на виду у спекуляторов, ожидавших, когда он утолит голод. У живых пюпитров имеется один недостаток: им необходимо есть. Видели бы вы, что в это время творилось! Перед будкой выстроилась очередь, и никому не пришло в голову воспользоваться спиною Кита. Великан, вынужденный пить в кредит, пил вдвое больше обычного. Он рычал от ярости. Его сообщник Медор злобно скалил зубы.

— Эй, Иона, — кричали со всех сторон, — ты скоро кончишь обедать?

Иона был великодушен, он отсылал клиентов к Киту, но все жаждали воспользоваться его услугами. Все-таки это большое удовольствие — ставить роспись на горбе. А кроме того, Иона не лез за словом в карман. Вы же знаете, горбуны весьма умны. Его остроты уже повторяли. Кит подстерегал удобный случай, чтобы расправиться с ним.

Отобедав, Иона крикнул своим пронзительным голоском:

— Солдат, дружок, не желаешь ли доесть курицу?

Кит был голоден, но его сдерживала ненависть.

— Подлец! — завопил он, а Медор злобно залаял. — Ты предлагаешь мне свои объедки!

— Тогда пришли свою собаку, — миролюбиво ответил горбун, — и перестань оскорблять меня.

— Ах, ты хочешь мою собаку? — взревел Кит. — Так получай же ее! — Он свистом подозвал пса и велел: — Куси, Медор! Куси!

Кит появился в саду уже дней шесть назад. Иногда живые существа проникаются друг к другу симпатией с первого взгляда, так произошло и у Кита с Медором. Медор хрипло взлаял и ринулся к будке.

— Берегись, горбун! — закричали спекуляторы.

Но Иона ждал пса, не проявляя паники. Когда Медор, казалось, вот-вот ворвется в свою будку, как во взятый приступом город, Иона схватил остатки курицы и швырнул ее в пасть собаки. О чудо! Вместо того чтобы возмутиться, Медор стал облизываться. Его язык старательно выискивал волоконца курятины, оставшиеся на шерсти.

Этот мастерский военный маневр был встречен взрывом громкого хохота. Со всех сторон раздавались крики:

— Браво, горбун, браво!

— Медор, скотина, куси его, куси! — продолжал науськивать собаку великан Кит.

Но подлый Медор окончательно предал его. Эзоп II купил пса, бросив ему куриную ножку. Ярость солдата дошла до последних пределов. Теперь он сам ринулся к будке.

— Бедняга Иона! — прореагировал хор спекуляторов.

Иона, посмеиваясь, вышел из будки и предстал перед Китом. Кит схватил его за шиворот и поднял в воздух. Горбун все так же смеялся. И в тот момент, когда Кит собрался его швырнуть наземь, Иона вывернулся, встал ногой на колено гиганта-солдата и подпрыгнул, словно кошка. Никто не смог бы сказать, как все произошло, настолько стремительным было это движение. А в результате Иона уже сидел верхом на толстой шее Кита, не переставая смеяться. По толпе прошел ропот удовлетворения. Эзоп II спокойно объявил:

— Проси, солдат, пощады, не то я тебя удавлю.

Покрасневший, разъяренный Кит прилагал безумные усилия, пытаясь избавиться от седока. Эзоп II, видя, что противник просить пощады не намерен, сжал колени. У гиганта вывалился язык. Он побагровел, затем посинел; было ясно, что у горбуна чудовищно сильные ноги. Через несколько секунд Кит, изрыгнув последнее ругательство, сдавленным голосом взмолился о пощаде. Зрители разразились рукоплесканиями. Иона ослабил тиски, легко спрыгнул наземь, бросил к ногам побежденного великана золотую монету, взял из будки доску, чернильницу, перья и весело крикнул:

— Господа клиенты, за работу!

Аврора де Келюс, вдова герцога де Невера, супруга принца Гонзаго, сидела в красивом кресле с прямой спинкой; кресло, как и вся мебель в ее молельне, было черного дерева. Она носила траур, и все, что окружало ее, было облачено в траур. Ее наряд, простой до аскетичности, вполне гармонировал с суровой простотой этой уединенной обители.

Молельня представляла собой квадратную комнату со сводчатым потолком, в центре которого находился медальон кисти Эсташа Лесюера[58], написанный в той аскетической манере, что свойственна второму периоду его жизни. На стенных панелях черного дуба без позолоты висели великолепные гобелены, представляющие сцены на религиозные сюжеты. Между двумя окнами возвышался алтарь. Он был накрыт черным, словно на нем только что отслужили панихиду. Напротив алтаря висел портрет во весь рост герцога Филиппа де Невера в возрасте двадцати лет. Он был подписан Миньяром[59]. Герцог был изображен в мундире генерал-полковника швейцарской гвардии. Рама была затянута черным крепом. Невзирая на христианские символы, видневшиеся повсюду, эта комната вполне могла бы сойти за обитель вдовы-язычницы. Артемизия[60], принявшая крещение, и та не смогла бы создать более пылкий культ памяти царя Мавсола. Все-таки христианство требует от скорби больше смирения и меньше пафоса. Впрочем, немногих вдов можно упрекнуть в чрезмерности их горя. Правда, тут нужно принять во внимание и особое положение принцессы, которая силой была вынуждена выйти замуж за господина Гонзаго. Так что ее траур был как бы знаменем отъединенности и сопротивления.

Уже восемнадцать лет Аврора де Келюс была женой принца Гонзаго. Но можно сказать, что она совершенно не знала своего супруга: она не желала ни видеть его, ни слышать.

Гонзаго делал все, чтобы добиться разговора с нею. Нет никаких сомнений, он любил ее, и, быть может, любил даже сейчас, на свой манер, разумеется; он был о ней, и вполне справедливо, весьма высокого мнения. Он думал, поскольку был уверен в силе своего красноречия, что, ежели принцесса согласится выслушать его, он выйдет победителем из этого испытания. Но принцесса, непреклонная в своем отчаянии, не желала быть утешенной. Она была одинока в этой жизни. И упивалась своим одиночеством. У нее не было ни друга, ни наперсницы, а ее духовный пастырь был всего лишь поверенным тайн ее прегрешений. То была женщина гордая, закаленная страданием. Одно-единственное чувство оставалось живо в ее сердце, одетом в броню, — материнская любовь. Единственное, что она любила, любила страстно, — память о своей дочери. Память же о Невере стала для нее как бы религией. Мысль о дочери придавала ей жизни и наполняла смутными мечтами о будущем. Всем известно и понятно глубокое влияние, оказываемое на человека вещественными объектами. Принцесса Гонзаго, одинокая среди своих служанок, которым было запрещено заговаривать с нею, живущая в окружении безмолвных картин, иссохла и умственно и чувственно. Иногда она говорила священнику, который исповедовал ее:

— Я мертва.

И это была правда. Несчастная женщина жила словно призрак. Жизнь ее была подобна мучительному сну. Она вставала утром, и молчаливые прислужницы одевали ее в мрачные одежды, затем чтица раскрывала молитвенник. В девять приходил священник, чтобы отслужить панихиду. Весь остальной день она сидела неподвижно, безмолвная, в полном одиночестве. После бракосочетания она ни разу не покидала дворец. Свет почитал ее сумасшедшей. Малого недоставало, чтобы при дворе воздвигли еще один алтарь — Гонзаго за его супружескую терпеливость. Действительно, надо признать, что за все это время никто не услышал от Гонзаго ни единой жалобы.

Как-то принцесса сказала своему исповеднику, обратившему внимание на то, что глаза у нее покраснели от слез:

— Мне приснилось, что я нашла свою дочь. Она оказалась недостойной называться мадемуазель де Невер.

— И как же вы поступили во сне? — поинтересовался священник.

— Так, как поступила бы в действительности: прогнала ее!

После этого дня она стала еще печальней и угрюмей. Мысль о возможном падении дочери неотступно преследовала ее. И тем не менее она не прекращала самых деятельных поисков во Франции и за границей. Гонзаго никогда не отказывал в деньгах супруге. Но конечно, он постарался, чтобы весь свет был посвящен в тайну его великодушия.

В начале осени исповедник порекомендовал принцессе принять на службу женщину ее возраста, тоже вдову, к которой он проявлял участие. Женщину звали Мадлен Жиро, она была тихая и преданная.

Принцесса особо приблизила ее к себе. Именно Мадлен Жиро отвечала теперь господину де Перолю, которому было поручено дважды в день справляться о состоянии здоровья принцессы, просить для господина Гонзаго позволения засвидетельствовать ей свое почтение и сообщать, что прибор госпожи принцессы стоит на столе.

Мы уже знаем, какой ответ давала ежедневно Мадлен:

— Госпожа принцесса благодарит господина Гонзаго, она не принимает; она слишком нездорова, чтобы выйти к столу.

В это утро у Мадлен было много работы. Вопреки обыкновению, пришло множество визитеров, просивших провести их к принцессе. То были все люди важные и значительные: господин де Ламуаньон, канцлер д’Агессо, кардинал де Бисси, кузены принцессы герцоги де Фуа и де Монморанси-Люксембур, принц Монакский со своим сыном герцогом де Валантинуа и множество других, явившихся по причине торжественного семейного совета, членами которого все они являлись и который должен был состояться как раз сегодня.

Совершенно не сговариваясь друг с другом, они хотели выяснить, каково нынешнее положение принцессы, и узнать, нет ли у нее тайных претензий к принцу, своему супругу. Принцесса отказалась их принять.

Единственно к ней был допущен старик-кардинал де Бисси, пришедший от имени регента. Филипп Орлеанский просил передать своей благородной кузине, что память о Невере вечно жива в его душе. Он сделает все, что только можно, для вдовы де Невера.

— Ваша светлость, — завершил свою речь кардинал, — господин регент весь к вашим услугам. Скажите, чего вы хотите?

— Я ничего не хочу, — ответила Аврора де Келюс.

Кардинал пытался задавать ей вопросы. Старался вызвать ее на откровенность или на жалобы. Она упрямо хранила молчание. Кардинал удалился с ощущением, что беседовал с женщиной, тронувшейся в уме. Право, Гонзаго заслуживает всяческого сочувствия!

Кардинал откланялся как раз в тот момент, когда мы оказались в молельне принцессы. По своему обыкновению, она пребывала в мрачной неподвижности. В ее застывших глазах не ощущалось мысли. Взглянув на нее, вы решили бы, что перед вами мраморное изваяние. Мадлен Жиро пересекла комнату, но принцесса не обратила на нее внимания. Мадлен подошла к молитвенной скамеечке, стоявшей около принцессы, и положила на нее молитвенник, который укрывала под накидкой. После этого, скрестив на груди руки, она встала перед госпожой, ожидая, когда та заговорит с нею или что-нибудь прикажет. Принцесса подняла на нее взгляд и спросила:

— Вы откуда пришли, Мадлен?

— Из своей комнаты, — ответила камеристка.

Принцесса опустила глаза. Только что, прощаясь с кардиналом, она вставала, чтобы отдать ему реверанс, и в окно увидела Мадлен, стоящую в парке среди толпы спекуляторов. Это обстоятельство пробудило неутихающую подозрительность принцессы. Мадлен намеревалась что-то сказать, но не решалась. Она была добрая женщина и, видя глубокую скорбь своей госпожи, испытывала к ней искреннее и почтительное сострадание.

— Ваша светлость, позвольте обратиться к вам, — робко пробормотала она.

Аврора де Келюс улыбнулась и подумала: «Вот и еще одну подкупили, чтобы она обманывала меня». Ее так часто предавали! Вслух же она произнесла:

— Говорите!

— Ваша светлость, — начала Мадлен, — у меня есть ребенок, в нем вся моя жизнь, и я отдала бы все, что есть у меня, кроме сына, чтобы вы стали счастливой матерью, как я.

Вдова Невера промолчала.

— Я бедна, — продолжала Мадлен, — и до моего поступления на службу к вашей светлости моему маленькому Шарло часто не хватало самого необходимого. О, если бы я могла отплатить вашей светлости за все то, что ваша светлость сделала для меня!

— Вам что-нибудь нужно, Мадлен?

— Нет! Нет! — воскликнула камеристка. — Речь идет только о вашей светлости. Этот семейный совет…

— Мадлен, я запрещаю вам упоминать о нем.

— Ваша светлость, — умоляюще промолвила Мадлен, — любимая моя госпожа, даже если вы скажете, что прогоните меня…

— Я прогоню вас, Мадлен.

— Я все равно исполню свой долг и спрошу: «Ваша светлость, хотите ли вы обрести свое дитя?»

Принцесса вздрогнула, побледнела и вцепилась обеими руками в подлокотники кресла. Она привстала. В этот момент у нее упал носовой платок. Мадлен наклонилась, чтобы поднять его. При этом она задела карман своего передника, и раздался звон. Принцесса вперила в нее холодный, незамутненный взгляд.

— У вас в кармане золото, — негромко бросила она.

И, словно забыв о своем высоком происхождении и о надменности, присущей ее натуре, принцесса, подобно обычной женщине, охваченной подозрением и желающей подтвердить его, засунула руку в карман к Мадден. Камеристка, сложив руки на груди, заплакала. Принцесса вытащила пригоршню золота: с десяток двойных испанских пистолей.

— Господин Гонзаго недавно приехал из Испании, — промолвила принцесса.

Мадлен упала на колени.

— Ваша светлость! Ваша светлость! — со слезами восклицала она. — Благодаря этому золоту мой Шарло выучится. А тот, кто дал мне его, тоже приехал из Испании. Богом заклинаю вас, ваша светлость, не прогоняйте меня, прежде чем не выслушаете!

— Ступайте! — приказала принцесса.

Мадлен пыталась умолять. Но принцесса властным жестом указала ей на дверь и повторила:

— Ступайте!

Камеристка вышла, и принцесса упала в кресло. Она сидела, закрыв лицо белыми сухими ладонями.

— А ведь я готова была полюбить эту женщину! — чуть ли не простонала она. — Никому! Никому! — повторяла она, и в голосе ее звучал ужас одиночества. — Господи, сделай так, чтобы я не верила никому!

Некоторое время она сидела, спрятав лицо в ладони, и вдруг из груди ее вырвалось рыдание.

— Дочь моя! Доченька! — душераздирающе выкрикнула она. — Пресвятая Дева, я хочу, чтобы она умерла! Уж тогда-то я встречу ее подле тебя.

Подобные бурные приступы были редки у этой угасшей натуры. Когда они проходили, несчастная женщина долго чувствовала себя разбитой. Прошло несколько минут, прежде чем она перестала рыдать. Обретя наконец голос, принцесса взмолилась:

— Смерти прошу! Иисусе, Спаситель, ниспошли мне смерть!

Она взглянула на распятие, стоящее на алтаре:

— Господи! Разве я мало выстрадала? Сколько же еще длиться этой муке?

Она протянула руки к распятию и со всей тоской исстрадавшейся души повторила:

— Смерти прошу! Господи Иисусе, в память ран твоих, в памяти страстей твоих, пошли мне смерть! Матерь Божия, в память слез твоих, даруй мне смерть!

Руки у нее опали, веки сомкнулись, и она в изнеможении откинулась на спинку кресла. В какой-то миг могло показаться, что милосердное небо вняло мольбе принцессы, но вскоре по ее телу пробежала слабая дрожь и судорожно сжатые руки шевельнулись. Она подняла веки и уставилась на портрет Невера. Глаза ее были сухими, и в них появилась странная неподвижность, от которой мороз продирал по коже.

Молитвенник, который Мадлен положила на краешек молитвенной скамейки, стоило его взять в руки, сам раскрывался на одной и той же странице, столько раз ее перечитывали. На этой странице находился французский перевод псалма «Miserere mei, Domine»[61]. Принцесса Гонзаго по нескольку раз в день прочитывала его. Через четверть часа она протянула руку за молитвенником. Молитвенник раскрылся на странице с псалмом. Секунду-другую принцесса смотрела на него, не видя. И вдруг, вздрогнув, вскрикнула.

Она протерла глаза, огляделась вокруг, чтобы убедиться, что не грезит.

— Книгу никто не трогал, — прошептала она.

Она перестала бы верить в чудо, если бы видела молитвенник в руках Мадлен. Но она поверила в чудо. Она неожиданно распрямилась, глаза ее засветились, и она вдруг предстала во всем блеске своей былой красоты — прекрасной, гордой, сильной. Она опустилась на колени перед молитвенной скамеечкой. Раскрывшийся молитвенник лежал перед ее глазами. В десятый раз она перечитывала несколько строчек, начертанных на полях псалма незнакомой рукой и представляющих собой как бы ответ на первый стих: «Помилуй меня, Боже». Ибо рядом со стихом было написано:

Бог смилуется, если в Вас есть вера. Наберитесь мужества, дабы защитить свою дочь: явитесь на семейный совет, даже если Вы будете больны или при смерти, и вспомните пароль, который был когда-то у Вас с Невером.

— Его девиз: «Я здесь!» — прошептала Аврора де Келюс и со слезами на глазах воскликнула: — Дитя мое! Доченька моя! — а через секунду совершенно твердым голосом промолвила: — Набраться мужества, чтобы защитить ее? Мужества у меня хватит, и свою дочь я защищу!

Парадная зала Лотарингского дворца, которая этим утром была обесчещена постыдными торгами и которой завтра предстояло быть оскверненной толпой торгашей, приобретших ее по частям, в этот час, казалось, в последний раз озарилась ярким светом. С уверенностью можно сказать, что никогда, даже в пору великих Гизов, под ее сводами не заседало столь блистательное собрание.

У Гонзаго были причины желать, чтобы эта церемония прошла со всей важностью и торжественностью. С вечера были разосланы от имени короля письма, приглашающие на нее. Поистине, можно было подумать, что речь пойдет о деле государственной важности, что предстоит «Королевское чтение»[62], на котором в семейном кругу решаются судьбы великой нации. Кроме президента парламента де Ламуаньона, маршала Вильруа и вице-канцлера д’Аржансона, представлявших регента, на почетной скамье восседали кардинал де Бисси между принцем де Конти и послом Испании, старый герцог де Бомон-Монморанси рядом со своим кузеном Монморанси-Люксембуром, принц Монакский Гримальди, оба Ларошешуара, один из которых был герцогом де Мортемаром, а второй принцем де Тонне-Шарантом, а также Коссе, Бриссак, Граммон, Аркур, Круа, Клермон-Тоннер.

Мы перечислили только принцев и герцогов. Что же касается маркизов и графов, то их можно было считать на десятки.

Нетитулованные дворяне и поверенные располагались ниже возвышения. Их было множество.

Это достойное собрание, естественно, делилось на две части: на тех, кого Гонзаго купил, и на независимых.

Среди первых был один герцог, один принц, несколько маркизов, изрядное количество графов и почти вся нетитулованная мелочь. Гонзаго рассчитывал красноречием и неоспоримостью своих прав привлечь на свою сторону и остальных.

Перед открытием заседания все по-свойски болтали друг с другом. Никто толком не знал, по какому поводу созван совет. Большинство полагало, что для решения спора между принцем и принцессой из-за владений де Невера.

У Гонзаго было немало пылких сторонников, принцессу защищали несколько старых почтенных вельмож и несколько юных странствующих рыцарей.

После появления кардинала возникло еще одно предположение. Отчет, который сделал его высокопреосвященство касательно нынешнего состояния рассудка принцессы, навел на мысль, что речь пойдет о взятии ее в опеку.

Кардинал, который не особенно выбирал выражения, объявил:

— Эта милейшая особа почти окончательно свихнулась.

После такого заявления общее мнение склонилось к тому, что она не явится на семейный совет. Тем не менее ее поджидали, поскольку так было принято. Гонзаго с некоторым высокомерием, которое ему охотно простили, сам потребовал отсрочки. В половине третьего господин президент де Ламуаньон занял председательское кресло; заседателями при нем были кардинал, вице-канцлер, господа де Вильруа и де Клермон-Тоннер. Глава канцелярии Парижского парламента взял на себя функции секретаря, четыре королевских нотариуса помогали ему как контролеры-протоколисты. Все пятеро принесли в этом качестве присягу. Жаку Тальману, главе парламентской канцелярии, было поручено зачитать акт о созыве совета.

В акте сообщалось, что Филипп Французский, герцог Орлеанский, регент, намеревался собственной персоной председательствовать на сем семейном съезде как по причине дружбы, какую он питает к принцу Гонзаго, так и по братской привязанности, каковая связывала его некогда с покойным герцогом де Невером, однако заботы правления, бразды коего он не может отпустить ни на день, тем паче ради приватных дел кого бы то ни было, удерживают его в Пале-Рояле. Вместо его королевского высочества назначаются комиссары и королевские судьи господа де Ламуаньон, де Вильруа и д’Аржансон. Господин кардинал будет выступать королевским попечителем принцессы. Настоящий совет наделяется правом верховного суда, могущего по собственному усмотрению решать в последней инстанции без права последующих апелляций все вопросы касательно наследства покойного герцога де Невера, в частности, разрешать сопутствующие государственные вопросы, а равно наделяется правом в случае необходимости вынести решение, кому передать в окончательное владение имущество, принадлежавшее де Неверу. Гонзаго собственноручно отредактировал текст этого акта, так что вряд ли можно было представить документ, более благоприятный для него.

Чтение акта выслушали в торжественном молчании, после чего кардинал осведомился у господина де Ламуаньона:

— Есть ли поверенный у ее светлости принцессы Гонзаго?

Президент громко повторил вопрос. Гонзаго взял слово, чтобы самолично ответить на него, попросить назначить поверенного и перейти к дальнейшему обсуждению, но тут обе створки парадной двери распахнулись, и приставленные к ним придверники встали по обе стороны, не доложив, кто прибыл.

Все поднялись. Такой вход могли совершить только сам Гонзаго либо его супруга. И действительно, в дверях появилась принцесса, как обычно, одетая в траур, но столь гордая и прекрасная, что при виде ее по рядам пробежал восторженный ропот. Никто не ожидал увидеть ее, а уж тем паче никто не ожидал ее увидеть такой.

— Что вы сейчас скажете, кузен? — шепнул Мортемар на ухо де Бисси.

— Черт побери, провалиться мне на этом месте! — ахнул прелат. — О, я даже стал богохульствовать! Это больше чем чудо.

Спокойно, выделяя каждое слово, принцесса произнесла с порога:

— Господа, в поверенном нет необходимости. Я пришла.

Гонзаго поспешно вскочил и бросился навстречу супруге. С галантностью, исполненной почтительности, он предложил ей руку. Принцесса не отказалась опереться на нее, но все заметили, что она вздрогнула, когда коснулась его руки, и без того бледное лицо ее еще сильнее побледнело.

У самого возвышения располагались приспешники Гонзаго: Навайль, Жиронн, Монтобер, Носе, Ориоль и прочие; они первыми расступились, образовав перед принцем и принцессой широкий проход.

— Какая пара! — воскликнул Носе, когда супруги поднимались по ступенькам на возвышение.

— Тсс! — остановил его Ориоль. — Я никак не могу понять, патрон доволен или взбешен ее приходом.

Патрон — это значит Гонзаго. Но он и сам, пожалуй, пока не понимал этого. Для принцессы заранее было приготовлено кресло. Оно стояло по правую сторону, почти у самого края возвышения, рядом с табуретом, на котором сидел кардинал. По правую руку от принцессы находилась портьера, скрывающая дверь в личные покои принца. Дверь была закрыта, портьера задернута. Потребовалось некоторое время, чтобы волнение, произведенное появлением принцессы, улеглось. Гонзаго, вне всякого сомнения, использовал эту передышку для внесения изменений в план сражения; было заметно, что он погружен в глубокие раздумья. Президент парламента приказал вторично зачитать акт о созыве совета, после чего объявил:

— Его светлость принц Гонзаго намеревался изложить, чего он требует фактически и по праву. Мы ждем, что он соблаговолит взять слово.

Гонзаго тотчас же поднялся. Он отвесил глубокий поклон сперва супруге, потом судьям, представляющим короля, и напоследок всем остальным. Принцесса, стремительно обведя взглядом зал, сразу же опустила глаза. Она недвижно сидела, напоминая собой изваяние.

О, Гонзаго был и впрямь прекрасный оратор: голова высоко поднята, прямо-таки скульптурные черты, чуть раскрасневшееся лицо, в глазах огонь. Начал он говорить сдержанно, почти что с робостью.

— Никто здесь не подозревает, будто я мог созвать подобное собрание только ради того, чтобы заявить о своекорыстном интересе, и тем не менее, прежде чем приступить к сей весьма важной теме, я испытываю потребность признаться в почти ребяческом страхе, который ощущаю. Когда я думаю, что должен выступать перед столькими блистательными и прославленными умами, меня ужасает моя неспособность, и дело тут вовсе не в степени знакомства с языком и не в произношении, от которого сыны Италии так никогда и не могут избавиться; нет, причина не в моем акценте: он не сможет послужить мне помехой.

После столь сверхакадемического вступления на губах почетных членов совета появились улыбки. Гонзаго никогда ничего не делал зря.

— Прежде всего позвольте мне, — продолжал он, — высказать благодарность всем тем, кто в данных обстоятельствах почтил наше семейство своей благосклонной заботой. И прежде всего господину регенту, о коем можно говорить с полной откровенностью, поскольку его нет среди нас, этому благородному и превосходному правителю, который всегда оказывается первым, когда речь идет о достойном и добром деле.

Недвусмысленные знаки одобрения этой части речи не заставили себя ждать. Приспешники дружно и пылко закивали в знак согласия с патроном.

— Какой адвокат получился бы из нашего дорогого кузена! — шепнул Шаверни сидевшему рядом Шуази.

— Во-вторых, госпоже принцессе, которая, невзирая на слабое здоровье и любовь к уединению, соблаговолила пересилить себя и низошла с высот, на коих она пребывает, до наших ничтожных человеческих дел. В-третьих, первейшим сановникам самой прекрасной монархии в мире: двум главам августейшего трибунала, который отправляет правосудие и одновременно направляет судьбы государства, прославленному полководцу, одному из тех великих воителей, чьи победы будут описывать грядущие Плутархи[63], князю церкви и всем пэрам королевства, по праву восседающим на ступенях трона. И наконец, всем вам, господа, в каком бы вы ни были ранге. Я преисполнен признательности, и моя благодарность, пусть я ее неловко выразил, исходит из самого сердца.

Все это было произнесено с совершеннейшей сдержанностью, строгим и звучным голосом, присущим уроженцам Северной Италии. То было вступление. Казалось, Гонзаго собирается с мыслями. Он стоял, склонив голову и опустив глаза.

— Филипп Лотарингский, герцог де Невер, — чуть глуше заговорил он, — был моим родичем по крови и братом по сердечным узам. Юность мы провели вместе. Я могу сказать, что у нас была единая душа, потому что мы с ним делили и наши радости, и наши горести. Он был благороднейший принц, и одному только Богу ведомо, на какие вершины славы он взошел бы, доживи он до зрелых лет. Но тот, кто держит в своей всемогущей длани судьбы великих мира сего, решил остановить полет молодого орла в тот самый миг, когда орел расправил крылья. Невер умер, не прожив и четверти века. В своей жизни мне часто приходилось терпеть жестокие испытания, но я не помню удара страшнее. Я могу говорить за всех нас, присутствующих здесь. Восемнадцать лет, прошедшие с той страшной ночи, не смягчили остроту нашей скорби. Память о нем живет здесь! — воскликнул Гонзаго, положив руку на сердце и постаравшись, чтобы голос его задрожал. — Память о нем, живая и вечная, как траур благородной женщины, которая согласилась носить мое имя после имени Невера!

Все взоры обратились к принцессе. На лбу у нее выступили красные пятна, лицо от чудовищного волнения исказилось.

— Не смейте поминать об этом! — произнесла она сквозь зубы. — Вот уже восемнадцать лет, как я живу в уединении и в слезах.

Все те, кто был здесь, чтобы рассудить по совести, насторожились при этих словах. Клиенты же, которых мы видели в покоях Гонзаго, зароптали. Постыдное явление, которое в обиходном языке именуется клакой, было изобретено отнюдь не в театре. Носе, Жиронн, Монтобер, Таранн и остальные старательно делали свое дело. Кардинал де Бисси встал.

— Я прошу, — заявил он, — у господина президента потребовать тишины. Все, что скажет ее светлость принцесса, должно быть выслушано здесь на тех же основаниях, что и слова господина Гонзаго.

Усевшись, он наклонился к уху своего соседа Мортемара и с радостью старой сплетницы, чувствующей, что она напала на след страшного скандала, прошептал:

— Герцог, у меня предчувствие, что мы услышим тут много интересного!

— Тихо! — распорядился господин де Ламуаньон, и под его взглядом неблагоразумные друзья Гонзаго опустили глаза.

А тот, отвечая на замечание кардинала, сказал:

— Нет, не на тех же основаниях, ваше высокопреосвященство, уж позвольте мне поспорить с вами, а на куда более весомых, ибо принцесса является женой и вдовой де Невера. И я крайне удивился бы, если бы среди нас оказался кто-нибудь, кто хотя бы на миг посмел забыть о глубочайшем почтении, какое должно питать к принцессе Гонзаго.

Шаверни усмехнулся.

«Если бы у дьявола были святые, — подумал он, — я выступил бы перед римской курией с предложением канонизировать моего кузена».

Вновь установилась тишина. Дерзкая вылазка на вражескую территорию, которую только что произвел Гонзаго, вполне удалась. Его жена не только ясно и определенно не обвинила его, но, даже напротив, он смог выказать себя рыцарственным и благородным. То был большой выигрыш. Гонзаго вскинул голову и куда более твердым голосом произнес:

— Филипп де Невер пал жертвой то ли мстительности, то ли измены. Я вынужден лишь едва коснуться тайн этой трагической ночи. Господин де Келюс, отец принцессы, давно уже мертв, и уважение к нему замыкает мне уста.

Он заметил, что принцесса, близкая к обмороку, заволновалась в кресле, и понял: очередной выпад остался без ответа. Извиняющимся и безмерно благожелательным тоном он предложил:

— Если у госпожи принцессы есть что сообщить нам на сей счет, я буду настаивать, чтобы ей предоставили слово.

Аврора де Келюс попыталась что-то сказать, но горло у нее конвульсивно сжалось, и она не смогла выдавить ни слова. Гонзаго подождал несколько секунд и продолжил:

— Смерть маркиза де Келюса, который, вне всяких сомнений, смог бы предоставить бесценные свидетельства, отдаленность места, где было совершено преступление, бегство убийцы и многие другие причины, большинство из которых вам прекрасно известны, не позволили следствию пролить полный свет на это кровавое злодеяние. Существовали предположения, возникло подозрение, но правосудие не смогло свершиться. А между тем, господа, у Филиппа де Невера, кроме меня, был еще один друг, куда более могущественный. Должен ли я называть этого друга? Вы все его знаете, имя его — Филипп Орлеанский, он регент Франции. Кто осмелится сказать, что некому было отомстить за убийство Филиппа де Невера?

Ответом было молчание. Клиенты последнего разбора кивали друг другу, всячески выражая на лицах одобрение этим словам. Повсюду среди собравшихся шелестело:

— Да это же ясно как день!

Аврора де Келюс прижимала платок к губам, на которых от негодования, стеснявшего ей грудь, появилась кровь.

— Господа, — продолжал Гонзаго, — я перехожу к обстоятельствам, ставшим причиной того, что вас созвали сюда. Выходя за меня замуж, ее светлость принцесса объявила, что состояла в тайном, но законном браке с покойным герцогом де Невером. При сем она законным образом удостоверила наличие дочери, рожденной от этого супружеского союза. Письменные доказательства отсутствовали: из церковной книги были вырваны две страницы, так что никаких записей об этом не было, и я вынужден еще раз повторить, что только господин де Келюс мог бы пролить некий свет на сей счет. Но до конца жизни господин де Келюс хранил молчание. А ныне никто не в силах получить ответ, вопрошая его могилу. Так что мы должны основываться на священническом свидетельстве дона Бернара, капеллана церкви замка Келюс, собственноручно удостоверившего первый брак и рождение мадемуазель де Невер на полях акта, которым вдове герцога де Невера дается мое имя. Мне хотелось бы, чтобы госпожа принцесса соблаговолила подтвердить мои слова.

Все, только что сказанное Гонзаго, ни в коей мере не расходилось с истиной. Аврора де Келюс молчала. Однако кардинал де Бисси наклонился к ней, поднялся и сообщил:

— Госпожа принцесса не оспаривает сказанного.

Гонзаго поклонился и повел речь дальше:

— Ребенок исчез в ночь, когда было совершено убийство. Вы, господа, знаете, какие безмерные запасы терпения и любви кроются в сердце матери. В течение восемнадцати лет единственной заботой госпожи принцессы, ее вседневным и всечасным делом были поиски дочери. Но я обязан сказать, что до сих пор розыски госпожи принцессы оставались безрезультатными. Не обнаружив никаких следов, никаких свидетельств, госпожа принцесса нисколько не продвинулась по сравнению с первым днем.

И Гонзаго опять бросил взгляд на жену.

Аврора де Келюс сидела, воздев глаза к небу. Они были полны слез, но Гонзаго тщетно искал в них выражение отчаяния, какое должны были вызвать его последние слова. Удар не попал в цель. Почему? Гонзаго почувствовал страх.

— И теперь, господа, мне придется, — призвав на помощь все свое хладнокровие, заговорил он, — хотя я этого не терплю, повести речь о себе. После того как я женился, а произошло это в царствование покойного короля, Парижский парламент по требованию покойного герцога д’Эльбёфа, дяди с отцовской стороны нашего несчастного родственника и друга, на совместном заседании всех палат вынес постановление, по которому на неопределенное время (за исключением пределов, установленных законом) приостановил мои права на наследство де Невера. Это было сделано, дабы защитить интересы малолетней Авроры де Невер, ежели она еще жива, и в мои намерения вовсе не входило оспаривать его. И тем не менее, господа, постановление это стало для меня причиной глубокого и неутолимого несчастья.

Внимание собравшихся удвоилось.

— Слушайте! Слушайте! — раздалось с малых скамей.

Гонзаго взглядом дал понять Монтоберу, Жиронну и компании, что наступил критический момент.

— Я был еще молод, занимал высокое положение при дворе, был богат, даже очень богат. Благородство моего происхождения никто не мог подвергнуть сомнению. Жена у меня — сокровище красоты, ума и добродетели. Но как, спрашиваю я вас, избегнуть тайных, трусливых ударов зависти? В одном отношении я был уязвим, у меня была ахиллесова пята! Постановление парламента поставило меня в ложное положение в том смысле, что иные низменные, подлые души, для которых корысть является единственной побудительницей, могли счесть, что я должен желать смерти малолетней дочери Невера.

Прозвучало несколько в меру возмущенных выкриков.

— Что поделаешь, господа, — продолжал Гонзаго, прежде чем господин де Ламуаньон призвал нарушителей к порядку, — таков свет. Нам его не изменить. У меня есть интерес, материальный интерес, следовательно, я должен питать какие-то тайные замыслы. У клеветы была прекрасная возможность ополчиться на меня, и она воспользовалась этой богатой возможностью. Меня отделяет от огромнейшего наследства одно-единственное препятствие. Значит, надо его устранить! И что тут может значить долгий ряд доказательств моей безукоризненной жизни? Меня подозревали в самых коварных, самых бесчестных намерениях. Пошли слухи (я обязан сказать совету все) о холодности, недоверии и чуть ли не враждебности между госпожой принцессой и мною. В доказательство приводили убранный крепом портрет, что украшает уединенную обитель этой святой женщины, противопоставляли живого мужа мертвому супругу и, если воспользоваться затасканным словом, ничтожным словом, которым определяется счастье малых, но которое, увы, как бы неприложимо к нам, кого называют великими мира сего, всячески омрачили мой брак!

Гонзаго сделал ударение на последнем слове.

— Прошу вас, поймите меня — мой брак, мой дом, мой покой, мою семью, мое сердце! О, если бы вы знали, какие муки могут злые причинять добрым! Если бы вы знали о кровавых слезах, которые точишь, взывая к глухому Провидению! Если бы вы только знали! Клянусь, присягаю вам честью и спасением души, я отдал бы все свои богатства, лишь бы быть счастливым на манер малых мира сего, имеющих преданную жену, дружественное сердце, детей, которые любят вас и которых вы обожаете, — одним словом, семью, эту частицу небесного блаженства, что обронена нам милостивым Богом!

Впечатление было такое, словно Гонзаго вложил в эту часть своей речи всю душу. Последние слова были произнесены с таким пылом, что произвели в собрании нечто наподобие потрясения. Присутствующие были тронуты до слез. И вызвано это было не только своекорыстными интересами, нет, тут было нечто большее — почтительное сочувствие к этому человеку, только что бывшему столь надменным, к великому мира сего, принцу, который со слезами на глазах и в голосе открыл всем чудовищную язву, разъедающую его жизнь. Судьи в большинстве своем были семейными людьми.

И вопреки нравам того времени в них лихорадочно отозвалась родительская и супружеская струна.

Светские же развратники и спекуляторы ощутили какое-то смутное волнение, подобно слепым, догадывающимся о существовании красок, или тем падшим девицам, которые приходят в театр, чтобы проливать потоки слез над злоключениями преследуемой добродетели.

Среди этого умиления, охватившего залу, только два человека остались холодны — ее светлость принцесса Гонзаго и господин де Шаверни. Принцесса сидела, опустив глаза. Она, казалось, витает мыслями где-то далеко, и, разумеется, такое ледяное равнодушие свидетельствовало не в ее пользу перед предубежденными судьями. Маленький маркиз, покачиваясь на кресле, процедил сквозь зубы:

— Мой светлейший кузен — величайший прохвост!

Остальные уже по одному поведению госпожи Гонзаго представили себе, сколько пришлось выстрадать несчастному принцу.

— Право, это уже чересчур! — молвил господин де Мортемар кардиналу де Бисси. — Будем справедливы: это чересчур!

Господин де Мортемар получил при крещении имя Виктюрниен, как почти все члены прославленного дома де Ларошешуаров. Все эти Виктюрниены в большинстве своем были добрые люди. Злоязыкие мемуаристы придирались к ним, утверждая, будто ни один из них пороха не выдумал. Дамы, например…

Кардинал де Бисси стряхнул у себя с нагрудника крошки испанского табака. Все члены почтенного судилища всеми способами старались сохранить суровую важность. Но на нижних скамьях не пытались сдерживаться. Жиронн промокал платком сухие глаза, Ориоль, оттого ли что был чувствительней или искусней, плакал горючими слезами, барон фон Батц всхлипывал.

— Какая душа! — воскликнул Таранн.

— Какая высокая душа! — добавил только что вошедший господин де Пероль.

— Ах! — с чувством вздохнул Ориоль. — Его сердце осталось непонятым!

— Я же вам говорил, — шепнул, несколько успокоившись, кардинал, — что мы услышим много интересного. Но давайте послушаем, Гонзаго еще не кончил.

Действительно, Гонзаго, побледневший и ставший еще красивей от волнения, снова заговорил:

— Но во мне нет злобы, господа. Упаси меня боже испытывать недоброе чувство к этой несчастной обманутой матери. Матери доверчивы, потому что горячо любят. И если я страдал, разве она не испытывала жесточайших мук? Самый твердый дух сдается, если пытка длится слишком долго. Разум слабеет. Они твердили ей, что я враг ее дочери, что у меня корыстный интерес… Вы только подумайте, господа, корыстный интерес у меня, Гонзаго, принца Гонзаго, самого богатого человека во Франции после Лоу!

— Человека богаче Лоу! — ввернул Ориоль.

Естественно, не нашлось никого, кто стал бы его опровергать.

— Они говорили ей, — продолжал Гонзаго, — «у этого человека всюду есть эмиссары, его агенты прочесывают Францию, Испанию, Италию. Он занимается поисками вашей дочери усердней, чем вы».

Гонзаго повернулся к принцессе и задал вопрос:

— Вам это говорили, сударыня, не правда ли?

Аврора де Келюс, не шелохнувшись, не подняв глаз, процедила:

— Говорили.

— Вот видите! — обращаясь к совету, воскликнул Гонзаго.

И он вновь повернулся к супруге:

— Вам, страдающей матери, они говорили и такое: «Вы тщетно разыскиваете свою дочь, все ваши усилия остаются безрезультатными только потому, что рука этого человека, коварная рука, втайне направляет вас на ложный след, сводит на нет все ваши попытки». Ведь вам и это говорили, сударыня, не так ли?

— Говорили, — вновь подтвердила принцесса.

— Видите, господа судьи! Видите, господа пэры! — вскричал Гонзаго. — А разве вам не говорили и другого, сударыня? Не говорили, что эта коварная рука, действующая потаенно, есть рука вашего супруга? Не говорили, что, быть может, вашей дочери уже нет в живых, что существуют бесчестные люди, способные убить ребенка, и что, быть может… Я умолкаю, сударыня, но ведь вам говорили и такое?

Мертвенно-бледная Аврора де Келюс в третий раз подтвердила:

— Говорили.

— И вы верили этому, сударыня? — звенящим от негодования голосом осведомился принц.

— Верила, — холодно ответила принцесса.

Во всех концах зала послышались возмущенные возгласы.

— Ваша светлость, вы погубили себя, — шепнул на ухо принцессе кардинал. — Я не знаю, к чему ведет господин Гонзаго, но можете быть уверены: вы проиграли.

Принцесса снова замкнулась в недвижной безмолвности. Президент де Ламуаньон открыл было рот, намереваясь высказать ей укоризну, но Гонзаго почтительным жестом остановил его.

— Прошу вас, господин президент, оставьте. Оставьте, господа. В этой жизни я принял на себя тяжкий долг и как смог исполнил его. Господь воздаст мне за мои труды. Я должен сказать вам всю правду без утайки: главная цель этого торжественного совета — вынудить ее светлость принцессу в первый раз в жизни выслушать меня. За все восемнадцать лет нашего супружества я не смог добиться этой милости. Я хотел пробиться к ней, ибо был отвергнут сразу же после венчания, хотел предстать перед ней таким, каков я на самом деле, ибо она не знает меня. И я преуспел благодаря себе, затем что у меня есть талисман, который наконец откроет ей глаза.

С этой минуты он обращался непосредственно к принцессе, говорил ей одной, а весь зал, затаив дыхание, внимал ему.

— Сударыня, вам говорили правду: и во Франции, и в Испании, и в Италии у меня было агентов больше, чем у вас, потому что, пока вы слушали гнусные наветы на меня, я трудился за вас. На все эти клеветы я отвечал тем, что трудился куда ревностней и упорней, чем вы. Да, я тоже искал, искал непрестанно, неотступно, вложив в розыски все свое влияние и могущество, свое золото и свое сердце! И сегодня — теперь уж вы выслушаете меня, — сегодня, вознагражденный за столько лет тяжких усилий, я, почитающий и любящий вас, прихожу к вам, презирающей и ненавидящей меня, и говорю: «Растворите объятия, счастливая мать, я возвращаю вам ваше дитя!»

Гонзаго обернулся к ожидающему распоряжений господину де Перолю и громко приказал:

— Пусть приведут мадемуазель Аврору де Невер!

Мы смогли передать слова, произнесенные Гонзаго, но вот чего не дано воспроизвести перу, так это пламенности речи, торжественности позы, глубокой убежденности, сверкающей во взоре.

Гонзаго был превосходный актер. Он до того вошел в заученную роль, что сам был охвачен подлинным волнением и душа его исторгала неподдельные вопли. То была вершина искусства. Занимай он иное положение в обществе и будь обуреваем тщеславием иного рода, этот человек заставлял бы зрителей содрогаться.

Среди слушавших его были люди бессердечные, люди, привычные ко всяческому плутовству и красноречию, судейские, бесчувственные к воздействию слов, финансисты, которых тем более было трудно провести, так как они с самого начала оказались соучастниками обмана.

Однако Гонзаго, сыграв со сверхъестественной убедительностью, совершил чудо. Все до единого поверили ему, все готовы были поклясться, что он сказал правду. Ориоль, Альбре, Жиронн, Таранн и прочие поверили ему отнюдь не по обязанности: он убедил их. Они мысленно говорили себе:

«Потом он станет лгать, но сейчас говорит правду!»

И еще у них возникала мысль:

«Как может в этом человеке сочетаться такое величие души с таким коварством?»

Пэры, знатнейшие вельможи, пришедшие сюда, чтобы вынести решение, укоряли себя, что порой не доверяли Гонзаго. Столь рыцарственная любовь к жене, великодушное прощение многолетней обиды безмерно возвысили его. Даже в самые растленные эпохи для семейных добродетелей всегда готов высокий пьедестал. Все сердца в этом зале, все до единого, лихорадочно бились. Господин де Ламуаньон стер слезинку, а старый воин маршал де Вильруа воскликнул:

— Черт возьми, принц, да вы отменный человек!

Но это не все: для полноты необходимо упомянуть про обращение скептика Шаверни и о потрясающем впечатлении, произведенном последними словами Гонзаго на принцессу. Шаверни крепился как мог, но, услышав последние слова принца, был ошеломлен.

— Если он сделал это, — шепнул он Шуази, — то дьявол меня побери, ежели я не прощу ему все остальное!

Что же до Авроры де Келюс, она поднялась, трепещущая, бледная, похожая на призрак. Кардинал де Бисси вынужден был поддержать ее под руку. Она так и осталась стоять, не отрывая глаз от двери, в которую ушел господин де Пероль. На лице ее выражение ужаса сменялось надеждой. Неужели она увидит свою дочь? Но разве в молитвеннике на странице, где напечатано «Miserere», она не прочла предвещание этого? Ей было велено прийти сюда, и она пришла. Ей придется защищать дочь? Но какова бы ни была неведомая опасность, все равно сердце принцессы переполняла радость. Она представляла, как ее душа устремится навстречу дочери, когда та покажется в дверях. Восемнадцать лет слез, искупленные одной-единственной улыбкой! Принцесса ждала. И все остальные ждали вместе с ней.

Пероль вышел через террасу, примыкающую к покоям принца. Вскоре он возвратился, держа за руку донью Крус. Гонзаго устремился ей навстречу. И тут прозвучал единодушный крик: «Какая красавица!» Только после этого приспешники Гонзаго наперебой стали произносить вполголоса заученную фразу: «Как в ней заметны фамильные черты!»

Однако порядочные люди пошли еще дальше, чем те, кто был подкуплен. Оба президента, маршал, кардинал и все герцоги, сравнивая внешность принцессы и доньи Крус, не сговариваясь, высказались следующим образом:

— Она похожа на мать!

А это означало, что те лица, на которых была возложена миссия вынести решение, уже заранее были убеждены, что принцесса является матерью доньи Крус. Сама же принцесса еще раз изменилась в лице и вновь обрела обеспокоенный, встревоженный вид. Она смотрела на красивую девушку, и черты ее выражали нечто, похожее на ужас.

О нет, не такой она представляла себе свою дочь. Ее дочь не могла бы быть красивей, однако она должна быть совершенно иной. И потом принцессу ужаснул внезапный холод, который она ощутила в себе в тот миг, когда, казалось бы, всем сердцем должна была устремиться навстречу обретенному ребенку. Неужели она дурная мать?

Этот ужас усиливался еще одним обстоятельством. Каким было прошлое этой очаровательной девушки, чьи глаза вызывающе блестели, тонкий стан так странно колыхался, а внешность была отмечена печатью грациозности, чрезмерной грациозности, какая не свойственна наследницам герцогов, получающим строгое домашнее воспитание?

Шаверни уже вполне овладел своими чувствами и крайне сожалел, что на секунду поддался и поверил Гонзаго. Он высказал ту же мысль, что и принцесса, только по-другому и гораздо лучше, чем это сделала бы она.

— Она восхитительна! — шепнул он Шуази, узнав донью Крус.

— Да ты никак и впрямь влюбился? — улыбнулся Шуази.

— Было, но прошло, — ответил маркиз. — Имя де Невер раздавит ее и не подходит ей.

Великолепный шлем кирасира не идет парижскому уличному мальчишке, худосочному и не умеющему соразмерять свои движения. Бывают случаи, когда переодевание бесполезно.

Гонзаго этого не видел, а Шаверни видел. Почему?

Шаверни был француз, а Гонзаго — итальянец, и в этом все объяснение. Из всех обитателей земли француз ближе всего к женщине по тонкости и умению воспринимать нюансы. Притом красавцу-принцу Гонзаго шел пятый десяток. Шаверни же был еще очень молод. Чем старше становится человек, тем меньше в нем остается женственного. Вот почему Гонзаго не видел и не мог увидеть это. Его миланская проницательность основывалась на дипломатии, а не на духе. Чтобы замечать подобные тонкости, надо либо обладать обостренным чувством, как Аврора де Келюс, женщина и мать, либо быть слегка близоруким и иметь привычку все рассматривать вблизи, как маленький маркиз.

Донья Крус тем временем стояла на краю возвышения, потупив взгляд и чуть заметно улыбаясь; на лбу у нее выступили красные пятна. Только Шаверни да принцесса догадывались, каких усилий ей стоит держать глаза опущенными. Ей так хотелось все видеть!

— Мадемуазель де Невер, — сказал ей Гонзаго, — подойдите и обнимите свою мать.

В тот же миг донья Крус засветилась неподдельной радостью. В ее порыве не было никакой наигранности. В том-то и заключалось высочайшее искусство Гонзаго: он отнюдь не хотел, чтобы главную роль в этом спектакле исполняла лицедейка. А донья Крус искренне верила. Ее ласковый взгляд тотчас же обратился к той, кого она считала своей матерью. Она сделала шаг к ней и уже раскрыла объятия. Но руки ее опустились, веки тоже. Холодный жест принцессы пригвоздил девушку к месту.

К принцессе вернулись подозрения, что совсем недавно отравляли ее одиночество, и она, отвечая только что возникшей у нее мысли, которую внушил ей внешний вид доньи Крус, негромко произнесла:

— Что сделали с дочерью де Невера? — Затем уже громко добавила: — Бог свидетель, сердце мое полно материнской любви. Но если дочь де Невера вернулась ко мне запятнанной хотя бы капелькой грязи, если она хоть на минуту забыла гордость своего рода, я закрою лицо и скажу: «Невер весь умер!»

«Дьявол меня побери! — подумал Шаверни. — Уже несколько минут назад я готов был бы поклясться, что так оно и будет!»

Но в этот миг подобного мнения придерживался он один. Суровость принцессы Гонзаго казалась противоестественной и даже ненормальной. Пока она говорила, справа раздался негромкий звук, словно за портьерой тихонько открылась дверь. Но принцесса не обратила на это внимания.

Гонзаго, молитвенно сложив руки, произнес таким тоном, словно сомнения принцессы были сродни святотатству:

— Сударыня! Сударыня! Неужели это говорит ваше сердце? Мадемуазель де Невер, ваша дочь, чиста, как ангел.

На глаза несчастной доньи Крус навернулись слезы.

Кардинал наклонился к Авроре де Келюс.

— Если у вас нет ясных и внятных доводов для сомнения… — начал он.

— Доводов! — прервала его принцесса. — Мое сердце молчит, глаза сухи, руки не раскрываются в объятии — разве это не доводы?

— Милостивая государыня, если иных доводов, кроме этих, у вас нет, то, честно признаюсь, я не смогу бороться с единодушным, как мне кажется, мнением совета.

Аврора де Келюс обвела угрюмым взором собравшихся.

— Как видите, я не ошибся, — зашептал на ухо герцогу де Мортемару кардинал, — она все-таки немножко сумасшедшая.

— Господа! — воскликнула принцесса. — Неужели вы уже осудили меня?

— Успокойтесь, ваша светлость, — отвечал президент де Ламуаньон. — Все, кто находится в этой зале, вас почитают и любят, и прежде всего светлейший принц, давший вам свое имя.

Принцесса поникла головой. Президент де Ламуаньон продолжал с некоторой суровостью в голосе:

— Действуйте, как вам подсказывает совесть, и ничего не бойтесь. Этот совет созван не для того, чтобы карать. Ошибка — не преступление, а всего лишь беда. Если вы ошибетесь, ваши родственники и друзья проявят к вам сочувствие.

— Да, я очень часто ошибалась, — промолвила принцесса, не поднимая головы. — Но если в этой зале нет никого, кто взялся бы меня защитить, я буду сама защищать себя. У моей дочери должно быть доказательство законности ее рождения.

— Какое доказательство? — осведомился президент де Ламуаньон.

— Доказательство, подписанное самим господином Гонзаго, страница, вырванная из приходской книги келюсской церкви. Вырванная моею собственной рукой, господа! — подняв голову, добавила она.

«Вот это-то я и хотел узнать», — подумал Гонзаго.

— Сударыня, у вашей дочери будет это доказательство, — громко произнес он.

— А, так, значит, его у нее нет? — воскликнула Аврора де Келюс.

После этого восклицания по залу прошел ропот.

— Уведите меня отсюда! Уведите меня! — заливаясь слезами, всхлипывала донья Крус.

Но что-то, видно, пробудилось в сердце принцессы, когда она услышала отчаянный голос бедной девушки.

— Господи! — воскликнула она, воздев руки к небу. — Господи, просвети меня! Господи, ведь нету страшнее несчастья и ужаснее преступления, чем оттолкнуть свое дитя! Господи, я взываю к тебе из бездны своей, ответь же мне!

Внезапно все увидели, как она вздрогнула и лицо ее просветлело.

Она взывала к Богу. И на ее воззвание ответил таинственный голос, которого не слышал никто и который, как показалось ей, исходил с неба. Этот голос произнес за портьерой два слова — девиз Невера:

— Я здесь!

Принцесса, чтобы не упасть, схватилась за руку кардинала.

Обернуться она не осмелилась.

Но может, этот голос действительно прозвучал с неба?

Гонзаго не понравилась эта внезапная перемена в настроении принцессы. Он решил нанести последний удар.

— Сударыня! — вскричал он. — Вы воззвали к творцу всего сущего, и Бог вам ответил, я это вижу, я это чувствую. Ваш ангел-хранитель борется у вас в душе с внушениями зла. Сударыня, не отвергайте счастье после долгих лет страданий, которые вы так благородно переносили. Сударыня, забудьте про руку, что положила вам в ладонь сокровище. Я не требую награды, я прошу только одного: взгляните на свое дитя. Вот она стоит, трепеща, убитая приемом, который оказала ей мать. Сударыня, прислушайтесь к себе, и голос сердца даст вам ответ.

Принцесса взглянула на донью Крус. А Гонзаго с воодушевлением продолжал:

— А теперь, когда вы посмотрели на нее, я именем Бога живого спрашиваю вас: разве это не ваша дочь?

Принцесса ответила не тотчас. Она невольно полуобернулась к портьере. Голос, слышимый только ей одной, поскольку никто не подозревал, что с нею кто-то говорит, произнес одно-единственное слово:

— Нет!

— Нет! — уверенно повторила принцесса.

Твердым взглядом она обвела залу. Она больше не чувствовала страха. Кем бы ни был таинственный советчик, скрывающийся за портьерой, она верила ему, потому что он сражался с Гонзаго. А кроме того, он исполнил предсказание, появившееся в ее молитвеннике. Он произнес: «Я здесь». Он явился с девизом де Невера.

В зале же раздавались, негодующие возгласы.

Возмущение Ориоля и компании не знало границ.

— Это уже слишком! — бросил Гонзаго, жестом утихомиривая чересчур шумно негодующую священную когорту. — Человеческое терпение имеет границы. Я вынужден в последний раз обратиться к ее светлости принцессе и сказать ей: «Чтобы отвергать очевидную истину, нужны основательные доводы, весомые и неопровержимые».

— Увы! — вздохнул добряк-кардинал. — Это мои собственные слова. Но когда у женщины в голове что-то сдвигается…

— Сударыня, у вас есть таковые доводы? — спросил Гонзаго.

— Да, — подсказал таинственный голос.

— Да, — в тот же миг ответила принцесса.

Гонзаго смертельно побледнел, губы у него задрожали. Он чувствовал, что здесь, внутри совета, созванного ради него, существует некое неощутимое враждебное влияние. Он чувствовал, но тщетно пытался найти, откуда оно исходит.

За эти несколько минут вдова Невера разительно переменилась. Мрамор стал плотью. Изваяние ожило. Отчего произошло это чудо? Перемена случилась в тот момент, когда растерявшаяся принцесса в отчаянии воззвала к Богу. Но Гонзаго в Бога не верил.

Он вытер пот, выступивший на лбу.

— Значит, сударыня, вы имеете известия о своей дочери? — осведомился он, стараясь не выдать беспокойства.

Принцесса молчала.

— На свете полно обманщиков, — продолжал Гонзаго. — Состояние де Невера — завидная добыча. Вам представляли какую-нибудь девушку?

В ответ молчание.

— Вам сказали, — не унимался Гонзаго, — «Вот ваша настоящая дочь. Ее спасли и защищали». Вам говорили такое?

Даже самые хитрые дипломаты позволяют себе увлечься и зайти дальше, чем следует. Президент де Ламуаньон и его глубокомысленные заседатели с изумлением взирали на Гонзаго.

— Спрячь когти, тигр, прикидывающийся кошкой, — прошептал Шаверни.

Безусловно, молчание таинственного голоса было в высшей степени ловким ходом. Поскольку голос молчал, принцесса не могла ответить, и взбешенный Гонзаго утратил осторожность. Лицо его было бледно, глаза налились кровью.

— Она где-то поблизости, и вам могут ее показать, — процедил он сквозь зубы. — Вам так сказали, не правда ли? Она жива? Отвечайте же, сударыня! Она жива?

Принцесса оперлась одной рукой на подлокотник кресла. Она отдала бы два года жизни за то, чтобы приподнять портьеру, за которой укрывался внезапно умолкнувший оракул.

— Отвечайте! Отвечайте! — настаивал Гонзаго.

И судьи вторили ему:

— Отвечайте, ваша светлость!

Аврора де Келюс, затаив дыхание, прислушивалась. Почему оракул медлит с ответом?

— Сжальтесь! — прошептала она, полуобернувшись назад.

Портьера чуть заметно колыхнулась.

— Да как она сможет ответить? — шумели приспешники.

— Она жива? — почти безнадежно шепотом спросила Аврора де Келюс у оракула.

— Жива, — ответил тот.

Аврора де Келюс воспряла, лицо ее осветилось безумной радостью.

— Да, жива! Жива! — выкрикнула она. — Жива вопреки вам и благодаря Божьей опеке!

Все в зале вскочили с мест. Страшное возбуждение охватило присутствующих. Приспешники Гонзаго наперебой кричали, требуя справедливости. На скамье королевских комиссаров шло совещание.

— Я ведь вам говорил, герцог, говорил! — обратился кардинал к своему соседу. — Но мы еще не все знаем, и я начинаю думать, что принцесса ничуть не сумасшедшая.

Среди всеобщего замешательства голос за портьерой произнес:

— Сегодня вечером на балу у регента к вам подойдут и произнесут девиз де Невера.

— И я увижу дочь? — пролепетала принцесса, едва не лишившись чувств.

Из-за портьеры донесся едва слышный звук закрывшейся двери. И все. Было самое время. У Шаверни, любопытного, как женщина, возникло подозрение, и он проскользнул за спиной кардинала де Бисси. Он резко приподнял портьеру, за ней никого не было, но принцесса приглушенно вскрикнула. Этого оказалось достаточно. Шаверни распахнул дверь и углубился в коридор.

В коридоре было темно, так как уже начинало смеркаться. Шаверни никого там не увидел, только в конце галереи ковылял на кривых ногах горбун; почти тотчас же он исчез, спокойно сойдя по лестнице.

Шаверни задумался.

«Видно, кузен решил сыграть какую-то скверную шутку с дьяволом, — решил он, — но дьявол отыгрался».

А в это время в зале члены совета по знаку президента де Ламуаньона заняли свои места; Гонзаго сделал страшное усилие, чтобы овладеть собой. С виду он выглядел совершенно спокойным. Поклонившись совету, он сказал:

— Господа, мне было бы неудобно добавить еще хоть слово. Решайте, прошу вас, спор между ее светлостью принцессой и мной.

— Давайте обсудим, — послышалось несколько голосов.

Господин де Ламуаньон поднялся и накрыл голову.

— Принц, — начал он, — королевские комиссары, после того как они выслушали господина кардинала, защищающего интересы ее светлости принцессы, согласились пока не выносить никакого решения. Поскольку госпожа Гонзаго знает, где ее дочь, пусть она представит ее. Господин Гонзаго вновь представит ту, кого он называет наследницей де Невера. Должно быть представлено и упомянутое госпожой Гонзаго письменное доказательство, подписанное его светлостью принцем, та самая страница, изъятая из приходской книги келюсской церкви, что облегчит принятие решения. Именем короля мы откладываем совет на три дня.

— Согласен, — поспешно произнес Гонзаго. — У меня будет доказательство.

— Со мной будет моя дочь и доказательство, — одновременно с ним проговорила принцесса. — Я согласна.

Королевские комиссары тотчас же поднялись.

— Для вас, бедное дитя, я сделал все, что мог, — обратился Гонзаго к донье Крус, передавая ее попечению Пероля. — Теперь один только Бог может вернуть вам сердце вашей матери.

Донья Крус опустила вуаль и удалилась. Но прежде чем переступить порог, она вдруг раздумала и устремилась к принцессе.

— Сударыня! — воскликнула она, схватив руку Авроры де Келюс и поцеловав ее. — Независимо от того, мать вы мне или нет, я все равно почитаю вас и люблю!

Принцесса улыбнулась и коснулась губами лба девушки.

— Ты ни в чем не виновата, дитя, — сказала она. — Я это вижу и не сержусь на тебя. Я тоже люблю тебя.

Пероль увел донью Крус. Благородное общество, недавно заполнявшее залу, разошлось. Быстро темнело. Гонзаго, только что проводивший королевских судей, возвратился в залу как раз в тот момент, когда принцесса, окруженная служанками, выходила.

Подчиняясь властному жесту принца, служанки отошли в сторону. Гонзаго приблизился к принцессе и с обычной для него высокомерной учтивостью склонился, чтобы поцеловать ей руку.

— Итак, сударыня, — непринужденным тоном задал он вопрос, — между нами отныне война?

— Я не собиралась нападать, сударь, — ответила Аврора де Келюс, — я защищаюсь.

— Ради бога, не будем сейчас спорить, — бросил Гонзаго, с великим трудом скрывавший под холодной вежливостью ярость, что переполняла его сердце, — я хотел бы избавить вас от этой бесполезной неприятности. Но, кажется, у вас, сударыня, появился таинственный покровитель?

— Со мною, сударь, милосердие Божие, всегдашняя опора матерей.

Гонзаго усмехнулся.

— Жиро, — обратилась принцесса к наследнице поста Мадлен, — велите приготовить мои носилки.

— Что, в церкви Сен-Маглуар поздняя вечерня? — поинтересовался удивленный Гонзаго.

— Не знаю, сударь, — безмятежно сказала принцесса, — я не собираюсь в церковь Сен-Маглуар. Фелисите, принесите мои драгоценности.

— Ваши бриллианты, сударыня? — с насмешкой уточнил принц. — Неужели двор, который так давно сожалеет, что не видит вас, наконец-то будет иметь счастье лицезреть вашу светлость?

— Я еду сегодня на бал к регенту, — сообщила принцесса.

Гонзаго был потрясен.

— Вы — на бал? — растерянно пробормотал он.

Принцесса стояла перед ним столь прекрасная и высокомерная, что он невольно опустил глаза.

— Да, я! — подтвердила она.

Она уже шла к своим служанкам, но вдруг обернулась:

— Принц, сегодня мой траур кончился. Можете предпринимать против меня все, что угодно, отныне я вас не боюсь.

Несколько секунд Гонзаго стоял, глядя, как его супруга идет по галерее в свои покои.

«Это мятеж! — думал он. — Но ведь я прекрасно сыграл эту игру. Почему же я проиграл? Видимо, она знала мои карты. Гонзаго, чего-то ты не заметил, что-то упустил…»

Он принялся расхаживать по зале.

«Как бы то ни было, нам нельзя терять ни минуты, — продолжал он размышлять. — Зачем она едет на бал в Пале-Рояль? Хочет поговорить с регентом? Очевидно, она знает, где находится ее дочь… Но ведь я тоже знаю, — спохватился он и раскрыл записную книжку, — хоть тут случай помог мне».

Он дернул сонетку звонка и приказал прибежавшему слуге:

— Господина де Пероля! Немедля прислать ко мне господина де Пероля!

Лакей вышел. Гонзаго, все так же расхаживая, вновь мысленно вернулся к бунту принцессы.

«У нее появился новый союзник, — решил он. — Кто-то прятался за портьерой».

— Наконец-то, принц, я могу поговорить с вами! — воскликнул Пероль, войдя в залу. — Скверные новости! Уезжая, кардинал сказал королевским комиссарам: «Во всем этом есть какая-то тайна, которая меня крайне беспокоит».

— Пусть кардинал говорит, что ему угодно.

— Донья Крус в крайнем негодовании. Она кричит, что ее вынудили играть гнусную роль, и хочет оставить Париж.

— Пусть донья Крус негодует, а вы постарайтесь выслушать меня.

— Только после того, как я расскажу вам, что произошло. Лагардер в Париже!

— Так. Я подозревал это. И давно?

— По крайней мере со вчерашнего дня.

«Вероятно, принцесса виделась с ним», — подумал Гонзаго, а вслух спросил:

— Откуда ты узнал?

Почти шепотом Пероль ответил:

— Сальданья и Фаэнца убиты.

Господин Гонзаго явно не ожидал таких вестей. Он был потрясен, лицо его задрожало. Но все это длилось не дольше секунды. Когда Пероль поднял на него взгляд, принц уже овладел собой.

— Двоих враз! — бросил он. — Это дьявол, а не человек.

Пероль не мог унять дрожи.

— И где нашли трупы? — осведомился Гонзаго.

— На улочке, что на задах парка при вашем домике.

— Обоих?

— Сальданью у калитки. Фаэнцу шагах в пятнадцати от него. Его убили одним ударом…

— Сюда? — указав пальцем между бровей, спросил Гонзаго.

— Сюда, — повторив жест принца, подтвердил Пероль. — Фаэнца тоже убит ударом между бровей.

— Других ран нет?

— Нет. Удар Невера по-прежнему смертелен.

Гонзаго поправил перед зеркалом кружевное жабо.

— Ну что ж, — молвил он, — шевалье де Лагардер дважды расписался у моих дверей. Я рад, что он в Париже. Мы сделаем все, чтобы он попался.

— Веревка, которая удавит его… — начал Пероль.

— Еще не скручена, не так ли? А я считаю: уже. Черт возьми, дружище Пероль, пораскинь мозгами — для этого, кстати, самое время. Из всех, кто совершал променад в ту ночь во рвах замка Келюс, осталось всего четверо.

— Да, — вздрогнув, согласился управляющий, — самое время.

— Нас вполне достаточно, — заметил Гонзаго, надевая перевязь для шпаги, — во-первых, мы с тобой, а во-вторых, эти два прохвоста.

— Плюмаж и Галунье! — прервал его Пероль. — Но они боятся Лагардера.

— В точности как ты. Но все равно выбора у нас нет. Быстренько разыщи мне их.

Господин де Пероль помчался в службы.

А Гонзаго подумал:

«Я правильно сказал, что нужно действовать немедленно. Эта ночь увидит прелюбопытнейшие события».

— А ну быстрей! — крикнул Пероль, врываясь в комнату. — Вас требует монсеньор!

Плюмаж и Галунье обедали с полудня до темноты. По части желудков они тоже были герои. Плюмаж стал красен, как недопитые остатки вина в его стакане, зато Галунье — мертвенно-бледен. Бутылка произвела на них разное действие — в соответствии с темпераментом каждого. Но что касается слуха, вино ни в коей мере не оказало на них влияния: от выпитого ни Плюмаж, ни Галунье не стали терпимей.

К тому же время смирения для них кончилось. Одеты они были с головы до ног во все новенькое: на них были великолепнейшие сапоги и шляпы, которые они не успели даже как следует примять; штаны и полукафтаны вполне соответствовали вышеназванным предметам туалета.

— Послушай, дорогуша, — молвил Плюмаж, — мне показалось, этот каналья что-то нам проблеял.

— Да поверь я только, что этот наглец… — начал чувствительный Амабль Галунье, сжимая обеими руками кувшин.

— Успокойся, золотце, — остановил друга гасконец, — я тебе сейчас передам его. Только, черт побери, не надо бить посуду.

Он взял господина де Пероля за ухо и, повернув беднягу разок вокруг собственной оси, переслал его Галунье. Галунье, ухватив Пероля за второе ухо, переправил его своему бывшему патрону. Господин де Пероль раза три проделал подобное путешествие, после чего Плюмаж-младший с важностью забияки объявил ему:

— Милейший, вы на секунду запамятовали, что имеете дело с дворянами. Соблаговолите в дальнейшем помнить об этом.

— Совершенно верно, — подтвердил по старой привычке Галунье.

Затем они оба встали, а господин де Пероль постарался исправить повреждения в своем туалете.

— Оба прохвоста пьяны, — буркнул он.

— Что такое? — встрепенулся Плюмаж. — Кажется, бедняга что-то сказал?

— Мне тоже что-то такое почудилось, — подтвердил Галунье.

И они двинулись к управляющему, один заходя справа, другой слева, намереваясь вновь схватить его за уши, но тот счел за лучшее ретироваться, а возвратясь к Гонзаго, не стал хвалиться выпавшим ему неприятным приключением. Гонзаго велел Перолю не рассказывать нашим храбрецам о горестном конце Сальданьи и Фаэнцы. Но это было совершенно лишнее: у господина де Пероля не было ни малейшего желания вступать в беседу с Плюмажем и Галунье. Они явились минуту спустя, и об их приходе возвестил громкий звон железа; в шляпах, лихо сбитых набекрень, в штанах, что называется, нараспашку, с пятнами вина на сорочках оба выглядели совершенными головорезами. Они горделиво вступили в залу, задирая полы плащей концами шпаг; как всегда, Плюмаж был великолепен, Галунье, как всегда, несуразен и отменно уродлив.

— Поклонись, дорогуша, — велел своему другу огасконившийся провансалец, — и поблагодари монсеньора.

— Ну хватит! — презрительно глядя на них, бросил Гонзаго.

Оба промолчали. С этими храбрецами человек, который платит, может себе позволять все, что угодно.

— На ногах стоите твердо? — осведомился Гонзаго.

— Я выпил всего один бокал вина за здоровье вашей светлости, — нагло соврал Плюмаж. — Ризы Господни! По части воздержанности я не знаю себе равных.

— Он правду говорит, ваша светлость, — несмело отозвался Галунье. — Я подтверждаю его слова, поскольку превосхожу его воздержанностью и пил только воду, подкрашенную вином.

— Ты, дорогуша, — возразил Плюмаж, бросив на друга суровый взгляд, — выпил столько же, сколько я, ни больше ни меньше. Битый туз! Прошу тебя никогда не искажать при мне истину. Мне отвратительна ложь.

— Ваши шпаги по-прежнему хороши? — задал вопрос Гонзаго.

— Лучше не бывает, — ответил гасконец.

— И всегда к услугам вашей светлости, — добавил с поклоном нормандец.

— Прекрасно, — бросил Гонзаго.

И он повернулся к ним спиной, каковой оба друга и отвесили по поклону.

— Ишь шельма, — пробормотал Плюмаж, — умеет говорить с благородными людьми!

Гонзаго знаком подозвал Пероля. Плюмаж и Галунье отошли в глубину залы и встали почти что у самых дверей. Гонзаго вырвал из записной книжки страницу, на которой он записал сведения, полученные от доньи Крус. Когда он передавал листок управляющему, в щелке приотворенных дверей показалось лицо горбуна. Его никто не заметил, и он это знал: лицо его совершенно переменилось, глаза светились незаурядным умом. Увидев в двух шагах от себя принца Гонзаго и его верного приспешника, горбун стремительно отпрянул и приложил к щели ухо.

Пероль в эту минуту с трудом разбирал слова, которые Гонзаго нацарапал карандашом, и горбун услышал:

— Певческая улица, девушка по имени Аврора.

Читатель, без сомнения, ужаснулся бы, увидев выражение, какое появилось в этот миг на лице горбуна.

Мрачный огонь вспыхнул в его глазах.

«Он знает! — подумал горбун. — Откуда?»

— Понятно? — спросил Гонзаго.

— Да, я понял, — ответил Пероль. — Это удача!

— У таких людей, как я, есть своя звезда, — заметил Гонзаго.

— Куда поместить девицу?

— В дом к донье Крус.

Горбун хлопнул себя по лбу.

«Цыганка! — прошептал он. — Но как она сумела узнать?»

— Значит, надо просто похитить ее? — задал вопрос Пероль.

— Но только без шума, — предупредил Гонзаго. — В нашем нынешнем положении мы не можем быть замешаны в скандал. Хитростью и ловкостью! А ты в этом силен, дружище Пероль. Если бы речь шла о том, чтобы кого-нибудь проткнуть шпагой или отразить удар, я не стал бы обращаться к тебе. Готов биться об заклад, интересующий нас шевалье тоже живет в этом доме.

— Лагардер! — с нескрываемым страхом произнес управляющий.

— С этим головорезом тебе не придется встречаться. Первым делом надобно разузнать, дома ли он, но я готов прозакладывать голову, что его сейчас нет.

— Да, он любит выпить.

— Ежели его нет, действуй вот по такому плану. Возьми-ка этот билет… — И Гонзаго вручил управляющему одно из двух приглашений, что были оставлены для Фаэнцы и Сальданьи, и продолжил: — Ты раздобудешь бальный туалет наподобие того, что я заказал для доньи Крус. На Певческой улице у тебя будут стоять наготове носилки, и ты ей представишься как посланец Лагардера.

— Это страшно рискованно, — заметил господин де Пероль.

— Полно! Стоит ей увидеть платье и драгоценности, и она обезумеет от радости. Тебе останется только сказать: «Лагардер шлет вам это и ждет вас».

— Дрянной замысел, — раздался рядом с ними скрипучий голос. — Девица не тронется с места.

Пероль подскочил, Гонзаго положил руку на эфес.

— Битый туз! — промолвил Плюмаж. — Ты только взгляни, брат Галунье, на этого человечка.

— Ах! — вздохнул нормандец. — Если бы природа оказалась так же безжалостна ко мне и мне пришлось бы отказаться от надежды нравиться прекрасным дамам, я наложил бы на себя руки.

Как все трусы, только что испытавшие страх, Пероль залился смехом и воскликнул:

— Эзоп Второй, он же Иона!

— Опять эта тварь! — раздраженно пробормотал Гонзаго. — Уж не думаешь ли ты, что, сняв у меня собачью будку, ты приобрел право шляться по моему дворцу? Что ты тут делаешь?

— А что вы собираетесь делать там? — дерзко поинтересовался горбун.

Такой противник оказался впору для Пероля.

— Дражайший Эзоп, — вызывающе промолвил он, — сейчас вы на всю жизнь закаетесь лезть в чужие дела.

Теперь Гонзаго со стороны наблюдал за обоими храбрецами. Что ж, если Эзоп II, он же Иона, имел неосторожность подслушивать под дверями, тем хуже для него! Но внимание принца отвлекло странное и, иного слова не подберешь, наглое поведение горбуна: тот совершенно бесцеремонно выхватил у де Пероля только что полученное им приглашение на бал.

— Ты что себе позволяешь, негодяй! — закричал Гонзаго.

Горбун, ничуть не испугавшись, вытащил из кармана перо и чернильницу.

— Да он с ума сошел! — ахнул Пероль.

— Отнюдь, отнюдь, — бросил Эзоп, опустился на одно колено и стал что-то писать на пригласительном билете.

— Прочитайте! — с оттенком торжества в голосе сказал он Гонзаго, протянув ему листок.

Там было написано:

Дорогое дитя!

Посылаю Вам этот наряд. Я решил сделать Вам сюрприз. Наденьте его; я пришлю носилки и двух лакеев, которые доставят Вас на бал, где я буду ожидать Вас.

Анри де Лагардер

Плюмаж-младший и брат Галунье, находившиеся слишком далеко, чтобы что-то услышать, внимательно наблюдали за этой сценой, но ничего не понимали.

— Раны Христовы! — заметил гасконец. — У монсеньора такой вид, словно на него нашло помрачение.

— Нет, ты все-таки посмотри на рожу этого горбуна, — сказал ему нормандец. — У меня опять ощущение, будто я уже где-то видел эти глаза.

Плюмаж пожал плечами и заявил:

— Меня не интересуют люди ростом ниже пяти футов и четырех дюймов.

— Но во мне ровно пять футов, — бросил ему с упреком Галунье.

Плюмаж-младший протянул ему руку и произнес следующие слова:

— Золотце мое, раз и навсегда запомни: речь идет не о тебе. Дружба, прах меня побери, — это хрустальный кристалл, сквозь который ты видишься мне белее, розовее и пухлее, чем Купидон, единственный сын пенорожденной Венеры.

Галунье благодарно пожал протянутую ему руку.

Действительно, Гонзаго выглядел потрясенным. Он с некоторым даже ужасом воззрился на Эзопа II, или Иону.

— Что это значит? — пробормотал Гонзаго.

— Это значит, что девушка, получив эту записку, поверит ей, — простосердечно объяснил горбун.

— Значит, ты догадался о наших замыслах?

— Я понял, что вы желаете заполучить эту девицу.

— А ты знаешь, чем рискует тот, кто проникает в иные тайны?

— Рискует неплохо заработать, — потирая руки, ответил горбун.

Гонзаго и Пероль переглянулись.

— Ну а почерк? — понизив голос, спросил Гонзаго.

— Это один из моих талантов, — сообщил Эзоп II. — Гарантирую вам, его не отличить от настоящего. Стоит мне раз увидеть почерк человека…

— Это тебя может далеко завести. Ну а как с этим человеком?

— О, этот человек такой большой, — рассмеялся горбун, — а я такой маленький. Его я подделать не смогу.

— Ты его знаешь?

— Довольно хорошо.

— Откуда?

— Деловые отношения.

— Можешь дать о нем какие-нибудь сведения?

— Только одно: вчера он нанес два удара, завтра нанесет еще два.

Пероль содрогнулся.

Гонзаго сказал:

— В подвалах моего замка имеются надежные темницы!

Горбун не испугался его угрожающего вида и ответил:

— Э, переделайте их в винные, и вы сможете сдать их виноторговцам.

— У меня возникла мысль, что ты шпион.

— Неудачная мысль. У вышеупомянутого человека в карманах пусто, а у вас миллионы. И вы хотите, чтобы я вас предал ради него?

Гонзаго широко раскрыл глаза.

— Дайте мне приглашение, — попросил Эзоп II, указывая на последний билет, который все еще держал Гонзаго.

— Что ты собираешься с ним сделать?

— То, что надо. Отдам его этому человеку, и он исполнит обещание, которое я сделал вам от его имени. Он придет на бал к регенту.

— Бог мой, дружок! — воскликнул Гонзаго. — Да ты, по всему видать, великий негодяй!

— О, есть негодяи и поболе меня, — скромно парировал горбун.

— Откуда в тебе такой пыл служить мне?

— Я по своей натуре предан тому, кто мне нравится.

— И мы имеем счастье нравиться тебе?

— Весьма.

— И надо полагать, ты выложил десять тысяч экю для того, чтобы непосредственно засвидетельствовать свою преданность?

— Вы имеете в виду будку? — поинтересовался горбун. — Нет, это ради спекуляторства, ради золота. — И, ухмыльнувшись, добавил: — Горбун умер, да здравствует горбун! Эзоп Первый заработал полтора миллиона под старым зонтиком, а я пока учусь.

Гонзаго знаком подозвал Плюмажа и Галунье. Те приблизились, гремя старыми шпагами.

— А это кто такие? — осведомился Иона.

— Люди, которые пойдут с тобой, если я приму твои услуги.

Горбун отвесил церемонный поклон.

— Слуга покорный! — заявил он. — В таком случае откажитесь от моих услуг. Судари мои, — обратился он к обоим друзьям, — не трудитесь таскать за мною свои ржавые железяки, наши пути расходятся.

— Однако… — с грозным видом протянул Гонзаго.

— Никаких «однако». Черт! Вы же не хуже меня знаете этого человека. Он резок, крайне резок, я сказал бы даже, груб. Если только он увидит со мной двух этих висельников…

— Убей меня бог! — ахнул возмущенный Плюмаж.

— Да можно ли быть столь невежливым? — подхватил брат Галунье.

— Я либо буду действовать один, либо вообще не буду, — не допускающим возражения тоном объявил горбун.

Гонзаго и Пероль стали держать совет.

— Ты дорожишь своим горбом? — насмешливо осведомился принц.

— Не меньше, чем эти храбрецы своими ржавыми вертелами: я зарабатываю им на жизнь.

— Что-то мне подсказывает, что тебе можно верить, — сказал Гонзаго, пристально глядя на горбуна. — Ты мне подходишь. Верно служи мне, и я щедро награжу тебя. В противном же случае…

Гонзаго не закончил и протянул горбуну приглашение. Тот взял билет и, пятясь, направился к выходу. При этом через каждые три шага он кланялся, приговаривая:

— Доверие монсеньора — великая честь для меня. Этой ночью монсеньор услышит обо мне.

Но когда, повинуясь тайному знаку Гонзаго, Плюмаж и Галунье последовали за ним, он бросил:

— Куда это вы, голубчики, куда? А наш уговор?

Он оттолкнул гасконца с нормандцем, причем те даже не ожидали, что у него такая тяжелая и сильная рука, в последний раз поклонился и вышел. Плюмаж и Галунье бросились за ним, но он захлопнул дверь перед их носом.

Когда же они выскочили в коридор, там было пусто.

— Не мешкайте! — бросил Гонзаго управляющему. — Не позже чем через полчаса окружить дом на Певческой улице, а в остальном действовать, как договорились.

По пустынной в этот час улице Кенкампуа рысью бежал горбун.

— Деньги были уже на исходе, — бормотал он на бегу, — и дьявол меня раздери, если я знал, где раздобыть бальный туалет и приглашения.

Мы с вами на старинной узенькой Певческой улице, которая совсем еще недавно оскверняла подходы к Пале-Роялю. Таких улочек, идущих от улицы Сент-Оноре к громаде Лувра, было три: улица Пьера Леско, улица Библиотеки и Певческая; все три мрачные, сырые и небезопасные для посещения, все три оскорбляющие великолепие Парижа, который недоумевал, почему до сих пор не могут излечить эту язву проказы, пятнающую его лицо. Время от времени, особенно в наше время, можно было услышать: «В этих темных провалах, куда солнечный свет проникает только в самые ясные дни, ночью опять совершено преступление». То грабители изобьют до полусмерти подвыпившую жрицу мусорной Венеры. То в старом доме обнаружат труп несчастного провинциального буржуа. Подобные случаи вызывали ужас и отвращение. Гнусная вонь тамошних притонов достигала окон очаровательного дворца, бывшего некогда резиденцией кардиналов, принцев и королей. Впрочем, давно ли сам Пале-Рояль стал таким целомудренным? Разве наши отцы не обсуждали, что происходило в его деревянных и каменных галереях?

Сейчас Пале-Рояль представляет собой весьма благопристойный каменный четырехугольник. Деревянных галерей более не существует. Остальные галереи являют собой самое благонравное в мире место прогулок. Все зонтики из департаментов назначают здесь друг другу встречи. Но в ресторанах по твердым ценам, каких полно на верхних этажах, дядюшки из Кемпера или Карпантрá еще шутят, вспоминая своеобразные нравы Пале-Рояля времен Империи или Реставрации. У дядюшек при этих воспоминаниях текут слюнки, меж тем как робкие племянницы, расправляясь с роскошным пиршеством за два франка, делают вид, будто не слушают их.

Сейчас на том месте, где когда-то протекали три грязные сточные канавы — улицы Певческая, Пьера Леско и Библиотеки, — возвышается огромная гостиница, приглашающая Европу к столу на тысячу приборов; четыре ее фасада выходят на площадь Пале-Рояль, выровненную улицу Сент-Оноре, расширенную улицу Петуха и удлиненную улицу Риволи. Окна этой гостиницы смотрят на новый Лувр, законного и весьма похожего потомка старого Лувра. Открыт свободный доступ воздуху и свету, грязь пропала неведомо куда, исчезли притоны; омерзительная проказа вдруг оказалась излеченной, не оставив даже шрамов. Но интересно, где сейчас обитают грабители и их подружки?

В восемнадцатом веке эти три улицы, которые мы только что так безжалостно заклеймили, выглядели уже достаточно уродливыми, но они были нисколько не у́же и не грязней, чем их соседка, большая улица Сент-Оноре. С их скверно замощенных мостовых можно было кое-где любоваться красивыми порталами благородных особняков, стоящих среди ветхих домишек.

Обитатели этих улиц ничем не отличались от обитателей соседних кварталов; в основном тут жили небогатые горожане, галантерейщики да трактирщики.

На углу Певческой и улицы Сент-Оноре стоял дом довольно скромного, но опрятного вида и почти что новый. Входили в него с Певческой улицы через невысокую сводчатую дверь с крыльца в три ступеньки. Всего несколько дней назад в этом доме поселилась молодая семья, жизнь которой изрядно интриговала любопытных соседей. Главой семьи был молодой человек, во всяком случае, ежели судить по совершенно юношеской красоте его лица, огню в глазах и обильным волнам светлых волос, обрамляющих открытый чистый лоб. Звали его мэтр Луи, и был он резчиком шпажных эфесов. С ним жила молодая девушка, прекрасная и нежная, как ангел, но имени ее соседи не знали. Иногда только слышали, как они разговаривают между собой. Они обращались друг к другу на «вы» и не были супругами. В прислугах у них были старуха, которая никогда ни с кем не разговаривала, и паренек лет шестнадцати-семнадцати, изо всех сил старавшийся быть сдержанным. Девушка никогда не выходила из дому, то есть до такой степени никогда, что ее можно было бы счесть узницей, если бы среди дня в доме частенько не звучал ее красивый, свежий голос, распевающий псалмы и песенки.

А вот мэтр Луи, напротив, из дому выходил весьма часто и порой возвращался поздно вечером. В таких случаях он входил в дом не с Певческой улицы. Дом имел два входа, и во второй вела лестница с соседнего домовладения. Этой-то лестницей и пользовался мэтр Луи, чтобы попасть к себе.

С тех пор как они поселились здесь, ни один посторонний не переступил их порога, за исключением маленького горбуна с приятным умным лицом, который приходил и уходил, никому не говоря ни слова, причем всегда пользовался вторым входом, то есть по лестнице. Он, видимо, был личным знакомым мэтра Луи, потому что любопытные ни разу не видели его на первом этаже, где пребывали девушка, старуха-служанка и паренек. До приезда мэтра Луи с семейством никто не упомнит, чтобы встречал этого горбуна в здешних окрестностях. Он возбуждал соседское любопытство ничуть не меньше, чем сам мэтр Луи, красивый и неразговорчивый резчик. Вечерами, когда по завершении дневных трудов обитатели улицы, стоя у дверей своих домов, чесали языки, можно было быть уверенным, что новоприбывшие и горбун были основной темой их пересудов. Кто они? Откуда приехали? В какие таинственные часы мэтр Луи, у которого такие белые руки, занимается резьбой эфесов?

На первом этаже дома имелась большая комната, справа от нее кухня с окнами во двор, а слева спальня девушки, окна которой выходили на улицу Сент-Оноре; при кухне были две каморки — одна для старухи Франсуазы Берришон, вторая для Жана Мари Берришона, ее внука. Попасть на первый этаж можно было через дверь, открывавшуюся на Певческую улицу. Но в глубине большой комнаты, напротив кухни имелась винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Второй этаж дома состоял из двух комнат; одну, дверь которой находилась у самой винтовой лестницы, занимал мэтр Луи, назначение второй было неясно. Она всегда была заперта на ключ. Ни старая Франсуаза, ни Жан Мари, ни девушка так и не смогли получить позволения войти в нее. Тут мэтр Луи, самый мягкий человек на свете, выказывал неколебимую твердость.

Тем не менее девушке страшно хотелось бы узнать, что находится за запертой дверью; Франсуаза Берришон тоже умирала от любопытства, хотя была женщиной весьма сдержанной и благоразумной. Ну а Жан Мари дал бы отрубить себе два пальца на руке, лишь бы получить возможность хоть одним глазом заглянуть в замочную скважину. Но с той стороны скважину закрывал язычок, так что заглядывай не заглядывай, все равно ничего не увидишь. Единственным человеческим существом, которому была известна тайна этой комнаты, так тщательно хранимая мэтром Луи, был горбун. Обитатели дома часто видели, как он входил и выходил из нее. Одно необъяснимое и странное обстоятельство придавало еще большую таинственность этой комнате: всякий раз, когда горбун входил туда, из нее вскоре выходил мэтр Луи. И наоборот, заходил мэтр Луи, и почти сразу же выходил горбун. Никто никогда не видел этих неразлучных друзей вместе.

Одним из любопытствующих соседей был поэт, обитавший, разумеется, на чердаке. И однажды, подвергнув свой ум мукам творчества, он растолковал кумушкам с Певческой улицы, что в Древнем Риме жрицы Весты, Опс, Реи или Кибелы, Доброй богини, дочери Неба и Земли, жены Сатурна[64] и матери богов, обязаны были хранить негасимый священный огонь. По словам поэта, эти девы сменяли друг друга: пока одна стерегла огонь, вторая занималась своими делами. Вероятно, между горбуном и мэтром Луи существует подобный же договор. Наверху имеется нечто, чего нельзя оставить ни на секунду. Мэтр Луи и горбун поочередно караулят это нечто. Таким образом, если не принимать во внимание их пол и то, что они крещены, мэтр Луи и горбун являют собой как бы пару весталок. Однако объяснение поэта не имело большого успеха. Его и так считали чуть тронутым, а после этого вообще стали воспринимать как круглого дурака. Тем не менее лучшего объяснения, чем то, что дал он, никому найти не удалось.

В тот день, когда во дворце принца Гонзаго состоялся торжественный семейный совет, в час, когда опускались сумерки, девушка, жившая в доме вместе с мэтром Луи, сидела одна в своей комнатке. Комнатка эта была обставлена весьма просто, зато каждая вещь, находившаяся в ней, была по-своему красноречива и отличалась какой-то изысканной опрятностью. Кровать вишневого дерева была задернута ослепительно-белыми перкалевыми занавесками. Между кроватью и стеной висела чаша со святой водой, в которой купалась двойная веточка букса. На полках, примыкающих к обшитой деревянными панелями стене, лежали несколько книг духовного содержания и пяльцы для вышивания; в комнате было еще несколько стульев, на одном из них лежала гитара, а на подоконнике стояла клетка с маленькой птичкой; вот и вся меблировка и все вещи, что украшали эту прелестную спаленку. Да, мы забыли упомянуть круглый стол, на котором были разбросаны листы бумаги. Девушка сидела за ним и писала.

Не мне, наверное, рассказывать вам, как юные сумасбродки напрягают глаза, не выпуская из рук иголки или пера с наступлением темноты. Уже почти ничего не было видно, но девушка продолжала писать.

Слабый вечерний свет проникал в окно, занавеси на котором были подняты, и падал на лицо девушки, так что мы хотя бы можем рассказать, как она выглядела. То была хохотушка, одна из тех милых девушек, чьей брызжущей жизнерадостности хватает на целую семью. Любая ее черта, казалось, была предназначена доставлять удовольствие любующемуся ею — детский лоб, носик с прелестными розовыми ноздрями, уста, приоткрывающие в улыбке жемчужные зубы. Но в ее больших темно-синих глазах, обрамленных бахромой длинных шелковистых ресниц, таилась мечтательность. Не улови вы в ее взгляде задумчивости, вы вряд ли подумали бы, что она вошла в возраст любви. Она была высока, но несколько хрупкого сложения. Когда за нею никто не наблюдал, в ее позах сквозила некая целомудренная и нежная томность.

Главное впечатление, какое появлялось от взгляда на ее лицо, — мягкость, однако в глазах ее, сиявших под твердо очерченными дугами черных бровей, ощущалась спокойная и мужественная гордость. Волосы, тоже черные, с теплым золотистым отблеском, густые и такие длинные, что порой возникало впечатление, будто ее голова клонится под их тяжестью, ниспадали крупными волнистыми прядями на шею и плечи, создавая как бы обрамление и ореол вокруг прекрасного лица.

Существуют женщины, которых любят пылко, но всего один день, существуют и другие — к ним долго питают ровную нежность. Она же принадлежала к тем, кого любят страстно и всю жизнь. Она была ангел, но прежде всего — женщина.

Имя ее, которого не знали соседи и которое после приезда в Париж было запрещено произносить Франсуазе и Жану Мари Берришону, было Аврора. Имя претенциозное для хорошенькой барышни из светских салонов, нелепое для девушки с красными руками или для тетки с хриплым голосом, но очаровательное для тех, кто способен вплести его, подобно еще одному цветку, в свой драгоценный поэтический венок. Имена похожи на драгоценные украшения, которые подавляют одних и оттеняют красоту других.

Девушка сидела в полном одиночестве. Когда из-за вечерних сумерек уже невозможно было увидеть кончик пера, она перестала писать и предалась мечтам. Уличный шум долетал до нее, но нисколько не мешал. Она погрузила белую руку в волосы, откинула голову и обратила взор к небу. То было нечто вроде безмолвной молитвы.

Она улыбалась Богу.

Улыбка еще оставалась у нее на лице, как вдруг на краешке века задрожала слеза и медленно сползла по атласной щеке.

— Как долго его нет, — прошептала девушка.

Она собрала разбросанные по столу листы бумаги, сложила в шкатулку и поставила ее за изголовье кровати.

— До завтра! — шепнула она, словно прощаясь с каждодневным своим другом.

Затем она завесила окна и взяла со стула гитару, из которой извлекла несколько случайных аккордов. Она ждала. Сегодня она перечитала все страницы, спрятанные сейчас в шкатулке. Увы, у нее было время перечитать их. На этих страницах была записана ее история, вернее, то, что ей было известно о себе. История ее впечатлений, ее сердца.

Зачем она писала ее? Уже первые строки рукописи давали ответ на этот вопрос.

«Я начинаю писать вечером, одна после целодневного ожидания. И пишу не для него. Это первая вещь, которую я делаю, не предназначенная для него. Я не хочу, чтобы он увидел эти странички, на которых я непрестанно буду говорить о нем, только о нем. Почему? Не знаю, мне трудно ответить.

Как счастливы те, у кого есть подруги, которым можно доверить то, что переполняет твою душу, поделиться горестями и радостями, но я одна, совсем одна, у меня никого нет. Когда я вижу его, я немею. Как я ему могу рассказать? Да он меня ни о чем и не спрашивает.

И тем не менее я взялась за перо не ради себя. Я не стала бы писать, если бы у меня не было надежды, что меня прочтут, если не при жизни, то хотя бы после смерти. Мне кажется, я умру очень молодой. Ну и что? Боже меня упаси бояться смерти! Если я умру, он будет скорбеть обо мне, а я буду скорбеть о нем даже на небесах. Но сверху я, быть может, сумею заглянуть в его сердце. Когда мне приходит такая мысль, мне хочется умереть.

Он сказал мне, что мой отец умер. Моя матушка жива. Матушка, я пишу для вас. Мое сердце всецело принадлежит ему, но оно всецело и ваше. Я хотела бы попросить объяснить тех, кто это понимает, тайну такой двойной любви. Может быть, у нас все-таки по два сердца?

Я пишу для вас. Мне кажется, от вас я ничего не скрывала бы, мне даже нравилось бы открывать вам самые сокровенные тайники души. Я заблуждаюсь? Но разве мать — это не подруга, которая должна знать все, не врач, который все способен исцелить?

В одном доме сквозь открытое окошко я однажды видела девочку, которая преклонила колени перед женщиной с красивой, степенной внешностью. Ребенок плакал, но то были сладостные слезы, а улыбающаяся, взволнованная мать наклонилась и поцеловала его в голову. О матушка, какое, должно быть, божественное счастье ощутить на своем лбу ваш поцелуй! Вы, наверное, тоже ласковая и красивая. И вы, наверное, тоже умеете утешить с улыбкою. Эта картина неизменно живет в моих мечтах. Я завидую слезам той девочки. Матушка, если бы у меня были и вы, и он, чего мне было бы еще просить у неба?

Я же преклоняла колени только перед священником. Слова священнослужителя несут благо, но голос Бога глаголет только материнскими устами.

Ждете ли вы меня, ищете ли, горюете ли по мне? Поминаете ли меня в своих утренних и вечерних молитвах? Видите ли меня в снах, как вижу вас я? Мне кажется, что, когда я думаю о вас, вы тоже думаете обо мне. Иногда мое сердце говорит с вами — вы слышите меня? Если Господь когда-нибудь ниспошлет мне безмерное счастье встретиться с вами, дорогая моя матушка, я спрошу у вас, не вздрагивало ли иногда беспричинно ваше сердце. И я вам скажу: „В такие мгновения, матушка, вы слышали вопль моего сердца“.

…Я родилась во Франции, но мне не сказали, где именно. Я не знаю своего точного возраста, но мне, вероятно, около двадцати лет. Сон ли то или реальность? Я храню одно-единственное воспоминание, но оно такое далекое и смутное. Мне иногда вспоминается женщина с ангельским лицом, которая с улыбкой склоняется над моей колыбелью. Матушка, может, это были вы?

…Потом во мраке громкий шум боя. А может, просто ночью у меня случилась детская лихорадка. Кто-то несет меня на руках. Я вздрагиваю от громового голоса. Мы куда-то мчимся во тьме. Мне холодно.

Но все это окутано туманом. Мой друг должен все знать, однако, когда я его расспрашиваю о своем детстве, он печально улыбается и молчит.

В первый раз я отчетливо помню себя, одетую мальчиком, в испанских Пиренеях. Я гоню на пастбище коз горца-фермера, который, вероятно, дал нам приют. Мой друг болен, и я часто слышу, как говорят, будто он при смерти. Тогда я звала его отцом. Когда я вечером вернулась, он велел мне встать на колени у его постели, сложить руки и сказал по-французски:

— Аврора, молись Богу, чтобы я остался жить.

Ночью к нему пришел священник с последним причастием. Мой друг исповедался и заплакал. Он думал, что я не слышу его, и говорил:

— Моя несчастная дочка останется одна на свете.

— Думайте о Боге, сын мой! — укоризненно сказал ему священник.

— Да, святой отец, я думаю, думаю о Боге. Господь благ, и за себя я не тревожусь. Но моя бедная дочурка останется одна на свете. Святой отец, если бы я взял ее с собой, это был бы большой грех?

— Вы хотите убить ее? — с ужасом воскликнул священник. — Сын мой, вы бредите.

Мой друг покачал головой и ничего не ответил. Я неслышно подошла к нему.

— Друг Анри, — произнесла я, пристально глядя на него (ах, если бы вы знали, матушка, какое у него было худое, изможденное лицо!), — я не боюсь умереть и хочу, чтобы меня закопали с тобой в могилу.

Он прижал меня к груди, пылающей от лихорадки. И я помню, как он повторял:

— Оставить ее одну! Одну-одинешеньку!

Он уснул, не выпуская меня из объятий. Меня хотели вырвать у него из рук, но для этого нужно было меня убить. Я думала:

„Если он умрет, то возьмет меня с собой“.

Через несколько часов он проснулся. Я была вся мокрая от пота.

— Я спасен! — промолвил он.

Увидев, что я все так и лежу, прижавшись к нему, он добавил:

— Добрый мой ангелочек, ты исцелила меня!

…Я никогда внимательно не смотрела на него. Но однажды я увидела, как он красив, и таким я его вижу до сих пор.

Мы покинули ту ферму и пошли дальше. К моему другу вернулись силы, и он работал на полях как батрак. Потом я поняла, что он работал, чтобы прокормить меня.

Произошло это в богатой усадьбе в окрестностях Венаска. Хозяин усадьбы возделывал землю, а кроме того, к нему приезжали выпить вина контрабандисты.

Мой друг сказал мне, чтобы я не покидала маленькую загородку на задах дома, а главное, чтобы никогда не заходила в общую залу. Но однажды вечером на мызе остановились перекусить дворяне, приехавшие из Франции. Я как раз играла во дворе с хозяйскими детьми. Они захотели посмотреть на французских господ, и я необдуманно побежала вместе с ними. Дворян было двое, они сидели за столом, окруженные слугами и вооруженными людьми; всего их было семь человек. Тот, что был самым главным, сделал знак своему спутнику. Все стали смотреть на меня. Первый дворянин подозвал меня и погладил по голове, а второй в это время тихо разговаривал с владельцем усадьбы.

Подойдя к первому, он сказал:

— Это она!

— По коням! — крикнул вельможа и бросил хозяину кошелек, полный золота.

Мне же он предложил:

— Девочка, поедем в поле к твоему отцу.

Я страшно обрадовалась, что увижу его раньше, чем обычно.

Я храбро уселась на круп лошади за спиной одного из французских дворян.

Дороги, что вели на поле, на котором работал мой отец, я не знала. Мы ехали уже с полчаса, я смеялась, пела, не обращая внимания на тряскую рысь. Я чувствовала себя счастливей королевы!

Но потом я спросила:

— Мы скоро приедем к моему другу?

— Скоро, скоро, — ответили мне.

Мы продолжали скакать. Стало вечереть. Я почувствовала страх. Вельможа скомандовал:

— В галоп!

Человек, с которым я ехала, зажал мне рукою рот, чтобы заглушить крики. Но вдруг мы увидели: через поле как вихрь мчится всадник. Он скакал на рабочей лошади, без седла и уздечки, его волосы и клочья разодранной рубахи развевались на ветру. Дорога обходила лесную вырубку, которую пересекала река. Всадник переплыл верхом реку и помчался по лесосеке.

Он приближался, приближался. Я не узнавала своего отца, обычно такого ласкового и спокойного, не узнавала своего друга Анри, который всегда улыбался мне. Сейчас он был страшен и прекрасен, как небо перед грозой. Он приближался. Последним прыжком лошадь перелетела через придорожную канаву и, обессиленная, рухнула. Мой друг сжимал в руке сошник плуга.

— Убейте его! — крикнул вельможа.

Но мой друг оказался быстрей. Он дважды взмахнул сошником, и двое вооруженных шпагами слуг свалились на землю, истекая кровью. При каждом ударе мой друг восклицал:

— Я здесь! Я здесь! Лагардер! Лагардер!

Человек, державший меня, хотел ускакать, но мой друг не терял его из виду. Перепрыгнув через тела слуг, валявшихся на земле, одним ударом сошника мой друг убил его. Матушка, я не лишилась чувств. Будь я постарше, наверное, я не была бы такой бесстрашной. Но тогда, пока продолжалась эта ужасная схватка, я ни разу не зажмурила глаза, вовсю размахивала руками и кричала:

— Смелей, друг Анри! Смелей! Смелей!

Мне кажется, схватка длилась не дольше минуты. Мой друг вскочил на коня одного из убитых и, держа меня на руках, погнал его в карьер.

В усадьбу мы больше не вернулись. Мой друг сказал, что хозяин предал его. И еще он добавил:

— Лучше всего прятаться в городе.

Выходит, мы должны были прятаться. Мне никогда это не приходило в голову. Во мне родилось любопытство и какое-то еще неосознанное чувство благодарности к нему. Я принялась расспрашивать, но, прижимая меня к груди, он только отвечал:

— Потом, потом.

А затем как-то грустно произнес:

— Тебе еще не надоело называть меня отцом?

Милая матушка, не надо ревновать. Он заменил мне родителей, и отца и мать. Твоей вины тут нет, тебя же не было тогда.

Но когда я вспоминаю детство, у меня на глаза наворачиваются слезы. Он был добр, ласков, и твои поцелуи, матушка, были бы ничуть не нежней, чем его. Он был такой необыкновенный, такой отважный! О, если бы ты его увидела, ты тоже полюбила бы его!»

«Мне еще не довелось жить в стенах города. Когда мы издалека увидели колокольни Памплоны, я спросила, что это такое.

— Это церкви, — ответил мой друг. — Там, милая моя Аврора, ты увидишь много людей, красивых сеньоров и прекрасных дам, но утратишь цветы и сады.

Поначалу я не жалела ни о цветах, ни о садах. Меня возбуждала мысль, что я увижу множество красивых кавалеров и прекрасных дам. На улице за высокими угрюмыми домами не было видно неба. У моего друга было немножко денег, и он снял нам комнатку. Я стала узницей.

В горах и в усадьбе у меня были свежий воздух, деревья в цвету, луга и мои сверстники. Здесь я оказалась замкнутой в четырех стенах; за окнами — серые дома и угрюмая тишина испанского города, в доме — одиночество. Мой друг Анри уходил утром, а возвращался вечером. Он приходил с почерневшими руками, грустный. Только мои ласки способны были вызвать у него улыбку.

Мы были бедны, нашей пищей был черный хлеб, и все же мой друг находил иногда возможность приносить мне шоколад, это испанское лакомство, и другие сладости. В такие дни на лице его сияла счастливая улыбка.

— Аврора, — сказал он мне как-то вечером, — в Памплоне меня зовут дон Луис, а если вас спросят, как вас зовут, отвечайте — Марикита.

До сих пор я знала только, что его имя — Анри. Я ни разу не слышала от него, что он шевалье де Лагардер. Узнала я это совершенно случайно. И благодаря этому поняла, что он сделал для меня, когда я была совсем маленькой. Думаю, он не хотел, чтобы я знала, как я ему обязана.

Таков, матушка, Анри: воплощение благородства, самоотверженности, великодушия и отваги, граничащей с безумием. Если бы вы только познакомились с ним, вы полюбили бы его так же, как я.

Но тогда я предпочитала, чтобы он был не столь деликатен, а с большей охотой отвечал бы на мои вопросы.

Он сменил имя — почему? Он, такой прямодушный и гордый! Меня преследовала мысль, что в этом повинна я. Я непрестанно твердила себе: «Это из-за меня, я приношу ему несчастья».

А вот как я узнала, каким ремеслом он занимался в Памплоне, и заодно настоящее его имя, которое он носил во Франции.

Как-то вечером в тот час, когда он обыкновенно возвращался домой, в нашу дверь постучались двое мужчин. Я как раз ставила на стол деревянные тарелки. Скатерти у нас не было. Я решила, что это мой друг Анри, и побежала открывать. При виде двух незнакомых людей я в страхе попятилась. Никто ни разу после нашего приезда в Памплону не приходил к нам. Оба гостя были высоки ростом, с закрученными усами и лицами желтыми, словно после перенесенной лихорадки. Из-под плащей у них выглядывали длинные, тонкие рапиры. Один был старый и страшно болтливый, второй молодой и неразговорчивый.

— Добрый вечер, прелестное дитя, — обратился ко мне старший. — Не здесь ли живет дон Энрике?

— Нет, сеньор, — ответила я.

Оба наваррца переглянулись. Молодой пожал плечами и буркнул:

— Дон Луис.

— Дьявол меня побери, конечно же, дон Луис! — воскликнул старший. — Я и хотел спросить: дон Луис!

Я молчала, и тогда он обратился к своему спутнику:

— Входите же, дон Санчо, дорогой племянник! Входите! Мы подождем здесь дона Луиса. Не беспокойтесь о нас, душенька. Мы тихонько посидим. Присаживайтесь, племянник мой дон Санчо. М-да, этот идальго живет весьма скромно, но это не наше дело. Не закурите ли вы сигару, племянник мой дон Санчо? Нет? Ну, как вам угодно.

Племянник дон Санчо не произнес ни слова. У него была длинная лошадиная физиономия. Время от времени он потирал себе ухо, словно мальчишка, оказавшийся в затруднительном положении. Дядюшка, которого звали дон Мигель, закурил пахилью[65] и, пуская клубы дыма, болтал с полнейшей невозмутимостью. Я же умирала от страха, что мой друг станет меня бранить.

Услышав его шаги на лестнице, я побежала ему навстречу, но у дона Мигеля ноги были длиннее, и он опередил меня.

— Заходите же, дон Луис! — закричал он с лестничной площадки. — Мой племянник дон Санчо уже полчаса как ждет вас. Gracias a Dios![66] Я счастлив познакомиться с вами, и мой племянник дон Санчо тоже. Меня зовут дон Мигель де ла Кренча. Я из Сантьяго, что близ Ронсеваля, где погиб отважный Роланд. Мой племянник дон Санчо происходит из тех же мест и носит ту же фамилию. Он сын моего брата дона Рамона де ла Кренча, старшего алькальда Толедо. От всего сердца целуем вам руки, сеньор дон Луис, Santa Trinidad[67], от всего сердца!

Племянник дон Санчо поднялся, но не промолвил ни слова. Не доходя до площадки, мой друг остановился. Он нахмурил брови, лицо у него было обеспокоенное.

— Что вам угодно? — осведомился он.

— Да войдите же! — пригласил его дон Мигель, учтиво посторонившись, дабы дать ему проход.

— Что вам угодно? — повторил Анри.

— Первым делом я хочу представить вам моего племянника дона Санчо.

— Что вам угодно, черт вас возьми?! — топнув ногой, крикнул мой друг.

Когда он бывал такой, меня всегда бросало в дрожь.

Взглянув на лицо моего друга, дон Мигель невольно попятился, но мгновенно овладел собой. Этот идальго обладал счастливым характером.

— Сейчас я скажу, что нас привело к вам, — объявил он, — коль уж вы не в настроении беседовать. Наш родич Карлос де Бургос, сопровождавший в девяносто пятом году посольство из Мадрида, узнал вас у аркебузира Куэнсы. Вы — шевалье Анри де Лагардер.

Анри побледнел и опустил глаза. Я думала, он скажет, что идальго ошибся.

— Первая шпага в мире! — продолжал дон Мигель. — Человек, которого никто не в силах победить. Не отрицайте, шевалье, я уверен в том, что говорю.

— Я не отрицаю, — мрачно произнес Анри. — Но как бы вам не пришлось дорого заплатить за то, что вы проникли в мою тайну.

И он захлопнул дверь на лестницу.

Дылда дон Санчо затрясся всем телом.

— Por Dios![68] — воскликнул дядюшка дон Мигель, не потерявший самообладания. — Мы заплатим, сколько вы пожелаете, сеньор шевалье. Мы пришли к вам с карманами, набитыми… Племянник, выкладываем la bolsa![69]

Племянник дон Санчо, стуча зубами, молча выложил на стол две полные пригоршни двойных пистолей; столько же добавил дядюшка.

Анри с удивлением смотрел на них.

— Хе-хе! — хмыкнул дядюшка, пересыпая золотые монеты. — Столько небось не заработаешь, полируя эфесы шпаг у мастера Куэнсы! Не беспокойтесь, сеньор шевалье, мы здесь не для того, чтобы вызнавать ваши тайны. Мы вовсе не намерены выведывать, почему блистательный Лагардер унизился до ремесла, которое портит белизну его рук и вредно для груди. Не правда ли, племянник?

Племянник неуклюже поклонился.

— Мы пришли, — объявил словоохотливый идальго, — чтобы рассказать вам про одно семейное дело.

— Слушаю вас, — промолвил Анри.

Дон Мигель уселся и закурил сигарку.

— Да, семейное дело, — повторил он, — просто семейное дело. Не правда ли, племянник? Надобно вам знать, сеньор шевалье, что все мы в нашем роду отважны, как Сид, чтобы не сказать больше. Помню, как-то повстречал я в Бискайе двух идальго из Толосы. Представьте себе двух здоровенных малых. Впрочем, эту историю я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Речь не обо мне, а о моем племяннике доне Санчо. Мой племянник дон Санчо почтительно ухаживал за одной красивой девицей из Сальватьерры. Хотя он хорош собой, богат и неглуп, девица долго не могла принять решение. Наконец она ответила взаимностью, но представьте себе, сеньор шевалье, отнюдь не моему племяннику. Я верно говорю, племянник?

Молчаливый дон Санчо что-то буркнул в знак подтверждения.

— Ну, вы же понимаете, — усмехнулся дон Мигель, — два петушка и одна курочка — это всегда драка! Город у нас небольшой, и оба молодых человека все время встречаются. В голове у них огонь. Мой племянник, выведенный из себя, поднял руку, но ему недостало, сеньор шевалье, быстроты, и пощечину получил он. Нет, вы вообразите, — возмущенно воскликнул дядюшка, — Кренча получает пощечину! Смерть и кровь! Не правда ли, племянник мой дон Санчо? За такое оскорбление можно отомстить только сталью!

Рассказывая все это, дон Мигель посматривал на Анри, щурясь одновременно и грозно, и добродушно.

Право, только испанцы способны сочетать в себе и Живоглота[70], и Санчо Пансу.

— Но вы пока еще не сказали, что вам угодно от меня, — заметил ему Анри.

Несколько раз он невольно бросал взгляд на лежащую на столе кучу золота. Мы были так бедны!

— Ну разумеется, разумеется, — подхватил дядюшка дон Мигель, — сейчас мы все объясним. Не правда ли, племянник мой дон Санчо? Никто из Кренча никогда не получал пощечину. Такое произошло впервые в истории. Поймите, сеньор шевалье, Кренча — это львы, и особенно мой племянник дон Санчо, но…

После «но» он сделал паузу.

Лицо моего друга Анри прояснилось, и он опять взглянул на кучу двойных пистолей.

— Кажется, я понял, — сказал он, — и готов к услугам.

— В добрый час! — воскликнул дон Мигель. — Клянусь святым Иаковом, шевалье, вы достойнейший человек!

Племянник дон Санчо утратил свою флегматичность и с довольным видом потер руки.

— Я знал, что мы сговоримся! — продолжал дядюшка. — Дон Рамон не мог обмануть нас. А этого мерзавца зовут дон Мамиро Нуньес Тональдилья, он из деревни Сан-Хосе. Ростом он невысок, бородатый, плечи вздернутые.

— Мне ни к чему все это знать, — прервал его Анри.

— Ну да, ну да! Но ошибки, черт меня побери, не должно быть! В прошлом году я пошел к зубодеру из Фонтарабии. Вы помните, племянник мой дон Санчо? Я заплатил ему дублон, чтобы он вырвал мне больной зуб. Так этот негодяй взял деньги и вместо больного вырвал у меня совершенно здоровый зуб.

Я заметила, что мой друг нахмурился, брови у него сдвинулись. Но дядюшка дон Мигель не обратил на это внимания.

— Мы платим, — тараторил он, — и желаем, чтобы работа была исполнена точно и как следует. Ведь это справедливо? Дон Рамиро — рыжий и носит серую шляпу с черными перьями. Каждый вечер около семи он проходит мимо таверны «Три мавра», что находится между Сан-Хосе и Ронсевалем.

— Достаточно, сеньоры, — прервал его Анри. — Мы не поняли друг друга.

— Как это? — удивился дядюшка.

— Я думал, речь идет о том, чтобы научить дона Санчо держать в руках шпагу.

— Santa Trinidad! — вскричал дядюшка. — Да в роду Кренча все отличные фехтовальщики. Мальчик в зале фехтует, как архангел Михаил, но во время дуэли может всякое случиться. Вот мы и подумали, что вы согласитесь подождать дона Рамиро Нуньеса в таверне «Три мавра» и отомстить за честь моего племянника дона Санчо.

На сей раз Анри ничего не ответил. Но ледяная улыбка, появившаяся у него на устах, выражала такое презрение, что племянник и дядюшка смущенно переглянулись. Анри указал пальцем на лежащие на столе золотые монеты. Не говоря ни слова, дон Мигель и дон Санчо собрали их и рассовали по карманам. После этого Анри вытянул руку в сторону двери. Племянник и дядюшка, сжавшись, не смея надеть шляп, бочком проскользнули мимо него. По лестнице они помчались так, словно он за ними гнался.

В тот вечер мы ужинали черствым хлебом. Анри ничего не принес, и наши деревянные тарелки остались пустыми.

Я была слишком маленькой, чтобы понять весь смысл этой сцены. И тем не менее она произвела на меня живейшее впечатление. Я долго еще вспоминала, каким взглядом смотрел мой друг Анри на золото этих двух наваррских идальго.

Мой возраст и одиночество, в каком я тогда жила, не позволили мне в ту пору узнать, что значило имя де Лагардер и какая слава шла за ним. И все же это имя находило во мне отзыв. Мне слышался в нем звук боевой трубы. Я помнила ужас моих похитителей, когда Анри, сражаясь один против семерых, бросил им в лицо это имя. Позднее я узнала, каким был некогда шевалье Анри де Лагардер. И это опечалило меня. Его шпага играла жизнью мужчин, а его каприз играл сердцами женщин. Да, это опечалило, очень опечалило меня, но все равно я не стала его меньше любить.

Дорогая матушка, я ведь почти не знаю жизни. Быть может, другие девушки не похожи на меня. Но я, когда узнала, как много он грешил, еще сильней полюбила его. Мне казалось, что он нуждается в моих молитвах за него. И мне казалось, что я занимаю в его жизни очень много места. Ведь он так переменился с тех пор, как стал моим приемным отцом!

Не обвиняй меня в гордыне, матушка, но я чувствовала, что это я была причиной его мягкости, его целомудрия и добродетельности. Я, наверно, неправильно выразилась, написав, что стала еще сильней любить его, нет, я стала любить его по-другому. Когда он по-отцовски целовал меня, я краснела, а оставаясь в одиночестве, тихонько плакала.

Но я забегаю вперед и рассказываю тебе о совсем недавнем…

В Памплоне мой друг Анри начал учить меня грамоте. У него почти не было времени для этого и не было денег, чтобы купить мне книжки, потому что работал он каждый день подолгу, а платили ему очень мало. Он тогда был всего лишь подмастерьем и только учился искусству, которое прославило его по всей Испании под именем Синселадор, то есть Резчик. Он был медлителен и неловок. Хозяин все время бранил его.

Он, бывший конный гвардеец короля Людовика XIV, надменный молодой человек, убивавший за одно-единственное невежливое слово, за косой взгляд, терпеливо сносил упреки и ругань испанского ремесленника! Ведь у него была дочка! Когда с несколькими мараведи, заработанными в поте лица своего, он возвращался домой, он был счастлив, как король, потому что я улыбалась ему.

Матушка, окажись на вашем месте другая, она с сожалением усмехнулась бы, но я уверена: здесь вы оброните слезу. У Лагардера была одна-единственная книжка — старинный „Трактат об искусстве владения шпагой“ мэтра Франсуа Делапальмы из Парижа, присяжного фехтмейстера, обладателя дипломов Пармы и Флоренции, члена Мангеймского фехтовального союза и Академии della scrima[71] в Неаполе, наставника его королевского высочества дофина и проч. и проч., с приложением „Описания разнообразных изящных ударов и уколов, используемых при нападении в поединке на шпагах“ Джов. — Мариа Вентуры, также члена Неаполитанской академии della scrima, дополненного и исправленного Ж.-Ф. Деламбр-Сольксюром, преподавателем фехтования в кадетском корпусе; издано в Париже в 1667 году.

Не удивляйтесь моей памяти. То были первые строки, которые я прочла по складам. Я запомнила их, как катехизис.

Мой друг Анри учил меня читать по этому старинному трактату по фехтованию. Я никогда не держала в руках шпагу, но я преуспела в теории: я знаю третью и четвертую позицию, простой отбой шпаги, первую и вторую позицию, знаю, как мгновенно парировать удар, как нанести удар с парады; знаю полный и сложный отбой, укол с полуповоротом, удар простой и наотмашь, прямой удар: знаю разные финты и как отвести свою рапиру от рапиры противника.

А азбуку я узнала, только когда мой друг Анри сумел скопить пять дуро, чтобы купить мне „Саламанкский букварь“.

Но поверьте мне, матушка, книга — это было не главное. Все зависело от учителя. Я очень быстро научилась разбирать нелепые фразы, написанные троицей невежественных учителей фехтования. Да и что мне было до жестоких принципов искусства убивать? Мой друг Анри учил меня грамоте ласково и терпеливо. Он держал книгу, у меня в руке была соломинка, которой я указывала на каждую букву и называла ее. И это был не труд, а удовольствие. Если я прочитывала правильно, он целовал меня. Потом мы оба опускались на колени, и он произносил вечернюю молитву. Поверьте, он был для меня словно мать, нежная, заботливая мать! Он одевал меня, расчесывал волосы. Его полукафтан износился, но у меня всегда были красивые платьица.

Однажды я увидела, как он с иголкой в руке пытается зашить дыру, которую я продрала на юбке. О, не смейтесь, не смейтесь, матушка! Это делал Лагардер, шевалье Анри де Лагардер, человек, перед которым самые грозные бойцы опускали или бросали шпаги!

По воскресеньям он заплетал мне волосы, убирал их в сетку, начищал до золотого блеска медные пуговицы на моем корсаже, надевал мне на шею стальной крестик на бархатной ленточке, его первый подарок, и вел меня, принаряженную и безмерно гордую, в церковь доминиканского монастыря в нижнем городе. Там мы слушали мессу: из-за меня и ради меня он стал набожным. После окончания службы мы покидали унылый и угрюмый город. Ах, как благодатен был свежий воздух для наших легких! Каким лучистым и ласковым было солнце!

Мы шли по пустынным полям. Он хотел быть соучастником моих игр. Он был ребенок в гораздо большей степени, чем я.

В середине дня, когда я чувствовала усталость, он уводил меня в густую лесную сень. Он садился у подножия дерева, и я спала у него на руках. А он бодрствовал, отгоняя от меня комаров и других крылатых кровососов. Иногда я притворялась спящей и сквозь прищуренные веки наблюдала за ним. Его взор все время был устремлен на меня, он покачивал меня и улыбался.

Мне достаточно лишь прикрыть глаза, чтобы снова увидеть таким моего друга, моего отца, моего благородного Анри! Полюбите ли и вы его, матушка?

После сна или перед сном, это зависело от моего каприза, потому что я была королевой, мы обедали на траве, съедали немножко черного хлеба, накрошенного в молоко. Вспомните, матушка, свои самые изысканные пиршества. Вы потом мне расскажете про них, потому что я ведь ничего не знаю. Но я убеждена, что наши пиры были стократ сладостней, чем ваши, и эти хлеб и молоко казались мне бальзамом пополам с амброзией. Радость сердца, невинные ласки, звонкий беспричинный смех, милые ребяческие глупости, песенки, чего только тогда не было! И разумеется, игры. Он хотел, чтобы я выросла большой и крепкой. А потом мы отправлялись в обратный путь, шагали, весело болтая, и лишь иногда беседа прерывалась, оттого что мне хотелось сорвать цветок, поймать порхающую бабочку или погладить белую козочку, которая блеяла у дороги, словно требуя, чтобы ее приласкали.

В этих беседах он безотчетно формировал мой ум и душу. Он тайком читал в моей душе и, обучая меня, преображался в женщину. От него я узнала о Боге, узнала историю избранного Богом народа, узнала о чудесах, происходящих на небе и на земле.

Иногда в такие часы я пыталась расспрашивать его о своих родителях, очень часто говорила ему про вас, матушка. Он грустнел и ничего не отвечал. Однажды только он мне сказал:

— Аврора, обещаю вам, вы узнаете свою мать.

Надеюсь, это обещание, которое он так давно дал мне, будет исполнено; нет, я уверена в этом, потому что Анри никогда не обманывает. И если верить тому, что говорит мне мое сердце, этот миг близок. О матушка, как я вас буду обожать! Но я хочу закончить рассказ о своем образовании. Еще долго после того, как мы покинули Памплону и Наварру, он сам давал мне уроки. Других учителей, кроме него, у меня не было.

То была не его вина. Когда же проявился его замечательный талант художника, когда каждый испанский гранд готов был на вес золота приобрести у дона Луиса, Синселадора, эфес шпаги его работы, Анри сказал мне:

— Дорогая моя девочка, вы должны получить образование. В Мадриде есть прославленные пансионы, в которых молодых девушек учат всему, что должна знать женщина.

— А я хочу, чтобы моим учителем всегда были вы! — ответила я ему.

Он улыбнулся и промолвил:

— Милая Аврора, всему, что я знал, я вас уже научил.

— В таком случае, дорогой друг, — воскликнула я, — я не хочу знать больше, чем вы!»

«Матушка, я часто плачу, с тех пор как выросла, но все равно веду себя как ребенок: улыбка у меня не ждет, когда высохнут слезы.

Читая мою бессвязную болтовню, воспоминания о сражении, историю про двух идальго, дядю дона Мигеля и племянника дона Санчо, о моих первых уроках по трактату о фехтовании, рассказ о моих скудных детских развлечениях, вы, быть может, скажете: „Она сумасшедшая!“

Да, правда, от радости я схожу с ума, но и горе у меня тоже бывает бурным. Радость пьянит меня. Я не знаю, что такое светские удовольствия, да мне они и неинтересны; меня влечет то, что радует сердце. Я весела, ребячлива, меня все развлекает, как будто я никогда не ведала страданий.

Нам пришлось уехать из Памплоны, когда мы стали жить уже не в такой бедности. Анри даже сумел скопить немножко денег, и это оказалось очень кстати.

Думаю, мне было тогда лет десять.

Как-то вечером он возвратился встревоженный и озабоченный. А я еще усилила его тревогу, рассказав, что какой-то человек, закутанный в темный плащ, стоял и кого-то караулил на улице под нашим окном. Анри не стал ужинать. Он приготовил оружие и оделся так, словно собрался в дальнее путешествие. Наступала ночь, и Анри велел мне надеть суконный корсаж и зашнуровать башмачки. Взяв шпагу, он вышел. Я была в сильном волнении. Уже давно я не видела его таким возбужденным. Вернувшись, он собрал свои и мои пожитки.

— Мы уходим, Аврора, — сказал он мне.

— Надолго? — поинтересовалась я.

— Навсегда.

— Как! — воскликнула я, взглянув на наше скудное имущество. — Мы все это бросим?

— Да, бросим, — с грустной улыбкой подтвердил он. — Только что я нашел на углу одного бедняка, который станет нашим наследником. Он безумно обрадовался. Что поделать, таков мир.

— И куда же мы идем? — спросила я.

— Это известно одному Богу, — ответил он, стараясь выглядеть веселым. — В путь, Аврора, нам пора.

Мы вышли.

И здесь, матушка, я вынуждена поведать вам одну ужасную вещь. Мое перо на миг было замерло, но я не хочу ничего скрывать от вас.

Мы спустились с крыльца, и я заметила посреди улицы какой-то темный предмет. Анри хотел увести меня к городским воротам, но он нес наши пожитки, поэтому я ускользнула от него и подбежала к предмету, привлекшему мое внимание. Анри крикнул, желая остановить меня. Я никогда не посмела бы ослушаться его, но было уже поздно. Я распознала под плащом очертания человеческого тела, и мне показалось, что я узнаю плащ таинственного караульщика, который весь день ходил под нашими окнами. Я приподняла плащ. Да, под ним лежал тот самый человек, которого я видела днем. Он был мертв, весь в крови. Я рухнула, словно сама получила смертельный удар. Значит, тут, неподалеку от меня, произошла схватка: ведь Анри, выходя, взял с собой шпагу. Анри снова рисковал из-за меня жизнью… Я была убеждена, что из-за меня.

…Я проснулась среди ночи. Я была одна; по крайней мере, я решила, что одна. Комната была еще бедней, чем та, которую мы покинули; одна из тех комнат, что находятся на вторых этажах испанских усадеб, принадлежащих бедным идальго. Снизу, вероятней всего из общей комнаты, доносились вполне явственные голоса.

Я лежала на кровати с позолоченными колонками на тюфяке, покрытом драной холстиной. Сквозь незарешеченные окошки в комнату лился лунный свет. В окне напротив кровати я видела, как от ночного ветерка трепещут листья двух больших пробковых дубов. Я тихо позвала Анри, но ответа не было. В тот же самый миг я увидела, как он подполз по полу к кровати и встал у изголовья. Анри сделал мне знак молчать и шепнул:

— Они настигли нас и сейчас находятся внизу.

— Кто? — спросила я.

— Друзья того, кто был накрыт плащом.

Того убитого! Я задрожала всем телом, и мне почудилось, что я опять лишусь чувств. Анри сжал мне руку и сказал:

— Только что они подходили к двери и пытались ее открыть. Я сунул руку в кольца вместо засова. Они не догадались, что помешало им открыть дверь, и спустились вниз за ломом, чтобы выломать ее. Скоро они вернутся.

— Анри, мой друг, но что вы им сделали? — воскликнула я. — Почему они так ожесточенно преследуют вас?

— Я вырвал у этих волков добычу, которую они хотели растерзать, — ответил он.

Меня? Да, меня! Я поняла это, и мысль об этом надрывала мне душу. Я была причиной всему, я сломала ему жизнь. Этот человек, такой красивый, недавно еще такой блистательный, теперь вынужден был скрываться, словно преступник. Он пожертвовал ради меня всей своей жизнью. Почему?

— Отец, дорогой отец, — сказала я ему, — бросьте меня здесь и, умоляю вас, спасайтесь!

Он поднес мою руку к губам и шепнул:

— Сумасшедшая! Если они меня убьют, вот тогда мне придется покинуть тебя, но пока они еще до меня не добрались. Вставай!

Я попыталась подняться, но была слишком слаба.

Потом я узнала, что мой друг Анри, изнемогая от усталости, нес меня, потерявшую сознание, от самой Памплоны до этого уединенного дома, где он попросил приюта. Хозяева были бедны. Они отвели нам комнату, в которой мы сейчас и находились.

Только Анри улегся на солому, которую приготовили для него, как вдруг услышал топот лошадиных копыт по дороге: лошади остановились у дома. Анри мгновенно понял, что сон придется отложить на следующую ночь. Он бесшумно отворил дверь и тихо спустился по лестнице на несколько ступенек.

Внизу в общей комнате шел разговор. Идальго в лохмотьях объявил:

— Я дворянин и своих гостей не предам!

Анри услышал, как прозвенела пригоршня золота, брошенного на стол. Идальго-крестьянин умолк.

Голос, знакомый Анри, приказал:

— За дело и кончайте быстрей!

Анри в один миг вернулся в комнату и как мог закрыл дверь. Потом он бросился к окну посмотреть, есть ли возможность бежать. Ветви двух больших пробковых дубов почти касались незарешеченного окна. Внизу был маленький огородик, окруженный изгородью. Дальше луг, а за ним сквозь деревья серебрилась в лунном свете река Арга.

— Как ты бледна, Аврора, — сказал Анри, когда я встала, — но ты храбрая и поможешь мне.

— Да! — воскликнула я в восторге, что смогу быть ему полезной.

Он подвел меня к окну.

— Сумеешь спуститься в огород по этой лестнице? — спросил он меня, указывая на пробковый дуб.

— Да, — ответила я, — если только ты обещаешь скоро присоединиться ко мне.

— Обещаю, милая Аврора. Очень скоро или никогда, — шепотом добавил он, поднимая меня.

Я была в полном смятении, ничего не понимала, и это было к счастью. Анри открыл окно, когда на лестнице снова послышались шаги. Я ухватилась за ветви дуба, а он бросился к двери.

— Когда спустишься вниз, — успел он мне шепнуть, — брось в комнату камешек, это будет мне сигнал, и сразу же беги вдоль изгороди к реке.

А по лестнице поднимались. Анри вместо отсутствующего засова продел в дверные кольца руку. Дверь пытались открыть, дергали, толкали, но рука Анри держала ее, словно то был стальной брус.

Я еще сидела на ветке у окна, когда услышала, как под дверь вогнали лом. Я хотела увидеть, что будет дальше, и осталась.

— Спускайся! Спускайся! — крикнул мне Анри.

Я подчинилась. Внизу я подняла камешек и бросила его в окно. И в этот миг услышала, как наверху раздался глухой треск. Видно, это взломали дверь. У меня отнялись ноги, и я стояла не в силах сдвинуться с места. В комнате прозвучали два выстрела, затем на подоконнике показался Анри. Он спрыгнул вниз и оказался рядом со мной.

— Несчастная! — воскликнул он. — Я думал, ты уже убежала. Они будут стрелять.

Анри подхватил меня на руки. Из окна несколько раз выстрелили. Я почувствовала, как мой друг вздрогнул.

— Вы ранены? — вскрикнула я.

Он был уже посреди сада, но вдруг остановился и, весь залитый лунным светом, повернулся к злодеям, что в окне перезаряжали оружие, и дважды прокричал:

— Лагардер! Лагардер!

Затем он перелез через изгородь и добежал до реки.

Нас преследовали. Арга в том месте стремительна и глубока. Я искала взглядом какую-нибудь лодку, но Анри, все так же держа меня на руках, бросился в воду. Для него река не была препятствием. Одной рукой он поднимал меня над головой, а второй греб. Через несколько секунд мы были на другом берегу.

Наши враги совещались.

— Они поедут искать брод, — шепнул мне Анри. — Мы еще пока не спасены.

Он согревал меня, прижимая к груди: я вымокла и дрожала. Мы услыхали, как кони поскакали по противоположному берегу. Наши враги искали брод, чтобы переправиться через Аргу и преследовать нас. Они рассчитывали вскоре настичь нас. Когда топот копыт затих вдалеке, Анри вошел в воду и вновь переплыл Аргу.

— Ну вот мы и в безопасности, Аврора, — сказал он, выходя на берег на том же месте, где бросился в реку. — Теперь тебе нужно обсушиться, а мне сделать перевязку.

— Я так и знала, что вы ранены! — вскричала я.

— Пустяки. Пошли.

Он направился к дому предавшего нас идальго. Муж и жена сидели в комнате на первом этаже и, смеясь, беседовали, а между ними стояла жаровня с горящими углями. Свалить мужа наземь и связать его вместе с женой по рукам и ногам было для Анри делом нескольких секунд.

— Замолчите! — приказал он хозяевам, так как они решили, что он вернулся прикончить их, и испускали жалобные крики. — Раньше я просто поджег бы вашу хибару, как вы того и заслуживаете. Но сейчас я не причиню вам зла, и благодарите за это вашего ангела-хранителя.

Говоря это, он положил руку на мою мокрую голову. Я хотела помочь ему сделать перевязку. У него была рана на плече, и при каждом движении она изрядно кровоточила. Пока моя одежда сохла, я сидела, завернутая в его плащ, который, спасаясь бегством, он оставил в комнате наверху. Я нащипала корпии и перевязала ему рану.

Он сказал:

— Мне ничуть не больно, ты исцелила меня.

Землепашец-идальго и его жена лежали не шелохнувшись, словно мертвые. Анри прошел к нам в комнату и вскоре спустился со скудным нашим скарбом. Около трех ночи мы покинули этот дом верхом на большом старом муле, которого Анри взял в конюшне; он оставил за этого мула две пригоршни золота на столе. Уходя, он обратился к хозяевам:

— Если они вернутся сюда, передайте им привет от шевалье де Лагардера и скажите: „Господь и Пресвятая Дева оберегут сироту. Сейчас Лагардеру недосуг заниматься вами, но час пробьет!“

Старый мул оказался куда лучше, чем можно было подумать, судя по его виду. На рассвете мы были в Эстрелье и оттуда пустились в путь с неким arriero[72], намереваясь добраться до Бургоса в обход гор. Анри хотел как можно дальше уйти от французской границы. Его враги были французами.

Он решил до Мадрида нигде не останавливаться.

У нас, бедных детей, огромный простор для фантазии. Когда дело касается наших родителей, о которых мы ничего не знаем, наше воображение работает без остановки. Матушка, вы, наверное, очень богаты? И раз вашу дочь так упорно преследуют, надо думать, вы занимаете очень высокое положение?

Если вы действительно очень богаты, вы и представить себе не можете это наше длительное путешествие по древней и благородной земле Испании, выставляющей напоказ под ослепительным сиянием небес свою спесивую нищету. Нищета дурно действует на душу человека. Я знала это, хоть и была мала. Это рыцарственное племя победителей мавров ныне пребывает в упадке. Изо всех своих давних прославленных достоинств они сохранили только драпирующуюся в лохмотья смехотворную надменность.

Пейзажи там великолепны, а жители являют собой унылых ленивцев, да к тому же еще отвратительно нечистоплотны. Вот вдали проходит поэтического вида девушка, грациозно несущая корзину фруктов, но вы видите не ее лицо, а толстую маску из грязи. В этой стране много рек, но Испания еще не открыла для себя, как должно использовать воду.

Место, где поселяется сотня разбойников с большой дороги, называется деревней. Туда назначают алькальда. И алькальд, и все его подчиненные — идальго. Земля вокруг деревни лежит целиной. Но как бы ни пустынна была дорога, все равно по ней проезжает достаточно путников, чтобы сотня идальго и члены их семей могли съедать в день по луковице.

Алькальд как самый достойный дворянин вороватей и лакомей своих сограждан. Иные из этих автократов съедают в сутки по две луковицы. Но те, кто творит из желудка идола, скверно кончают. Выстрел из мушкетона обрывает их жизнь. Пользуясь дарами неба, нельзя быть чрезмерно вызывающим в роскоши.

Редко на каком постоялом дворе можно поесть. Постоялые дворы существуют для того, чтобы приканчивать путешественников, которые без ужина переселяются в лучший мир. Молчаливый и надменный посадеро[73] предоставит вам охапку соломы, накрытую серой дерюгой. Это постель. Если по случайности ночью вас не прирежут, вы платите за ночлег и уезжаете без завтрака.

Не буду даже говорить о монахах и альгвасилах.

Оборванцы с мушкетами тоже славятся по всему свету. Всякому известно, что погонщики мулов являются членами разбойничьих шаек, действующих в горах. Каждый испанец, вынужденный совершить поездку на расстояние три лье в любом направлении, вызывает к себе нотариуса и диктует завещание.

По пути от Памплоны до Бургоса у нас были сотни приключений, но они никак не были связаны с нашими преследователями. А я, матушка, намерена поведать вам только о них. С ними нам пришлось столкнуться еще раз перед прибытием в Мадрид.

Мы выбрали путь через Бургос, чтобы не проезжать через горы Старой Кастильи. Деньги у моего друга быстро таяли, и двигались мы медленно, тем паче что дорога была просто нашпигована препятствиями. Рассказ о путешествии по Испании похож на перечисление всевозможных происшествий, связанных для романтического и насмешливого ума с некоторым даже удовольствием.

Наконец мы оставили за спиной Вальядолид с его кружевной сарацинской колокольней. Мы проделали больше половины пути.

Дело было вечером, мы ехали вдоль границ Леона, направляясь в Сеговию. Мы оба сидели верхом на муле, и проводника у нас не было. Дорога была просто прекрасна. Нам сказали, что на реке Адахе есть постоялый двор, где мы сможем хорошо поужинать.

Однако солнце уже склонялось за тщедушные деревья леса, который тянется до Саламанки, а мы не обнаруживали никаких признаков постоялого двора. Смеркалось, на дороге все реже встречались погонщики мулов; наступал час опасных встреч. Слава богу, ничего такого у нас в тот вечер не было, но зато мы сделали доброе дело. Ведь в тот вечер, матушка, мы нашли Флор, мою любимую цыганочку, первую и единственную мою подругу.

Мы давно уже расстались, но все равно я уверена, что она часто вспоминает обо мне. Дня через три после нашего приезда в Париж я была одна в комнате на первом этаже и пела. Вдруг я услыхала на улице крик, и мне показалось, что я узнала голос Флор. Мимо проезжала карета, большая дорожная карета без гербов. Шторы в ней были задернуты. Наверное, мне померещилось. Но с той поры я часто подхожу к окну в надежде увидеть ее тонкий, гибкий стан, волшебную ножку, едва касающуюся мостовой, и черные глаза, сверкающие под кружевной мантильей. Я с ума сошла! С какой стати Флор быть в Париже?

Дорога шла над пропастью. И на краю ее спал ребенок, девочка. Я первой заметила ее и попросила моего друга Анри остановить мула. Соскочив наземь, я опустилась на колени возле нее. Это оказалась маленькая цыганка примерно моих лет, и такая красивая! Никогда я не встречала никого очаровательнее Флор — столько в ней было грациозности, изящества и милой шаловливости.

Сейчас Флор, наверное, прелестная девушка.

Не знаю, почему мне сразу же захотелось ее поцеловать. Поцелуем я разбудила ее. Мне она улыбнулась, но, увидев Анри, испугалась.

— Не бойся, — сказала я ей, — это мой добрый друг, мой отец, он полюбит тебя, потому что я тебя люблю. Как тебя зовут?

— Флор. А тебя?

— Аврора.

Она опять улыбнулась.

— Старик-поэт, который сочиняет нам песни, — сказала она, — часто вспоминает про слезы Авроры, которые, словно жемчуга, блистают в чашечке цветка. Но я уверена, ты никогда не плачешь, а я вот плачу очень часто.

Я не поняла, что она хотела сказать этим рассказом про старика-поэта. Анри позвал нас. Она приложила руку к груди и вдруг воскликнула:

— Господи, как я хочу есть!

И я увидела, какая она бледная. Я обняла ее. Анри тоже слез с мула. Флор сказала, что не ела со вчерашнего утра. У Анри была краюшка хлеба; он дал ей его вместе с остатками хереса из фляжки. Флор жадно ела. Запив хлеб, она взглянула на лицо Анри, потом на мое.

— Вы не похожи, — пробормотала она. — Почему у меня нет никого, кого бы я любила?

Флор поцеловала Анри руку и произнесла:

— Благодарю вас, сеньор кабальеро. Вы столь же добры, сколь и красивы. Умоляю вас, не оставляйте меня ночью на дороге!

Анри был в нерешительности: цыгане слывут опасными и хитрыми злодеями. Может быть, они нарочно подбросили девочку на дороге, чтобы устроить ловушку. Но я так упрашивала, что Анри в конце концов согласился взять маленькую цыганку.

Мы с нею были безмерно счастливы, в отличие от мула, у которого увеличилось число седоков.

В пути Флор рассказала нам свою историю. Она принадлежала к табору, который из Леона направлялся в Мадрид. Вчера утром на их табор, не знаю по какой причине, напал отряд Санта-Эрмандад[74]. Флор спряталась в кустах, а ее соплеменники бежали. Когда опасность миновала, Флор захотела присоединиться к табору, но, сколько она ни шла, как ни бежала по дороге, догнать его так и не смогла. Прохожие, которых она расспрашивала, швыряли в нее камни. Поскольку она была некрещеной, ревностные христиане отняли у нее посеребренные медные сережки и бусы из фальшивого жемчуга.

Настала ночь. Флор провела ее в стогу. За весь день у нее во рту не было ни крошки, но, по счастью, кто спит, тот обедает. Весь следующий день она шла голодная; крестьянские собаки облаивали ее, а дети кричали вслед ругательства. Время от времени она находила отпечаток египетской сандалии на дорожной пыли, и это ее ободряло[75].

Вообще у цыган между тем местом, откуда они идут, и местом назначения существует пункт, где они устраивают привал и встречаются. Флор знала, где найти своих, но туда было еще идти и идти. Встреча была назначена в ущелье у горы Баладрон, что рядом с Эскориалом, лье в семи-восьми от Мадрида.

Нам было по пути. Я уговорила моего друга Анри довезти Флор туда. Она спала со мной на охапке соломы на постоялом дворе и разделила с нами все удовольствия от чудовищного варева, которое нам подали на ужин.

Кастильская олья-подрида — это яство, которое в остальной Европе трудно приготовить. Для нее нужно взять свиное копытце, немножко бычьей шкуры, половину рога козы, подохшей от бескормицы, капустных кочерыжек, кожуры репы, мышей-полевок и полтора буассо[76] чеснока. Приблизительно таковы и были составляющие, которые мы опознали в вареве, поданном нам в одном из самых изобильных во владениях короля Испании постоялых дворов, что находится в деревне Сан-Лукар на полпути между Прескерой и Сеговией.

С той поры как хохотушка Флор стала нашей спутницей, дорога уже не казалась нам такой однообразной. Она была такая же веселая, как я, но знала и умела гораздо больше. Она умела танцевать, умела петь. Она развлекала нас и рассказывала про всякие гнусные проделки своих соплеменников-цыган.

Мы спросили ее, какому богу они поклоняются.

Она ответила:

— Полному кувшину.

Но в Леоне, в городе Саморе, она повстречала монаха из ордена Милосердия, который поведал ей о всемогуществе Бога христиан. И Флор пожелала принять крещение.

Целую неделю она была с нами: столько времени нам потребовалось, чтобы добраться от Сан-Лукара, что в Кастилии, до горы Баладрон. Когда мы увидели эту хмурую гору, где должны были расстаться с Флор, я опечалилась, но не догадывалась, что то было предчувствие. Я привыкла к Флор. Целую неделю мы ехали верхом на муле, держались друг за друга и все время болтали. Она полюбила меня, а для меня стала почти как сестра.

Парило, небо весь день было закрыто тучами, воздух стал тяжел, как перед грозой. У подножия горы начали падать первые крупные капли дождя; Анри дал нам свой плащ, мы обе завернулись в него и продолжали подъем уже под хлещущим ливнем, подгоняя нашего ленивого мула.

Флор пообещала нам от имени своих соплеменников самый сердечный прием. Никакой дождь не мог испугать моего друга Анри, а мы с Флор были готовы перетерпеть любую грозу под развевающимся укрытием, которое соединяло нас.

Тучи мчались по небу, обгоняя друг друга, и лишь изредка между ними появлялись разрывы, в которых видна была бездонная лазурь. Горизонт на западе являл собою багровый хаос. То был единственный источник света на всем небосклоне. И он все окрашивал в красное. Дорога вилась спиралью по склону горы. Порывы ветра были настолько сильны, что у нашего мула дрожали ноги.

— Как интересно! — воскликнула я. — При этом свете все время что-то видится. Мне показалось, что на гребне той скалы стоят два человека, изваянные из камня.

Анри в тот же миг обратил туда взгляд.

— Никого не вижу, — сказал он.

— Их уже там нет, — тихо заметила Флор.

— А там и вправду были два человека? — спросил Анри.

Я ощутила беспричинный страх, а после ответа Флор он еще усилился.

— Не два, — ответила Флор, — а не меньше десяти.

— Вооруженные?

— Да.

— Это не твои соплеменники?

— Нет.

— И давно они следят за нами?

— Они крутятся неподалеку от нас со вчерашнего утра.

Анри с тревогой смотрел на Флор, и я тоже не смогла удержаться от подозрения. Почему она нас не предупредила?

— Сперва я думала, что они такие же путешественники, как мы, — объяснила она, как бы отвечая на наши мысли. — Они ехали по старой дороге на запад, почти все наши идальго пользуются ею. По новым дорогам ездит только простой народ. И лишь после того, как мы оказались в горах, они начали возбуждать у меня подозрения. Но я ничего не говорила вам, потому что они уже обогнали нас и едут по дороге, на которой мы с ними не встретимся.

Флор объяснила, что старая дорога, заброшенная по причине ее неудобности, проходит с северной стороны Баладрона, а наша по мере приближения к ущельям все больше отклоняется на юг. Обе дороги соединяются в единственном проходе, именуемом el paso de los Rapadores[77] и находящемся за лагерем цыган.

И правда, мы больше уже не видели фантастических силуэтов, вырисовывающихся на фоне багряного неба. Всюду, куда хватало глаз, скалы были пустынны. И только буки раскачивались под порывами ветра».

«Стемнело. Мы уже забыли о тех таинственных путниках. Нас с ними разделяли глубокие провалы и непроходимые ущелья. Сейчас все наше внимание было отдано мулу, который с трудом преодолевал препятствия, встречающиеся на дороге.

Была уже глубокая ночь, как вдруг радостный возглас Флор возвестил нам, что мукам нашим пришел конец. Нашим взорам открылась чудесная и величественная картина.

Уже несколько минут мы ехали между двумя высокими склонами, скрывающими от нас небо и горизонт. Казалось, что мы оказались между двумя гигантскими стенами. Ливень кончился. Северо-западный ветер разогнал перед нами тучи, очистил небосвод, который, как всегда после грозы, засиял еще ярче. Луна лила свой бледный свет.

Выехав из теснины, мы увидели округлую долину, окруженную изрезанными остроконечными вершинами, на которых кое-где росли горные сосны. То была Taza del diablillo (Чаша бесенка), центр горной системы Баладрон, самые высокие вершины которой возвышались вокруг и ниспадали к Эскориалу.

В тот миг Taza del diablillo показалась нам бездонным провалом. Лучи луны, ярко освещавшие стены Чаши и зубцы их, самое долину оставляли во мраке, и потому создавалось ощущение ее чудовищной глубины.

Напротив нас открывалось ущелье, точь-в-точь похожее на то, из которого мы выехали, и как бы продолжавшее его; видимо, находящаяся между ними Чаша образовалась вследствие какого-то сильнейшего землетрясения. Вокруг костра сидели мужчины и женщины. Их худые фигуры, резко очерченные отсветом костра, казались красноватыми, равно как и выступы ближних скал, меж тем как по влажным соседним склонам скользили тусклые отблески луны.

Едва мы выехали из теснины, как тотчас же наше присутствие было обнаружено. Этим дикарям присуща неведомая нам чуткость. У костра не перестали ни пить, ни курить, ни беседовать, но два дозорных тут же стремительно прянули направо и налево. Через секунду Флор показала их: они ползли к нам. Она издала какой-то особый крик. Разведчики остановились. После второго крика они вернулись назад и спокойно уселись у огня.

До костра было еще далеко. В первый миг мне показалось, будто за кружком сидящих цыган, освещенных огнем, стоят какие-то темные силуэты, но я уже с недоверием относилась ко всяким горным видениям и промолчала, а когда мы приблизились, там никого не оказалось. Господи, лучше бы я сказала Анри!

Мы были примерно на середине долины, когда около костра поднялся какой-то верзила с обветренным лицом, державший в руках старинный мушкет неимоверной длины. На восточном языке он крикнул нечто наподобие „кто идет?“, и Флор на том же языке ответила ему.

— Добро пожаловать! — произнес человек с мушкетом. — Угоститесь нашим хлебом-солью, потому что вы привели нашу сестру.

Это он обратился к нам. Испанские цыгане, да и вообще все цыганские шайки, живущие в других королевствах Европы и не соблюдающие никаких законов, пользуются весьма сомнительной репутацией по части гостеприимства. Самый кровожадный разбойник чтит своего гостя — даже в Италии, где разбойники отнюдь не львы, но гиены.

После предложения хлеба нам, по общепринятому обычаю, ничего не могло угрожать. Мы без страха приблизились к костру. Нас прекрасно приняли. Флор поцеловала колено предводителю, который крайне торжественно возложил ей на голову руки. Затем он велел налить из меха вина в резную деревянную чашу и церемонно подал ее Анри. Анри выпил. У костра образовался круг. Внутри него пела и танцевала цыганка, она кружилась вокруг огня и махала над ним своим кушаком. Так прошло минут десять, и вдруг Анри хриплым, не своим голосом произнес:

— Негодяи! Что вы подмешали мне в питье?

Он хотел встать, но ноги у него подогнулись, и он тяжело рухнул на землю. Мне показалось, что у меня остановилось сердце. Анри лежал на земле и пытался бороться с оцепенением, растекающимся по всему его телу. Наконец он сомкнул отяжелевшие веки.

Вокруг костра тихонько смеялись цыгане. За спиною у них я вдруг увидела какие-то черные тени: появилось человек шесть мужчин, закутанных в плащи; широкие полы шляп совершенно скрывали их лица.

Они не были цыганами.

Когда мой друг Анри перестал шевелиться, я решила, что он мертв.

Я горячо молила Бога, чтобы он ниспослал смерть и мне.

Один из подошедших бросил в середину круга туго набитый кошелек.

— Кончайте, — сказал он, — и вы получите в два раза больше.

Голос его был мне незнаком.

Предводитель цыган ответил:

— Нужно, чтобы прошло двенадцать часов и чтобы мы удалились отсюда на двенадцать миль. Нельзя убивать в тот же день и там, где человеку было оказано гостеприимство.

— Что за глупости! — пожал плечами мужчина в плаще. — За дело или мы сами его прикончим!

Он сделал шаг к лежащему на земле Анри. Предводитель преградил ему дорогу.

— Пока не пройдут двенадцать часов, пока мы не отдалимся на двенадцать миль, — объявил он, — мы будем защищать нашего гостя даже от короля!

Странный закон! Нежданная удача! Все цыгане окружили Анри.

И вдруг я услышала шепот Флор:

— Я спасу вас или тоже погибну.

Прошло уже полночи. Меня положили на мешок, набитый сухим мхом, в шатре предводителя, спавшего недалеко от меня. С одной стороны рядом с ним лежал его мушкет, с другой стороны — сабля. При свете горящей лампадки я видела его полуоткрытые глаза, которые, казалось, и во сне смотрят на меня. В ногах у предводителя свернулся, словно пес, цыган и громко храпел. Где держали Анри, я не знала, и только одному Богу ведомо, как я принуждала себя не заснуть.

Меня отдали под надзор старой цыганки, служившей при мне как бы тюремщицей. Она спала, положив мне голову на плечо, а кроме того, для большей верности не выпускала мою правую руку из своей ладони.

Но это еще не все: я слышала вокруг шатра размеренный шаг двух часовых. Песочные часы показывали час пополуночи, когда я уловила у входа в шатер еле слышный звук. Я повернула голову, чтобы посмотреть, что там такое. Но даже это легкое движение разбудило мою черную надсмотрщицу. Она приоткрыла глаза и что-то пробурчала. Я ничего не увидела, и шум прекратился. Правда, перестали раздаваться и шаги одного из часовых. Примерно через четверть часа перестал расхаживать и второй. Вокруг шатра стало тихо.

Полотнище, закрывающее вход, дрогнуло, потом приподнялось, и показалось улыбающееся озорное лицо. То была Флор. Она чуть заметно кивнула мне. Флор нисколько не боялась. Через секунду она уже проскользнула в шатер. Когда она встала, глаза ее торжествующе сверкали.

— Самое главное сделано, — произнесла она одними губами.

От удивления я не смогла удержаться и чуть шевельнулась, вновь разбудив свою тюремщицу. Минуты две Флор стояла, замерев и приложив палец к губам. Старая цыганка снова заснула. Я думала: „Нужно быть волшебницей, чтобы освободить мое плечо и руку“.

И я была права. Флор действительно оказалась волшебницей. Она сделала шажок, второй… Но направлялась она не ко мне, а к циновке, на которой между саблей и мушкетом спал предводитель. Она присела рядом с ним и с секунду пристально на него смотрела. Дыхание предводителя стало размеренней. Флор наклонилась к нему и легонько приложила к его вискам мизинец и указательный палец. Веки предводителя сомкнулись.

Флор глянула на меня, в глазах ее плясали искры.

— Один есть! — шепнула она.

Рядом, свернувшись калачиком, продолжал храпеть цыган.

Флор, не отводя от него взора, положила ему на лоб ладонь. Ноги у цыгана распрямились, голова откинулась; теперь он лежал как мертвый.

— Второй! — шепнула Флор.

Оставалась только моя страшная караульщица. С нею Флор действовала куда осторожнее. Она медленно-медленно приближалась к старухе, не отрывая от нее взгляда, словно змея, гипнотизирующая птицу. Подойдя к ней, Флор протянула руку, и ладонь ее повисла над глазами цыганки. Я почувствовала, как моя тюремщица содрогнулась. В какой-то момент она попыталась встать. Но Флор сказала ей:

— Я не велю!

Старуха глубоко вздохнула.

Ладонь Флор медленно передвигалась ото лба старухи на живот и над ним замерла. Один ее палец согнулся и, казалось, испускал какой-то таинственный флюид. Даже я сквозь тело моей тюремщицы ощущала его воздействие. Мои веки начали смыкаться.

— Не спи! — властно взглянув на меня, приказала мне Флор.

Тени, клубившиеся у меня перед глазами, вмиг исчезли. Но мне казалось, что все это я вижу во сне.

Ладонь Флор поднялась, вторично скользнула ко лбу цыганки. Флор сложила пальцы щепотью между глазами моей стражницы. Тело старухи расслабилось и сильней стало давить на меня.

— Мабель, ты спишь? — почти шепотом спросила Флор.

— Сплю, — отвечала цыганка.

Поначалу я подумала, что меня разыгрывают.

Перед нашим приездом в цыганский лагерь Флор отрезала по пряди волос у меня и у Анри и спрятала их в медальон, который носила на шее. Она открыла медальон и вложила волосы Анри в бесчувственную руку старухи.

— Я хочу знать, где он, — сказала при этом она.

Старуха вздрогнула и что-то пробурчала. Я перепугалась, что она проснется. Флор, словно доказывая мне, в какой глубокий сон погружена старая цыганка, пнула ее ногой, после чего повторила:

— Ты слышишь меня, Мабель? Я хочу знать, где он.

— Слышу, — произнесла спящая. — Я ищу. Что же это? Пещера?.. Подземелье? У него взяли плащ, сняли кафтан. А! — содрогнувшись, вдруг вскрикнула она. — Я вижу, где он. Он в могиле!

Меня бросило в холодный пот.

— Но он жив? — задала вопрос Флор.

— Жив, — сказала Мабель. — Он спит.

— А где эта могила?

— К северу от стоянки. Два года назад там похоронили старого Хаджи. Этот человек лежит на костях Хаджи.

— Я хочу пройти туда.

— Северней лагеря первая расщелина между скалами, — сообщила старуха. — Подними камень и спустись на три ступеньки вниз.

— Как его разбудить?

— У тебя есть кинжал.

— Пошли! — бросила мне Флор.

Без всяких предосторожностей она сдвинула голову Мабель, и та опала на тюфяк, набитый мхом. Старуха даже не шевельнулась. Я с удивлением обнаружила, что глаза у нее широко раскрыты. Мы вышли из шатра. Вокруг погасшего костра лежали спящие цыгане. Флор взяла в руку фонарь, который она прятала под полой накидки. Показав на второй шатер, стоящий чуть дальше, Флор сказала:

— Там христиане.

То есть те, кто хотел убить моего друга Анри!

Мы пошли на север от стоянки. По пути Флор велела мне взять трех галисийских лошадок, что стояли привязанные к кольям и объедали нижние ветки кустов. Цыгане никогда не ездят на мулах.

Очень скоро мы увидели расщелину в скалах. Три ступени, высеченные в граните, привели нас к пещере, заваленной большим камнем, но наших соединенных сил хватило, и мы отвалили его. При свете фонаря мы увидели полураздетого Анри; погруженный в подобный смертному сон, он лежал на земле, а под головой у него был человеческий скелет. Я бросилась к нему, обвила руками его шею, стала звать. Никакого ответа.

Флор стояла у меня за спиной.

— Ты очень его любишь, Аврора, — промолвила она, — но полюбишь еще сильней.

— Разбуди его! Разбуди! — закричала я. — Ради бога, разбуди его!

Флор поставила фонарь на пол и взяла обе руки Анри.

— Здесь мое волшебство бессильно, — сказала она. — Он выпил питье шотландских цыганок и будет спать до тех пор, пока раскаленное железо не коснется его обеих ладоней и ступней ног.

— Раскаленное железо, — ничего не понимая, повторила я.

— Поторопимся! — добавила Флор. — Теперь моя жизнь в такой же опасности, как ваша!

Она приподняла юбку, по подолу которой были пришиты для утяжеления кусочки свинца, и вытащила из ее складок небольшой кинжальчик с рукоятью из рога.

— Разуй его, — сказала мне она.

Я не раздумывая подчинилась. У Анри на ногах были сандалии и гетры, какие носят махо. У меня так тряслись руки, что я не могла развязать ремни.

— Быстрей! Быстрей! — торопила меня Флор.

При этом она докрасна раскалила на пламени фонаря острие кинжальчика. Я почувствовала, как тело Анри дрогнуло: это раскаленная сталь вонзилась ему в ладонь. Затем острие снова было раскалено и снова пронзило вторую ладонь моего друга. Но он даже не шелохнулся.

— А теперь подошвы! — воскликнула Флор. — Быстрей! Быстрей! Он должен четырежды испытать боль.

Кинжал отделился от огня. Флор запела песню на каком-то неведомом языке. Она кольнула подошвы Анри. Губы его судорожно дернулись.

— У меня долг перед этим молодым сеньором, — сказала Флор, следя, когда пробудится Анри, — и перед тобою, милая моя Аврора. Без вас я умерла бы с голоду. А из-за меня вы выбрали эту дорогу, так что это я завела вас в ловушку.

Питье шотландских колдуний изготовлено из сока той разновидности рыжего курчавого салата латук, которую испанцы называют lechuga pequeña, в смеси с известным количеством настоя табака и экстракта из обычного полевого мака. Это сильнейшее наркотическое средство. Что же касается методы выведения из сна, так похожего на смерть, я, матушка, рассказала вам то, что видела собственными глазами. Уколы раскаленным железом без цыганской песни, по утверждению Флор, не дают никакого результата. Точно так же в венгерской сказке, которую так увлекательно рассказывала мне моя милая Флор, ключ от сокровищ Офена[78] не мог открыть хрустальную дверь в горе, если владелец ключа не знал волшебного слова „maramaradno“.

Когда Анри поднял веки, я прильнула губами к его лбу. Он с растерянным видом огляделся. Но на его устах играла слабая улыбка. Когда же Анри увидел скелет старого Хаджи, лицо его стало серьезным и замкнутым.

— Так вот какого товарища выбрали мне, — промолвил он. — Через месяц нас уже нельзя было бы отличить.

— В дорогу! — вскричала Флор. — К восходу солнца мы должны быть далеко от гор.

Анри уже был на ногах.

Лошади ждали нас у входа в расщелину. Флор ехала первой как проводник: она уже неоднократно бывала в здешних местах. На последний гребень Баладрона мы начали подниматься, когда еще светила луна. К рассвету были около Эскориала. А вечером въезжали в столицу Испании.

Я была безумно счастлива: было решено, что Флор останется с нами. Она не могла вернуться к своим соплеменникам после того, что сделала для нас. Анри сказал мне:

— Аврора, у тебя будет сестра.

С месяц все шло хорошо. Флор пожелала, чтобы ее наставили в основах христианской религии; она приняла крещение в монастыре Воплощения, а первое причастие — вместе со мною в церкви францисканцев. Она была набожна — искренне и на свой лад, — однако монахини ордена Воплощения, которые надзирали за нею как за новообращенной, хотели от нее набожности совсем иного свойства.

Но бедняжка Флор, вернее, Мария де ла Санта Крус не могла им дать того, что они от нее требовали.

Однажды утром мы увидели ее в старом цыганском наряде. Анри улыбнулся и молвил:

— Милая пташка, ты задержалась с отлетом.

А я, матушка, плакала, потому что любила Флор, любила всем сердцем!

Она обняла меня, у нее тоже стояли слезы в глазах, но это было сильней ее. Флор ушла, пообещав вскоре прийти. Увы, в тот же вечер я видела ее на Пласа-Санта в окружении простонародья. Она танцевала с баскским бубном, а потом гадала прохожим.

Мы поселились на задах калье Реаль на скромной улочке, к которой подступали большие прекрасные сады.

Только потому, что я француженка, матушка, я не тоскую в Париже по чудесному испанскому климату.

Мы больше не испытывали нужды. Анри сразу же занял достойное место среди первейших резчиков Мадрида. У него еще не было столь громкого имени, благодаря которому он так легко сделал состояние, но лучшие оружейники уже высоко оценивали его мастерство.

То было спокойное и счастливое время. По утрам к нам приходила Флор. Мы болтали. Она сожалела, что не живет со мной, но, когда я предлагала ей вернуться к нашей прежней жизни, она, смеясь, спасалась бегством.

Однажды Анри сказал мне:

— Аврора, эта девочка — не та подруга, которая нужна вам.

Я не знаю, что произошло, но Флор стала приходить все реже и реже. Мы становились все холодней друг с другом. Когда мой друг Анри что-то велел мне, сердце мое тут же подчинялось. То, что не нравилось ему, переставало быть по душе и мне.

Матушка, может, только так и можно любить?

Но все равно, если бы я встретила мою Флор, я не сдержалась бы и бросилась ей в объятья.

А сейчас, матушка, я расскажу вам одну вещь, которая произошла незадолго до отъезда моего друга; ведь мне предстояло испытать величайшую муку, какую я знала в жизни: Анри собирался уехать, и я должна была надолго, страшно надолго, остаться одна, не видя его. Вы можете это понять, матушка? Два года. Целых два года! И это предстояло мне, которую каждое утро он будил отцовским поцелуем, мне, которая еще ни разу даже на день не разлучалась с ним! Когда я думаю о тех двух годах, они кажутся мне длинней, чем вся моя остальная жизнь.

Я знала, что Анри собрал немного денег, чтобы совершить путешествие: ему нужно было посетить Германию и Италию. Только Франция была закрыта для него, не знаю почему. Цель этой поездки тоже оставалась для меня тайной.

Однажды утром Анри, как обычно, ушел, а я прошла к нему в комнату, чтобы прибрать. Его секретер, с ключом от которого он никогда не расставался, был открыт. На столе секретера лежал пожелтевший от времени конверт с бумагами. С конверта свисали две одинаковые печати с гербом и девизом, состоящим из одного латинского слова „Adsum“. Мой исповедник, когда я попросила дать перевод этого слова, сказал, что оно означает „Я здесь“.

Матушка, вы помните, когда мой друг Анри в Венаске догонял меня, он бросился на моих похитителей, выкрикивая: „Я здесь! Я здесь!“

На конверте была еще одна печать, похожая не то на печать часовни, не то церкви. Этот конверт я однажды уже видела. В тот день, когда мы ушли из Памплоны и выскользнули из дома на берегу Арги, именно из-за этих бумаг Анри снова вернулся в усадьбу.

Когда он нашел их нетронутыми, его лицо просияло от радости. Я запомнила это.

Кроме пакета, на котором ничего не было написано, я нашла еще какой-то список. Я поступила скверно, но я прочла его. Что поделаешь, матушка, мне безумно хотелось узнать, почему мой друг Анри покидает меня. Но в списке были только фамилии и города. Никого из этих людей я не знала. Видимо, Анри собирался всех их повидать во время путешествия.

Вот что было в этом списке:

1. Капитан Лоррен — Неаполь.

2. Штаупиц — Нюрнберг.

3. Пинто — Турин.

4. Эль Матадор — Глазго.

5. Жоэль де Жюган — Морле.

6. Фаэнца — Париж.

7. Сальданья — Париж.

И еще были два номера — 8 и 9, рядом с которыми не было никаких фамилий».

«Сейчас, матушка, я закончу рассказывать про этот список.

Когда через два года Анри вернулся, я снова заглянула в него. Почти все имена там были вычеркнуты, очевидно, Анри повидался с этими людьми. Но зато на пустых местах появились два новых имени.

Капитан Лоррен, шедший под номером 1, был вычеркнут. Длинной чертой были вычеркнуты и Штаупиц, номер 2, и Пинто, и Матадор, и Жоэль де Жюган, причем все красными чернилами. Остались только Фаэнца и Сальданья. Под номером 8 был записан де Пероль, под номером 9 — Гонзаго; оба они жили в Париже.

Матушка, я не видела его целых два года. Что делал он в течение этих двух лет и почему его действия все время оставались для меня тайной?

Нет, не два года, два столетия, два бесконечных столетия! Не знаю, как мне удалось прожить столько дней без моего друга. Но если сейчас меня разлучат с ним, я нисколько не сомневаюсь, что умру. Все это время я жила в монастыре Воплощения. Монахини были добры со мной, но утешить меня они не могли. С отъездом моего друга улетучилась вся моя жизнерадостность. Я перестала петь, перестала улыбаться.

Но когда я снова увидела его, все мои страдания были искуплены. Кончилась моя бесконечная мука! Мой дорогой отец, мой друг, мой защитник вернулся ко мне, и у меня даже не было слов, чтобы высказать, как я счастлива.

После первого поцелуя он оглядел меня, и я была поражена выражением его лица.

— Вы уже выросли, Аврора, — сказал он, — и я даже не ожидал, что найду вас такой красавицей.

Значит, я была красива! Он считает, что я красивая! Красота — Божий дар, матушка, и я в сердце своем возблагодарила Господа. Мне было то ли шестнадцать, то ли семнадцать лет, когда он сказал это. Я даже не представляла, что можно испытать такое счастье, когда тебе говорят: «Вы красивы». До сих пор я не слышала от Анри таких слов.

В тот же день я вернулась из монастыря в наш старый дом. Но в нем все переменилось.

Нам с Анри уже нельзя было жить одним: я ведь стала барышней.

В доме меня встретили славная пожилая женщина Франсуаза Берришон и ее внук Жан Мари.

Франсуаза, увидев меня, воскликнула:

— Как она похожа на него!

На кого? Существовало, надо полагать, нечто, чего мне не полагалось знать, поскольку в определенном смысле со мной были исключительно сдержанны.

Я тогда подумала, и это предположение впоследствии еще более укрепилось во мне, что Франсуаза Берришон была когда-то служанкой в нашей семье. Она, должно быть, знала моего отца и знает вас, матушка! Несколько раз я пробовала расспрашивать ее. Однако Франсуаза, которая обыкновенно весьма словоохотлива, стоило затронуть некоторые темы, становилась немой как рыба.

А ее внук Жан Мари был еще младше меня и ничего не знал. Мою милую Флор за все время своего пребывания в монастыре Воплощения я видела всего один-единственный раз. Выйдя на свободу, я сразу же попросила найти ее. Но мне сказали, что она уехала из Мадрида. Это была неправда: через несколько дней я видела, как она пела и плясала на Пласа-Санта. Я пожаловалась Анри, а он мне сказал:

— Не надо им было обманывать вас, Аврора, но они правильно сделали, что не привели к вам эту девушку. Запомните, существуют вещи, которые могут оттолкнуть от вас тех, кого вы должны любить.

Кого я должна любить?

Вас, матушка, прежде всего вас! Но неужели вас огорчило бы то, что я сохранила привязанность к своей первой подруге, к той, которая спасла нас от смертельной опасности? Я не верю этому. Нет, не такую я вас люблю.

Мой друг преувеличил вашу строгость. Ваша доброта сильней вашей гордости. И потом, я так вас буду любить! Неужели моя любовь оставит вам время на проявление суровости?

Итак, я стала барышней. Мне прислуживали. Малыш Жан Мари вполне мог сойти за моего пажа. Старая Франсуаза стала моей неизменной компаньонкой. Я уже была не так одинока, как когда-то, но счастливей, чем прежде, не стала.

Мой друг переменился, его манеры стали совершенно иными; он был неизменно холоден, а иногда я замечала, что он печален. Казалось, отныне между нами воздвиглась некая преграда.

Я вам уже говорила, матушка, что добиться объяснения от Анри было невозможным делом. Он хранил свою тайну даже от меня. Скоро я догадалась, что он страдает и ищет утешения в труде. Со всех сторон его умоляли принять заказы. Мы жили в достатке и даже богато. Мадридские оружейники, можно сказать, пускали работы Синселадора с аукциона.

Герцог Медина-Сидония, фаворит Филиппа V, сказал: „У меня есть три шпаги; эфес первой из золота, и я подарил бы ее другу, у второй — украшен алмазами, и я подарил бы ее возлюбленной; у третьей же — из черненой стали, но, раз он чеканен Синселадором, я не отдам ее даже королю“.

Шел месяц за месяцем. Меня охватила грусть. Анри заметил это и выглядел совершенно несчастным.

Окна моей комнаты выходили в огромные сады на задах калье Реаль. Самый большой и самый красивый парк принадлежал старинному дворцу герцога д’Оссуны, который был убит на дуэли придворным королевы господином де Фавасом. После смерти герцога дворец оставался пустым.

Но однажды я обнаружила, что во дворце подняты жалюзи. Пустые залы наполнились роскошной мебелью, на окнах висели драгоценные занавеси. В саду высадили цветы. Во дворце поселился гость.

Я была любопытна, как все затворницы, и захотела узнать его имя. А когда узнала, была потрясена: нового обитателя дворца д’Оссуны звали Филипп Мантуанский, принц Гонзаго.

Гонзаго! Но ведь это имя я видела в списке моего друга Анри. Это было второе имя из вписанных им туда во время путешествия и четвертое из невычеркнутых: Фаэнца, Сальданья, Пероль и Гонзаго.

Я подумала, что Анри, несомненно, друг этого вельможи, и даже надеялась увидеть его.

На другой день Анри велел прибить на окнах моей комнаты жалюзи, которых до тех пор там не было.

— Аврора, — сказал он мне, — я прошу вас не показываться людям, которые будут прогуливаться в саду.

Признаюсь вам, матушка, что после такой просьбы мое любопытство только усилилось.

Сведения о принце Гонзаго получить было нетрудно: все только и говорили о нем.

То был один из самых богатых людей во Франции и личный друг регента. Он приехал в Мадрид с каким-то доверительным поручением. Его принимали как посла, и у него был целый двор.

Каждое утро малыш Жан Мари приходил ко мне и рассказывал, о чем говорят в квартале. Принц был красив, у него были прекрасные возлюбленные, он швырял миллионы. Его сопровождали молодые гуляки, они компанией шатались ночами по Мадриду, забирались на балконы, били фонари, высаживали двери и колотили ревнивых покровителей красавиц.

Среди них был один, которому не исполнилось, наверное, еще и восемнадцати, истинный дьявол. Его звали маркиз де Шаверни.

Рассказывали, что щеки у него свежие и розовые, как персик, сам он миловиден, с длинными светлыми волосами, обрамляющими чистый белый лоб, и глазами, озорными, как у девушки, и у него еще даже не выросли усы. Он был самый ужасный из всех. При мысли об этом херувимчике сладко ныли сердца всех сеньорит Мадрида.

Сквозь щели жалюзи на моем окне я иногда видела в сени прекрасного парка Оссуны молодого изящного дворянина с несколько женственной внешностью, но уж он-то совершенно не походил на этого повесу де Шаверни. Он выглядел таким скромным и целомудренным. К тому же он выходил на прогулку ранним утром. А де Шаверни после бурно проведенной ночи, надо думать, вставал поздно.

Этот юный дворянин то присаживался на скамейку, то ложился в траву, то, склонив голову, прохаживался с задумчивым видом и почти никогда не выпускал из рук книгу. То был чрезвычайно прилежный молодой человек.

Навряд ли де Шаверни был так привержен к чтению.

Нет, такое и подумать было просто невозможно. Этот дворянин был полнейшей противоположностью де Шаверни, если только молва не оболгала самым постыдным образом юного маркиза.

Но молва молвою, а этот дворянин оказался тем самым маркизом де Шаверни.

Шалун, дьявол! Мне казалось, я влюбилась бы в него, не будь на свете Анри.

У него было доброе сердце, матушка, правда испорченное теми, кто сбил его в столь юные годы с пути, но все же благородное, пылкое и щедрое. Наверное, однажды ветром отогнуло край жалюзи, потому что он увидел меня и с той поры все время проводил в парке.

Во всяком случае, я удержала его от многих сумасбродств. В парке он вел себя кротко, как святой. Но тем не менее иногда отваживался поцеловать сорванный цветок и бросить его к моему окну.

Однажды он пришел с духовой трубкой, нацелил ее на жалюзи и очень точно забросил в щель между рейками записочку.

Если бы вы только знали, матушка, до чего это была прелестная записка. Он хотел жениться на мне и писал, что я вырву его душу из ада. Я едва удержалась от ответа, но ведь я совершила бы доброе дело. И лишь мысль об Анри остановила меня. Я даже не подала признаков жизни.

Бедняжка маркиз долго ждал, не отводя взора от моего окна; потом я увидела, как он утер глаза, на которые, видимо, навернулись слезы. Сердце у меня сжалось, но я проявила стойкость.

Вечером того дня я сидела на балконе витой башенки, что возвышалась на боковой стене нашего дома, стоящего на углу калье Реаль. С балкона была видна и широкая калье Реаль, и наша темная улочка. Анри запаздывал, я ждала и вдруг услыхала в темноте два негромких голоса. Я обернулась. У стены я заметила две фигуры. То были Анри и маленький маркиз. Вскоре голоса стали звучать громче.

— Да знаете ли вы, приятель, с кем разговариваете? — надменно бросил де Шаверни. — Я кузен принца Гонзаго!

При этом имени шпага Анри, казалось, сама выскочила из ножен.

Шаверни обнажил свою и бесстрашно встал в боевую позицию. Этот поединок был бы до такой степени неравным, что я не выдержала и закричала:

— Анри! Анри! Он же совсем мальчик!

Анри тотчас же опустил шпагу. Маркиз де Шаверни поклонился мне, и я услышала, как он сказал:

— Надеюсь, мы еще встретимся?

Когда Анри через несколько секунд вошел в дом, я с трудом узнала его. У него было такое взволнованное лицо… Он не заговорил со мной, а принялся расхаживать по комнате.

— Аврора, — произнес он наконец каким-то чужим голосом, — я не отец вам.

Я это знала. Я думала, он продолжит, и вся обратилась в слух. Но он замолчал и снова принялся расхаживать. Я заметила, как он вытер со лба пот.

— Что с вами, друг мой? — ласково спросила я его.

Вместо ответа он задал мне вопрос:

— Вы знаете этого дворянина?

Отвечая, я, наверное, покраснела.

— Нет, не знаю.

Но ведь это было правдой. После некоторого молчания Анри снова заговорил:

— Аврора, ведь я же просил вас держать жалюзи закрытыми. — И не без оттенка горечи в голосе добавил: — Я просил не ради себя — ради вас.

Я почувствовала себя уязвленной и осведомилась:

— Разве я совершила какое-нибудь преступление, что должна все время прятаться?

— Это должно было случиться, — прошептал он, спрятав лицо в ладони. — Господи, сжалься надо мной!

Тогда я поняла только одно: я обидела его. По щекам у меня заструились слезы.

— Анри, мой друг! — вскричала я. — Простите меня! Простите!

— За что мне вас прощать, Аврора? — промолвил он, подняв на меня пылающий взор.

— За огорчение, что я причинила вам, Анри, — сказала я. — Я вижу, вы опечалены, и это моя вина.

Он остановился и вновь взглянул на меня.

— Пора! — прошептал он.

После этого он сел около меня.

— Аврора, говорите открыто и ничего не бойтесь, — обратился он ко мне. — Единственное, чего я хочу в жизни, — вашего счастья. Вам будет нелегко уехать из Мадрида?

— С вами? — спросила я.

— Со мной.

— Я с радостью поеду всюду, где будете вы, мой друг, — ответила я, глядя ему в лицо. — Мне нравится Мадрид, потому что в нем живете вы.

Он поцеловал мне руку.

— А этот молодой человек? — с замешательством осведомился он.

Я засмеялась и рукой закрыла ему рот.

— Я прощаю вас, мой друг, — молвила я, — но только больше ни слова, и, если вы хотите, давайте уедем.

Я увидела, как глаза у него увлажнились. Его руки готовы были раскрыться в объятии, но он страшным усилием справился с собой. Я думала, что он все-таки поддастся чувству. Но он всегда владел собой. Он вторично поцеловал мне руку и произнес с чисто отеческой интонацией:

— Раз вы ничего не имеете против, мы уедем сегодня же вечером.

— И разумеется, это ради меня, а не ради вас! — с неподдельным гневом воскликнула я.

— Да, ради вас, а не ради меня, — подтвердил он, откланиваясь.

Анри вышел. Я расплакалась.

„Нет, — думала я, — он меня не любит и никогда не полюбит!“

А между тем…

Увы, он старался обмануть себя. Он любил меня так, словно я была его дочерью. Он любил меня ради меня, а не ради себя. А я умру молодой.

Отъезд был назначен на десять вечера. Я с Франсуазой должна была ехать в почтовой карете. Анри вместе с четырьмя нанятыми им вооруженными людьми будет сопровождать нас. Он был богат.

Пока я собирала сундуки, сад Оссуны осветился праздничной иллюминацией. Принц Гонзаго этой ночью устраивал большое празднество. Я была исполнена печали, пала духом. И мне пришла мысль, что, наблюдая за развлечениями этого блистательного общества, я, быть может, обманула бы свою тоску. Матушка, вы знаете это общество. Наверное, его представители, когда страдают, могут предаваться подобным увеселениям и тем утешаться?

Я рассказываю вам о совсем недавних событиях. Все это происходило буквально вчера. Не прошло и нескольких месяцев с тех пор, как мы покинули Мадрид. Но мне кажется, будто прошла целая вечность. Что-то произошло между моим другом и мной. Ах, матушка, вы мне так необходимы, чтобы излить перед вами сердце!

Мы отъехали точно в назначенный час, и как раз в это время заиграл оркестр под высокими апельсиновыми деревьями дворцового парка. Анри подъехал к дверце кареты и спросил:

— Аврора, вы ни о чем не сожалеете?

— Только о своей бывшей подружке, — ответила я.

Наш путь был заранее установлен. Мы поехали прямиком в Сарагосу, чтобы оттуда направиться к французской границе, пересечь Пиренеи у Венаска и спуститься к Байонне, где мы собирались сесть на корабль и отплыть в Остенде.

Анри было необходимо завернуть во Францию, потому что он должен был остановиться в долине Лурон между Люксом и Баньер-де-Люшоном. Наше путешествие от Мадрида до Сарагосы не было отмечено никакими происшествиями. Без происшествий же прошел путь от Сарагосы до границы. И не посети мы после перехода через горы старинный замок Келюс, мне не о чем было бы вам рассказывать, матушка.

Но, не знаю даже, чем это объяснить, посещение замка стало одной из самых волнующих страниц моей жизни. Нет, мне не угрожала никакая опасность, ничего особенного со мною не произошло, но, проживи я даже до ста лет, я никогда не забуду тех ощущений, которые родились у меня там.

Анри хотел поговорить со старым священником доном Бернаром, который был капелланом замка Келюс при последнем его владельце, носившем такую же фамилию.

Переехав границу, мы оставили Франсуазу и Жана Мари в деревушке на берегу Кларабиды. С нашими четырьмя охранниками мы расстались еще по ту сторону Пиренеев. Только вдвоем с Анри мы поехали на лошадях к странной возвышенности, которую в тех местах называют Ашаз и на которой возносятся черные укрепления замка. Было холодное, унылое, правда, не туманное февральское утро. На горизонте высились снежные вершины, через которые мы вчера проехали, и кружевные их зубцы четко вырисовывались на фоне темного неба. На востоке светило бледное солнце, и заснеженные горы от этого казались еще белее.

Западный ветер постепенно натянул тяжелые тучи, повисшие, словно плотная завеса, за цепью Пиренеев. Перед нами на востоке, вырисовываясь на блеклой синеве неба, высился на гигантском пьедестале черный гранитный колосс, замок Келюс-Таррид.

Долго пришлось бы искать, прежде чем удалось бы найти сооружение, которое столь же красноречиво свидетельствовало о мрачном величии былых времен. Когда-то этот смертоносный, разбойничий замок стоял здесь, как часовой, подстерегая путников, едущих по долине. Его умолкшие фальконеты и онемевшие бойницы не были в ту пору безгласными, дубы не росли в его растрескавшихся башнях, стены не были одеты покровом влажного плюща, а его сторожевые башенки еще смотрели на мир грозными амбразурами, закрытыми нынче красноватыми или золотистыми кустами левкоев и львиного зева. Стоило взглянуть на него, и в голове сразу рождались тысячи грустных или страшных мыслей. Замок этот был величествен и ужасен. Из живших в нем, наверное, никто никогда не был счастлив.

В тех краях о замке существует много легенд, черных, как чернила. Вот одна из них: говорят, последний владелец его, которого прозвали Келюс На Засове, убил двух своих жен, дочь, зятя. А до него его предки проделывали то же самое.

На плато Ашаз мы поднялись узкой, извилистой дорогой, которая когда-то приводила к подъемному мосту. Теперь подъемного моста уже нет. Через ров перекинут деревянный мост, но балки его изъедены червем, а от настила почти ничего не осталось. У въезда на него в нише стоит маленькая статуя Пресвятой Девы.

Сейчас в замке Келюс никто не живет. Его сторожит старый ворчун отвратительного вида, к тому же полуглухой и совершенно слепой. Он сказал нам, что нынешний владелец замка не приезжал сюда уже шестнадцать лет.

А владелец — принц Гонзаго. Обратите внимание, матушка, с некоторых пор это имя, кажется, начинает преследовать меня. Старик сообщил Анри, что дон Бернар, давнишний капеллан замка, несколько лет как скончался, и не пожелал впустить нас в замок. Я думала, что мы вернемся обратно; оказалось, нет, и скоро я поняла, что здешние места связаны у моего друга с каким-то трагическим и трогательным воспоминанием.

Мы отправились перекусить в деревушку Таррид, крайние дома которой почти примыкают к замковым рвам. Ближе всего ко рву и разрушенному мосту, о котором я уже упоминала, стоит кабачок. Мы сели на две скамьи за убогий стол из букового дерева, и к нам подошла женщина лет сорока — сорока пяти, дабы услужить нам.

Анри внимательно взглянул на нее.

— Добрая женщина, — неожиданно обратился он к ней, — вы были здесь в ту ночь, когда произошло убийство?

Она выпустила из рук кувшин с вином и, вперясь в Анри недоверчивым взглядом, пробурчала:

— Да, похоже, и вы также были.

Кровь застыла у меня в жилах, однако я испытывала непреодолимое любопытство. Что же такое здесь произошло?

— Возможно, — бросил Анри, — но вас, добрая женщина, это никак не касается. Я кое-что хочу узнать. Я заплачу вам за это.

Подбирая осколки кувшина, она пробормотала несколько слов, которые мне показались странными:

— Мы заперли двери и закрыли ставни на окнах. Когда такие дела, лучше ничего не видеть.

— Сколько убитых нашли на следующий день во рву? — спросил Анри.

— Семерых, считая и молодого сеньора.

— А суд приехал?

— Приезжал бальи из Аржелеса, уголовный судья из Тарба и еще другие. Да, суд приехал, он всегда приезжает, но как приехал, так и уехал. Судьи объявили, что наш старый господин был прав, и все по причине того вон нижнего окна, которое обнаружили открытым.

И она показала рукой на окно уже в самом рву, как раз под полуразрушенным мостом.

Я поняла, что судейские обвинили покойного молодого сеньора в том, что он хотел проникнуть через это окно в замок. Но почему? Я спросила женщину, и она так ответила мне:

— Потому что наша молодая барышня была богата.

О, это была горестная история, рассказанная в нескольких словах. Это нижнее окно так и влекло меня. Я не могла оторвать от него глаз. Возле него, надо думать, происходили любовные свидания. Я отодвинула деревянную тарелку, что стояла передо мной. Анри отодвинул свою. Он расплатился, и мы вышли из кабачка. Мимо двери проходила дорога, ведущая в ров. Мы пошли по ней. Эта женщина сопровождала нас.

— Вот здесь, — сказала она, указывая на столб, служащий опорой моста со стороны крепостной стены, — молодой сеньор положил своего ребенка.

— Значит, был ребенок? — воскликнула я.

Взгляд, который бросил на меня Анри, был настолько необычен, что я до сих пор не в силах найти ему объяснение. Вот так же порою самые мои обыкновенные слова вызывают у него какие-то неожиданные чувства, которые мне кажутся беспричинными.

Это дало толчок моему воображению. Всю свою жизнь я тщетно искала объяснение тайн, окутывавших меня.

Ах, матушка, все рады смеяться над несчастными сиротами, которые повсюду видят знаки своего происхождения. А я вот считаю, что в этом инстинкте есть нечто провидческое и в высшей степени трогательное. Да, наше назначение — непрестанно искать и не прерывать этот тяжелый и неблагодарный труд. Ежели преграда, которую мы приподняли, вновь упадет и придавит нас, мы опять поднимемся, исполненные еще большего мужества, и так будет до часа, пока нас не охватит отчаяние. Но этот час будет часом смерти. О, сколько будет до наступления этого часа обманутых надежд, сколько химер, сколько разочарований!

Взгляд Анри словно говорил мне:

„Аврора, этот ребенок — вы!“

Сердце у меня лихорадочно забилось, и я уже другими глазами взглянула на старый замок.

Но Анри тут же спросил:

— А что стало с ребенком?

Женщина ответила:

— Он умер».

«На дне рва был луг. С того места, где мы стояли, если смотреть под арку разрушенного деревянного моста, над низким откосом рва были видны дома деревни Таррид и кромка леса. А справа над крепостной стеною высился кружевной шпиц келюсской церкви.

Анри долгим печальным взглядом обвел открывавшуюся картину. Казалось, он пытается сориентироваться. Свою шпагу он держал в руке, словно трость, и чертил ею какие-то линии на траве. Губы его шевелились, как будто он разговаривал сам с собой. Вдруг он указал пальцем туда, где стояла я, и воскликнул:

— Это здесь!

— Да, — подтвердила женщина, — как раз здесь мы и нашли тело молодого сеньора.

Я вздрогнула и попятилась.

Анри спросил:

— Что же сделали с телом?

— Я слышала, что его перевезли в Париж и погребли на кладбище Сен-Маглуар.

— Ну да, — как бы отвечая своим мыслям, промолвил Анри, — Сен-Маглуар — родовое владение Лотарингского дома.

Выходит, матушка, несчастный молодой сеньор, убитый в ту страшную ночь, принадлежал к благородному Лотарингскому дому.

Анри опустил голову. Он о чем-то думал. Я заметила, что время от времени он украдкой поглядывает на меня. Потом он попытался подняться по лесенке, что вела к въезду на мост, однако прогнившие ступени подламывались под его ногой. Он опять вернулся к стене и постучал эфесом шпаги в ставни, закрывающие окно.

Служанка, которая, словно чичероне, следовала за ним, пояснила:

— Они прочные и с той стороны окованы железом. После того как уехали судейские, окно ни разу не открывали.

— И что же вы слышали, добрая женщина, в ту ночь сквозь свои закрытые ставни? — поинтересовался Анри.

— О сударь, казалось, все бесы вырвались на свободу и сошлись здесь под стеной. Мы глаз не могли сомкнуть. Убийцы приехали днем и пили в нашем кабачке. Ложась спать, я подумала: „Да примет Господь в лоно свое тех, кто завтра не увидит восхода солнца!“ Мы слышали звон стали, вопли, проклятия и два мужских голоса, которые время от времени восклицали: „Я здесь!“

Самые невероятные мысли возникли у меня в голове. Ведь мне же знаком этот клич или девиз. Еще в раннем детстве я слышала его из уст Анри, а потом нашла, переведенный на латынь, на печатях, наложенных на тот таинственный конверт, который мой друг хранит как величайшую драгоценность.

Анри был замешан в этой драме.

И только он может разъяснить ее мне.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда мы тронулись в обратный путь. На сердце у меня было тревожно. Я все оборачивалась, чтобы еще раз взглянуть на этого угрюмого каменного гиганта, высящегося на своем исполинском пьедестале.

Ночью мне снилась женщина в трауре, сжимающая в объятиях младенца и склонившаяся над мертвенно-бледным молодым человеком с кровавой раной на груди.

Матушка, не вы ли то были?

На следующий день на борту судна, которое уносило нас через океан и Ла-Манш к берегам Фландрии, Анри сказал мне:

— Аврора, скоро вы все узнаете. И дай бог, чтобы вы стали от этого счастливей!

Когда он говорил это, у него был такой печальный голос. Неужели, когда я узнаю свое происхождение, это может принести мне несчастье? Но даже если это так, матушка, я все равно хочу узнать вас…

Мы высадились с корабля в Остенде. В Брюсселе Анри получил большое послание, запечатанное печатями с французским гербом. Назавтра мы выехали в Париж.

Уже смеркалось, когда мы проехали под Триумфальной аркой, что стоит в конце Фландрской улицы и за которой начинается столица. Мы с Франсуазой сидели в карете. Анри ехал верхом впереди. Я погрузилась в собственные мысли, матушка. Что-то мне подсказывало, что вы здесь.

Да, матушка, я убеждена, что вы живете в Париже. Я узнавала воздух, которым вы дышите.

Мы покатили по длинной улице, по обеим сторонам которой стояли высокие серые дома, потом свернули на узкую улочку, и она привела нас к церкви, стоящей посреди кладбища. Потом я узнала, что это церковь и кладбище Сен-Маглуар.

Напротив нее высился величественный дворец — дворец Гонзаго.

Анри спешился и, подав мне руку, помог выйти из кареты. Мы прошли на кладбище. Позади церкви, огражденная простой деревянной решеткой, стояла открытая ротонда; сквозь ее аркады видны были монументальные надгробия.

Мы вошли в ротонду. Лампадка, свисающая с ее свода, чуть рассеивала тьму. Анри остановился перед мавзолеем, на котором было изваяние молодого человека. Анри поцеловал статую в лоб. И я слышала — слезы дрожали в его голосе, — как он промолвил:

— Брат, вот и я. Бог мне свидетель, я исполнил свое обещание.

Позади нас послышался шум. Я обернулась. Франсуаза Берришон и ее внук Жан Мари стояли на коленях за деревянной решеткой. Анри тоже преклонил колени. Он долго тихо молился, а поднявшись, попросил меня:

— Аврора, поцелуйте это изваяние.

Я подчинилась, но спросила, почему я должна целовать его. Анри открыл было рот, чтобы ответить, однако заколебался и наконец сказал:

— Потому что у него было благородное сердце и я любил его.

Я вторично поцеловала статую в ледяной лоб. Анри поблагодарил, взяв меня за руку и прижав ее к своему сердцу.

Ах, как он любит, матушка, когда любит! Наверно, суждено, что он не может меня полюбить.

Через несколько минут мы были в доме, где я и кончаю писать вам эти строки, дорогая моя матушка. Анри заранее снял его.

После того как я переступила порог этого дома, я ни разу не покидала его.

Я одинока как никогда, потому что у Анри в Париже дел стократ больше, чем где бы то ни было. Я вижу его даже не при каждой трапезе. Мне запрещено выходить. Приближаться к окнам я должна с осторожностью.

Ах, матушка, если бы он был ревнив, я была бы счастлива подчиняться ему, укрываться, прятаться, сохранять себя для него одного! Но я помню, как он сказал в Мадриде: „Это не ради меня, а ради вас“.

Да, матушка, это не ради него. Ревнуют только тогда, когда любят.

Я одинока. Сквозь щелку закрытых оконных занавесок я вижу суетящуюся шумливую толпу. Все эти люди свободны. Вижу дома на другой стороне улицы.

Каждый этаж занимает семья. Я вижу молодых женщин и смеющихся детей. Они счастливы. А еще я вижу окна Пале-Рояля; часто по вечерам они бывают освещены: это регент устраивает празднество. Подъезжают придворные дамы в каретах, у дверей которых гарцуют красивые кавалеры. До меня долетает бальная музыка. Иногда я всю ночь не могу уснуть. Но если бы только он проявил ко мне нежность, если бы сказал хоть одно ласковое слово, я, матушка, обо всем бы забыла и была счастлива.

Вы можете счесть, что я жалуюсь. Только не подумайте, матушка, будто мне чего-то недостает. Анри безмерно добр и предупредителен со мной. А можно ли вменить ему в вину, что он уже давно со мною холоден?

И вот, матушка, какая мысль мне иногда приходит. Зная рыцарственную деликатность его сердца, я думаю, что по происхождению я выше его, и богатством, наверное, тоже. Это отдаляет его от меня. Он боится меня полюбить.

О, если бы я была уверена в этом, с какой радостью я отказалась бы от своего богатства и растоптала свое происхождение! Что значат преимущества высокого рождения в сравнении с сердечным блаженством?

Матушка, неужели, если бы вы были бедны, я меньше любила бы вас?

Вот уже два дня, как к Анри приходит горбун. Но я еще не рассказывала вам про этого таинственного гнома, единственное живое существо, которое вхоже в наше уединение. Горбун в любое время заходит к нам, то есть к Анри, в комнату на втором этаже. Все видят, как он входит и выходит. Соседи по улице воспринимают его чуть ли не как домового. Никто никогда не видел Анри и его вместе, но они неразлучны! Таково мнение кумушек с Певческой улицы.

И впрямь, никого еще не связывали столь странные и таинственные узы. Мы, я имею в виду Франсуазу, Жана Мари и себя, ни разу не видели одновременно этих неразлучных друзей. Они целыми днями сидят взаперти в комнате наверху, потом один из них выходит, а второй остается охранять уж не знаю какое неведомое сокровище. Мы здесь живем добрых две недели, но, невзирая на обещание Анри, мне известно ничуть не больше, чем в день приезда.

И вот что я хочу вам рассказать: как-то вечером горбун посетил Анри и остался. Всю ночь они провели, запершись, вместе. Наутро Анри был печальней, чем обычно. За завтраком разговор свернул на вельмож и высокопоставленных дам. Анри с нескрываемой горечью заметил:

— У тех, кто поднялся слишком высоко, слегка кружится голова. Не стоит рассчитывать на признательность принцев. И к тому же, — опустив глаза, продолжал он, — разве всякую услугу можно оплатить этой презренной монетой, признательностью? Если знатная дама, ради которой я рисковал бы своей честью и жизнью, не смогла бы меня полюбить, оттого что она по положению выше меня, я тотчас бежал бы куда глаза глядят, лишь бы она не смогла оскорбить меня своей признательностью.

Матушка, я уверена, что горбун рассказывал ему про вас.

Да, это действительно так. Он рисковал ради вашей дочери и честью, и жизнью. Он сделал больше, стократ больше: он отдал вашей дочери восемнадцать лет своей благородной молодости. Чем заплатить за столь безмерную щедрость?

Матушка, но ведь он заблуждается, правда? О, как бы вы полюбили его, как бы презирали меня, если бы я не отдала ему все свое сердце, за исключением той части, что принадлежит вам! Я не осмелилась сказать ему это, так как в его присутствии что-то порой мешает мне говорить. Я чувствую, что сейчас я робею перед ним иначе, но гораздо чаще, чем в детстве.

Нет, то не была бы неблагодарность, то была бы низость! Я всем обязана ему: он меня спас, он меня воспитал. Чем была бы я без него? Горсточкой праха в могиле без креста.

И какая мать, будь она даже герцогиня или родственница короля, не гордилась бы, имея зятем шевалье Анри де Лагардера, самого прекрасного, самого отважного и самого верного из людей?

Разумеется, я всего лишь бедная девушка и не могу судить о великих мира сего: я не знаю их, но неужто среди этих вельмож и знатных дам отыщется настолько извращенное сердце, настолько растленная душа, чтобы велеть мне: „Забудь своего друга Анри…“

Я схожу от этого с ума, матушка, и сейчас чудовищная мысль бросила меня в холодный пот. Я сказала себе: „Если моя мать…“

Но упаси меня боже выразить эту мысль в словах. Это было бы кощунством.

Нет, вы — такая, какой я представляю вас в мечтах и какой боготворю. Вы расцелуете меня и улыбнетесь. И какое бы высокое имя ни даровало вам небо, у вас есть нечто стократ лучшее, чем имя, — ваше сердце. Этой своей мыслью я чуть было не оскорбила вас, и я припадаю к вашим ногам, умоляя простить меня.

Ну вот, стало темно, ничего не видно; я откладываю перо и закрываю глаза, чтобы мысленно увидеть ваше ласковое лицо. Придите, любимая матушка, придите…»

* * *

Таковы были последние слова записок Авроры. Она любила эти листки, они были ее друзьями. И, запирая их в шкатулку, она прошептала:

— До завтра…

Уже совсем стемнело. На другой стороне улицы Сент-Оноре в домах зажегся свет. Осторожно отворилась дверь, и в светлом прямоугольнике дверного проема, потому что в соседней комнате горела лампа, возникло простоватое лицо Жана Мари Берришона.

Жан Мари был сыном того самого юного пажа, с которым мы встретились в первых главах этого повествования, когда он привез шевалье де Лагардеру письмо от де Невера. Паж стал солдатом и погиб, а у его матери остался внук.

— Барышня, — обратился Жан Мари к Авроре, — бабушка спрашивает, где накрывать стол — здесь или в зале.

— Который час? — осведомилась Аврора, внезапно вырванная из мечтаний.

— Час ужина, барышня, — ответил Берришон.

«Как он задерживается!» — подумала Аврора и сказала:

— Накрой здесь.

— Да, барышня.

Берришон принес лампу и поставил на камин. Из кухни, что соседствовала с залой, донесся басовитый голос Франсуазы:

— Малыш, занавески плохо закрыты, задерни их!

Берришон незаметно передернул плечами, однако поспешил исполнить приказание бабушки.

— Право слово, — пробормотал он, — можно подумать, будто мы боимся попасть на галеры.

Положение Берришона в каком-то смысле было схоже с положением Авроры: он ничего не знал, но страшно хотел узнать хоть что-то.

— А ты уверен, что он не вошел с задней лестницы? — осведомилась Аврора.

— Да можно ли хоть в чем-то быть у нас уверенным? — ответил вопросом на вопрос Жан Мари. — Вот горбун вечером пришел. Я его видел и пошел подслушал под дверью.

— Да как ты посмел? — возмутилась Аврора.

— Должен же я был узнать, вернулся мэтр Луи или нет. Не подумайте, что это я из любопытства.

— Что-нибудь ты слышал?

— Ничегошеньки.

Берришон постелил на стол скатерть.

— Но куда же он мог пойти? — неожиданно спросила Аврора.

— Ах, барышня, это известно только горбатому, — заметил Берришон, — и все-таки странно, что такой стройный человек, как господин шевалье, то есть, я хотел сказать, мэтр Луи, принимает у себя этого кривулю, скрученного, как пробочник. Мы все в полном недоумении. Он приходит через заднюю дверь, уходит когда вздумается.

— Но разве мэтр Луи не хозяин здесь? — попыталась возразить Аврора.

— Да уж хозяин, хозяин, — буркнул Берришон. — Он волен приходить, уходить, запираться с этим своим уродцем, ему хоть бы что. И не важно, что соседи вовсю чешут языки.

— Вы слишком много болтаете с соседями, Берришон, — заметила Аврора.

— Я? — возмутился мальчик. — Господи, как вы можете такое говорить? Значит, я болтун, выходит так? Вот уж спасибо. Вы слышали, бабушка, — крикнул он, высунувшись в дверь, — меня назвали болтуном!

— Я уже давно это знаю, — отвечала славная женщина. — А к тому же ты еще и лентяй.

Берришон скрестил руки на груди.

— Ну что ж, хорошо, — объявил он. — Раз я собрание всех пороков, меня надо повесить, и ждать, видно, этого недолго. А ведь я ни с кем ни разу и словечком-то не перемолвился. Просто, проходя по улице, я слушаю, что говорят люди. Разве это преступление? А вот слышали бы вы, что они говорят! Но чтобы я вступил в разговор с этими лавочниками? Вот уж чего не бывало, того не бывало. Я, слава богу, понимаю свое положение. Но, — уже тише промолвил он, — не могу же я запретить людям задавать мне вопросы.

— Так тебе задают вопросы, Жан Мари?

— И еще сколько, барышня!

— А какие вопросы?

— Весьма затруднительные.

— Но о чем же все-таки тебя спрашивают? — потеряла терпение Аврора.

Берришон засмеялся с невинным видом:

— Да обо всем. Кто мы такие, чем занимаемся, откуда приехали, куда уедем, сколько вам лет, сколько лет господину шевалье, то есть, я хотел сказать, мэтру Луи, французы ли мы, католики ли, собираемся ли мы обосноваться здесь, чем нам не понравилось то место, откуда мы уехали, поститесь ли вы, барышня, по пятницам и субботам, к какому священнику ходите на исповедь — в церковь Сент-Эсташ или Сен-Жермен-л’Оксерруа.

Жан Мари перевел дыхание и затараторил дальше:

— И то, и се, и это, и другое; почему мы поселились именно на Певческой улице, а не на какой-нибудь еще, почему вы никогда не выходите из дому. Говоря на эту тему, госпожа Муанре, повитуха, сказала Гишардихе, что у вас одна нога сухая. А еще интересуются, почему мэтр Луи так часто уходит, почему горбун… Ах, — махнул Жан Мари рукой, — а уж горбун их так занимает! Мамаша Балао сказала, что у него такой вид, словно он якшается с нечистым.

— И ты, Берришон, сплетничаешь с ними! — укоризненно произнесла Аврора.

— Вот уж неправда, барышня! Кто-кто, а я умею держать язык за зубами. Но вы бы только послушали их, особенно женщин. Господи боже, уж эти мне женщины! Да что там говорить, стоит мне выйти на улицу, и у меня сразу начинают гореть уши. «Эй, Берришон, херувимчик! — кричит мне лоточница, что торгует напротив. — Иди-ка отведай моего сиропа!» Надо сказать, барышня, он у нее очень вкусный. «Нет, этот ангелочек съест у меня немножко бульона!» — вступает трактирщица. А следом за ней торговка маслом, и та, что починяет скорняжные изделия, и даже сама прокурорша. Вот так-то! А я шагаю гордый, как подручный аптекаря. Гишардиха, Муанре, Балао, лоточница напротив, торговка маслом, скорняжница и все остальные только зря стараются. Но им хоть бы что. Вы бы послушали, барышня, как они ко мне липнут, — вновь рассмеялся Берришон, — и вам тоже стало бы смешно. Представьте себе эту Балао, тощую, черную, с очками на носу. «А она милашка и хорошо сложена». Это она про вас, барышня. «Ей, наверно, лет двадцать, да?» — «Не знаю!» — произнес Берришон своим голосом, и опять перешел на фальцет: — «Да, что она милашка, то милашка, — а это вступает Муанре, — и просто невозможно поверить, что она племянница простого кузнеца. Ведь она ему племянница, цыпленочек, да?» — «Нет!» — рявкнул опять же басом Берришон. И тут же снова пропищал фальцетом: — «Ага, значит, она ему дочка? Так, ягненочек?» — «Нет!» Я, барышня, хочу пройти, но как бы не так! Они окружают меня. Гишардиха, Дюраниха, Морен, Бертан… «Но раз она ему не дочка, то, значит, жена?» — «Нет». — «Младшая сестра?» — «Нет!» — «Как! Не жена, не сестра, не дочь? Тогда, наверно, сиротка, которую он подобрал и воспитал из милости?» — «Нет! Нет! Нет!» — заорал во весь голос Берришон.

Аврора закрыла его рот ладонью.

— Берришон, ты солгал, этого не следовало делать, — тихо и печально промолвила она. — Я ведь и вправду сирота, он подобрал меня и воспитал из милости.

— Ну вот еще! — возмутился Жан Мари.

— В следующий раз, когда они будут спрашивать тебя, так и ответь. Я вовсе не стыжусь. Зачем же скрывать благодеяния моего друга?

— Но, барышня…

— Разве я не девушка без роду и племени? — задумчиво продолжала Аврора. — Без него, без его благодеяний…

— Вот услышал бы это мэтр Луи, как он велит себя называть, то-то бы рассердился, — объявил Берришон. — Из милости! Благодеяния! Да как у вас язык поворачивается, барышня?

— Слава богу, про него и про меня не говорят ничего другого, — почти прошептала девушка, и ее белоснежное лицо чуть-чуть порозовело.

Берришон придвинулся к ней.

— Знаете, барышня… — неуверенно пробормотал он.

— Да?

— Нет, ничего…

— Говори, Берришон!

Мальчик не решался, и тогда она властным голосом произнесла:

— Приказываю тебе говорить! Ну, я жду!

Опустив глаза, Берришон мял салфетку, которую держал в руках.

— Ладно, — промямлил он. — Только это все сплетни, обычные сплетни. Они говорят: «Все понятно. Он слишком молод, чтобы быть ее отцом. Он ее так прячет, и поэтому он ей не муж…»

— Продолжай! — приказала Аврора, на лбу у которой выступили капельки пота.

— А если он не отец, не брат, не муж…

Аврора закрыла лицо ладонями.

Берришон горько раскаивался, что начал этот разговор.

Он с ужасом смотрел, как грудь Авроры содрогается от рыданий, и думал:

«Вот вошел бы он сейчас!»

Аврора стояла, опустив голову. Волосы упали ей на ладони, и сквозь пальцы сочились слезы. Когда она вскинула голову, глаза ее были влажны, но к щекам опять прилила кровь.

— Если он не отец, не брат, не муж бедной сироты, — медленно, чеканя каждое слово, заговорила девушка, — и зовется Анри де Лагардер, значит он ее друг, ее спаситель и благодетель. О! — воскликнула она, воздевая руки к небу. — Даже само их злословие доказывает мне, сколь он выше других! Они его подозревают, потому что поступают так, как не поступит он. Я его и без того люблю, но теперь благодаря им стану боготворить.

— Правильно, барышня, — закивал Берришон, — боготворите его, и пусть они лопнут от злости!

— Анри, — прошептала Аврора, — единственный человек на свете, который защищал и любил меня.

— Ну, насчет любви, — подтвердил Берришон, вернувшийся к своим обязанностям, о которых он временно забыл, и продолживший накрывать на стол, — тут вы можете быть спокойны, это я вам говорю. Каждое утро мы с бабушкой видим это. «Как она провела ночь? Спокойно ли спала? Не грустила ли вчера? Не было ли у нее каких-нибудь желаний?» И ежели нам удалось угадать какое-нибудь ваше желание, он бывает так рад, так счастлив. Да что там говорить, он вас любит!

— Да, — подтвердила Аврора, отвечая собственным мыслям, — он добр и любит меня, как собственную дочь.

— И по-другому тоже, — с хитрой гримасой ввернул Берришон.

Аврора покачала головой. Эта тема была так желанна ее сердцу, что она даже не подумала ни о возрасте, ни о положении собеседника.

Жан Мари Берришон, накрывающий для нее стол, в этот момент стал чем-то вроде наперсника.

— Я все время одна и все время грущу, — промолвила она.

— Ну, барышня, как только он войдет, к вам сразу вернется улыбка, — возразил мальчик.

— Настала ночь, — продолжала Аврора, — а я все жду его, и так каждый вечер, с тех пор как мы приехали в Париж.

— Да полно вам, — бросил Берришон. — Это потому, что здесь столица. Ну вот, я накрыл стол. Бабушка, ужин готов?

— Да уж с час как готов, — пробасила из кухни Франсуаза.

Берришон почесал в затылке.

— Я готов голову дать на отсечение, — пробормотал он, — что мэтр Луи наверху с этим чертовым горбуном. Надоело мне смотреть, как барышня из-за этого мучается. Если бы я осмелился…

Он прошел через залу и ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей к покоям мэтра Луи.

— Конечно, это запрещено, — размышлял он вслух, — и мне не хотелось бы увидеть господина шевалье в гневе, как в прошлый раз. Всесильный Боже! И все же, барышня, — обратился Жан Мари к Авроре, — я не понимаю, почему он все-таки прячется? Это же вызывает пересуды. Да будь я на месте соседей, я, хоть вовсе не любитель чесать языком, говорил бы, как они: «Он заговорщик» или «Он колдун».

— А они так и говорят? — удивилась Аврора.

Вместо ответа Берришон расхохотался.

— О господи! — воскликнул он. — Если бы они знали, как я, что у него наверху. Кровать, сундук, два стула, да на стене висит шпага — вот и все. Правда, что в запертой комнате, я не знаю, — поправился он, — там я видел только одну вещь.

— Какую? — заинтересовалась Аврора.

— Да ничего особенного. Дело было вечером, и он позабыл опустить язычок, который закрывает с той стороны замочную скважину.

— И ты посмел заглянуть в нее?

— Бог мой, барышня, это вышло совершенно случайно. Я поднялся, чтобы по вашей просьбе пригласить его, и вдруг в скважине виден свет. Ну я и глянул в нее.

— И что же ты увидел?

— Да говорю вам, ничего особенного. Горбуна не было. Господин шевалье сидел за столом. На столе стояла шкатулка, маленькая шкатулка, с которой он никогда не расставался в дороге. Мне всегда страшно любопытно было узнать, что он в ней держит. В нее могло бы поместиться немало двойных пистолей, но, оказывается, у мэтра Луи там вовсе не пистоли, а бумажный конверт, такой, знаете, квадратный, похожий на письмо, а с него свешиваются три печати красного воска, размером каждая с экю в шесть ливров.

По описанию Аврора узнала конверт, но промолчала.

— Еще немного, — продолжал Берришон, — и мое любопытство мне дорого бы обошлось. Видно, я наделал шума, хотя и был осторожен. Он пошел открыть дверь. Времени у меня оставалось только броситься вниз по лестнице, и я упал и отбил себе крестец: он у меня, если дотронуться, до сих пор еще болит. Но теперь я закаялся подсматривать… Но ведь вам, барышня, все позволено, вам бояться нечего, и я вам вот что скажу: мне бы хотелось, чтоб сегодня ужин был пораньше. Очень мне охота посмотреть, как гости съезжаются в Пале-Рояль на бал. Может, вам подняться и позвать его своим ласковым голоском?

Аврора опять промолчала.

— Вы видели, — продолжал Берришон, не любивший чесать языком, — как весь день сегодня проезжали повозки, полные цветов и зеленых гирлянд, фургоны с фонариками, печеньями и напитками?

И Берришон облизнул языком губы.

— У, там будет такая красота! — воскликнул он. — Если бы я там оказался, уж я вдоволь бы угостился!

— Берришон, ступай помоги бабушке, — велела ему Аврора.

«Бедная барышня, — думал, удаляясь, Жан Мари, — она просто умирает от желания пойти потанцевать».

Аврора задумчиво оперла голову на руку. Нет, она вовсе не думала ни о бале, ни о танцах. Она мысленно говорила себе:

«Позвать его? А какой смысл? Я уверена, его там нет. С каждым днем он приходит все позже и позже. Я боюсь, — вздрогнула она, — даже думать обо всем этом. Эта тайна меня приводит в ужас. Он запретил мне выходить, выглядывать на улицу, принимать кого бы то ни было. Он скрывает свое имя, таит свои действия. Я понимаю: опять вернулась та давняя опасность, вечная угроза, что висела над нами, тайная война, которую ведут против нас убийцы.

Кто же они, эти убийцы? — задала она себе вопрос. — Они могущественны и доказали это. Они его непримиримые враги или, верней, мои. Они покушаются на его жизнь, и в этом причина всех запретов. Он никогда ничего не говорит мне, как будто я не угадываю все сердцем, как будто можно зажмурить глаза, если любишь. Он входит, я целую его, он садится и изо всех сил старается улыбаться. Но он не видит, что его душа открыта передо мной, что с первого взгляда я способна прочесть по его глазам, одержал он победу или потерпел поражение. Он опасается за меня, не хочет, чтобы я знала о его усилиях, о войне, которую он ведет, но никак не может понять, что мне требуется в тысячу раз больше мужества, чтобы глотать слезы, чем нужно было бы, чтобы делить его труды и сражаться бок о бок с ним».

Из залы донесся шум, надо думать хорошо знакомый Авроре, потому что она, вся просияв, вскочила. Она едва не вскрикнула от радости. А все дело в том, что открылась дверь, выходящая на заднюю лестницу.

До чего же был прав Берришон! Сейчас на этом нежном девичьем лице вы не обнаружили бы ни следа слез, ни тени печали. Оно лучилось улыбкой. Сердце ее бешено колотилось, но — от радости. Склоненная голова поднялась, стан вновь стал грациозным и гибким. Она была похожа на прелестный садовый цветок, что с приходом ночи поникает, но стоит явиться первым лучам солнца, и он вновь выпрямляется еще свежей и благоуханней, чем прежде.

Итак, Аврора вскочила и устремилась к зеркалу. Она боялась выглядеть некрасивой. Проклинала слезы, что струились из ее очей и пригасили их бриллиантовое сияние: два раза в день она становилась кокетливой. Но зеркало подтвердило, что ее тревога напрасна. Оно ответило ей улыбкой, такой юной, такой нежной, такой чарующей, что Аврора мысленно вознесла благодарение Богу.

Мэтр Луи спускался по лестнице. Внизу стоял Берришон с лампой в руке и светил хозяину. Мэтр Луи, сколько бы лет на самом деле ему ни было, выглядел молодым человеком. Такие светлые, легкие и волнистые волосы, как у него, бывают только у юношей. Его широкий лоб и виски не поддались воздействию испанского солнца; то был галл, словно изваянный из слоновой кости, но мужественные черты лица вполне уравновешивали некоторую присущую его внешности женственность. Пламенные глаза под благородными линиями бровей, прямой, великолепно очерченный нос, губы, которые казались отлитыми из бронзы, тонкие, чуть закрученные усы, крупный, округлый подбородок — все придавало его лицу выражение решительности и силы.

Его костюм — панталоны, камзол и кафтан с одинаковыми агатовыми пуговицами — был сшит из черного бархата. Он был без шляпы и без шпаги.

Он стоял еще на верхней площадке, а взгляд его уже искал Аврору. Увидев ее, мэтр Луи внутренне устремился к ней, но сдержал себя. Он заставил себя опустить глаза, заставил замедлить ускорившийся было шаг. Один из тех наблюдателей, которые все замечают, чтобы потом проанализировать, вероятно, с первого же взгляда угадал бы тайну этого человека. Жизнь его проходила в борьбе с собой. Он был близок к счастью, но не желал прикоснуться к нему. Да, у мэтра Луи была железная воля. Она была достаточно сильна, чтобы держать в стоической узде его сердце, нежное, страстное, пылкое, как у женщины.

— Вы ждали меня, Аврора? — спросил он, спускаясь.

Франсуаза Берришон явила из-за кухонной двери свое раскрасневшееся лицо. Громовым голосом, которому позавидовал бы капрал, проводящий на плацу учение, она объявила:

— Да как у вас хватает совести, мэтр Луи, заставлять плакать бедное дитя?

— Аврора, вы плакали? — взволнованным голосом осведомился мэтр Луи.

Он был уже на последней ступеньке. Девушка обвила руками его шею.

— Анри, друг мой, — промолвила она, подставляя ему лоб для поцелуя, — вы же знаете, как сумасбродны молодые девушки. Франсуаза ошиблась, я вовсе не плакала. Посмотрите мне в глаза, Анри: есть ли в них слезы?

И она улыбнулась такой счастливой улыбкой, что мэтр Луи невольно залюбовался ею.

— Внучок, а что же это ты мне плел, будто барышня только и делает, что плачет? — строго глядя на Жана Мари, осведомилась Франсуаза.

— Да не знаю, бабушка, — отвечал Берришон, — может, вы недослышали меня, может, я плохо видел, а может, барышня не хочет, чтобы стало известно, что она плакала.

Право, в юном Берришоне было нечто от уроженца Нижней Нормандии[79].

Франсуаза прошла в комнату, неся основное блюдо ужина.

— И все равно, — пробурчала она, — барышня весь день одна. Какая это жизнь?

— Я же не просила вас пересказывать мои жалобы, — покраснев от негодования, бросила Аврора.

Мэтр Луи подал ей руку, чтобы подвести к накрытому столу. Они сели друг против друга. Берришон, как обычно, встал за стулом Авроры, чтобы услужить ей. Несколько минут прошли за тем, что и Аврора, и мэтр Луи делали вид, будто едят, после чего мэтр Луи сказал:

— Ступай, Жан Мари, ты нам больше не нужен.

— Другие перемены принести? — осведомился Берришон.

— Нет, — поспешно ответила Аврора.

— Тогда я принесу десерт.

— Ступай! — приказал ему мэтр Луи, указав на дверь.

Берришон вышел, исподтишка посмеиваясь.

— Бабушка, — объявил он, входя в кухню, — мне кажется, они там сейчас вдвоем крупно поссорятся.

Славная женщина только пожала плечами.

— У мэтра Луи такой сердитый вид! — гнул свое Жан Мари.

— Займись-ка лучше посудой, — бросила Франсуаза. — Мэтр Луи знает ее куда дольше, чем мы с тобой. Он силен как бык, хотя и выглядит худощавым, и вдобавок отважней льва, но можешь быть спокоен, наша хрупкая барышня Аврора справится с четырьмя такими, как он.

— Вот уж по ее виду ни за что бы не сказал, — удивился Берришон.

— Тем не менее это так, — заметила Франсуаза и, завершая дискуссию, объяснила: — Ты еще просто мал, чтобы понять. А теперь принимайся за свое дело.

— Мне кажется, вы несчастливы, Аврора, — сказал мэтр Луи, когда Берришон вышел.

— Я так редко вижу вас! — ответила девушка.

— И вините меня, да?

— Упаси боже! Иногда я страдаю, это правда, но кто может запретить рождаться глупым мыслям в голове бедной затворницы? Знаете, Анри, маленькие дети боятся в темноте, но только приходит день, и они забывают про свои страхи. Вот и я такая же: достаточно появиться вам, и мое капризное уныние проходит.

— Вы любите меня, как послушная дочь, — промолвил мэтр Луи, пряча глаза, — и я благодарен вам за это.

— А вы, Анри, любите меня как отец? — спросила девушка.

Мэтр Луи поднялся и обошел вокруг стола. Аврора пододвинула ему стул и сказала с нескрываемой радостью:

— Садитесь. Как давно мы вот так не беседовали с вами. Помните, когда-то мы проводили вместе целые часы.

Мэтр Луи был задумчив и грустен. Он бросил:

— Время теперь не принадлежит нам.

Аврора сжала его руки и взглянула в лицо с такой нежностью, что у несчастного мэтра Луи защипало под веками, каковое ощущение обычно предшествует слезам.

— Анри, вы тоже страдаете? — полушепотом задала вопрос Аврора.

Он покачал головой, попытался выдавить улыбку и ответил:

— Вы ошибаетесь, Аврора. Да, однажды мне приснился дивный сон, сон настолько прекрасный, что наполнил всего меня блаженством. Но то было однажды, и то был только сон. Я пробудился и ни на что больше не надеюсь. Я дал клятву и исполняю свой долг. Близится час, когда вся моя жизнь переменится. Но сейчас, дорогое мое дитя, я слишком стар, чтобы начать новую жизнь.

— Слишком стар? — повторила Аврора и от всей души рассмеялась.

Но мэтр Луи даже не улыбнулся.

— Другие, — тихо промолвил он, — в моем возрасте уже имеют семью.

Лицо Авроры в тот же миг стало серьезным.

— А у вас нет семьи, Анри, мой друг, у вас есть только я.

Мэтр Луи приоткрыл уже рот, чтобы ответить, но слова замерли у него на устах. И он вновь опустил глаза.

— У вас только я, — повторила Аврора. — Но что я для вас? Помеха счастью.

Он хотел остановить ее, но она продолжала:

— А вы знаете, что говорят соседи? «Она ему не дочь, не сестра, не жена…» Они говорят…

— Аврора, — на сей раз прервал он ее, — вот уже восемнадцать лет вы составляете все мое счастье.

— Вы великодушны, и я благодарю вас, — прошептала девушка.

Несколько секунд они молчали. Замешательство мэтра Луи становилось все заметнее; Аврора прервала молчание:

— Анри, я не знаю ничего о ваших замыслах, о ваших поступках и не имею права упрекать вас за это. Но я все время одна и всегда думаю о вас, мой единственный друг. И порой ко мне приходит прозрение. Когда у меня сжимается сердце, когда на глаза наворачиваются слезы, я говорю себе: «Не будь меня, какая-нибудь женщина скрашивала бы его одиночество; не будь меня, у него был бы большой, богатый дом; не будь меня, он мог бы появляться всюду, не скрываясь». Анри, вы сделали много больше, чем подарили мне отцовскую любовь; вы уважаете меня и вынуждены из-за меня смирять порывы своего сердца.

Эти слова были произнесены от всей души. Аврора действительно так думала. Но дочерям Евы присуща врожденная дипломатичность. Так что это была еще и военная хитрость, чтобы выведать правду. Однако удар пропал втуне.

Аврора услышала произнесенное холодным тоном:

— Дорогое дитя, вы заблуждаетесь.

Взгляд мэтра Луи был обращен куда-то в пространство.

— Близится срок, — произнес он вполголоса и вдруг, словно не в силах больше сдерживать себя, спросил: — Аврора, когда мы расстанемся, будете ли вы вспоминать обо мне?

Розовые щеки девушки внезапно стали белыми как мел. Если бы мэтр Луи поднял глаза, он бы увидел в обращенном на него взгляде всю душу Авроры.

— Вы опять собираетесь покинуть меня? — пролепетала она.

— Нет, — не слишком уверенным голосом произнес мэтр Луи, — не знаю… быть может…

— Умоляю вас, Анри, умоляю, — воскликнула Аврора, — сжальтесь надо мной! Если вы куда-нибудь поедете, возьмите меня с собой.

Мэтр Луи ничего не ответил, и она со слезами на глазах вновь обратилась к нему:

— Вы, наверное, сердитесь на меня, оттого что я была требовательной, несправедливой. Анри, друг мой, но ведь это же не я рассказала вам о своих слезах. Я больше не буду, Анри! Выслушайте меня и поверьте: я больше не буду плакать! Господи, да я же понимаю, что виновата. Я счастлива, что каждый день вижу вас. Анри, почему вы не отвечаете? Анри, вы слышите меня?

Он сидел, отвернув голову. Аврора по-ребячески обняла его за шею, стараясь заставить взглянуть на себя. На глазах у мэтра Луи были слезы. Аврора соскользнула со стула и опустилась на колени.

— Анри, Анри, — шептала она, — мой милый друг, мой отец, если бы вы были счастливы, счастье принадлежало бы вам одному, но ваши слезы я хочу разделить с вами!

Не в силах совладать со страстью, он притянул ее к себе. Но в тот же миг руки его разжались.

— Мы оба сошли с ума, Аврора! — произнес он с горькой, вымученной улыбкой. — А если бы нас кто увидел? И вообще, что все это значит?

— Это значит, — отвечала девушка, вовсе не думавшая сдаваться, — что сегодня вечером, Анри, вы вели себя как злой себялюбец. С того дня, когда вы объявили мне: «Ты мне не дочь», вы очень переменились.

— А, с того дня, когда вы попросили меня пощадить маркиза де Шаверни? Я помню это, Аврора, помню и хочу сообщить вам, что маркиз возвратился в Париж.

Аврора ничего не ответила, но в ее взгляде было столько красноречивого недоумения, зачем он это говорит, что мэтр Луи прикусил губу.

Он взял ее руку и поцеловал, словно собираясь удалиться, однако Аврора удержала его.

— Останьтесь, — сказала она. — Если вы так будете себя вести, то в один прекрасный день, вернувшись, не обнаружите меня в своем доме. Если я вам мешаю, я уйду. Господи, я не знаю, что я сделаю, но вы избавитесь от бремени, ставшего для вас слишком тяжким.

— Вы не успеете, — промолвил вполголоса Анри. — Чтобы расстаться со мной, вам, Аврора, не будет нужды бежать.

— Вы что же, выгоните меня? — воскликнула девушка, вскинув голову, словно ее ударили.

Мэтр Луи закрыл лицо руками. Они все еще сидели рядом: Аврора на подушке, положив голову на колени мэтра Луи.

— Ах, Анри, — почти прошептала она, — мне ведь так мало надо, чтобы быть счастливой, безумно счастливой. Ведь только совсем недавно я перестала улыбаться. А разве прежде не была я радостной и веселой, когда бросалась встречать вас?

Мэтр Луи гладил прекрасные волосы Авроры, которые в свете лампы отсвечивали темным золотом.

— Станьте таким, как прежде, — продолжала она, — я ничего больше у вас не прошу. Говорите мне, когда вы счастливы и когда вы грустны, чтобы я радовалась вместе с вами или переняла всю вашу печаль в свое сердце. Это приносит облегчение. Ведь если бы у вас, Анри, была дочка, любимая дочка, вы, наверное, именно так и вели бы себя с нею?

— Дочка! — повторил мэтр Луи, и лицо его омрачилось.

— Да, я знаю, я вам не дочь, так что можете не повторять.

Мэтр Луи провел по лбу тыльной стороной ладони.

— Аврора, — обратился он к девушке, словно не слышал последних ее слов, — существует блистательная жизнь, полная удовольствий, почестей, роскоши, жизнь, какую ведут в этом мире счастливцы. Вы, дорогое дитя, не знаете ее.

— А какая мне нужда знать ее?

— Я хочу, чтобы вы ее узнали. Так надо. — И, невольно понизив голос, мэтр Луи закончил: — Вам, быть может, придется сделать выбор, а чтобы выбрать, надо знать.

Он встал. Но теперь на его благородном лице отражалась обдуманная и непреклонная решимость.

— Сегодня, Аврора, для вас последний день сомнений и неведения, — медленно заговорил он, — а для меня, быть может, последний день молодости и надежды!

— Ради бога, Анри, объяснитесь! — воскликнула девушка.

Мэтр Луи возвел глаза к небу.

— Я все делал так, как велела мне совесть, — прошептал он. — Тот, кто там, наверху, видит меня, и мне нечего скрывать. Прощайте, Аврора, — обратился он к девушке, — этой ночью вы не будете спать… Смотрите, размышляйте и, прежде чем с сердцем, советуйтесь с разумом. Я не буду ничего предварять, я хочу, чтобы ваше впечатление было неожиданным и полным. Ежели бы я о чем-то предупредил вас, боюсь, я сделал бы это в собственных эгоистических целях. Запомните только: сколь бы ни были странны приключения, что выпадут вам в эту ночь, их источник — моя воля, а цель — ваши интересы. Если вы не успеете повидаться со мной, не тревожьтесь. Где бы я ни был, рядом ли, далеко ли, я оберегаю вас.

Он поцеловал Авроре руку и направился к себе в комнату.

Аврора, безмолвная и потерянная, следила за ним взглядом. Поднявшись на верхнюю площадку, мэтр Луи, прежде чем пройти к себе, по-отечески кивнул ей и послал воздушный поцелуй.

Аврора осталась одна. Разговор, который она только что вела с Анри, закончился столь неожиданно, что она стояла, ошеломленная и словно душевно ослепшая. Мысли ее были в полном смятении. Голова в огне. Уязвленное, подавленное сердце словно бы замкнулось на самом себе.

Она приложила столько усилий, чтобы что-то узнать, как могла вызывала на объяснение, принуждала к этому со всем невинным лукавством, которого не лишает женщину даже наивность. Однако не только не добилась объяснения, но услышала то ли угрозу, то ли обещание, открывшее перед нею какие-то таинственные горизонты.

Он сказал: «Вы не будете спать этой ночью». И еще: «Сколь бы странными ни показались вам ваши приключения в эту ночь, их источник — моя воля, а цель — ваши интересы».

Приключения! Да, скитальческая жизнь Авроры была полна приключений. Но до сих пор всю ответственность брал на себя ее друг, он всегда был рядом с ней как неусыпный телохранитель, как верный защитник, и она не боялась. Но этой ночью, вероятно, приключения будут выглядеть совершенно иначе. Ей придется самой противостоять им.

Да и в чем они будут заключаться? Почему он говорил недомолвками? Ей придется познакомиться с жизнью, совершенно отличной от той, какую она вела до сих пор, — с блистательной, роскошной жизнью знатных и счастливых людей. «Чтобы выбрать», — сказал он. Надо полагать, выбрать между этой неведомой и ее нынешней жизнью. А вдруг выбор уже сделан?

Надо узнать, на какой чаше весов ее друг Анри. И тут она с тревогой подумала о своей матери. Выбрать! Впервые ей пришла в голову повергающая в ужас мысль: а что, если матушка на одной чаше, а Анри — на другой?

— Нет, это невозможно! — вскричала она, отвергая такое предположение. — Господь не допустит этого!

Она приоткрыла занавески и оперлась локтями на подоконник, чтобы свежий воздух чуть охладил ее пламенеющее лицо. На улице было небывалое движение. У входа в Пале-Рояль собралась толпа, жаждущая увидеть, как проходят приглашенные. Между двумя стенами зевак уже образовался хвост портшезов и карет. Поначалу Аврора не обратила особого внимания на это столпотворение. Что ей до суматохи и шума! Но потом в проезжающей карете она увидела двух женщин в бальных нарядах — мать и дочь. Тотчас же слезы застлали ей глаза, перед ними повисла какая-то темная завеса.

«А вдруг моя матушка там!» — подумала она.

Ведь это вполне вероятно и возможно. Аврора стала внимательней присматриваться к праздничному великолепию, доступному ей для наблюдения. Она догадывалась, что за стенами дворца все гораздо пышней и ярче. В ней возникло некое смутное желание, и оно стало расти и усиливаться. Она завидовала девушкам в прекрасных бальных нарядах, с жемчужными ожерельями на шее, с жемчугами и цветами в прическах, но завидовала не цветам, жемчугам, драгоценным уборам, а тому, что они сидят рядом со своими матерями. Однако скоро ей расхотелось смотреть: общая радость оскорбляла ее печаль. Веселые возгласы, волнующаяся толпа, шум, смех, блеск драгоценностей, долетающие издалека отзвуки заигравшего оркестра — все это тяготило ее. Она закрыла пылающее лицо ладонями.

А в кухне Жан Мари Берришон исполнял роль змея-искусителя по отношению к своей бабушке, мужеподобной Франсуазе. Слава богу, мыть тарелок пришлось немного. Мэтру Луи и Авроре понадобилось только по одной. Зато Франсуазе и юному Берришону достался обильный ужин, которого хватило бы на четверых.

— Все-таки я сбегаю на угол посмотреть, что там, — объявил Жан Мари. — Госпожа Балао сказала, что во дворце будут устроены подлинные волшебные замки и вообще всякие сказочные чудеса. Охота хоть одним глазком глянуть.

— Только долго не задерживайся, бездельник, — буркнула бабушка.

Берришон умчался. Гишардиха, Балао, Моренша и остальные соседки с радостью встретили его, чуть только он ступил на грязную мостовую Певческой улицы.

Франсуаза вышла из кухни и заглянула в комнату Авроры.

— Нет, каков! Уже ушел, — пробормотала она. — Барышня опять одна.

Ей пришла благая мысль составить общество молодой хозяйке, но в этот миг влетел Жан Мари.

— Бабушка! — закричал он. — Рамы для иллюминации, вымпелы, фонарики, кавалерия, дамы все в бриллиантах и расшитых золотом атласных платьях, точно на Троицу! Выйди посмотри, бабушка!

Франсуаза пожала плечами:

— Ни к чему мне это.

— Бабушка, да пройди только до угла. Госпожа Балао называет имена всех проезжающих вельмож и знатных дам и все рассказывает про них. Это очень поучительно. Пошли, ведь до угла всего два шага.

— А кто будет сторожить дом? — в некотором уже сомнении поинтересовалась Франсуаза.

— Да мы же будем в десяти шагах. Будем следить за дверью. Пошли, бабушка, пошли!

Он подхватил ее под руку и потащил за собой.

Дверь осталась открытой.

Да, они отошли всего шагов на десять. Но дамы Балао, Гишар, Дюран, Морен оказались весьма цепкими. Захватив Франсуазу, они уже не выпустили ее. Входило ли это в таинственные планы мэтра Луи? Позволим себе в этом усомниться.

Процессия кумушек, что увлекла Жана Мари Берришона к сверкающей огнями площади Пале-Рояль, прошла под окнами Авроры, но она даже не заметила ее. Она вся погрузилась в раздумья.

— Ни единой подруги, — шептала девушка, — не у кого даже спросить совета.

В этот миг Аврора услышала какой-то звук за спиной. Она быстро обернулась и тотчас же издала испуганный крик, которому ответил веселый смех. Перед нею стояла отправляющаяся на бал дама в розовом атласном домино с капюшоном, накинутым на голову, и в маске.

— Мадемуазель Аврора? — с церемонным реверансом осведомилась неизвестная.

— Уж не сплю ли я? — воскликнула Аврора. — Этот голос…

Маска упала, и явилось шаловливое лицо доньи Крус.

— Флор! — вскричала Аврора. — Не может быть! Ты ли это?

Донья Крус, легкая, как сильфида, бросилась к ней, раскрыв объятия. Они обменялись легкими и быстрыми девичьими поцелуями. Случалось вам видеть, как две голубки, играя, касаются друг друга клювами?

— А я только что сетовала, что у меня нет подруги! — воскликнула Аврора. — Флор, милая моя Флор, как я рада тебя видеть! — Но тут же, охваченная внезапным сомнением, она поинтересовалась: — Как ты прошла сюда? Ведь я же запретила принимать кого бы то ни было.

— Запретила? — шаловливо повторила донья Крус.

— Хорошо, попросила, если тебе так больше нравится, — покраснев, поправилась Аврора.

— Это я называю тюрьмой под крепкой охраной, — заметила Флор. — Дверь настежь, и никого, кто мог бы крикнуть: «Стой! Кто идет?»

Аврора тотчас же вышла в залу. Там действительно никого не было, двери были открыты настежь. Она кликнула Франсуазу и Жана Мари. Никто не ответил. Мы с вами знаем, где в этот момент были Берришон и его бабушка. Но Аврора не знала. После странного предупреждения, которое, уходя, сделал мэтр Луи, что этой ночью ее ждут необычные приключения, Аврора, естественно, решила: «Это по его распоряжению».

Она закрыла дверь всего лишь на защелку и вернулась к донье Крус, которая прихорашивалась перед зеркалом.

— До чего мне приятно снова увидеть тебя! — бросила цыганка. — Господи, как ты выросла и похорошела!

— И ты тоже, — ответила Аврора.

С радостным восхищением они любовались друг другом.

— А этот наряд? — поинтересовалась Аврора.

— Бальный туалет, моя красавица, — с довольным видом сообщила донья Крус. — Как он тебе? Не правда ли, красивый?

— Прелестный! — подтвердила Аврора.

Она распахнула на подруге домино, чтобы взглянуть на юбку и корсаж.

— Прелестный! — повторила она. — А какой богатый! Ой, Флор, я догадалась! Ты решила разыграть меня, да?

— Ну вот еще, — фыркнула донья Крус. — Я вовсе не собираюсь разыгрывать тебя. Я еду на бал, только и всего.

— На какой бал?

— Сегодня будет только один бал.

— На бал к регенту?

— Господи, красавица моя, ну конечно, на бал к регенту. Меня ждут в Пале-Рояле, чтобы представить его королевскому высочеству и принцессе Палатинской, его матери. Только и всего.

Аврора широко раскрыла глаза.

— Тебя это удивляет? — спросила донья Крус, откинув ножкой шлейф своего парадного платья. — А почему удивляет? Впрочем, меня самое это тоже удивляет. Тут произошли такие события, такие события! Я тебе сейчас расскажу.

— Но как ты нашла мой дом? — удивилась Аврора.

— Я его знала. Мне разрешили повидаться с тобой. У меня ведь тоже есть повелитель.

— У меня нет повелителя, — надменно вскинув голову, бросила Аврора.

— Ну если тебе больше нравится, раб. Раб, который приказывает. Я должна была посетить тебя завтра утром, но сказала себе: «А почему бы мне сейчас не навестить мою милую Аврору?»

— Ты меня все еще любишь?

— Безумно! Но позволь мне рассказать тебе одну историю, а потом вторую. У меня их целая куча. После моего приезда сюда я еще никуда не выходила, и мне нужно было найти дорогу в огромном неведомом Париже от церкви Сен-Маглуар до твоего дома.

— От церкви Сен-Маглуар? — прервала ее Аврора. — Ты живешь недалеко от нее?

— Да, там моя клетка, точь-в-точь как и у тебя, милая моя птичка. Только, в отличие от твоей, моя будет покрасивей. У моего Лагардера дела идут лучше.

— Тсс! — шепнула Аврора, приложив палец к губам.

— О, я вижу, мы продолжаем обитать в стране тайн. Короче, я была в крайнем затруднении, как вдруг услышала, что кто-то скребется в мою дверь. Я даже не успела подойти к ней, а она уже отворилась. Вошел человечек весь в черном, уродливый, даже страшный. Он поклонился мне до земли, я, даже не рассмеявшись, сделала ему реверанс, решив, что этот красавчик — какой-нибудь поставщик. А он мне говорит: «Ежели мадемуазель соблаговолит следовать за мной, я провожу ее туда, куда она собирается отправиться».

— Горбун? — выйдя из задумчивости, бросила Аврора.

— Да, горбун. Это ты прислала его?

— Нет.

— Но ты его знаешь?

— Я ни разу не говорила с ним.

— Ей-богу, я и словом не обмолвилась ни единой живой душе, что хотела бы перенести визит к тебе с завтрашнего утра на сегодняшний вечер. Мне было бы крайне досадно, если бы оказалось, что ты знаешь этого гнома. Почему-то мне хочется думать, что он существо сверхъестественное. Впрочем, надо и впрямь быть колдуном, чтобы обмануть бдительность моих Аргусов[80]. Не хвалясь, признаюсь тебе, что охраняют меня не так, как тебя. Ты же знаешь, что я не трусиха, предложение этого черного человечка оживило мою страсть к приключениям, и я не раздумывая согласилась. Он отвесил мне второй поклон, еще почтительней, чем первый, и, представляешь себе, открыл небольшую дверцу в моей комнате, о существовании которой я даже не подозревала. Потом повел меня через коридор, о котором я совершенно не догадывалась. Никем не замеченные, мы вышли, на улице ждала карета, он подал мне руку, помогая подняться в нее. В карете он вел себя просто безукоризненно. Мы оба вышли у твоей двери, карета умчалась, я поднялась по ступенькам, а когда обернулась, чтобы поблагодарить его, никого уже не было!

Аврора задумчиво слушала ее.

— Это он, — вполголоса проговорила она. — Это, несомненно, он.

— О ком ты? — спросила донья Крус.

— Нет, ни о ком… Но в качестве кого, Флор, милая моя цыганочка, ты будешь представлена регенту?

Донья Крус сделала недовольную гримаску.

— Милая моя, — объявила она, усаживаясь в глубокое кресло, — здесь нет никакой цыганки, да и никогда не было. Это призрак, иллюзия, выдумка, сон. Мы — дочь некой принцессы, только и всего.

— Ты? — переспросила пораженная Аврора.

— А кто же? — усмехнулась донья Крус. — Уж не ты же, конечно. Понимаешь, моя красавица, это все проделки цыган. Они проникают во дворцы через каминные трубы, когда огонь не горит, крадут всякие там драгоценности, а заодно уносят с собой колыбель со спящей в ней наследницей знатного рода. Вот я и есть наследница, украденная цыганами, самая богатая наследница в Европе, насколько я знаю.

Непонятно было, смеется она или говорит серьезно. Пожалуй, донья Крус и сама не могла бы сказать в точности. Говорила она с таким пылом, что ее смугловатые щеки даже немножко раскраснелись. Ее черные как уголь глаза светились умом и дерзостью. Аврора слушала, приоткрыв рот. На ее лице выражалась простодушная доверчивость, и было видно, как она рада счастью давней подруги.

— Как хорошо! — воскликнула она. — Флор, а как тебя по-настоящему зовут?

Донья Крус расправила широкие складки платья и с достоинством сообщила:

— Мадемуазель де Невер.

— Невер! — повторила Аврора. — Одна из самых знатных фамилий во Франции!

— Увы, да. Кажется, мы состоим в родстве с его величеством.

— Но как?..

— Как? Как? — воскликнула донья Крус, отбросив вдруг важность и вновь возвратясь к сумасбродной веселости, которая куда больше была ей к лицу. — Вот этого как раз я и не знаю. Я пока еще не имела чести познакомиться со своей генеалогией. Всякий раз, когда я спрашиваю, мне говорят: «Тсс…» Кажется, у меня есть враги. Любое величие, Аврора, вызывает зависть. Я ничего не знаю, но мне все равно, я на все махнула рукой.

Аврора, которая, казалось, некоторое время о чем-то размышляла, неожиданно спросила:

— Флор, а если бы оказалось, что я несколько больше, чем ты, знаю твою историю?

— Бог мой, меня это ничуть бы не удивило. Меня уже ничто не удивляет. Но если ты знаешь мою историю, сохрани это знание для себя: мой опекун и друг принц Гонзаго должен сегодня ночью рассказать мне ее во всех подробностях.

— Гонзаго? — вздрогнув, переспросила Аврора.

— Что с тобой? — удивилась донья Крус.

— Ты сказала: Гонзаго?

— Да, Гонзаго, принц Гонзаго. Он защищает мои права и является мужем моей матери, герцогини де Невер.

— Ах, значит, Гонзаго — муж герцогини? — протянула Аврора.

Ей вспомнилась поездка к развалинам замка Келюс. Перед глазами возникла картина ночного боя. Его участники, вчера еще неведомые, сегодня обретали имена.

А ребенок, спавший во время этого ночного боя, ребенок, о котором рассказывала хозяйка кабачка в Тарриде, — это Флор.

Но кто же убийца?

— О чем ты думаешь? — поинтересовалась донья Крус.

— Об имени Гонзаго, — ответила Аврора.

— Почему?

— Прежде чем ответить, я хотела бы знать, любишь ли ты его?

— Умеренно, — призналась донья Крус. — Я могла бы его полюбить, но он этого не хочет.

Аврора молчала.

— Ну, говори же! — воскликнула бывшая цыганка, нетерпеливо постукивая башмачком по полу.

— Если бы ты его любила… — начала Аврора и смолкла.

— Да говори же, говори!

— Поскольку он твой опекун, муж твоей матери…

— Карамба! — от всей души выругалась так называемая мадемуазель де Невер. — Не знаю, рассказать ли тебе? Я видела свою мать. Я ее очень почитаю, больше того, люблю, потому что она много выстрадала, но при виде ее мое сердце не забилось сильней и руки не раскрылись для объятий. Знаешь, Аврора, — в неподдельном порыве страсти воскликнула она, — мне всегда казалось, что, когда находишь свою мать, можно умереть от счастья.

— Мне тоже так кажется, — согласилась Аврора.

— А вот я осталась холодна, совсем холодна. Так что, ежели дело касается Гонзаго, ничего не бойся и говори. Можешь не бояться говорить даже о госпоже де Невер.

— Нет, речь только о Гонзаго, — сказала Аврора. — Это имя в памяти у меня слилось со всеми моими детскими и отроческими страхами. Когда мой друг Анри в первый раз рисковал жизнью, спасая меня, я впервые услышала имя Гонзаго. Еще раз я услыхала его, когда мы подверглись нападению в усадьбе в окрестностях Памплоны. В ту ночь, когда ты пустила в ход чары, чтобы усыпить моих стражей в шатре предводителя цыган, имя Гонзаго прозвучало в третий раз. В Мадриде — опять Гонзаго, в замке Келюс — тоже Гонзаго!

Теперь задумалась донья Крус.

— Дон Луис, твой красавец Синселадор, никогда не говорил тебе, что ты дочь знатной дамы? — вдруг спросила она.

— Никогда, — ответила Аврора, — и тем не менее я уверена в этом.

— Знаешь, Аврора, — призналась бывшая цыганка, — я не люблю долго думать. У меня в голове множество мыслей, но все они какие-то неясные и не хотят выходить из нее. Я считаю, что тебе куда больше, чем мне, подошло бы стать знатной барышней, но я также считаю, что не стоит ломать себе голову, пытаясь разгадывать всякие тайны. Я христианка, и тем не менее я сохранила лучшую часть верований своих предков, то есть тех, кто вскормил меня: принимать и времена, и события такими, как они есть, и утешаться словами: «Такова судьба». К примеру, я никак не в силах поверить, будто господин Гонзаго — разбойник с большой дороги и убийца: слишком у него высокое положение для этого. Скажу тебе, что в Италии тьма-тьмущая людей, носящих фамилию Гонзаго, и настоящую, и фальшивую. Тот, о котором ты рассказываешь, вернее всего, фальшивый Гонзаго. Скажу тебе еще одно: если бы принц Гонзаго был твоим преследователем, дон Луис вряд ли привез бы тебя в Париж, где, как всем известно, находится резиденция принца.

— Тогда почему он окружил меня такими предосторожностями? — поинтересовалась Аврора. — Почему запретил мне выходить и даже подходить к окнам?

— Он что, ревнив? — спросила донья Крус.

— Флор! — укоризненно произнесла Аврора.

Донья Крус сделала пируэт, после чего одарила подругу самой озорной своей улыбкой.

— Принцессой я стану не раньше чем через два часа, — заметила она, — так что пока могу говорить совершенно откровенно. Да, твой таинственный красавец, твой мэтр Луи, твой Лагардер, твой странствующий рыцарь, твой повелитель, твой идол ревнив. Но, дьявол меня раздери, как говорят при дворе, разве ты не достойна ревности?

— Флор! Флор! — лепетала Аврора.

— Ревнив, ревнив, ревнив, красавица моя! И вовсе это не из-за господина Гонзаго вы уехали из Мадрида. Я ведь немножко колдунья, мадемуазель, так мне ли не знать, сколько влюбленных там примерялись, высоко ли ваши окна?

Аврора стала краснее вишни. А донья Крус, поскольку она была колдунья, ничуть не сомневалась, что стрела попала в цель. Она смотрела на Аврору, которая не смела поднять глаз.

— О, как мы покраснели от гордости и удовольствия! — промолвила донья Крус, целуя подругу в лоб. — Как нам приятно, что нас ревнуют! Он что, все так же прекрасен, как звезда, отважен и ласков, словно дитя? Ну признайся, шепни мне тихонько на ухо: ты его любишь?

— Почему же тихонько? — вскинув голову, спросила Аврора.

— Если хочешь, можешь громко.

— Так вот, объявляю громко: да, я его люблю!

— И слава богу! От всего сердца говорю: я рада за тебя. Скажи, ты счастлива? — вдруг спросила донья Крус, пристально глядя на подругу.

— Конечно.

— Очень счастлива?

— Да, потому что он со мной.

— Прекрасно! — вскричала цыганка.

После чего, обведя комнату довольно презрительным взглядом, она бросила:

— Pobre dicha, dicha dulce![81]

Из этой испанской пословицы наши авторы водевилей вывели знаменитую аксиому: «С милым рай и в шалаше». Оглядевшись, донья Крус изрекла:

— Да, без любви тут трудно выдержать. Дом уродливый, улица мрачная, мебель ужасная. Я понимаю, душенька, ты сейчас скажешь мне: «Дворец без него…»

— Я скажу тебе другое, — прервала Аврора цыганку. — Если бы я захотела дворец, мне достаточно было бы только слово молвить, и я получила бы его.

— Вот как?

— Да.

— Он стал таким богатым?

— До сих пор стоило мне чего-нибудь пожелать, и он тотчас же давал мне это.

— Да, — тихо промолвила донья Крус уже без смеха, — этот человек не похож на других. В нем есть нечто непонятное и возвышенное. Я ведь ни перед кем не опускала глаза, только перед ним. Знаешь, что бы там ни говорили, а чародеи существуют. И я думаю, твой Лагардер — один из таких чародеев.

Донья Крус произнесла это совершенно серьезно.

— Что за глупости! — воскликнула Аврора.

— Но я это видела! — все так же серьезно промолвила цыганка. — И я хочу это тебе доказать. Вот что, загадай какое-нибудь желание, думая о нем.

Аврора рассмеялась. Донья Крус села рядом с ней.

— Аврора, голубушка, ну доставь мне удовольствие, — ласково упрашивала она. — Ну что тебе стоит?

— Ты это серьезно? — удивилась Аврора.

Донья Крус зашептала ей на ухо:

— Когда-то я любила одного человека, безумно любила. И вот однажды Лагардер положил мне руку на лоб и сказал: «Флор, этот человек никогда не сможет полюбить тебя». И я исцелилась. Как видишь, он и вправду волшебник.

— А кто тот человек, которого ты любила? — побледнев, спросила Аврора.

Донья Крус склонила голову на плечо и не отвечала.

— Это он! — с невыразимым ужасом вскричала Аврора. — Я знаю, это он!

У доньи Крус увлажнились глаза. Аврору била лихорадочная дрожь. Обе они были и красивы, и миловидны. Но в этот миг они как бы обменялись характерами: донью Крус, обычно бойкую и дерзкую, вдруг объяла тихая меланхоличность, глаза же Авроры пылали неистовой ревностью.

— Ты моя соперница! — прошептала она.

Хотя Аврора сопротивлялась, донья Крус привлекла ее к себе и поцеловала.

— Он любит тебя, — шепнула донья Крус, — одну тебя, и никого больше не полюбит.

— Ну а ты?

— Я исцелилась. Я могу с улыбкой, без всякой ненависти, радуясь за вас, смотреть на вашу любовь. Как видишь, твой Лагардер действительно волшебник.

— А ты не обманываешь меня? — недоверчиво спросила Аврора.

Донья Крус прижала ее руку к своему сердцу.

— Если бы нужно было, я отдала бы всю свою кровь, чтобы вы были счастливы! — торжественно объявила она.

Аврора бросилась ей на шею.

— Но я все равно хочу провести опыт! — воскликнула донья Крус. — Аврора, прошу тебя, не отказывай мне. Загадай какое-нибудь желание.

— Мне нечего желать.

— Как! У тебя нет ни одного желания!

— Ни одного.

Донья Крус силой потащила ее к окну. Пале-Рояль сиял огнями. Было видно, как по внешней галерее плывет поток блистательных, нарядных дам.

— Неужели тебе даже не хочется пойти на бал к регенту? — неожиданно спросила донья Крус.

— На бал? — пролепетала Аврора, и сердце у нее забилось быстрей.

— Только не обманывай!

— Да я и не собираюсь обманывать.

— Отлично. Молчание — знак согласия. Тебе хочется на бал к регенту.

Донья Крус хлопнула в ладоши и произнесла:

— Раз!

— Но у меня нет ничего, ни драгоценностей, ни платья, ни украшений, — со смехом возразила Аврора, как бы разделяя сумасбродную выдумку подруги.

— Два! — хлопнула донья Крус. — Значит, ты желаешь драгоценности, платье и украшения? Только будь внимательна и думай о них, иначе ничего не получится.

Чем дальше, тем серьезнее становилась цыганка. В ее черных глазах исчезло выражение уверенности. Очаровательное дитя, она верила во всякую чертовщину и боялась, но любопытство возобладало над страхом.

— Говори третье желание, — невольно понизив голос, велела она.

— Но я вовсе не хочу идти на бал! — воскликнула Аврора. — Кончаем эту игру.

— Как! А если ты будешь уверена, что там встретишь его?

— Анри?

— Да, твоего Анри, нежного, галантного. И он сочтет, что в своем блистательном наряде ты еще прекраснее.

— Ну тогда, — потупив глаза, промолвила Аврора, — думаю, я пошла бы.

— Три! — крикнула цыганка и громко хлопнула в ладоши.

Она чуть не упала от неожиданности. Дверь в залу с грохотом распахнулась, в нее ворвался запыхавшийся Берришон и громко закричал уже с порога:

— Принесли всякие финтифлюшки и финтифанты для нашей барышни! В двадцати картонках! Платье! Кружева! Цветы! Эй вы, да заходите же! Это и есть дом господина шевалье де Лагардера!

— Несчастный! — испуганно ахнула Аврора.

— Не бойтесь, я знаю, что делаю, — с довольным видом успокоил ее Жан Мари. — Больше не надо скрываться. К дьяволу тайны! Мы срываем маску, черт побери!

Как описать изумление доньи Крус? Она вызывала дьявола, и дьявол послушно отозвался на ее призыв, не заставив, естественно, себя ждать. Эта очаровательная девушка была скептик, а все скептики суеверны.

Не забывайте, донья Крус провела детство в шатрах кочевников-цыган. А это страна чудес. Донья Крус стояла, разинув рот и широко открыв от удивления глаза.

В дверь вошли с полдюжины девушек, а следом за ними столько же мужчин со свертками и картонками. Донья Крус задумалась, что в них: настоящие наряды или сухие листья. Аврора, глядя на смятенное лицо подруги, не смогла удержаться от улыбки.

— Ну что? — спросила она.

— Он колдун, — пролепетала цыганка, — я так и думала.

— Входите, господа, входите, сударыни! — кричал Берришон. — Входите все! Вы желанные гости в этом доме. А я побегу найду госпожу Балао, ей страшно хочется посмотреть, как мы живем. Я ничего не пил вкуснее ее дягилевого сиропа. Входите, сударыни! Входите, господа!

Сударыни и господа не заставили себя упрашивать. Цветочницы, золотошвейки, портнихи выложили картонки на большой стол, стоящий посреди залы.

Вслед за ними вступил в зал паж, правда без цветов дома, которому он служит. Он подошел к Авроре, отвесил глубокий поклон и подал ей пакет, изящно перевязанный шелковой лентой. Поклонившись еще раз, он удалился.

— Эй, подождите хотя бы ответа! — крикнул Берришон, бросаясь за ним.

Но паж уже был на углу улицы. Берришон увидел, что он разговаривает с каким-то дворянином, закутанным в плащ. Берришон его не знал. Дворянин спросил у пажа:

— Все исполнил? — И после утвердительного ответа осведомился: — Где ты оставил наших людей?

— Здесь рядышком, на улице Пьера Леско.

— И портшез тоже?

— Там два портшеза.

— Почему? — удивился дворянин.

Край плаща, укрывавший нижнюю часть его лица, чуть сдвинулся. Будь мы там, мы узнали бы заостренный бледный подбородок милейшего господина де Пероля.

Паж ответил:

— Не знаю, но там два портшеза.

«Недоразумение, наверное», — подумал господин де Пероль.

Он решил было взглянуть на дверь дома Лагардера, но, поразмыслив, отказался от этого намерения.

— Если меня там увидят, все пропало, — пробормотал он и обратился к пажу: — Мчись со всех ног во дворец. Понял меня?

— Да. Со всех ног.

— Во дворце отыщешь тех двух храбрецов, что весь день сегодня проторчали в службах.

— Мэтра Плюмажа и его друга Галунье?

— Их самых. Скажешь им: «Пришла пора для вашей работы, вам нужно только явиться на место». При тебе сейчас называли имя дворянина, которому принадлежит этот дом?

— Да, господин де Лагардер.

— Ни в коем случае не смей упоминать его. Если они тебя спросят, скажи, что в доме одни только женщины.

— Мне нужно проводить Плюмажа и Галунье?

— Только до угла и покажешь им дверь.

Паж убежал. Господин де Пероль снова укрыл лицо плащом и растворился в толпе.

А в доме Аврора вскрыла конверт с письмом, которое вручил ей паж.

— Его почерк! — воскликнула она.

— А вот и приглашение, такое же, как у меня, — добавила донья Крус, изумление которой продолжало нарастать. — Наш волшебник ничего не забыл.

Она стала вертеть приглашение. В приглашении, украшенном тонкими, изящными виньетками, изображающими пузатых амурчиков, виноградные грозди и гирлянды роз, не было ничего дьявольского. Так подумала и Аврора. Она прочла записку:

Дорогое дитя, посылаю Вам этот убор. Я хотел сделать Вам сюрприз. Наденьте его, будьте нарядной.

Я пришлю за Вами портшез и двух лакеев, которые проводят Вас на бал, где я жду Вас.

Анри де Лагардер

Аврора передала записку донье Крус, которая, прежде чем прочесть ее, протерла глаза; голова у нее совершенно шла кругом.

Прочитав, она поинтересовалась:

— И ты веришь этому?

— Верю, — кивнула Аврора, — и у меня есть на то свои основания.

И она самоуверенно улыбнулась. Разве Анри не велел ей ничему не удивляться? Донья Крус была близка к мысли, что спокойная уверенность Авроры в этой малообъяснимой ситуации — тоже одна из проделок нечистой силы.

А тем временем ослепительное содержимое коробок, картонок и свертков было разложено на столе. Донья Крус имела возможность убедиться, что в них находились отнюдь не сухие листья; напротив, там был полный придворный туалет и домино из розового атласа, точь-в-точь такое же, как у мадемуазель де Невер. Платье было белое, затканное серебряными розами, в центре каждой из них была нашита маленькая жемчужина; баски, грудь и рукава украшены вышивкой из перьев колибри.

То была самая последняя мода. Маркиза д’Обиньяк, дочь финансиста Сулá, имела огромный успех и обрела известность при дворе благодаря подобному же платью, которое ей подарил господин Лоу.

Но платье — это еще не все. Истинным чудом были кружева и прочие украшения. А футляр с драгоценностями стоил не меньше, чем должность и чин армейского бригадира.

— Он колдун, — все осмотрев, повторила донья Крус, — определенно колдун! Даже Синселадору, чеканящему эфесы для шпаг, не заработать на такие подарки.

И тут ей пришла мысль, что все эти дивные вещи в определенный миг превратятся в древесную кору и стружки.

Берришон восхищался, но удерживался от выражения восторгов. А только что возвратившаяся Франсуаза весьма красноречиво покачивала седой головой.

Однако имелся еще некто, наблюдавший за этой сценой, некто, никем не замеченный, но оттого не выказавший меньше любопытства. Он прятался за дверью второго этажа, единственную створку которой он чуть приотворил с величайшими предосторожностями. Со своего возвышенного наблюдательного пункта он разглядывал разложенные на столе подарки.

Лицо, выглядывавшее из щелки, отнюдь не было благородным и печальным и не принадлежало красавцу мэтру Луи. За дверью стоял человечек в черном, тот самый, что привел сюда донью Крус; тот, кто подделал почерк Лагардера и написал от его имени письмо; тот, кто арендовал будку Медора; одним словом, то был горбун Эзоп II, именуемый также Ионой, победитель Кита.

Он беззвучно посмеивался и потирал руки.

— Черт побери! — прошептал он. — Принц Гонзаго, однако, расщедрился, а у этого прохвоста де Пероля, решительно, есть вкус.

Горбун находился там после прихода доньи Крус. Вне всяких сомнений, он поджидал господина де Лагардера.

Аврора оказалась истинной дочерью Евы. При виде этого тряпичного великолепия у нее заколотилось сердце. Но была и вторая причина радости — все это прислал ее друг. Аврора даже не подумала о том, на что обратила внимание донья Крус: ей и в голову не пришло прикинуть, во что обошлись эти царственные дары ее другу. Она испытывала безмерное удовольствие. Она была счастлива, и это чувство, наполняющее девушек в тот миг, когда они должны явиться в свете, было сладостно ей. Ведь там ее покровителем будет Анри! И только одно смущало Аврору: у нее не было горничной, а добрейшая Франсуаза куда лучше разбиралась в стряпне, чем в туалетах.

Но тут, словно угадав ее мысли, вперед выступили две девушки.

— Мы всецело к услугам, мадемуазель, — объявили они.

По их знаку остальные удалились с почтительными поклонами. Донья Крус схватила Аврору за руку.

— Ты что, отдаешься в руки этих особ? — спросила она.

— А что тут такого?

— И собираешься надеть это платье?

— Разумеется.

— Храбрая ты. Безумно храбрая! — бросила цыганка. — Впрочем, — добавила она, — этот дьявол отменно галантен. Ты права. Наряжайся, вреда это не принесет.

Аврора, донья Крус и обе камеристки, составлявшие часть подарка, ушли в спальню. В зале остались Франсуаза и ее внук Жан Мари Берришон.

— Кто такая эта бесстыдница? — осведомилась Франсуаза.

— Какая бесстыдница, бабушка?

— Ну эта, в розовом домино.

— А, эта смугляночка? Знаете, бабушка, она так стреляет глазками…

— Ты видел, как она вошла?

— Нет, она пришла до меня.

Франсуаза извлекла из кармана вязанье и задумалась.

— Вот что я тебе скажу, — изрекла наконец она самым значительным и торжественным тоном, на какой только была способна. — Я ничего не понимаю в том, что происходит.

— Бабушка, хотите, я вам все объясню?

— Нет, но если ты хочешь сделать мне удовольствие…

— Вы смеетесь надо мной, бабушка! Неужто вы сомневаетесь в этом?

— В таком случае помолчи, когда я говорю, — прервала она его. — Меня не отпускает мысль, что во всей этой истории есть что-то темное.

— Да нет же, бабушка.

— Не надо нам было уходить отсюда. Люди такие недобрые. Кто может поручиться, что эту девицу не подослали к нам?

— Бабушка, вы зря. Та, на которую вы думаете, достойная женщина, и у нее такой отличный сироп.

— И потом, внучек, я люблю, чтобы все было ясно, а эта история мне страшно не нравится.

— Да это же все ясно как день, бабушка. С самого утра барышня видела, как едут к Пале-Роялю повозки с цветами и зелеными гирляндами. Бедняжка горько вздыхала, глядя на них, но когда стала выспрашивать мэтра Луи про то, что там будет, он купил ей приглашение. Приглашения ведь продаются, бабушка. Госпожа Балао получила его от одного служителя гардеробной регента, с которым, то есть со служителем, она находится в родстве через его служанку, то есть служанку этого служителя, покупающую табак у госпожи Балао-младшей на улице Гуляк. А служанка нашла этот билет на столе у своего хозяина и прибрала. Тридцать луидоров обе госпожи Балао и служанка поделили. Бабушка, это ведь не кража, правда?

Старая Франсуаза была честнейшей кухаркой в целой Франции, но она была всего лишь кухаркой.

— Конечно нет, внучек, — ответила она. — Какая же это кража — несчастный листок бумаги!

— Ну вот, — продолжал Берришон, — мэтр Луи растаял, поддался и пошел купить приглашение. По пути он зашел приобрести все эти дамские финтифлюшки и тотчас же отослал их сюда.

— Но они же стоят огромных денег! — воскликнула Франсуаза и даже перестала вязать.

— Бабушка, ну вы, право, как маленькая! — бросил Берришон. — Старый атлас с фальшивым шитьем и стекляшки!

С улицы в дверь тихонько постучали.

— Ну, кто там еще? — недовольно проворчала Франсуаза. — Закрой-ка дверь на засов.

— А зачем на засов? Бабушка, мы ведь больше не играем в прятки.

Постучали снова, но уже громче.

— А если это грабители? — вслух подумал Берришон, отнюдь не бывший храбрецом.

— Грабители! — фыркнула бабушка. — Улица освещена, как днем, и полна народу. Ступай открой.

— Я подумал, бабушка, и лучше уж я закрою дверь на засов.

Но было поздно; тем, кто стоял на улице, видимо, надоело стучать. Дверь осторожно приотворилась, и в щели явилась мужская физиономия, украшенная неимоверными усами. Владелец усищ обежал взглядом комнату.

— Прах меня побери, — бросил он, — тут, видно, и есть гнездышко голубки. — И, обернувшись, сказал кому-то: — Потрудись войти, дорогуша, здесь только почтенная дуэнья и ее цыпленочек. Мы найдем с ними общий язык.

С этими словами он, подбоченясь и задрав нос, величественно вступил в комнату. Под мышкой у него был зажат какой-то сверток.

Тот, кого он назвал дорогушей, вошел следом за ним. Он тоже был вооружен, но выглядел не так грозно. Он был куда ниже, куда щуплей, а те несколько волосков, что топорщились на его верхней губе, тщетно пытались хоть сколько-нибудь уподобиться закрученным усам, которые столь часто мы зрим на лицах героев. Как и первый вошедший, он тоже обвел взглядом комнату, однако взгляд его был гораздо продолжительней и внимательней.

Вот тут-то Жан Мари Берришон горько пожалел, что не задвинул вовремя засов. Оглядев вошедших, он подумал, что ему еще никогда не доводилось встречать двух прохвостов такого зловещего вида. Таковое заключение доказывает, что Берришону не случалось бывать в хорошем обществе, поскольку Плюмаж-младший и брат Амабль Галунье, вне всяких сомнений, являли собой великолепные образчики негодяев. Берришон благоразумно отступил за спину бабушки, которая, будучи гораздо храбрей внука, осведомилась басом:

— Эй вы! Что вам тут нужно?

Плюмаж коснулся шляпы с той благородной учтивостью, которая отличает людей, протерших не одну пару подошв на пыльных полах фехтовальных залов. После чего он глянул на брата Галунье и подмигнул ему. Брат Галунье точно так же подмигнул Плюмажу. Этот обмен тайными сигналами был крайне красноречив. Берришон дрожал как мышь.

— Почтенная женщина, — произнес наконец Плюмаж, — у вашего голоса такое звучание, что он проникает мне в самое сердце. А как тебе, Галунье?

Галунье, как мы знаем, обладал нежной душой, на которую вид любой женщины производил сильнейшее воздействие. И возраст тут никакой роли не играл. Даже если бы представительница слабого пола имела усы куда более обильные, чем у него, это не отвратило бы его от нее. Галунье ответил Плюмажу улыбкой и бросил на Франсуазу зазывный взгляд. Но мы не можем не отдать дань восхищения этой многогранной натуре: даже неугасающее влечение к прекрасной половине человеческого рода не могло усыпить его бдительности; Галунье мысленно уже составил план дома.

Голубка, как назвал ее Плюмаж, должно быть, находится в закрытой комнате, из-под двери которой сочится свет. А в противоположной стороне залы имелась еще одна дверь — открытая, и в ней торчал ключ.

Галунье толкнул локтем Плюмажа и шепотом сообщил:

— Ключ в двери!

Плюмаж кивнул.

— Почтенная женщина, — обратился он к Франсуазе, — мы явились по важному делу. Не здесь ли проживает…

— Нет, — ответил из-за спины бабушки Берришон, — не здесь.

Галунье улыбнулся. Плюмаж подкрутил ус.

— Ризы Господни! — бросил он. — Какой многообещающий отрок!

— С виду такой правдивый, — обронил Галунье.

— А до чего умен, разрази меня гром! Но откуда он мог знать, о ком я спрашиваю, ежели я не назвал имени интересующей меня персоны.

— Мы здесь живем вдвоем, — сухо объявила Франсуаза.

— Галунье? — промолвил гасконец.

— Плюмаж? — вторя ему, протянул нормандец.

— Мог ли ты подумать, что почтенная женщина способна врать, как какая-нибудь нормандская шельма?

— Я хотел бы поправить: как гасконец, — проникновенным тоном произнес брат Галунье. — Нет, мне и в голову такое бы не пришло.

— Эй вы! — рявкнула раздраженная их болтовней старая Франсуаза. — Вам не кажется, что в такое время не заявляются в порядочный дом? Убирайтесь отсюда!

— Дорогуша, — обратился к другу Плюмаж, — похоже, почтенная женщина права, время и впрямь неподходящее.

— Совершенно верно, — согласился Галунье.

— И тем не менее мы не можем убраться, не получив ответа, — заметил Плюмаж.

— Разумеется.

— Поэтому, золотце, я предлагаю вежливо и тихо осмотреть дом.

— Полностью согласен, — заявил Галунье.

Приблизившись к Плюмажу, он шепнул:

— Приготовь носовой платок, мой уже готов. Займись мальчишкой, а я возьму на себя даму.

В критических обстоятельствах Галунье порой давал сто очков вперед даже самому Плюмажу. Итак, план действий у них был готов.

Галунье направился к кухне. Неустрашимая Франсуаза ринулась к кухонной двери, намереваясь загородить ее своим телом. Берришон же попытался ускользнуть на улицу, чтобы позвать на помощь. Плюмаж поймал его за ухо и объявил:

— Попробуй только вякнуть, чертенок, мигом удавлю!

Перепуганный Берришон молчал как рыба. Плюмаж засунул ему в рот свой носовой платок.

Галунье в это время успел забить кляп Франсуазе; правда, за это он заплатил тремя царапинами и двумя прядями вырванных волос. Он схватил ее и затащил в кухню, куда Плюмаж доставил Берришона.

Иные из читателей, очевидно, предположат, что Амабль Галунье воспользовался беспомощностью Франсуазы и запечатлел на ее челе поцелуй. Если он сделал это, то совершенно зря: Франсуаза была уродлива с младых ногтей. Но мы не несем никакой ответственности за поведение Галунье. Он отличался легкомысленным нравом. Тем хуже для него!

Но злоключения Берришона и его бабушки на том не кончились. Их связали вместе, после чего крепко привязали к ларю для тарелок и заперли в кухне на ключ. Плюмаж-младший и Амабль Галунье оказались безраздельными хозяевами завоеванной территории.

На Певческой улице все лавки были закрыты. Соседки, те, что еще не улеглись спать, торчали в шумной толпе у дверей Пале-Рояля. Госпожа Гишар и госпожа Дюран, госпожа Балао и госпожа Морен были единого мнения: никогда еще они не видели, чтобы на празднества к его королевскому высочеству съезжалось столько роскошных туалетов. Здесь был весь двор.

Госпожа Балао, бывшая самой значительной особой, выносила окончательное решение о туалетах, по поводу которых спорили госпожи Морен, Гишар и Дюран. Как обычно, придирчиво раскритиковав шелка и кружева, переходили на особ, облаченных в туалеты. По мнению госпожи Балао, немногие среди этих прекрасных дам сохранили брачную одежду, о которой говорится в Священном Писании[82].

Однако вовсе не ради дам наши кумушки давились перед Пале-Роялем, пренебрегая проклятиями носильщиков и кучеров, оберегая свои места от пришедших позже и топчась в грязи с самоотверженностью, достойной воспевания, равно как и не ради принцев и вельмож; они уже пресытились лицезрением знатных дам, досыта насмотрелись и на принцев, и на вельмож. Они видели, как проходили госпожа де Субиз с госпожой де Лаферте. Мимо них прошествовали обе красавицы де Лафайет, молодая герцогиня де Рони, блондинка с черными глазами, нарушившая семейное счастье одного из сыновей Людовика XIV; юные представительницы рода де Бурбон-Биссе, то ли пять, то ли шесть дам из разных ветвей дома де Роган, девицы и дамы де Брольи, де Шателю, де Бофремон, де Шуазель, де Колиньи и прочая, и прочая. Они видели графа Тулузского, брата герцога Мэнского, с его супругой принцессой. Президенты вообще не шли в счет, министров едва замечали, на послов бросали беглый взгляд через плечо. Однако толпа не расходилась и, напротив, с каждой минутой становилась больше. Так кого же она ждала? Такого упорства она не проявила бы даже ради самого регента. Действительно, ее интересовал совершенно другой человек. Юный король? Нет. Поднимай выше. Речь шла о божестве, о шотландце, господине Лоу, провидении всего народа, провидении, благодаря которому он должен был стать народом миллионеров.

Господин Лоу де Лористон, спаситель и благодетель! Господин Лоу, которого та же самая толпа через несколько месяцев готова будет растерзать на этой же площади! Господин Лоу, чьи лошади теперь отдыхали, потому что в его карету впряглись благодарные парижане! Так вот, толпа ждала господина Лоу. Она была полна решимости ждать его хоть до утра.

И подумать только, что поэты с радостью обвиняют толпу в непостоянстве, в переменчивости и бог знает в каких еще грехах — добрейшую толпу, стократ более смирную, чем стадо овец, толпу неколебимую, стойкую, неутомимую, способную пятнадцать часов торчать, не сходя с места, на грязных улицах лишь ради того, чтобы поглазеть, как мимо проедет какая-то особа, которая на деле зачастую ничего собой не представляет, а иногда является просто полнейшим ничтожеством! О, если бы жирные быки, жившие в последние пять столетий, умели писать!

Певческая улица, темная и пустынная, невзирая на соседство с шумом, сутолокой и яркими огнями, выглядела спящей. Лишь два-три тусклых огонька отражались в ее грязных сточных канавах. На первый взгляд могло показаться, что на ней нет ни живой души. Однако в нескольких шагах от дома мэтра Луи, на противоположной стороне, в углублении, оставшемся после сноса двух развалюх, молча стояли шесть человек, одетых во все темное. Позади них находились два портшеза. Но ждали эти люди вовсе не господина Лоу. После того как в дом, принадлежащий мэтру Луи, вошли Плюмаж-младший и Галунье, они не сводили глаз с его двери.

А наши два храбреца, только что победительно пленившие Берришона и старую Франсуазу, стояли друг напротив друга в зале и обменивались взглядами, исполненными взаимного восхищения.

— Раны Христовы! — молвил Плюмаж. — А ты, малыш, не забыл-таки свою профессию.

— Да и ты тоже. Все было проделано чисто, правда на этом мы лишились наших платков.

Если нам порой и случается порицать Галунье, то это происходит отнюдь не от нашей недоброжелательности и пристрастности к нему. И тому доказательство, что, когда подворачивается случай, мы неизменно отмечаем его хорошие стороны. Вот и сейчас хотим заметить: Галунье был бережлив.

Плюмаж же, напротив, склонный к расточительности, легко отнесся к утрате платков.

— Ну ладно, — бросил он, — самое трудное сделано.

— Когда в дело не вмешивается Лагардер, — заметил брат Галунье, — все идет как по маслу.

— А Лагардер, прах меня побери, далеко!

— Между нами и границей — шестьдесят лье.

И оба они довольно потерли руки.

— Но не будем терять времени, голубок, — сказал Плюмаж, — осмотрим-ка территорию. Тут две двери.

Он показал на комнату Авроры и на покои мэтра Луи наверху. Галунье поскреб подбородок.

— Загляну в замочную скважину, — объявил он, направляясь к спальне Авроры.

Грозный взгляд Плюмажа-младшего остановил его.

— Ризы Господни, я этого не потерплю, — заявил гасконец. — Красотка переодевается, будем блюсти приличия!

Галунье смущенно опустил глаза.

— Ах, благородный мой друг, — промолвил он, — сколь счастлив ты, имея столь крепкую нравственность.

— Уж таков я есть, разрази меня гром, и я уверен, что, общаясь со мной, ты в конце концов тоже исправишься. Истинный философ владеет своими страстями.

— А я вот раб своих, — вздохнул Галунье, — но уж больно они сильны.

Плюмаж отечески потрепал его по щеке.

— Победа без преодоления преград не приносит радости, — наставительно произнес он. — Поднимись-ка и глянь, что там наверху.

Галунье, как кошка, взлетел по лестнице.

— Заперто! — сообщил он, потолкав дверь в покои мэтра Луи.

— Посмотри в замочную скважину. В данном случае это не будет нарушением приличий.

— Темно, как в печи.

— Хорошо, дорогуша. Припомним-ка инструкции добрейшего господина Гонзаго.

— Он пообещал нам по пятьдесят пистолей каждому, — напомнил Галунье.

— При определенных условиях. Primo…[83]

Вместо того чтобы продолжать, он взял сверток, который принес под мышкой. Галунье сделал то же самое. В этот миг дверь наверху, которую Галунье объявил запертой, бесшумно приотворилась, и в полумраке возникла бледная и хитрая физиономия горбуна. Он подслушивал. А оба виртуоза шпаги с нерешительным видом рассматривали свертки.

— А это что, обязательно? — недовольным голосом осведомился Плюмаж, постучав по своему свертку.

— Чистая формальность, — ответил Галунье.

— Ну-ка, ну-ка, нормандец, как ты хочешь из этого вывернуться?

— Нет ничего проще. Гонзаго нам сказал: «Вы возьмете лакейские ливреи». Мы послушно их взяли — под мышку.

Горбун беззвучно рассмеялся.

— Под мышку! — с восторгом воскликнул Плюмаж. — Ну, золотце мое, ты просто дьявольски умен!

— Ах, если бы страсти не правили мной с такой тиранической силой, убежден, я высоко бы поднялся, — грустно заметил Галунье.

Они положили на стол свертки, в которых находились ливреи. Плюмаж продолжал:

— Во-вторых, господин Гонзаго сказал нам: «Вы убедитесь, ждут ли на Певческой улице портшез и носильщики».

— Ждут, — подтвердил Галунье.

— Да, — согласился Плюмаж и почесал себе за ухом, — но там два портшеза. Что ты на этот счет думаешь, сокровище мое?

— Излишек хорошего никогда не мешает, — решил Галунье. — Я никогда не ездил в портшезе.

— Да и я тоже.

— Когда будем возвращаться во дворец, прикажем, чтобы нас поочередно несли в портшезе.

— Решено. Третье: «Вы проникнете в дом».

— Проникли.

— «В доме будет девушка».

— Посмотри, благородный мой друг, — воскликнул брат Галунье, — посмотри, как я весь дрожу!

— Да ты вдобавок и побледнел. Что с тобой?

— Просто ты упомянул про тот пол, которому я обязан всеми своими злоключениями.

Плюмаж с силой хлопнул его по плечу.

— Гром и молния, дорогуша! — рявкнул он. — Друзья должны делиться своими невзгодами. У каждого есть свои маленькие слабости, но если ты еще раз попробуешь утруждать мои уши рассказом о своих страстях, то, убей меня бог, я тебе их отрублю!

Невзирая на некоторую грамматическую туманность этого обещания, Галунье прекрасно понял, что Плюмаж пообещал отрубить его уши. А Галунье дорожил своими ушами, хотя они были большие и красные.

— Ты запретил мне проверить, здесь ли девушка, — заметил он.

— Малышка здесь, — ответил Плюмаж. — Прислушайся.

Из соседней комнаты донесся взрыв веселого смеха. Галунье схватился за сердце.

— «Вы захватите девушку, — продолжил Плюмаж, — верней, учтиво предложите ей сесть в портшез и сопроводите до дома в парке…»

— «Применять силу, — подхватил Галунье, — только в том случае, если иных средств больше не останется».

— Точно. И я тебе скажу, пятьдесят пистолей — хорошая плата за такую работу.

— Счастливчик этот Гонзаго, — чувствительно вздохнул Галунье.

Плюмаж коснулся эфеса своей шпаги, Галунье взял его за руку.

— Мой благородный друг, — произнес он, — убей меня, не сходя с этого места. Это единственный способ угасить пламя, что пожирает меня. Вот тебе моя грудь, пронзи ее смертоносным ударом.

Гасконец несколько секунд смотрел на него с глубоким сочувствием.

— Проклятье! — бросил он. — Все мы одинаковы! Но ведь он же, черт меня побрал, не пустит ни одного экю из своей полусотни пистолей ни на пропой, ни на игру!

Шум в соседней комнате стал громче. Плюмаж и Галунье одновременно вздрогнули, потому что за спиной у них тонкий, визгливый голос произнес:

— Пора!

В один миг они обернулись. Около стола стоял горбун из дворца Гонзаго и самым спокойным образом развязывал их свертки.

— А этот откуда тут взялся? — удивился Плюмаж.

Галунье из осторожности несколько отступил назад.

Горбун протягивал одну ливрею Плюмажу, а вторую Галунье.

— Живей! — не повышая голоса, приказал он.

Однако оба колебались. Особенно гасконцу претила мысль облачаться в ливрею.

— Кой черт ты лезешь! — воскликнул он.

— Тсс! — шикнул на него горбун. — Поторопитесь!

За дверью раздался голос доньи Крус:

— Великолепно! Теперь остается только найти носилки.

— Поторопитесь! — властно повторил горбун.

Одновременно он задул лампу.

Дверь комнаты Авроры открылась, и в зале стало чуть-чуть светлей. Плюмаж и Галунье отступили в угол и торопливо натягивали ливреи. Горбун приотворил одно из окон, выходящих на Певческую улицу. В ночи раздался негромкий свист. Один из портшезов понесли к дверям. Обе камеристки в это время пробирались на ощупь через залу. Горбун распахнул перед ними выходную дверь.

— Вы готовы? — осведомился он шепотом.

— Готовы, — ответили Плюмаж и Галунье.

— Приступайте!

Из комнаты Авроры вышла донья Крус, бормоча:

— Что же, теперь мне искать носилки? Неужели галантный дьявол не позаботился о них?

Только она вышла, горбун у нее за спиной захлопнул дверь. Зала погрузилась в полнейший мрак. Донья Крус не боялась людей, но в темноте она со страхом подумала про дьявола. Совсем недавно они со смехом вызывали дьявола, а сейчас донье Крус казалось, что он во тьме уже щекочет ее рогами. Только она повернулась, чтобы вновь открыть дверь комнаты Авроры, как грубые волосатые руки сжали ей запястья. То были руки Плюмажа-младшего. Донья Крус попыталась закричать. Но от ужаса у нее сдавило горло, и она не смогла издать ни звука. Аврора, крутившаяся перед зеркалом, поскольку новый наряд пробудил в ней кокетство, не слышала подруги, тем паче что все заглушал гомон толпы за окнами. Там только что объявили, что карета господина Лоу, выехавшая из Ангулемского дворца, находится недалеко от фонтана Круа-дю-Трауар.

— Едет! Едет! — кричали со всех сторон.

Волнение и шум толпы усилились десятикратно.

— Мадемуазель, — произнес Плюмаж, изображая почтительный поклон, который пропал впустую по причине отсутствия света, — позвольте мне предложить вам руку, прах меня побери!

Донья Крус была уже на другом конце комнаты. Там ее встретила другая пара рук, не таких волосатых, но зато липких, принадлежавших брату Амаблю Галунье. На сей раз ей удалось издать громкий крик.

— Вот он! Вот он! — заревела в этот миг толпа.

Крик несчастной доньи Крус пропал втуне, так же как поклон Плюмажа. Она вырвалась и из этих объятий, но ее тут же схватил Плюмаж. Он и Галунье старались отрезать ей дорогу, чтобы у нее остался один-единственный выход — дверь на крыльцо. Когда донья Крус подбежала к ней, обе створки распахнулись, и свет фонарей упал на ее лицо. Взглянув на него, Плюмаж не смог сдержать жест изумления. Какой-то человек, стоявший наготове за дверью, набросил донье Крус на голову накидку. Полубезумную от ужаса, ее схватили, затолкали в портшез, и дверца его тотчас же захлопнулась.

— В парковый дом за церковью Сен-Маглуар! — приказал Плюмаж.

Портшез унесли. Галунье вошел в залу, дрожа мелкой дрожью. Он прикоснулся к шелкам! Плюмаж пребывал в задумчивости.

— Она прелестна! Прелестна! Прелестна! — твердил нормандец. — О, Гонзаго!

— Ризы Господни! — воскликнул Плюмаж с видом человека, пытающегося отогнать назойливую мысль. — Надеюсь, это дело мы ловко провернули!

— Какая атласная ручка! — простонал Галунье.

— Полсотни пистолей наши!

Плюмаж огляделся вокруг, словно был не вполне уверен, что заработал эти деньги.

— А талия! — не унимался Галунье. — Я не завидую ни титулам, ни золоту Гонзаго, но…

— Пошли отсюда! — прервал его Плюмаж.

— Ах, она надолго лишила меня сна!

Плюмаж схватил Галунье за шиворот и поволок за собой, но вдруг, вспомнив, заявил:

— Милосердие велит нам освободить старуху и мальчонку.

— А ты не находишь, что старуха неплохо сохранилась? — спросил его брат Галунье.

Ответом ему был сильнейший удар кулаком по спине. Плюмаж повернул ключ в скважине. Но дверь он не успел открыть: со стороны лестницы раздался голос горбуна, о котором они оба, можно сказать, забыли:

— Я доволен вами, храбрецы, но ваши труды еще не закончены. Останьтесь.

— Ишь как он приказывает, этот скрюченный обсосок! — пробурчал Плюмаж.

— Сейчас, когда ничего не видно, — заметил Галунье, — голос его производит на меня странное впечатление. Так и кажется, что где-то когда-то я его уже слышал.

Повторяющиеся резкие звуки свидетельствовали о том, что горбун бьет кресалом о кремень, высекая огонь. Зажглась лампа.

— Прошу прощения, но что же нам еще осталось сделать, господин Эзоп? — осведомился Плюмаж. — Мне кажется, вас так прозывают?

— Да, Эзопом, Ионой и еще многими другими именами, — ответил горбун. — А теперь внимательно слушайте, что я вам прикажу.

— Поклонись его сеньорству, Галунье! Он сейчас прикажет, разрази его гром!

Плюмаж поднес руку к шляпе. Галунье повторил его жест и издевательским тоном добавил:

— Ждем повелений вашего превосходительства!

— И правильно делаете! — сухо бросил горбун.

Оба носителя шпаг переглянулись. Галунье утратил насмешливый вид и пробормотал:

— А все-таки я уже слышал этот голос.

Горбун вытащил из-под лестницы два фонаря на длинных палках, какие по ночам несут перед каретой, и зажег их.

— Возьмите их, — сказал он.

— Вот те на! — угрюмо пробурчал Плюмаж. — Уж не думаете ли вы, что мы можем догнать носилки?

— Если носильщики продолжают так же бежать, они уже далеко, — подтвердил Галунье.

— Берите!

Горбун был упрям. Наши храбрецы взяли каждый по фонарю.

Горбун показал пальцем на дверь, откуда несколько минут назад вышла донья Крус, и сообщил:

— Там есть еще одна девушка.

— Еще! — в один голос ахнули Плюмаж и Галунье.

И Галунье вслух подумал:

— Так вот почему вторые носилки!

— Эта вторая девушка, — продолжал горбун, — завершает туалет. Она, как и первая, выйдет из этой двери.

Плюмаж указал глазами на лампу и заметил:

— Она увидит нас.

— Увидит.

— А что же нам тогда делать? — осведомился гасконец.

— Сейчас скажу. Вы, не прячась, почтительно подойдете к ней и сообщите: «Мы здесь, чтобы проводить вас на бал во дворец».

— Но в наших инструкциях об этом нет ни слова, — удивился Галунье.

А Плюмаж спросил:

— А девушка нам поверит?

— Поверит, если вы назовете имя того, кто вас прислал.

— Господин Гонзаго?

— Нет! И тем паче поверит, если вы скажете, что ваш господин будет ждать ее, когда пробьет полночь — хорошенько запомните это! — в дворцовом парке на поляне Дианы.

— Так что же, у нас, черт меня раздери, сейчас два господина? — возмутился Плюмаж.

— Нет, — ответил горбун, — только один, но он зовется не Гонзаго.

Говоря это, горбун подошел к винтовой лестнице и поставил ногу на первую ступеньку.

— И как же зовется наш господин? — поинтересовался Плюмаж, тщетно старавшийся сохранить на лице заносчивую улыбку. — Надо думать, Эзоп Второй?

— Или Иона? — добавил Галунье.

Горбун взглянул на них, и оба опустили глаза. Медленно горбун произнес:

— Ваш господин зовется Анри де Лагардер!

Оба вздрогнули и, казалось, даже как-то сжались. Внезапно охрипнув, оба тихо повторили:

— Лагардер.

Горбун поднимался по лестнице. С верхней площадки он взглянул, как они смиренно, покорно стоят, и произнес одно-единственное слово:

— Исполняйте!

После этого он скрылся.

Дверь наверху захлопнулась, и Галунье тихонько ойкнул.

— Битый туз! — буркнул Плюмаж. — Мы видели дьявола.

— Ну что ж, мой доблестный друг, будем исполнять.

— Ризы Господни! Придется быть послушными, как детишки, и исполнять, — согласился гасконец. — Да, представь себе, я, кажется, узнал.

— Маленького Парижанина?

— Да нет, в этой девушке, что мы запихнули в портшез, я узнал миленькую цыганочку, которую видел в Испании с Лагардером.

Галунье вскрикнул: дверь комнаты Авроры отворилась.

— Что с тобой? — вздрогнув, спросил гасконец.

Теперь все здесь нагоняло на него страх.

— Девушка, которую я видел с Лагардером во Фландрии, — заикаясь, пробормотал Галунье.

На пороге стояла Аврора.

— Флор! — позвала она. — Где ты?

Плюмаж и Галунье, держа каждый по фонарю, приблизились к ней, отвешивая поклоны. Решение «исполнять» с каждой минутой все более упрочивалось в них. Надо сказать, что со своими заржавленными шпагами они являли пару самых великолепных лакеев, каких только можно представить. Не всякий церковный привратник мог бы соперничать с ними по части выправки и умения держать себя. Аврора в придворном наряде была столь прелестна, столь хороша, что они застыли на месте и восхищенно воззрились на нее.

— Где же Флор? Неужели эта сумасшедшая уехала без меня?

— Без вас, — словно эхо, произнес гасконец.

— Без вас, — повторил нормандец.

Аврора подала веер Галунье, а букет Плюмажу. Право, глядя на нее, вы бы решили, что она всю жизнь пользовалась услугами лакеев.

— Я готова, — объявила она, — едем!

Подобно эху, прозвучало:

— Едем!

— Едем!

Усаживаясь в портшез, Аврора спросила:

— Да, а где я встречусь с ним?

— На поляне Дианы, — прямо-таки тенорком пропел Плюмаж.

— В полночь, — дополнил Галунье.

Все это они сообщили, склонясь в самом смиренном поклоне.

Носилки тронулись. Напоследок Плюмаж-младший и брат Галунье, держа в руках фонари, обменялись поверх крыши портшеза взглядами. И во взглядах этих читалось: «Исполняем!»

Несколькими секундами позже можно было наблюдать, как из калитки, что вела к покоям мэтра Луи, вышел маленький человечек в черном и потрусил по Певческой улице.

Через улицу Сент-Оноре он перешел, когда карета благодетельнейшего господина Лоу уже проехала, и потому толпа всласть поизмывалась над его горбом. Однако насмешки, похоже, не произвели на горбуна никакого впечатления. Он обогнул Пале-Рояль и вошел в Фонтанный двор.

На улице Валуа была маленькая дверца, ведшая в часть здания, которая именовалась «личные покои Месье». Именно там у Филиппа Орлеанского, регента Франции, находился рабочий кабинет. Горбун уверенно постучался. Ему тотчас же открыли, и из глубины темного коридора раздался грубый голос:

— А, это ты, Рике-хохолок![84] Поднимайся быстрей, тебя ждут!

* * *

Триумф Гонзаго, занимающего высокое положение при дворе, всемогущего, богатого, имеющего противником всего-навсего бедного изгнанника, казалось, был предрешен. Но Тарпейская скала[85] находится рядом с Капитолием, и невозможно утверждать, что чаша будет выпита, до той поры, пока ее нет.

При всей безнадежности своего положения Анри де Лагардер, чья месть надвигалась неумолимо, непреклонно, как судьба, решил наконец явиться перед убийцей де Невера. Благодаря хитрости столь же гениальной, сколь и дерзкой, он вскоре вынесет приговор Гонзаго с помощью самого Гонзаго, призвав в свидетели жертву, дабы указать убийцу…

У камней свои судьбы. Каменные стены живут долго и видят, как сменяются поколения. Сколько историй они знают! Воспоминания какого-нибудь тесаного куба из туфа или известняка, песчаника или гранита были бы безумно интересны. Сколько вокруг драм, комедий и трагедий! Сколько великих и малых событий! Сколько веселья! Сколько слез!

Своим возникновением Пале-Рояль обязан трагедии. Арман дю Плесси, кардинал де Ришелье[86], величайший государственный деятель и никудышный поэт, купил у сьера Дюфрена старинный дворец Рамбуйе, а у маркиза д’Эстре большой особняк де Меркёров и приказал архитектору Лемерсье вместо этих двух аристократических резиденций возвести дом, достойный его высокой судьбы. Четыре других владения были приобретены, чтобы на их месте разбить сады. Наконец, чтобы открыть фасад, на котором красовался герб Ришелье, увенчанный кардинальской шапкой, был куплен особняк де Сийери и пробита широкая улица, дабы его высокопреосвященство мог беспрепятственно проехать в карете на свои фермы в Гранж-Бательер. Улица сохранила имя Ришелье; название фермы, на территории которой ныне находится самый великолепный квартал Парижа, надолго пристало к району за Оперой; один лишь дворец не сохранил памяти о своем первом владельце. Только-только построенный, он сменил свой кардинальский титул на куда более высокий. Не успел Ришелье упокоиться в могиле, как его дом стал называться Пале-Рояль[87].

Этот грозный священнослужитель любил театр; можно бы даже сказать, что он построил себе дворец, чтобы устроить там театры. Их было три, хотя, в сущности, достаточно было всего одного, чтобы поставить в нем трагедию «Мирам», обожаемую дочь его собственной музы. Сказать по правде, рука, отрубившая голову коннетаблю де Монморанси[88], была слишком тяжела, чтобы писать блистательные стихи. «Мирам» была представлена перед тремя тысячами потомков крестоносцев, у которых достало снисходительности рукоплескать ей. На другой день сотня од, столько же дифирамбов, двукратно больше мадригалов пролились на город нечистым дождем, дабы воспеть и прославить весьма сомнительного поэта, но скоро эта непристойная шумиха умолкла. Втихомолку стали поговаривать о некоем молодом человеке, который тоже писал трагедии, но не был кардиналом и звался Корнель[89].

Театр на двести зрителей, театр на пятьсот зрителей, театр на три тысячи зрителей — на меньшее Ришелье не соглашался. Следуя своеобразной политике Тарквиния[90], последовательно рубя головы тем, кто имел наглость возвышаться над общим уровнем, он занимался декорациями и костюмами, словно заботливый директор, каковым, в сущности, он и был. Говорят, это он придумал бурное море, которое, волнуясь на поворотном круге, ныне так восхищает стольких отцов семейств, подвижные рампы и использование в спектаклях не бутафории. И еще он изобрел пружину, которая катила камень Сизифа[91], сына Эола, в пьесе Демаре[92]. Прибавим, что он куда больше дорожил своими разнообразными талантами, включая и талант к танцу, нежели славой политика. И это правило. Нерон[93] отнюдь не был бессмертным, несмотря на успех, который имел, играя на флейте.

Ришелье умер. Анна Австрийская с сыном Людовиком XIV переселилась в Пале-Кардиналь. Франция подняла крик у этих недавно выстроенных стен. Мазарини[94], который не сочинял трагедий в стихах, не раз, исподтишка посмеиваясь и одновременно дрожа, слышал рев народа, собравшегося под его окнами. Убежище Мазарини помещалось в покоях, которые впоследствии занимал Филипп Орлеанский, регент Франции. Они находились в восточном крыле здания, примыкающем к нынешней Ростральной галерее у Фонтанного двора. Мазарини прятался там весной 1648 года, когда фрондеры ворвались во дворец, чтобы самолично убедиться, что малолетнего короля не вывезли из Парижа[95]. Одна из картин галереи Пале-Рояля представляет это событие и изображает, как Анна Австрийская, стоя перед народом, приподнимает одеяла, укрывающие младенца Людовика XIV.

По этому поводу сообщают остроту одного из правнуков регента, короля Франции Луи Филиппа. Эта острота вполне соответствует духу Пале-Рояля, здания скептического, чарующего, холодного, лишенного предрассудков, вольнодумца из камня, который однажды нацепил зеленую кокарду Камиля Демулена[96], а потом ублажал казаков; соответствует эта острота и потомкам воспитанника Дюбуа, потомкам самого умного принца, который когда-либо тратил время и золото государства на устройство оргий.

Казимир Делавинь[97], рассматривая картину, принадлежащую кисти Мозеса[98], удивился, что не видит рядом с королевой, стоящей посреди толпы, охраны. Герцог Орлеанский, впоследствии король Луи Филипп, усмехнулся и ответил:

— Охрана есть, но ее не видно.

В феврале 1672 года Месье[99], брат короля, родоначальник Орлеанского дома, получил Пале-Рояль в собственность. Именно 21-го числа этого месяца Людовик XIV передал ему этот дворец в наследственное владение. У Генриетты Анны Английской, герцогини Орлеанской, был там блистательный двор. Герцог Шартрский, сын Месье и будущий регент, в конце 1692 года сочетался тут браком с мадемуазель де Блуа, младшей побочной дочерью Людовика XIV от госпожи де Монтеспан.

В эпоху Регентства интерес к трагедиям упал. Грустная тень Мирам, должно быть, закрывала лицо, чтобы не видеть дружеских ужинов, которые герцог Орлеанский устраивал, как писал Сен-Симон[100], в «весьма странном обществе», однако театры продолжали ставить пьесы, поскольку в ту пору была мода на девиц из Оперы.

Красавица герцогиня Беррийская, дочь регента, вечно пребывавшая под хмельком, большая любительница нюхать испанский табак, составляла часть этого странного общества, куда входили, по свидетельству того же Сен-Симона, «лишь дамы сомнительной добродетели и люди ничтожные, но прославившиеся умом и распутством».

Но Сен-Симон, в сущности говоря, не любил регента, несмотря на дружеские отношения с ним. И если история не способна скрыть достойные сожаления слабости этого правителя, то в любом случае она являет нам его высокие качества, которые даже склонность к разврату не в состоянии преуменьшить. Своими пороками он обязан бесчестному наставнику. Зато своими добродетелями он обязан только себе, тем паче что прилагалась масса усилий, чтобы подавить их в нем. Его оргии — а такое бывает крайне редко — не имели кровавой изнанки. Он был человечен и добр. Возможно, он стал бы даже великим, если бы не примеры и советы, какими отравляли его юность.

Парк Пале-Рояля в ту пору был куда обширней, нежели сейчас. С одной стороны он граничил с домами на улице Ришелье, с другой — с домами на улице Гуляк. В глубину, в направлении Ротонды, он простирался до улицы Нев-де-Пти-Шан. Много позже, лишь в царствование Людовика XVI, Луи-Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский[101], построил то, что называют каменной галереей, дабы оградить и украсить парк.

В ту пору, когда происходило действие описываемой нами истории, сводчатую аллею в форме итальянского портика, образованную могучими грабами, со всех сторон окружали зеленые беседки, купы деревьев и кустарников, цветочные клумбы и лужайки. Конские каштаны, из которых еще сам кардинал Ришелье насадил аллею, были в полной силе. Последнее оставшееся от этой аллеи Краковское дерево[102] существовало еще в начале нынешнего века.

Еще две аллеи из вязов, подстриженных в форме шара, шли поперек парка. В центре находилась полукруглая площадка с водоемом, где били фонтаны. Справа и слева, ежели идти от дворца, — поляна Меркурия и поляна Дианы, окруженные зарослями невысоких деревьев. За водоемом между двумя большими лужайками были насажены в шахматном порядке липы.

Восточное крыло дворца, более вместительное, нежели то, где позднее был построен французский театр на месте знаменитой галереи Мансара[103], завершалось выступом с высоким треугольным фронтоном; пять окон этого выступа выходили в сад. Они смотрели как раз на поляну Дианы. Рабочий кабинет регента находился именно там. В Большом театре, претерпевшем весьма мало изменений после смерти кардинала, давала представления Опера. Собственно дворец, кроме парадных зал, включал в себя апартаменты Елизаветы Шарлотты Баварской, принцессы Палатинской, вдовствующей герцогини Орлеанской, второй супруги Месье, апартаменты супруги регента герцогини Орлеанской и апартаменты их сына герцога Шартрского. Принцессы, за исключением герцогини Беррийской и аббатисы Шельской, жили в западном крыле, выходившем на улицу Ришелье.

Опера, расположенная с другой стороны, занимала часть нынешнего Фонтанного двора и улицы Валуа. Сзади она граничила с заборами улицы Гуляк. Крытый проход, известный под галантным названием Двор улыбок, отделял вход, предназначенный для этих дам, от апартаментов регента. Им великодушно было дозволено наслаждаться парком. В то время парк еще не был открыт для публики, как в наши дни, но получить туда доступ было совсем несложно. Кроме того, почти во всех домах на улицах Гуляк, Ришелье и Нев-де-Пти-Шан были балконы, поднятые террасы, дверцы и даже высокие крыльца, которые позволяли проникнуть за живую изгородь. Жители этих домов до такой степени были уверены в своем праве наслаждаться прелестями парка, что позже даже судились с Луи-Филипп-Жозефом Орлеанским, когда тот захотел огородить Пале-Рояль.

Все авторы того времени согласно утверждают, что парк дворца был чудесным местом, и в этом смысле нам, разумеется, остается только сожалеть. Вряд ли назовешь чудесным четырехугольный променад, заполненный гуляющими, где тянутся две аллеи чахлых вязов. Надо полагать, возведение галереи, закрывшей деревьям доступ воздуха, причинило им вред. У нынешнего Пале-Рояля есть очень красивый двор, но парка нет.

В эту ночь парк превратился в истинное чудо, в рай, в волшебный дворец! Регент, обладавший не слишком большим вкусом по части зрелищ, на сей раз изменил своему обыкновению и все устроил просто великолепно. Правда, поговаривали, что деньги на празднество ему дал добрейший господин Лоу. Но какое это имеет значение? На свете тьма-тьмущая людей считают, что судить надо по результату.

И если Лоу оплатил скрипки, игравшие в его честь, то это означает, что он прекрасно понимал, что такое реклама, только и всего. Он вполне достоин жить в наши дни, когда некий писатель составил себе имя, скупив все экземпляры сорока первых изданий своей книги и добившись тем самым, что пятидесятое издание было распродано целиком или почти целиком; когда некий дантист, чтобы заработать двадцать тысяч франков, истратил десять тысяч экю[104] на объявления, а один директор театра рассаживал в зале по триста-четыреста услужливых друзей, чтобы доказать двум с половиной сотням подлинных зрителей, что во Франции еще не разучились восторженно аплодировать. Добрейшего господина Лоу можно рассматривать как предтечу современного банка не только потому, что он изобрел ажио, то есть способ наживаться на разнице курсов. Это празднество было устроено ради него — дабы прославить его систему и его особу. Чтобы пыль точно попадала в глаза, пускать ее надо сверху. И добрейший господин Лоу чувствовал, что ему необходим пьедестал, откуда способнее пускать пыль. Необходимо подготовить почву для целой серии будущих действий.

Поскольку деньги ему ничего не стоили, он устроил блистательный праздник. Мы уж не говорим о салонах дворца, украшенных по сему поводу с неслыханной роскошью. В основном празднество проходило, несмотря на начало осени, в парке. Весь парк был перекрыт сверху. Главная декорация изображала поселение колонистов в Луизиане на берегу Миссисипи, золотой реки. На все оранжереи в Париже была наложена дань, дабы представить заросли экзотических растений: повсюду взгляд натыкался на тропические цветы и плоды, зреющие в земном раю. Фонарики, которые в великом множестве свисали с деревьев и колонн, были, как утверждали, чисто индейскими; вот только шатры диких индейцев, разбросанные тут и там, выглядели слишком уж красивыми. Друзья господина Лоу твердили:

— Вы даже не представляете, сколь сильно в этой стране продвинулись вперед туземцы!

И все же, восхитившись несколько фантастическим стилем шатров, необходимо признать, что все прочее являло собой образец очаровательного рококо. Тут имелись искусно исполненные перспективы, и леса на холсте, и пугающего вида скалы из картона, и водопады, которые так пенились, словно в воду было добавлено мыла. Над центральным водоемом возвышалась аллегорическая статуя Миссисипи, имевшая некоторое сходство с добрейшим господином Лоу. Божество это держало урну, из которой изливалась вода. Позади божества в самом водоеме было установлено сооружение, долженствующее изображать плотину, какие строят в реках Северной Америки бобры. Господин Бюффон[105] еще не описал этих интересных, изобретательных и трудолюбивых животных. Мы сообщаем эту подробность о бобровой плотине, потому что она говорит сама за себя и одна стоит больше, чем любое пространное описание.

Вокруг статуи божества Миссисипи Нивель, мадемуазель Дюбуа-Деплан, мадемуазель Эрну, а также господа Леге, Сальватор и Помпиньян должны были танцевать индейский балет, в котором участвовали еще полтысячи статистов. Сотоварищи регента по развлечениям — маркиз де Коссе, герцог де Бриссак, поэт Лафар, госпожа де Тансен, госпожа де Руэн и герцогиня Беррийская — слегка посмеивались надо всем этим, но не так, как сам регент. Пожалуй, имелся только один человек, превосходивший регента в насмешках над празднеством; им был добрейший господин Лоу.

Гостиные были переполнены, и господин де Бриссак, представляя регента, уже открыл бал с графиней Тулузской. Парк кишел толпой, и во всех более или менее дикарских шатрах шла игра в ландскнехт. Невзирая на караулы французских гвардейцев (переодетых оперными индейцами), поставленные у дверей всех соседних домов, выходящих в парк, многим наглецам все же удалось проникнуть туда. Тут и там встречались домино весьма сомнительного вида. Шум был оглушительный, ликующая толпа сновала по парку, решив развлекаться во что бы то ни стало. Однако короли празднества еще не выходили. Не было видно ни регента, ни принцесс, ни добрейшего господина Лоу. Все ждали их.

В вигваме из алого бархата, украшенного золотой бахромой, в котором вожди племен, обитающих на великой реке, с радостью выкурили бы трубку мира, стояло несколько столов. Вигвам этот находился неподалеку от поляны Дианы под самыми окнами кабинета регента. В нем собралось многочисленное общество.

Вокруг мраморного стола, покрытого циновкой, шла бурная игра в ландскнехт. Золото швыряли пригоршнями, кричали, хохотали. Неподалеку за другим столом компания старичков играла в реверси, ведя пристойный, негромкий разговор.

У ландскнехтного стола мы имели бы возможность узнать красивого маленького маркиза де Шаверни, Шуази, Навайля, Жиронна, Носе, Таранна, Альбре и остальных. Господин де Пероль тоже был здесь и выигрывал. У него была такая привычка, и всем это было известно. И все внимательно следили за его руками. Впрочем, во времена Регентства плутовство в игре не считалось за грех.

За столом слышались только суммы, которые все росли и увеличивались: «Сто луидоров! Сто пятьдесят! Двести!» — иногда проклятия проигравших, невольный смех выигравших. Все играющие, разумеется, были без масок. Зато по аллеям прогуливались, беседуя, множество масок и домино. Лакеи же в фантастических ливреях и по большей части в масках, дабы не раскрывать инкогнито своих господ, держались по другую сторону малого крыльца апартаментов регента.

— Выигрываете, Шаверни? — поинтересовалось маленькое голубое домино со сброшенным с головы капюшоном, заглянув в шатер.

Шаверни как раз выкладывал на стол остатки денег, бывших у него в кошельке.

— Сидализа! — воскликнул Жиронн. — Поспеши к нам на помощь, о нимфа девственной чащи!

Из-за спины первого домино появилось еще одно.

— Это вы о ком? — удивилось второе домино.

— Ни о ком, ни о ком, Дебуа, очаровательница моя, — отвечал Жиронн. — Я имел в виду только чащу.

— А мне все равно! — бросила мадемуазель Дебуа-Дюплан, входя в вигвам.

Сидализа дала свой кошелек Жиронну. Один из старичков, сидящих за столом, где играли в реверси, недовольно передернулся.

— В наше время, господин де Барбаншуа, — обратился он к соседу, — все было по-другому.

— Все испортилось, господин де ла Юноде, — согласился сосед, — все ухудшилось.

— Измельчало, господин де Барбаншуа.

— Выродилось, господин де ла Юноде.

— Переродилось.

— Опошлилось.

— Изгрязнилось!

И оба старичка в один голос со вздохом произнесли:

— Куда мы идем, барон? Куда мы идем?

Барон де Барбаншуа продолжал, ухватив барона де ла Юноде за агатовую пуговицу, украшавшую его старомодный кафтан:

— Кто эти люди, барон?

— Барон, я сам хочу спросить вас об этом!

— Таранн, ставишь? — крикнул в это время Монтобер. — Пятьдесят!

— Таранн? — буркнул господин де Барбаншуа. — Это не фамилия, это название улицы.

— Альбре, ставишь?

— А этот прозывается, как мать Генриха Великого[106], — заметил господин де ла Юноде. — Откуда они выуживают свои фамилии?

— А откуда Бишон, спаниель госпожи баронессы, выудил свою кличку? — ответил господин Барбаншуа, открыв табакерку.

Проходившая мимо Сидализа запустила туда пальцы и ухватила щепотку табака. Барон смотрел на нее, разинув рот.

— Хороший табачок! — похвалила оперная дива.

— Сударыня, — хмуро заявил барон де Барбаншуа, — я не люблю, когда ко мне лезут в табакерку. Соблаговолите принять ее.

Сидализа отнюдь не обиделась. Она взяла табакерку и ласково потрепала возмущенного барона по старческому подбородку. После этого сделала пируэт и исчезла.

— Куда мы идем? — повторил господин де Барбаншуа, задыхаясь от негодования. — Что бы сказал покойный король, увидев такое?

А за столом, где шла игра в ландскнехт, закричали:

— Проиграл, Шаверни! Опять проиграл!

— Плевать, у меня еще есть мои земли в Шанейле. Иду на все.

— Его отец был храбрым солдатом, — заметил барон де Барбаншуа. — Кому он служит?

— Принцу Гонзаго.

— Упаси нас боже от итальянцев!

— А что, немцы лучше, барон? Скажем, граф фон Хорн, колесованный на Гревской площади за убийство?

— Родич его высочества! Куда мы идем?

— А я вам скажу, барон: кончится тем, что на улицах будут резать при свете дня.

— Уже началось, барон! Вы разве не слышали новость? Вчера около Тампля убили женщину, некую Лове, ажиотерку[107].

— А сегодня утром из Сены у моста Нотр-Дам вытащили сьера Сандрие, служащего казначейства военного министерства.

— Его прикончили, потому что он слишком громко высказывал свое мнение об этом проклятом шотландце, — почти шепотом сообщил господин де Барбаншуа.

— Тсс! — остановил его господин де ла Юноде. — За неделю это уже одиннадцатый.

— Ориоль! Ориоль! На выручку! — закричали игроки.

В шатер как раз вошел кругленький откупщик. Он был в маске, и его до нелепости богатый костюм способствовал тому, что он пользовался огромным успехом, в котором было немало издевки.

— Поразительно, — бросил он, — все меня узнают!

— Потому что второго Ориоля нет! — воскликнул Навайль.

— А дамы считают, что вполне хватает и одного! — добавил Носе.

— Завистник! — закричали со всех сторон.

Ориоль осведомился:

— Господа, вы не видели Нивель?

— Подумать только, наш бедный друг вот уже восемь месяцев тщетно умоляет позволить ему занять место банкира, которого наша дражайшая Нивель выставила на посмешище и сожрала! — с чувством произнес Жиронн.

— Завистник! — раздалось опять.

— Ориоль, ты виделся с Озье?

— Получил дворянскую грамоту?

— Узнал имя своего предка, которого ты отправишь в крестовый поход?

Все расхохотались.

Господин де Барбаншуа молитвенно сложил руки, господин де ла Юноде промолвил:

— Барон, эти дворяне смеются над самым святым!

— Куда мы идем? Господи, куда мы идем?

— Пероль, — объявил низкорослый откупщик, подойдя к карточному столу, — я ставлю против вас пятьдесят луидоров, поскольку мечете вы, но подтяните повыше свои манжеты.

— Вы что? — возмутился управляющий господина Гонзаго. — Милейший, я шучу только с равными себе!

Шаверни глянул на лакеев, сгрудившихся за крыльцом, ведущим в апартаменты регента.

— Черт возьми! — бросил он. — Эти прохвосты, судя по их виду, явно скучают. Таранн, сходи за ними, чтобы почтенному господину де Перолю было с кем переброситься шуткой.

На сей раз управляющий ничего не слышал. Он сердился, только когда его в чем-то уличали, и удовлетворился тем, что выиграл у Ориоля пятьдесят луидоров.

— Бумажки! — продолжал возмущаться господин де Барбаншуа. — Везде одни бумажки!

— Барон, пенсию нам платят бумажками!

— Арендную плату тоже. А чего стоят эти клочки бумаги?

— Серебро исчезает.

— Золото тоже. Хотите знать мое мнение, барон? Мы катимся к катастрофе.

— Совершенно верно, сударь! Именно катимся! — воскликнул де ла Юноде, лихорадочно пожимая руку де Барбаншуа. — Баронесса точно такого же мнения.

На фоне восклицаний, смеха, шуток вновь раздался голос Ориоля:

— Знаете новость? Потрясающая новость!

— Выкладывай свою потрясающую новость!

— Держу пари, вам ни за что не угадать. Даже не пытайтесь.

— Господин Лоу принял католичество?

— Герцогиня Беррийская пьет только воду?

— Герцог Мэнский попросил у регента приглашение на бал?

Были высказаны еще десятки столь же невероятных предположений.

— Не угадали, дорогие мои, все пальцем в небо, — объявил Ориоль. — И никогда не угадаете. Принцесса Гонзаго, неутешная вдова герцога де Невера, Артемизия, облаченная в вечный траур…

Услышав имя принцессы Гонзаго, старички навострили уши.

А Ориоль, сделав многозначительную паузу, закончил:

— Так вот, Артемизия наконец допила чашу с пеплом Мавсола. Принцесса Гонзаго здесь, на балу.

Раздались возгласы недоверия. В такое действительно невозможно было поверить.

— Я собственными глазами видел ее, — заверил толстяк-откупщик. — Она сидела рядом с принцессой Палатинской. Но я видел еще кое-что стократ невероятней.

— Что? Что? — раздалось со всех сторон.

Ориоль раздулся от важности. К нему было приковано всеобщее внимание.

— Я видел, — заговорил он, — причем мне это ничуть не померещилось, я был в ясной памяти и твердом рассудке, так вот, я видел, как двери регента не открылись перед принцем Гонзаго.

Настала гробовая тишина. Новость была крайне важная для всех. Все стоявшие вокруг ландскнехтного стола надеялись сделать состояние с помощью Гонзаго.

— И что в этом странного? — бросил Пероль. — Государственные дела…

— В это время его королевское высочество не занимается государственными делами.

— И тем не менее если какой-нибудь посол…

— У его королевского высочества не было никакого посла.

— Ну, может, новое увлечение…

— Его королевское высочество был не с дамой.

Ориоль решительно и определенно отвергал любое предположение. Общее любопытство достигло предела.

— Так с кем же был его королевское величество?

— То-то и вопрос! — воскликнул откупщик. — Господин Гонзаго, будучи раздосадован, тоже осведомился об этом.

— И что же ему ответили лакеи? — поинтересовался Навайль.

— Тайна, господа, тайна! Регент, получив некое послание из Испании, пребывал в грустном настроении. А сегодня его высочество регент приказал провести к нему через малый вход, что с Фонтанного двора, посетителя, которого не видел ни один лакей, кроме Блондо, а тот мельком заметил во втором кабинете горбуна, одетого с головы до ног в черное.

— Горбуна? — зашумели вокруг. — А не слишком ли много горбунов?

— Его королевское высочество заперся вместе с ним. К регенту не смогли войти ни Лафар, ни Бриссак, ни герцогиня де Фалари[108].

Все опять замолчали. Сквозь вход в шатер видны были освещенные окна кабинета его королевского высочества. Ориоль случайно глянул в ту сторону.

— Смотрите! Смотрите! — закричал он, указывая рукой на окна. — Они все еще вместе!

Все взоры обратились к окнам регента. На белых гардинах был отчетливо виден силуэт Филиппа Орлеанского. Герцог расхаживал у окна. Его сопровождала нечеткая тень; видимо, собеседник регента находился сбоку от источника света. Через несколько секунд обе тени исчезли, а когда снова появились, то оказалось, что они поменялись местами. Силуэт регента стал расплывчатым, зато тень его таинственного собеседника отчетливо рисовалась на занавеси, и было в ней нечто уродливое: огромный горб на маленьком теле и длинные, яростно жестикулирующие руки.

Силуэты Филиппа Орлеанского и горбуна пропали с занавеси. Правитель сел, горбун встал перед ним в почтительной, но непреклонной позе.

В кабинете регента было четыре окна, два из них выходили в Фонтанный двор. В кабинет вели три входа; один — через большую приемную — был официальным, а два других как бы потайными. Но то была тайна курам на смех. Когда в Опере кончалось представление, актрисы, хотя для прохода им был дозволен только Двор улыбок, приходили, предшествуемые лакеями с фонарями, к двери герцога Орлеанского и принимались изо всех сил колотить в нее; Коссе, Бриссак, Гонзаго, Лафар и побочный сын Гуфье маркиз де Бонниве, которого герцогиня Беррийская взяла к себе на службу, «дабы иметь орудие, коим отрезают уши», во вторую дверь стучались и среди бела дня.

Одна из этих дверей открывалась во Двор улыбок, вторая — в Фонтанный двор, очертания которого уже были частично намечены домом финансиста Маре де Фонбона и павильоном Рео. При первой двери привратницей была славная старуха, бывшая певица Оперы; вторую охранял Лебреан, бывший конюх Месье. То были весьма неплохие места. Лебреан, кроме того, был еще и одним из смотрителей парка, и за поляной Дианы у него там имелась сторожка.

Именно голос Лебреана мы и слышали из темного коридора, когда горбун вошел с Фонтанного двора. Горбуна действительно ждали. Регент был один и весьма озабочен. Хотя празднество давно началось, он еще был в халате. Его красивые волосы были закручены в папильотки, и он еще не снял особые перчатки, которые носил, дабы сохранять белизну рук. Его мать в своих «Мемуарах» утверждает, что такое чрезмерное пристрастие к заботам о своей внешности унаследовано им от Месье. Месье и вправду до последних дней был кокетлив, пожалуй даже больше, чем женщины.

Регент уже миновал рубеж сорокапятилетия. Но ему можно было дать больше по причине крайней утомленности, набрасывавшей словно бы некий флер на его черты. И тем не менее он был красив: лицо обаятельно и благородно, почти по-женски ласковые глаза свидетельствовали о доброте, доходящей до слабости. Когда он не следил за собой, то слегка сутулился. Губам и особенно щекам его была присуща некоторая вялость, даже дряблость, являющаяся как бы наследственной чертой Орлеанского дома.

От принцессы Палатинской, своей матери, он унаследовал этакое германское добродушие и острый язык, однако лучшую часть она оставила себе. Если верить тому, что пишет эта незаурядная женщина в своих воспоминаниях, шедевре оригинальности и откровенности, она и не надеялась одарить его красотой, поскольку сама таковой не обладала.

На иных избранных натурах разврат почти не оставляет следов. Существуют стальные люди, но Филипп Орлеанский к ним не относился. И по его лицу, и по тому, как он держался, было явственно видно, до какой степени он изможден оргиями. Вполне можно было предсказать, что эта щедро расточаемая жизнь уже исчерпывает свои последние возможности и смерть в некотором смысле подстерегает ее на дне бутылки шампанского.

У дверей кабинета горбуна встретил единственный лакей, который и проводил его к регенту.

— Это вы писали мне из Испании? — осведомился Филипп Орлеанский, окинув взглядом посетителя.

— Нет, монсеньор, — почтительно ответствовал горбун.

— А из Брюсселя?

— И из Брюсселя не я.

— А из Парижа?

— Тоже нет.

Регент вновь взглянул на горбуна.

— Я удивился бы, если бы вы оказались Лагардером, — заметил он.

Горбун с улыбкой поклонился.

— Сударь, — мягко и внушительно промолвил регент, — я вовсе не имел в виду то, о чем вы подумали. Я никогда не видел этого Лагардера.

— Монсеньор, — все так же улыбаясь, ответил горбун, — его называли красавчиком Лагардером, когда он служил в легкой кавалерии вашего августейшего дяди. А я никогда не был ни красавчиком, ни конным гвардейцем.

Герцогу Орлеанскому не захотелось продолжать разговор на подобном уровне.

— Как вас зовут? — поинтересовался он.

— У себя дома — мэтр Луи, монсеньор. Вне дома люди вроде меня имеют не имя, а кличку, которую им дают.

— И где же вы живете? — осведомился регент.

— Очень далеко.

— Это надо понимать как отказ сообщить мне, где вы проживаете?

— Да, монсеньор.

Филипп Орлеанский поднял на горбуна суровый взгляд и негромко произнес:

— У меня есть полиция, сударь, и она считается толковой, так что я легко могу узнать…

— Поскольку ваше королевское высочество заговорили о возможности обратиться к ее услугам, — мгновенно прервал регента горбун, — я прекращаю упорствовать. Я живу во дворце принца Гонзаго.

— Во дворце Гонзаго? — удивился регент.

Горбун поклонился и сухо заметил:

— Проживание там обходится недешево.

Регент, судя по его виду, задумался.

— Впервые об этом Лагардере я услышал очень давно, — сообщил он. — Некогда он был ужасным задирой.

— С тех пор он постарался искупить свои безумства.

— Кем вы ему приходитесь?

— Никем.

— Почему он сам не пришел ко мне?

— Потому что я оказался под рукой.

— Если я захочу его увидеть, где мне его искать?

— На этот вопрос, монсеньор, я ответить не могу.

— И все-таки…

— У вас есть полиция, и она слывет толковой. Попробуйте.

— Это вызов, сударь?

— Нет, монсеньор, угроза. В течение часа Анри де Лагардер может находиться в пределах вашей досягаемости, но он никогда более не повторит этот шаг, который совершил ради того, чтобы иметь чистую совесть.

— Значит, он сделал этот шаг против собственного желания? — осведомился Филипп Орлеанский.

— Против желания, вы совершенно точно выразились, — подтвердил горбун.

— Почему же?

— Потому что ставка в этой игре, которую он может и не выиграть, — счастье всей его жизни.

— Что же его вынуждает играть?

— Клятва.

— И кому он ее дал?

— Человеку, который погиб.

— Как звали этого человека?

— Вы прекрасно это знаете, монсеньор. Его звали Филипп Лотарингский, герцог де Невер.

Регент склонил голову.

— Прошло уже двадцать лет, — тихо проговорил он, и голос его изменился, — а я ничего не забыл, ничего! Я любил беднягу Филиппа, и он любил меня. С тех пор как его убили, не знаю, довелось ли мне пожать по-настоящему дружескую руку.

Горбун пожирал его взглядом. Черты его отражали борьбу чувств. Он открыл было рот, намереваясь заговорить, но огромным усилием воли совладал с собой. Его лицо вновь стало непроницаемым.

Филипп Орлеанский поднял голову и заговорил, медленно произнося каждое слово:

— Я был в близком родстве с герцогом де Невером. Моя сестра вышла замуж за его кузена, герцога Лотарингского. Как правитель и как свойственник, я обязан оказывать покровительство его вдове, которая к тому же является женой одного из моих самых близких друзей. Если дочь Невера жива, я обещаю, что она станет самой богатой наследницей и выйдет за принца, если того пожелает. Что же касается убийцы бедняги Филиппа, то обо мне говорят, будто у меня одно-единственное достоинство — я легко забываю обиды, и это правда: мысль о мщении родится и умирает во мне в ту же самую минуту, но тем не менее, когда мне сообщили: «Филипп убит!» — я тоже дал клятву. Сейчас, когда я правлю государством, покарать убийцу будет не мщением, но правосудием.

Горбун молча поклонился. Филипп Орлеанский продолжил:

— Мне нужно еще многое узнать. Почему этот Лагардер так поздно обратился ко мне?

— Потому что он сказал себе: «Я желаю, чтобы в день, когда я откажусь от опекунства, мадемуазель де Невер была взрослой и могла отличать друзей от врагов».

— У него есть доказательства?

— Кроме одного.

— Какого?

— Доказательства, изобличающего убийцу.

— Он знает убийцу?

— Полагает, что знает, и у него есть некая примета, чтобы подтвердить свои подозрения.

— Но примета не может служить доказательством.

— Очень скоро ваше королевское высочество само будет судить об этом. Что же до доказательств рождения и тождества девушки, тут все в порядке.

Регент опять задумался.

— А что за клятву дал этот Лагардер? — спросил он после некоторого молчания.

— Он поклялся быть этому ребенку за отца, — отвечал горбун.

— Так, значит, он был там в момент убийства?

— Да. Невер, умирая, доверил ему опеку над своей дочерью.

— Но Лагардер обнажил шпагу, чтобы защитить Невера?

— Он сделал все, что мог. Когда герцог умер, он унес ребенка, хотя был один против двадцати.

— Да, я знаю, что в мире не было шпаги грознее, — тихо обронил регент, — но в ваших ответах, сударь, есть некоторая неясность. Если этот Лагардер принимал участие в бою, то как вы объясните, что у него имеются только подозрения относительно убийцы?

— Дело было темной ночью. Убийца был в маске. Он нанес удар сзади.

— Удар нанес сам господин?

— Да, удар нанес господин. После удара Невер упал, крикнув: «Друг, отомсти за меня!»

— И этим господином, — с явным сомнением в голосе спросил регент, — не был маркиз де Келюс-Таррид?

— Маркиз де Келюс-Таррид скончался много лет назад, — отвечал горбун, — а убийца жив. Вашему королевскому высочеству достаточно сказать только слово, и Лагардер сегодня же ночью предстанет перед вами.

— А, так, значит, Лагардер в Париже? — оживился регент.

Горбун понял, что сказал лишнее.

— Ну если он в Париже, — бросил регент, — он мой!

Он несколько раз дернул за сонетку звонка и приказал вошедшему лакею:

— Немедленно ко мне господина де Машо!

Господин де Машо был начальником полиции.

Горбун успокоился.

— Монсеньор, — сказал он, взглянув на свои часы, — как раз сейчас господин де Лагардер ждет меня вне Парижа на дороге, которую я не назову вам, даже если вы поставите меня под пытку. А вот пробило одиннадцать. Если до половины двенадцатого господин де Лагардер не получит от меня никакого известия, он поскачет к границе. У него подготовлены подставы, и начальник полиции ничего не сумеет сделать.

— Вы будете заложником! — воскликнул регент.

— О, если речь идет только о том, что вы меня арестуете, я всецело в вашем распоряжении, — произнес с улыбкой горбун и скрестил на груди руки.

Вошел начальник полиции. Он был близорук и, не разглядев горбуна, воскликнул, прежде чем к нему обратились:

— Вот вам новости! Ваше королевское высочество сами решите, можно ли проявить милосердие к подобным сеятелям раздора. У меня есть доказательство, что они стакнулись с Альберони. Челламаре сидит в этом по горло, а господин де Виллар, господин де Вильруа и весь старый двор с герцогом и герцогиней Мэнскими…

— Тише! — остановил его регент.

Только тут господин де Машо увидел горбуна. Он мгновенно замолчал. Добрую минуту регент стоял, не произнося ни слова. При этом он неоднократно украдкой взглядывал на горбуна. Но тот даже глазом не моргнул.

— Машо, — сказал наконец регент, — я как раз вызвал вас, чтобы поговорить о господине Челламаре и прочих. Будьте добры, подождите меня в первом кабинете.

Машо поднял лорнет, с любопытством глянул на горбуна и направился к двери. Но не успел он переступить порог, регент сказал вдогонку:

— И пожалуйста, пришлите мне охранную грамоту, подписанную и с печатями, но не проставляйте имя.

Прежде чем выйти, господин де Машо еще раз лорнировал горбуна. Регент, неспособный долго оставаться серьезным, пробормотал:

— Интересно, откуда дьявол берет близоруких, чтобы поставить их во главе сыска? — Затем он обратился к горбуну: — Сударь, ваш шевалье де Лагардер ведет со мной переговоры как держава с державой. Он шлет мне послов и сам в своем последнем письме определяет содержание охранной грамоты, которую требует себе. Надо думать, в игру входит какой-то дополнительный интерес. Ваш шевалье де Лагардер, вероятно, потребует награды.

— Ваше королевское высочество заблуждается, — ответил горбун. — Господин де Лагардер ничего не станет требовать. Да и наградить господина де Лагардера не по силам даже регенту Франции.

— Черт! — буркнул герцог. — Нет, право, мы должны увидеть этого таинственного и романтического шевалье. Думаю, он будет иметь безумный успех при дворе и вернет забытую моду на странствующих рыцарей. Сколько времени нам его ждать?

— Два часа.

— Превосходно! Это будет как бы интермедия сверх программы между индейским балетом и дикарским ужином.

Вошел лакей. Он принес охранную грамоту, подписанную министром Лебланом и господином де Машо. Регент собственной рукой заполнил пустые места и начертал подпись.

— Господин де Лагардер, — говорил он при этом, — не совершил преступлений, которые нельзя было бы простить. Когда дело касалось дуэлей, покойный король совершенно справедливо был суров. Но сейчас, слава богу, нравы изменились, рапиры гораздо лучше чувствуют себя в ножнах. Помилование господину де Лагардеру будет написано завтра, а пока вот охранная грамота.

Горбун протянул руку. Однако регент не спешил вручить ему документ.

— Предупредите господина де Лагардера, что любое насилие с его стороны прекращает действие этой грамоты.

— Время насилия кончается, — с некоторой даже торжественностью произнес горбун.

— Что вы подразумеваете под этим, сударь?

— Подразумеваю, что шевалье де Лагардер еще два дня не сможет согласиться на это условие.

— Но почему? — надменно и с некоторой подозрительностью осведомился регент.

— Потому что это противоречит его клятве.

— Он что же, поклялся не только заменить ребенку отца?

— Он поклялся отомстить за Невера, — произнес горбун и умолк.

— Продолжайте, сударь, — потребовал регент.

— Шевалье де Лагардер, — вновь заговорил горбун, — унося ребенка, крикнул убийцам: «Вы все умрете от моей руки!» Их было девять. Семерых шевалье опознал, и теперь все они мертвы.

— От его руки! — побледнев, прервал регент.

Горбун в знак подтверждения поклонился.

— А двое остальных? — спросил регент.

Горбун пребывал в явной нерешительности.

— Монсеньор, правители государств не любят, когда некоторые головы падают на эшафоте, — произнес он наконец, глядя в лицо регенту. — Шум, который они производят при падении, колеблет троны. Господин де Лагардер предоставляет выбор вашему королевскому высочеству. Он поручил мне сказать вам: «Восьмой убийца всего лишь слуга, и господин де Лагардер не принимает его в расчет. Девятый — господин, и он должен умереть. Если вашему королевскому высочеству не захочется прибегать к услугам палача, вы дадите этому человеку шпагу, а все прочее — дело господина де Лагардера».

Регент протянул горбуну охранную грамоту.

— Дело это правое, — промолвил он, — и я иду на него в память о моем несчастном друге Филиппе. Если господину де Лагардеру нужна помощь…

— Монсеньор, господин де Лагардер просит у вашего королевского высочества только одного.

— Чего же?

— Сдержанности. Одно неосторожное слово может все погубить.

— Я буду нем.

Горбун отвесил глубокий поклон, спрятал сложенную охранную грамоту в карман и направился к двери.

— Итак, через два часа? — спросил регент.

— Через два часа.

Горбун удалился.

— Ну что, малыш, ты получил все, что хотел? — поинтересовался старый привратник Лебреан, увидев вышедшего горбуна.

Тот сунул ему в руку двойной луидор.

— Да, а сейчас я хочу полюбоваться празднеством.

— Черт побери! — воскликнул Лебреан. — Отличный из тебя будет танцор!

— А еще я хочу, — продолжал горбун, — чтобы ты дал мне ключ от своей парковой сторожки.

— Зачем он тебе, малыш?

Горбун сунул ему второй двойной луидор.

— У этого коротышки забавные фантазии, — заметил Лебреан. — Ладно, вот тебе ключ.

— Еще я хочу, — не унимался горбун, — чтобы ты отнес в сторожку сверток, который я доверил тебе сегодня утром.

— А я получу за это еще один двойной луидор?

— Вот тебе два.

— Браво! Вот это называется приличный человек! Убежден, у тебя там любовное свидание.

— Возможно, — улыбнувшись, бросил горбун.

— Эх, будь я женщиной, я любил бы тебя, несмотря на твой горб, ради твоих двойных луидоров. Но чтобы пройти туда, нужно приглашение, — вспомнил Лебреан. — Караулы французских гвардейцев шутить не станут.

— Приглашение у меня есть, — успокоил его горбун. — Принеси только сверток.

— Сию минуту, малыш. Ступай по коридору, поверни направо, вестибюль освещен, а там спустишься с крыльца. Весело тебе развлечься, и желаю удачи!

Гости толпами прибывали в сад. В основном они сосредоточивались возле поляны Дианы, рядом с которой располагались покои его королевского высочества. Всем хотелось знать, почему регент заставляет себя ждать.

Всяческие заговоры нас с вами не интересуют. Интриги герцога Мэнского и его супруги принцессы или же происки партии Вильруа и испанского посольства и связанные с ними многочисленные драматические события не являются предметом нашего повествования. Мы лишь заметим походя, что регент был окружен врагами. Парламент ненавидел и презирал его настолько, что при всяком удобном случае оспаривал его решения; духовенство относилось к нему враждебно из-за расхождений в вопросах государственного устройства; старые боевые генералы не ставили его ни в грош из-за его мирной политики, и даже в регентском совете он постоянно испытывал сопротивление некоторых его членов. Поэтому финансовые нововведения Лоу, бесспорно, были для регента большой поддержкой в противоборстве с общественным мнением, сложившимся не в его пользу.

Никто, кроме принцев крови, не мог питать живую личную неприязнь к этому, в общем, «никакому» человеку, в сердце у которого не было ни крупицы злобы, но доброта которого была несколько беспечной. Ненавидят лишь тех, к кому можно испытывать сильную любовь. А у Филиппа Орлеанского были приятели по развлечениям, но не было друзей.

С помощью банка Лоу покупались принцы. Слово кажется грубоватым, однако неумолимая история не позволяет воспользоваться другим. За принцами следовали герцоги, и таким образом принцы крови остались в изоляции, утешаясь лишь редкими визитами к «свергнутой старушке», как называли тогда госпожу де Ментенон.

Как порядочный человек, граф Тулузский[109] честно покорился. Герцогу Мэнскому и его супруге пришлось искать поддержки за границей.

Говорят, что, когда поэт Лангранж сочинил сатиру под названием «Филиппики», регент настоял, чтобы герцог де Сен-Симон, в то время бывший его другом, прочитал ему эту поэму. Регент без малейшего неудовольствия, даже со смехом, прослушал пассажи, в которых поэт, смешивая с грязью частную жизнь его самого и его семьи, изобразил Филиппа сидящим во время оргии рядом с собственной дочерью[110]. Однако он зарыдал и даже упал в обморок, когда услышал строчки, в которых он обвинялся в последовательном отравлении всех потомков Людовика XIV. И он был прав. Такого рода обвинения, даже являясь чистой клеветой, оставляют глубокий след в умах черни. «Нет дыма без огня», — как сказал Бомарше, умевший вовремя остановиться.

Наиболее беспристрастно рассказывает о Регентстве историк Дюкло[111] в своих «Секретных мемуарах». Он приходит к следующему выводу: без банка Лоу регентство герцога Орлеанского длилось бы недолго.

Юный король Людовик XV был предметом всеобщего восхищения. Воспитание его было доверено людям, относившимся к регенту враждебно. Кроме того, даже у людей заинтересованных возникали известные сомнения относительно его честности. Время от времени возникали опасения, что правнук Людовика XIV погибнет так же, как уже погибли его отец и дядя. Лучшего повода для всяческих заговоров и придумать было нельзя. Естественно, герцог Мэнский, господин де Вильруа, принц Челламаре, господин де Виллар, Альберони, а также вся бретонско-испанская партия интриговали не ради собственной пользы. Вот еще! Они старались оградить юного короля от вредных влияний, сокративших жизнь его родственникам.

Вначале Филипп Орлеанский мог противопоставить всем нападкам только свою беззаботность. Ведь лучшие фортификационные сооружения делаются из мягкой земли. Простой матрац гасит удар пушечного ядра гораздо надежнее, нежели стальной щит. Под прикрытием своей беспечности Филипп Орлеанский мог спокойно спать довольно долго.

Когда нужно было показаться, он показывался. А поскольку у окружавших его врагов не было ни мужества, ни доблести, ему было довольно лишь показаться.

В те времена, когда происходила рассказываемая нами история, Филипп Орлеанский находился еще под защитой своего матраца. Он спал, и крики толпы нимало не тревожили его сон. А толпа — Господь свидетель! — шумела довольно громко, рядом с дворцом, прямо под его окнами. У толпы было что сказать регенту: помимо высказываемых ею гнусностей, не достигавших цели, помимо обвинений в отравлении, оспариваемых самим существованием молодого Людовика XV, Филипп Орлеанский давал и другие поводы для злоречия. Вся его жизнь представляла собою постыдный скандал; Франция во время его регентства стала походить на судно без парусов, влекомое на буксире другим кораблем. Этим другим кораблем была Англия. И наконец, несмотря на успех банка Лоу, любой человек, взявший на себя труд предсказать близкое банкротство Франции, не испытывал недостатка в слушателях.

В этот вечер в саду регента было немало людей, полных энтузиазма, однако и недовольных насчитывалось предостаточно: в их число входили политики и финансисты, люди умственных занятий и представители знати. К последней категории, состоявшей из тех, кто блистал в молодости при Людовике XIV, принадлежали и барон де ла Юноде, и барон де Барбаншуа. Эти старые развалины утешали себя тем, что поминутно заявляли, будто в их времена дамы были красивее, мужчины — остроумнее, небеса — голубее, ветры — ласковее, вина — вкуснее, слуги отличались большей преданностью, а трубы не так дымили.

Такого рода невинная оппозиция была известна еще во времена Горация, который называет некоего старика-придворного «laudator temporis acti»[112].

Но оговоримся сразу: в этой блестящей, смеющейся и расфранченной толпе разговоров о политике почти не было; люди в бархатных масках то и дело пересекали двор, разглядывали убранство сада и собирались в основном на поляне Дианы. Все находились в праздничном настроении, и если имя герцогини Мэнской и срывалось у кого-нибудь с губ, то лишь в виде сожаления по поводу ее отсутствия.

Начались торжественные выходы. Герцог Бурбон шествовал под руку с принцессой Конти, канцлер Агессо вел принцессу Палатинскую, лорд Стерз, английский посланник, позволил взять себя под локоток аббату Дюбуа. Внезапно по салонам, садам и аллеям пронесся слух, заставивший публику забыть об опоздании регента и даже об отсутствии самого великого господина Лоу: в Пале-Рояль прибыл царь! Русский царь Петр вместе со своим провожатым маршалом де Тессе и тридцатью гвардейцами, которым было поручено не оставлять его ни на минуту. Задача не из легких! Петр Великий был человеком порывистым, часто поддававшимся своим внезапным причудам. Тессе и гвардейцам порою стоило немалых усилий отыскать его, когда он ускользал от их почтительного наблюдения.

Царь остановился в особняке Ледигьер, неподалеку от Арсенала. Регент принял его замечательно, однако парижане никак не могли насытить свое любопытство, возбужденное до крайности прибытием столь экзотического монарха, так как последний терпеть не мог, когда к его особе проявляли интерес. Если прохожие собирались толпою возле его дома, он посылал беднягу Тессе с приказом их разогнать. Несчастный маршал предпочел бы провести дюжину военных кампаний, только бы избавиться от царя. Из-за оказанной ему чести охранять московского государя он постарел на добрый десяток лет.

Петр Великий прибыл в Париж, дабы завершить образование, необходимое государю — реформатору и основателю. Регент был против этого неприятного визита, но ему пришлось смириться, и он решил хотя бы поразить царя великолепием своего гостеприимства. Это оказалось делом нелегким; царь не желал быть пораженным. Войдя в роскошную спальню, которую подготовили для него в особняке Ледигьер, он велел поставить посредине походную кровать и спал только на ней. Он бывал где угодно, заходил в лавки и дружески беседовал с торговцами, но — инкогнито. Любопытные парижане никак не могли его поймать.

Именно поэтому, а также благодаря невероятным сплетням о русском царе любопытство парижан дошло до исступления. Счастливчики, ухитрившиеся бросить взгляд на Петра, так описывали его облик: высок, хорошо сложен, несколько худощав, рыжеватый, смуглолицый шатен, весьма живой, глаза большие и выразительные, взгляд пронизывающий, порой свирепый. В самые неожиданные моменты лицо его кривилось от нервного тика. Это приписывали тому, что в детстве конюший Зубов опоил его ядом. Когда он хотел проявить любезность, лицо его делалось милым и привлекательным. Однако цена благосклонности диких зверей всем известна. Самое популярное существо в Париже — это медведь из зоологического сада, поскольку он являет собой пример добродушного чудовища. Для парижан того времени московский царь был зверем гораздо более необычным, фантастическим и неправдоподобным, чем, скажем, зеленый медведь или голубая обезьяна.

По словам Вертона, королевского дворецкого, который прислуживал ему за столом, Петр ел за четверых, причем терпеть не мог перекусывать на скорую руку. Он ел четыре раза в день, весьма обильно. За каждой трапезой он выпивал две бутылки вина и бутылку ликера на десерт, не считая пива и лимонада. В результате он вливал в себя до дюжины бутылок ежедневно. Исходя из этого, герцог д’Антен утверждал, что русский царь — самый вместительный человек своего столетия. Когда герцог принимал его у себя в замке Пти-Бур, Петр Великий не смог подняться из-за стола. Его пришлось вынести на руках — настолько добрым он нашел вино. Люди задавались вопросом: сколько же нужно было доброго вина, чтобы довести до такого состояния столь могучего сармата?[113] Его амурные пристрастия были еще более причудливы, нежели гастрономические. В Париже о них говорили много, но мы умолчим.

Когда стало известно, что на балу присутствует царь, началась большая сумятица. В программе его не было, а посмотреть хотелось каждому. Но поскольку никто точно не знал, где именно находится царь, любопытные верили самым противоречивым слухам, и людские потоки сталкивались на каждом скрещении садовых дорожек. Однако Пале-Рояль — это не лес Бонди[114]: рано или поздно царь должен был отыскаться.

Вся эта суматоха мало трогала наших игроков в ландскнехт, расположившихся в индейском вигваме. Никто не хотел прекращать сражение. На зеленом сукне громоздились золотые монеты и банкноты. Пероль, который как раз держал банк, весьма лихо поднимал ставки. Чуть бледный Шаверни еще улыбался, но лишь уголками рта.

— Десять тысяч экю! — объявил Пероль.

— Идет, — ответил Шаверни.

— Подо что? — осведомился Навайль.

— Под честное слово.

— У регента под честное слово не играют, — заметил проходивший мимо господин де Трем, после чего с глубочайшим отвращением добавил: — Притон, да и только!

— С которого вы не имеете своей десятой части, герцог, — махнув ему рукой, отозвался Шаверни.

Последовал взрыв хохота, господин де Трем пожал плечами и удалился.

Дело в том, что губернатор Парижа герцог де Трем получал десятую долю доходов с игорных домов. Поговаривали даже, что он сам содержит такой дом на улице Байель. Ничего нечестного в этом не было. В особняке принцессы де Кариньян, например, помещался один из самых опасных игорных домов столицы.

— Десять тысяч экю! — снова воззвал Пероль.

— Идет, — раздался чей-то твердый голос.

На стол шлепнулась пачка кредитных билетов.

Этого голоса никто здесь еще не слышал. Все обернулись. Обладатель голоса был игрокам неизвестен.

Перед столом стоял статный, мосластый детина в ненапудренном круглом парике и полотняном галстуке. Его одежда сильно отличалась от элегантных нарядов присутствующих. На нем был темно-коричневый просторный полукафтан из толстого камлота, серые суконные штаны и заляпанные грязью кожаные сапоги. На широком поясе болтался морской палаш.

Кто это — призрак Жана Барта? Ему недоставало лишь трубки[115].

Карты легли на стол, и Пероль выиграл десять тысяч экю.

— Удваиваю! — заявил незнакомец.

— Идет, — согласился Пероль, поменявшись ролями с соперником.

На стол упала новая пачка банкнот.

Случается, что и корсары носят в карманах миллионы.

Пероль опять выиграл.

— Удваиваю! — сварливо проговорил корсар.

— Идет!

Карты легли на стол.

— Тьфу, пропасть! — воскликнул Ориоль. — Как легко проиграны сорок тысяч!

— Удваиваю! — произнес обладатель камлотового полукафтана.

— Должно быть, вы человек богатый, сударь? — спросил Пероль.

Человек с палашом даже не взглянул в его сторону. Несколько мгновений спустя на столе лежало уже сто двадцать тысяч ливров.

— Твоя берет, Пероль! — раздавались голоса зрителей.

— Удваиваю!

— Браво! — вскричал Шаверни. — Ну и денек!

Живо растолкав локтями игроков, стоявших между ним и Перолем, обладатель коричневого полукафтана подошел к сопернику и встал рядом. Пероль выиграл двести сорок тысяч ливров, потом полмиллиона.

— Довольно, — объявил человек с палашом. После чего холодно добавил: — А ну-ка, освободите место, господа.

С этими словами он одной рукой вытащил из ножен палаш, а другой ухватил Пероля за ухо.

— Что вы? Что вы делаете? — послышались голоса.

— А разве вы не видите? — невозмутимо осведомился обладатель полукафтана. — Это же мошенник!

Пероль попытался вытащить шпагу. Он стал бледен как труп.

— Ну и сцена, господин барон! — проговорил старик Барбаншуа. — До чего мы дожили!

— А что вы хотите, господин барон? — ответствовал де ла Юноде. — Теперь у них так принято.

Обменявшись мнениями, оба барона напустили на себя вид печальной покорности судьбе.

Между тем человек с палашом даром времени не терял. Оружием он пользоваться умел. Несколько ловких круговых движений клинком, и игроки расступились. Затем последовал резкий удар, и шпага Пероля, которую он наконец вытащил, переломилась пополам.

— Если ты хоть двинешься с места, пеняй на себя, — заявил человек с палашом. — А если будешь стоять тихо, то я лишь отрежу тебе уши.

Пероль испустил несколько сдавленных криков. Потом стал предлагать вернуть деньги. Долго ли собраться толпе? Плотная кучка любопытных уже загородила проход. Владелец полукафтана уже взял свой палаш, как бритву, за середину клинка и приготовился было приступить к объявленной хирургической операции, но тут у входа в вигвам послышался какой-то шум.

В помещение влетел генерал князь Куракин[116], российский посланник при французском дворе: с лица его струился пот, прическа и одежда были в крайнем беспорядке. За ним поспешал маршал Тессе в сопровождении тридцати гвардейцев, которым было поручено оберегать августейшую персону Петра.

— Ваше величество! Ваше величество! — в один голос закричали маршал Тессе и князь Куракин. — Остановитесь, ради бога!

Присутствующие переглянулись. Кого здесь называли «ваше величество»?

Человек с палашом оглянулся. Тессе бросился между ним и его жертвой, однако не прикоснулся и пальцем к воинственному незнакомцу и снял шляпу. И тут все поняли, что рослый молодец в камлотовом полукафтане и есть российский император Петр.

Виновник замешательства слегка нахмурился.

— Что вам от меня нужно? — осведомился он у Тессе. — Я отправляю правосудие.

Куракин что-то шепнул ему на ухо. Царь тут же выпустил Пероля, заулыбался и слегка покраснел.

— Ты прав, — сказал он, — я здесь не дома. Забылся.

Он помахал рукой остолбеневшей толпе с надменной грацией, которая, ей-же-ей, была ему весьма к лицу, и в окружении гвардейцев вышел из вигвама. Телохранители уже привыкли к его эскападам. Они только тем и занимались, что постоянно бегали по его следам. Приведя в порядок свой туалет, Пероль хладнокровно сунул в карман огромную сумму денег, которую царь не соизволил забрать.

— Оскорбление, нанесенное государем, не в счет, не так ли? — проговорил он, окидывая собравшихся хитрым и наглым взглядом. — Надеюсь, в моей честности ни у кого нет ни малейшего сомнения.

Люди начали расходиться от него в разные стороны, а Шаверни заметил:

— Сомнений? Разумеется, нет, господин де Пероль, нам все абсолютно ясно.

— Ах вот как? — проговорил фактотум, но не слишком громко. — Я не из тех, кто станет сносить ваши оскорбления.

Не интересовавшиеся игрою гости удалились вслед за царем, однако их ждало разочарование. Царь вскочил в первую попавшуюся карету и уехал, дабы разделаться перед сном с тремя положенными ему бутылками.

Навайль легонько оттолкнул Пероля от стола, забрал у него карты и принялся метать банк.

Ориоль отвел Шаверни в сторонку.

— Я хотел бы попросить у вас совета, — таинственным тоном проговорил толстенький откупщик.

— Слушаю вас, — ответил Шаверни.

— Теперь, когда я стал дворянином, мне не хотелось бы вести себя по-хамски. Дело вот в чем: я только что поставил сто луи против Таранна, но он, кажется, не слышал.

— Ты выиграл?

— Нет, проиграл.

— Заплатил?

— Нет, потому что Таранн не спрашивает.

Шаверни принял позу врача.

— А в случае выигрыша ты бы потребовал эту сотню? — спросил он.

— Естественно, — ответил Ориоль, — ведь тогда бы я был уверен, что назвал ставку.

— А тот факт, что ты проиграл, уменьшает эту уверенность?

— Нет, но, если бы Таранн не слышал, он бы и не заплатил.

Ориоль стоял, поигрывая бумажником. Шаверни забрал его.

— Мне показалось было, что дело несложное, — серьезно проговорил он, — но оказывается, все не так просто.

— Еще пятьдесят луидоров! — воскликнул Навайль.

— Ставлю, — отозвался Шаверни.

— Как? Да вы что? — запротестовал Ориоль, увидев, что собеседник открывает его бумажник.

Он попытался забрать его назад, но Шаверни властным жестом остановил толстяка.

— Спорная сумма должна быть передана в третьи руки, — постановил он. — Я забираю ее себе, делю пополам и заявляю, что должен пятьдесят луи тебе и пятьдесят Таранну, и пусть царь Соломон скажет хоть что-нибудь против!

С этими словами он вернул пустой бумажник Ориолю и, повернувшись к столу, повторил:

— Ставлю!

— Господа, господа, — вскричал только что вошедший Носе, — оставьте карты, вы играете на вулкане! Господин де Машо только что обнаружил десятка три заговорщиков, перед самым плохоньким из которых бледнеет даже Катилина[117]. Перепуганный регент заперся с каким-то человечком в черном, желая узнать свою судьбу.

— Вот как! — послышались возгласы. — Выходит, этот человечек в черном — колдун?

— Чистой воды, — подтвердил Носе. — Он предсказал регенту, что господин Лоу утонет в Миссисипи, а герцогиня Беррийская выйдет замуж вторично за этого бездельника Риома.

— Да тише вы там! — раздались возгласы наиболее уравновешенных игроков.

Остальные расхохотались.

— Ни о чем другом люди не говорят, — продолжал Носе. — Кроме того, человечек в черном предсказал, что аббат Дюбуа получит кардинальскую шапку.

— Ну и ну! — заметил Пероль.

— И что господин де Пероль, — не унимался Носе, — станет честным человеком.

После нового взрыва смеха игроки столпились у входа в вигвам, поскольку Носе, случайно взглянув в сторону крыльца, воскликнул:

— Смотрите! Вот он! Нет, не регент — человечек в черном!

Все и впрямь увидели, как по ступенькам крыльца медленно спускается горбун со странно скрюченными ногами. Внизу сержант гвардейцев остановил его. Человечек в черном показал ему свой билет, поклонился с улыбкой и пошел дальше.

В руке у человечка в черном был лорнет, через который он с живейшим удовольствием рассматривал праздничное убранство сада. Он чрезвычайно учтиво кланялся дамам и, казалось, посмеивался себе в бороду. На лице у него была бархатная маска. По мере того как он приближался, наши игроки смотрели на него все внимательнее, а господин де Пероль так просто уставился во все глаза.

— Что это за тип? — вскричал наконец Шаверни. — Неужели…

— Ну конечно! — согласился Навайль.

— Кто это? — поинтересовался близорукий Ориоль.

— Тот самый человек, — ответил Шаверни.

— Человек с десятью тысячами экю!

— Человек из ниши!

— Эзоп Второй, он же Иона!

— Невероятно! — возгласил Ориоль. — Такой субъект в кабинете у регента?

«Интересно, что он наговорил его королевскому высочеству? Мне этот негодяй никогда не нравился», — подумал Пероль.

Человечек в черном все приближался. Казалось, он не обращает ни малейшего внимания на кучку людей, столпившихся у входа в вигвам. Он лорнировал публику, улыбался, кланялся. Это был самый вежливый и добродушный из всех мыслимых человечков в черном.

Он подошел уже довольно близко, и было слышно, как он цедит сквозь зубы:

— Прелестно! Просто прелестно! На такое способен только его королевское высочество. Что ж, очень приятно было на все это посмотреть! Очень приятно!

Из вигвама послышались громкие голоса. За карточный стол, брошенный нашими игроками, уселась другая компания. Это были люди пожилые, почтенные и знатные. Один из них заметил:

— Понятия не имею, что там случилось, но я только что сам видел, как Бониве по приказу регента усилил посты охраны.

— В одном из дворов стоят две роты гвардейцев, — подхватил другой.

— Регент никого не желает видеть.

— Машо просто в отчаянии.

— Даже господин Гонзаго не смог вытянуть из него ни единого слова.

Наши игроки стали прислушиваться, однако вновь прибывшие заговорили тише.

— Здесь что-то должно произойти, — сказал Шаверни, — я чувствую.

— А вы спросите у колдуна, — с улыбкой посоветовал Носе.

В этот миг человечек в черном раскланялся с ним самым любезным образом.

— Определенно должно, но что? — проговорил он и принялся тщательно протирать лорнет. — Определенно должно, — продолжал он, — причем нечто весьма неожиданное. Ой, господи! — воскликнул вдруг он, придав своему скрипучему голоску оттенок необычайной таинственности. — Я только что из очень теплого помещения, что-то мне стало зябко. Позвольте мне войти, господа, буду вам крайне обязан.

Его охватила легкая дрожь. Наши игроки расступились, во все глаза глядя на горбуна. Тот, раскланиваясь направо и налево, проскользнул в вигвам. Увидев сидевших вокруг стола вельмож, он удовлетворенно кивнул и заговорил опять:

— Да, да, что-то висит в воздухе. Регент озабочен, охрана усилена, но никто не знает, в чем дело. Герцог де Трем не знает, хотя он губернатор Парижа, господин де Машо, начальник полиции, тоже не знает. А может, вы знаете, господин де Роган-Шабо? Или вы, господин де ла Ферте-Сентер? А вы, господа, — обернулся он к нашим игрокам, которые инстинктивно попятились, — не знаете?

Никто не ответил, а господа де Роган-Шабо и де ла Ферте-Сентер сняли маски. Этим они хотели вежливо попросить незнакомца тоже открыть свое лицо. Горбун с улыбкой поклонился и сказал:

— Нет, господа, это ни к чему, все равно вы меня никогда не видели.

— Господин барон, — обратился Барбаншуа к своему верному соратнику, — вы знаете этого оригинала?

— Нет, господин барон, — ответствовал Юноде, — это просто дурачок какой-то.

— Ни за что не угадаете, — продолжал горбун, — только зря время потратите. Ведь речь тут не о том, что составляет содержание ваших ежедневных бесед в обществе и тайных помыслов, а также ваших осторожных опасений, мои достойные господа.

Эти слова горбун проговорил, глядя на Рогана, ла Ферте и прочих сидящих за столом вельмож.

— Речь и не о том, — продолжал он, повернувшись к Шаверни, Ориолю и остальной компании, — что воспламеняет ваши честолюбивые и более или менее законные помыслы относительно будущей судьбы, которую вам еще предстоит определить. Разговор не идет ни о происках Испании, ни о невзгодах Франции, ни о злых кознях парламента, ни о маленьких солнечных затмениях, которые господин Лоу называет своей системой, — о нет! А между тем регент озабочен и стража усилена.

— Ну так о чем же идет речь, прекрасная маска? — с некоторым раздражением осведомился господин де Роган-Шабо.

Горбун на секунду задумался.

Он склонил голову на грудь, потом вдруг снова поднял и сухо рассмеялся.

— Верите ли вы в привидения? — спросил он.

Как правило, все фантастическое и причудливое требует соответствующего окружения. Сидя зимой вечером у камина в большой зале замка, облицованной панелями из резного мореного дуба, когда за окном завывает северный ветер, разгуливающий по безлюдным пространствам Морвана или по лесам Бретани, нетрудно напугать кого угодно самой незамысловатой сказочкой или легендой. Свет лампы теряется среди мрачных стен, и лишь золоченые рамы фамильных портретов изредка вспыхивают слабыми красноватыми отблесками. В любом поместье есть свои мрачные и таинственные предания. Всем известно, в котором из коридоров появится призрак старого графа, в какую комнату он, звеня цепями, войдет с двенадцатым ударом часов, чтобы усесться перед холодным очагом и дрожать в смертельной лихорадке. Но здесь, в Пале-Рояле, в индейском вигваме, в самый разгар празднества золота, среди взрывов двусмысленного хохота и скептической болтовни, в двух шагах от стола, за которым велась бесчестная игра, — здесь не было места для смутных страхов, охватывающих порой удальцов со шпагами в руках и даже вольнодумцев, этих забияк мысли. И тем не менее у многих похолодела кровь, когда горбун произнес слово «привидения». Маленький человечек в черном сказал это со смехом, однако от его веселости всех бросило в дрожь. Несмотря на потоки света, веселый шум в саду, несмотря на доносившуюся издалека тихую мелодию оркестра, в воздухе повеяло холодком.

— Да полно, — продолжал горбун, — кто теперь верит в привидения! В полдень, на улице — никто, а в полночь, в одинокой спальне, когда случайно погаснет ночник, — все. Совесть, словно чудо-цвет, раскрывает свои лепестки ночью, при свете звезд. Но успокойтесь, господа, я вовсе не привидение.

— Угодно ли вам объясниться, прекрасная маска? — вставая, проговорил Роган-Шабо.

Вокруг человечка в черном образовался кружок. Пероль поместился во втором ряду, но ушки держал на макушке.

— Господин герцог, — отозвался горбун, — красотою мы с вами друг друга стоим, так что довольно ваших комплиментов. А речь идет о деле потустороннем. О мертвеце, через двадцать лет поднявшем свою надгробную плиту, господин герцог. — Горбун замолк, потом ядовито заметил: — Да разве здесь, при дворе, помнят тех, кто умер двадцать лет назад?

— Что он хочет этим сказать? — вскричал Шаверни.

— Я говорю не вам, сударь, — отвечал горбун, — вы еще очень молоды, все произошло в год, когда вы родились. Я говорю тем, у кого волосы уже поседели. — И он добавил совершенно иным тоном: — Это был благородный принц — знатный, молодой, отважный, богатый, счастливый, всеми любимый, с лицом архангела и осанкой героя. У него было все, что Господь дарует своим любимцам в этом мире.

— Где стольким хорошим вещам уготована плачевная судьба, — перебил его Шаверни.

Человечек прикоснулся пальцем к его плечу и тихо промолвил:

— Не забывайте, господин маркиз, пословицы порою не лгут и злой человек не проживет в добре век.

Шаверни побледнел. Горбун отстранил его и подошел к столу.

— Да, я говорю тем, у кого волосы уже поседели, — повторил он. — Вам, господин де ла Юноде, который лежал бы сейчас в земле Фландрии, если бы человек, о котором я говорю, не проломил череп испанскому головорезу, уже наступившему вам на горло.

Старый барон открыл рот, но от изумления не смог произнести ни слова.

— Вам, господин Марийак, чья дочь из-за любви к нему постриглась в монахини. Вам, герцог де Роган-Шабо, который из-за него обнес неприступной стеной жилище своей любовницы мадемуазель Ферон. Вам, господин де ла Вогийон, чье плечо до сих пор помнит его славную шпагу…

— Невер! — в один голос воскликнули человек двадцать. — Филипп де Невер!

Горбун взял шляпу и отчеканил:

— Филипп Лотарингский, герцог де Невер, убитый под стенами замка Келюс-Таррид двадцать четвертого ноября тысяча шестьсот девяносто седьмого года!

— Убитый, как говорят, трусливо, в спину, — прошептал господин де ла Вогийон.

— Попавший в западню, — добавил ла Ферте.

— Если не ошибаюсь, — проговорил де Роган-Шабо, — в его смерти обвиняют маркиза Келюс-Таррида, отца принцессы Гонзаго.

Молодые люди тоже включились в разговор.

— Отец не раз рассказывал мне об этом, — сказал Навайль.

— А мой отец дружил с покойным герцогом де Невером, — добавил Шаверни.

Пероль слушал, стараясь не обращать на себя внимания.

Тихим, глубоким голосом горбун продолжал:

— Он был убит предательски, в спину, попав в западню, все это так, но убийца звался не Келюс-Таррид.

— Кто ж тогда это был? — послышались вопросы.

Однако человечек в черном и не думал отвечать. Он снова заговорил — легко и насмешливо, но в его голосе слышалась горечь.

— Какой тогда поднялся шум, господа! Ах, черт возьми, какой шум! Целую неделю ни о чем другом не говорили. Еще через неделю говорили уже меньше. А через месяц на того, кто произносил имя де Невера, люди смотрели так, будто он с луны свалился.

— Но его королевское высочество, — перебил господин де Роган, — сделал все возможное и невозможное!

— Да, да, я знаю. Его королевское высочество был одним из трех Филиппов. Его королевское высочество хотел отомстить за своего лучшего друга. Но как это сделать? Замок Келюс где-то на краю света. Ночь на двадцать четвертое ноября хранила свою тайну. Не говоря уже о том, что принц Гонзаго… Послушайте, — спросил вдруг человечек в черном, — разве среди нас нет достойнейшего слуги принца Гонзаго по имени Пероль?

Ориоль и Носе расступились, и глазам собравшихся предстал несколько растерянный фактотум.

— Я хотел сказать, — продолжал тем временем горбун, — что принц Гонзаго, один из трех Филиппов, пустил в ход все средства, чтобы отомстить за друга. Но все оказалось тщетно. Ни одной зацепки, ни одной улики! Хочешь не хочешь, пришлось предоставить времени, вернее, Господу отыскивать виновного.

У Пероля было одно желание: как-нибудь улизнуть и предупредить Гонзаго. Между тем он остался на месте, желая узнать, как далеко зайдет горбун в своих смелых разоблачениях. Пероль, перед мысленным взором которого всплыли события 24 ноября, испытывал ощущения человека, которого начинают душить. Горбун был прав: у двора короткая память, умершего двадцать лет назад человека он уже двадцать раз позабыл. Однако в данном случае было одно немаловажное обстоятельство: погибший входил в своего рода троицу, два члена которой — Филипп Орлеанский и Филипп Гонзаго — были еще живы и даже могущественны. Глядя на оживившиеся лица присутствующих, можно было подумать, что они обсуждают убийство, совершенное лишь вчера. Если горбун хотел воскресить в памяти слушателей давнюю и таинственную драму, то в своем намерении он вполне преуспел.

— Впрочем, — проговорил он, окинув собравшихся проницательным взглядом, — положиться на волю небес — это ведь полумера. Однако я знаю мудрых людей, которые не чураются прибегать к этому крайнему средству. Ей-богу, господа, оно не так уж плохо: небеса прозревают гораздо глубже, чем полиция, они терпеливы, поскольку спешить им некуда. Порою они медлят, и проходят дни, месяцы, годы, но вот когда пробьет час…

Горбун замолк. Голос его чуть дрожал. Его резкие слова произвели столь яркое и сильное впечатление, что каждый из присутствующих почувствовал заключенную в них смутную угрозу. Среди них явно находится виновник, человек подчиненный, слепое орудие. Всех охватила дрожь. Армия приверженцев Гонзаго, состоявшая исключительно из молодых людей, которых ни в чем нельзя было заподозрить, заволновалась, ощущая какой-то непонятный гнет. Чувствовали ли они, что с каждым днем таинственная цепь, приковавшая их к хозяину, становится все короче? Догадывались ли, что над головою самого Гонзаго повиснет дамоклов меч? Кто знает? Чувства в них победили рассудок. Они боялись.

— Когда пробьет час, — продолжал горбун, — а он рано или поздно пробьет, так бывает всегда, некий человек, посланец из потустороннего мира, призрак, восстанет из могилы, потому что так хочет Бог. Такой человек исполняет, порою вопреки собственной воле, свое роковое предначертание. Если он силен, то нанесет удар, если слаб и его рука, вот как у меня, слишком немощна, чтобы держать рыцарский меч, он станет проскальзывать, пробираться, пока его недостойный рот не окажется подле уха людей могущественных, и тогда в назначенный срок изумленный мститель услышит подлинное имя убийцы.

В вигваме воцарилось долгое и торжественное молчание.

— Что это за имя? — спросил наконец господин де Роган-Шабо.

— Мы его знаем? — подхватили Шаверни и Навайль.

Горбун, казалось, разволновался от собственных речей и продолжал прерывающимся голосом:

— Знаете ли вы его? Какая разница! Кто вы такие? Что вы можете? Произнесенное вслух имя убийцы поразит вас, словно удар молнии. Но там, наверху, на первой ступеньке подножия трона, сидит некий человек. Недавно ему был голос с небес: «Ваше высочество! Убийца здесь!» — и мститель вздрогнул. «Ваше высочество! Среди этой разряженной толпы гуляет убийца!» — и мститель, открыв глаза, стал рассматривать толпу, теснящуюся у него под окном. «Ваше высочество, убийца вчера сидел за вашим столом и завтра усядется снова!» — и мститель принялся перебирать в уме всех своих сотрапезников. «Ваше высочество! Каждый день, утром и вечером, убийца протягивает вам свою окровавленную руку!» — и мститель поднялся и сказал: «Видит Бог, правосудие должно свершиться!»

И тут произошло нечто странное: все находившиеся в вигваме, люди почтенные и благородные, стали окидывать друг друга недоверчивыми взглядами.

— Вот почему, судари мои, — фривольно и резко добавил горбун, — регент Франции нынче вечером озабочен, вот почему дворцовая стража усилена.

Он поклонился и направился к выходу.

— Имя! — вскричал Шаверни.

— Назовите это общеизвестное имя! — поддержал Ориоль.

«Разве вы не видите, — так и подмывало сказать Пероля, — что этот наглый шут насмехается над вами?»

Горбун остановился на пороге вигвама, поднес лорнет к глазам и осмотрел свою аудиторию. Затем вернулся назад и, сухо хохотнув своим смешком, напоминавшим звук трещотки, сказал:

— Ну и ну! Вы уже боитесь приблизиться друг к другу, каждый из вас полагает, что убийца — его сосед. Какое трогательное взаимное уважение! Господа, времена меняются, а вместе с ними и мода. В наши дни никто не пользуется для убийства жестоким оружием прошлого — пистолетом или шпагой. Наше оружие лежит у нас в бумажнике: чтобы убить человека, достаточно опустошить его карманы. Ну, при дворе регента убийцы, слава богу, встречаются нечасто. Не нужно так отшатываться друг от друга — среди вас злодея нет. Ого! — вскричал вдруг горбун, повернувшись спиной к престарелым вельможам и обращаясь к шайке Гонзаго. — Ну и постные же у вас физиономии! Никак вас мучит совесть? Хотите, я вас чуть-чуть позабавлю? Стойте-ка, господин де Пероль хочет улизнуть. Он много потеряет. Знаете, куда он направляется?

Почтенный фактотум уже скрылся за цветочными клумбами, где-то в стороне дворца.

Шаверни тронул горбуна за руку.

— А регенту это имя известно? — спросил он.

— Ах, господин маркиз, — отозвался человечек в черном, — не будем об этом, лучше посмеемся. Мой призрак весьма добродушен: он понял, что трагедии нынче не в чести, и перешел на комедию. А поскольку этому проклятому призраку известно как настоящее, так и прошлое, он явился на праздник, сюда, понимаете ли, и дожидается его королевского высочества, чтобы указать ему пальцем… — При этих словах палец горбуна пронзил пустоту. — Пальцем, да-да, пальцем! Указать на окровавленные руки, ставшие нынче весьма проворными. За пьесой всегда следует небольшая интермедия; нужно повеселиться и отдохнуть от яда и кинжала. Пальцем, господа, пальцем, проворные мои судари, выигрывающие в карты за этим столом, где держать банк имеет честь сам господин Лоу!

Произнеся имя господина Лоу, горбун благоговейно обнажил голову, после чего продолжал:

— Да, пальцем, господа шулеры, кавалеры ажио[118], мошенники с улицы Кенкампуа, пальцем! Господин регент — добрый принц, и предрассудки его не обременяют. Но он не знает всего, а если б знал, ему было бы очень стыдно.

Игроки задвигались.

Господин де Роган произнес:

— Это правда.

— Браво! — одобрили барон де ла Юноде и барон де Барбаншуа.

— Не так ли, господа? — снова вмешался горбун. — Ведь правду всегда высказывают со смехом. У этих молодых людей руки чешутся выкинуть меня отсюда, но они сдерживаются из уважения к вашим летам. Я имею в виду господ де Шаверни, Ориоля, Таранна и прочих: чудная молодая компания, в которой слегка облезлые дворяне смешаны с неумытой чернью, как разноцветные нитки в вязанье, — всего понемногу. Ради бога, мои любезнейшие, не сердитесь, ведь мы с вами на бале-маскараде, и я всего лишь несчастный горбун. Завтра вы бросите мне экю за то, что я подставлю вам свою спину в качестве пюпитра. Вы пожимаете плечами? На здоровье! Стало быть, я заслуживаю лишь вашего презрения.

Шаверни взял Навайля за руку.

— Ну что ты будешь делать с этим болваном? — процедил он. — Пошли отсюда.

Престарелые сеньоры смеялись от всей души. Один за другим молодые игроки вышли из вигвама.

— А указав пальцем, — продолжал горбун, повернувшись к Роган-Шабо и его почтенным сотоварищам, — указав пальцем на сочинителей сплетен, барышников, ажиотеров, на всю эту банду паяцев, расположившуюся в особняке Гонзаго, я укажу господину регенту — пальцем, господа, пальцем — и на обманутое честолюбие, и на затаенную злобу. Я укажу на тех, кто из себялюбия или гордыни не может терпеть молча, на неуемных интриганов, на поседевших сумасбродов, которые хотели бы возродить Фронду, на приспешников герцогини Мэнской, на завсегдатаев особняка Челламаре! На нелепых и гнусных заговорщиков, которые хотят втянуть Францию в какую-нибудь дурацкую войну, чтобы возвратить себе потерянные должности и почести, на тех, кто поет дифирамбы былому, клевещет на настоящее, льстит будущему, на обессилевших шутов гороховых, на изнуренных Скапенов, именующих себя обломками золотого века, на Геронтов и Жокриссов…[119]

Тут горбун увидел, что ораторствует перед пустотой. Два его последних слушателя, Барбаншуа и Юноде, ковыляли к выходу: барон де ла Юноде страдал подагрой на правую ногу, барон де Барбаншуа — на левую. Маленький человечек в черном беззвучно рассмеялся.

— Пальцем! Пальцем! — тихонько пробормотал он.

Затем, достав из кармана грамоту, он сел за опустевший карточный стол и принялся читать. Начиналась она словами: «Я, Людовик, милостию Божией король Франции, Наварры и проч.». Внизу стояли подписи Людовика и регента, герцога Орлеанского, заверенные статс-секретарем Лебланом и начальником полиции де Машо.

— Вот это славно! — пробежав текст, проговорил человечек. — Впервые за двадцать лет можно поднять голову, посмотреть людям в глаза и бросить свое имя в лицо гонителям. Клянусь, оно нам еще послужит!

Кроме заголовка и подписей, в грамоте с гербом Франции содержался написанный по всем правилам охранный лист, выданный правительством шевалье Анри де Лагардеру, бывшему легкому кавалеристу покойного короля. Этот документ, составленный по форме, которая была недавно принята для дипломатов, не аккредитованных официально, давал шевалье де Лагардеру право посещать любой уголок королевства, а также в любое время и при любых обстоятельствах покидать территорию страны.

— При любых обстоятельствах, — несколько раз повторил горбун. — У господина регента могут быть причуды, но человек он честный и слово свое держит. При любых обстоятельствах! Теперь Лагардеру открыты все пути. Въезд ему мы обеспечим, и да надоумит его Господь действовать должным образом.

Горбун взглянул на часы и встал.

Индейский вигвам имел два входа. В нескольких шагах от второго из них проходила тропинка, ведшая через заросли в домик мэтра Лебреана, привратника и садовника. Как и все остальное здесь, домик этот служил своего рода декорацией. На его разукрашенный фасад падал свет от фонаря, который был спрятан в листве большой липы; в этой стороне сада пейзаж на сем и заканчивался. Вечером это было, как правило, темное и укромное место, предмет особого внимания господ французских гвардейцев.

Выйдя из вигвама, горбун перед зарослями узрел всю армию Гонзаго, которая собралась там после своего поражения. Говорили явно о нем. Ориоль, Таранн, Носе, Навайль и другие смеялись что есть сил, и только Шаверни был задумчив.

Горбун, по всей видимости крайне спешивший, направился прямо в их сторону. Он поднес к глазам лорнет и, казалось, восхищался убранством сада — точно так же, как при подходе к вигваму.

— На такое способен лишь господин регент! — мурлыкал он. — Прелестно! Очаровательно!

Игроки расступились, давая ему пройти. Он сделал вид, что внезапно узнал их.

— Ах вот вы где! — вскричал он. — А остальные тоже разошлись. Пальцем! Понимаете, пальцем! Это ведь бал-маскарад, значит все можно. Господа, ваш покорный слуга.

На дорожке не осталось никого, кроме Шаверни. Горбун приподнял шляпу и хотел было пройти мимо, но Шаверни остановил его. Прихлебатели Гонзаго расхохотались.

— Шаверни потянуло на приключения, — заметил Ориоль.

— Он нашел себе господина, — добавил Навайль.

— Еще более ядовитого и болтливого, чем он сам!

Между тем Шаверни обратился к человечку в черном:

— Можно вас на два слова, сударь?

— Хоть на тысячу, маркиз.

— Скажите, пословица, что вы упомянули: «Злой человек не проживет в добре век», — относится лично ко мне?

— Да, лично к вам.

— Не угодно ли вам пояснить свои слова, сударь?

— Маркиз, я спешу.

— А если я вас заставлю?

— Это будет замечательно! Маркиз де Шаверни, убивший в драке некоего Эзопа Второго, обитателя собачьей конуры господина де Гонзаго. Какой прелестный штришок к вашей репутации!

Шаверни, однако, сделал попытку задержать горбуна и вытянул руку. Тот схватил ее и сжал в своих ладонях.

— Маркиз, — тихо проговорил он, — вы не такой дурной человек, как может показаться по вашим поступкам. Когда я путешествовал по прекрасной Испании, где вы, кстати, тоже бывали, однажды мне довелось быть свидетелем странного зрелища: благородный жеребец среди простых мулов, принадлежавших еврейским купцам. Это было в Овьедо. Когда через некоторое время я проезжал там снова, жеребец был уже едва живой. Маркиз, вы не на своем месте и умрете молодым, потому что вам слишком трудно стать мошенником.

Поклонившись, горбун двинулся дальше и вскоре скрылся за кустами. Шаверни неподвижно стоял, свесив голову на грудь.

— Наконец-то он убрался! — воскликнул Ориоль.

— Этот человечек — сущий дьявол! — подхватил Навайль.

— Смотрите, как озабочен бедняга Шаверни!

— Но что за игру ведет этот чертов горбун?

— Шаверни, что он тебе сказал?

— Шаверни, поделись с нами!

Приятели окружили маркиза. Шаверни рассеянно оглядел их и, сам того не замечая, прошептал:

— Злой человек не проживет в добре век.

Музыка в гостиных смолкла. Наступила пауза между двумя менуэтами. Толпа в саду сделалась еще гуще, в ней то и дело возникали новые мелкие интриги.

Господин де Гонзаго, устав дожидаться в передней, вернулся в гостиную. Благодаря безупречным манерам и изысканной речи он пользовался таким расположением дам, что они в один голос твердили, что Филипп де Гонзаго, будь он даже не столь родовит и богат, все равно являл бы собой образец рыцаря. Понятное дело, его титул принца, робко оспаривавшийся лишь отдельными чудаками, и его миллионы, которые никто не ставил под сомнение, делу отнюдь не мешали.

Несмотря на то что принц был очень близок к регенту, он никогда не вел себя развязно, хотя это и было тогда в большом почете. Говорил он всегда учтиво и бесстрастно, держал себя с достоинством. Но легче от этого никому не было.

Герцогиня Орлеанская ценила его весьма высоко, а воспитатель юного короля, славный аббат Флери, чью благосклонность сыскать было чрезвычайно трудно, считал Гонзаго чуть ли не святым.

Придворные сплетники много и по-разному рассказывали о том, что произошло днем в доме у Гонзаго. Практически все дамы находили, что его поведение по отношению к жене превосходит все мыслимые пределы героизма. Это не муж, это истинный апостол, мученик! Двадцать лет безропотного терпения! Двадцать лет неизбывной доброты перед лицом постоянного презрения! Даже в древней истории нет столь прекрасных примеров!

Принцессы уже знали, каким красноречием блеснул Гонзаго перед семейным советом. Мать регента, простодушная по натуре, толстая баварка, от всего сердца протянула ему руку для поцелуя, герцогиня Орлеанская осыпала его комплиментами, маленькая аббатиса Шельская пообещала помолиться за него, а герцогиня Беррийская обозвала благородным простофилей.

Зато несчастную принцессу Гонзаго все были готовы побить камнями, поскольку она заставила страдать такого достойного человека. Ах, читатель, вы же знаете, что Мольер нашел это бесподобное имя Тартюф в Италии!

Купаясь в лучах славы, Гонзаго внезапно увидел в одной из дверей длинное лицо Пероля. Физиономия этого верного слуги никогда не излучала бурного веселья, но сегодня она просто олицетворяла отчаяние. Пероль был мертвенно-бледен, испуган и поминутно вытирал выступающие на висках капли пота. Гонзаго подозвал его. Пероль неловко пересек гостиную, подошел и что-то шепнул на ухо своему господину. Тот поспешно встал и с присутствием духа, свойственным лишь великолепным итальянским мошенникам, проговорил:

— Принцесса Гонзаго приехала? Пойду ее встречу.

Лицо Пероля выразило крайнее изумление.

— Где она сейчас? — осведомился Гонзаго.

Пероль не знал наверняка. Он поклонился и пошел вперед.

— Нет, некоторые мужчины все же слишком добры! — промолвила мать регента, сопровождая свои слова проклятьем, вывезенным ею из Баварии.

Принцессы нежным взглядом следили за быстро удаляющимся Гонзаго. Бедняга!

— Что тебе от меня нужно? — спросил тот у Пероля, когда они остались одни.

— Горбун здесь, на балу, — сообщил фактотум.

— Да мне ли этого не знать? Я сам дал ему билет.

— Но вам ничего не известно об этом горбуне.

— А у кого я, по-твоему, должен спросить?

— Я его опасаюсь.

— Опасайся сколько угодно. Это все?

— Сегодня вечером он разговаривал с регентом более получаса.

— С регентом? — удивленно переспросил Гонзаго. Однако он тут же взял себя в руки и добавил: — Ему, надо полагать, было что сказать регенту.

— Да уж было, могу поклясться, — согласился Пероль.

Фактотум пересказал сцену, происшедшую в индейском вигваме.

Когда он закончил, Гонзаго с жалостью рассмеялся.

— Да, эти горбуны люди неглупые, — с пренебрежением заметил он, — однако ум у них причудливый и деформированный, так же как и тело. Вечно они ломают ненужную комедию. Тот, что сжег храм в Эфесе, чтобы прославиться, тоже, вероятно, был горбун[120].

— Как легко вы ко всему этому относитесь! — вскричал Пероль.

— Разве что, — задумчиво проговорил Гонзаго, — он оценит себя слишком дорого.

— Но, ваше высочество, он же нас выдал! — с нажимом проговорил Пероль.

Гонзаго отвернулся и с улыбкой взглянул через плечо на фактотума.

— Ах, бедный мой мальчик, — тихонько сказал он, — как трудно будет сделать из тебя человека. Разве ты до сих пор не понял, что усердие этого горбуна нам на руку?

— Нет, ваше высочество, признаюсь, не понял.

— Не люблю чрезмерного усердия, — продолжал Гонзаго, — надо будет его как следует отчитать. Но он тем не менее подал нам превосходную мысль.

— Благоволите объяснить, ваше высочество.

Собеседники стояли под деревьями, как раз там, где в нынешние времена проходит улица Монпансье. Гонзаго дружески взял фактотума под руку.

— Прежде расскажи о том, — попросил он, — что произошло на Певческой улице.

— Ваши приказания были выполнены в точности, — ответил Пероль. — Я пошел во дворец только после того, как своими глазами убедился, что носилки отправились на улицу Сен-Маглуар.

— А что донья Крус? Мадемуазель де Невер?

— Донья Крус должна быть здесь.

— Отыщи ее. Дамы ждут; я все приготовил, ее ожидает невероятный успех. А теперь вернемся к горбуну. Так что он там наговорил регенту?

— Вот этого-то я и не знаю.

— А я знаю или по крайней мере догадываюсь. Он сказал примерно следующее: «Убийца Невера жив».

— Тсс! — невольно вырвалось у господина де Пероля, который задрожал как осиновый лист.

— И правильно сделал, — бесстрастно продолжал Гонзаго. — Убийца Невера жив. Какой смысл мне его укрывать — мне, мужу вдовы Невера, судье и законному мстителю? Убийца Невера жив! Я хотел бы, чтобы меня услышал сейчас весь двор.

Пероль только обильно потел.

— А раз он жив, — продолжал Гонзаго, — то мы его найдем.

Он остановился и заглянул своему фактотуму в лицо. Тот дрожал всем телом, физиономия его подергивалась от нервного тика.

— Ты понял? — осведомился Гонзаго.

— Я понимаю одно: вы играете с огнем, монсеньор.

— Такова мысль горбуна, — понизив голос, развивал свою идею принц, — и она неплоха, клянусь честью! Но только почему она пришла ему в голову, почему он хочет казаться более осведомленным, чем мы? Это следует выяснить. Люди, которые настолько умны, умирают обычно преждевременной смертью.

Пероль с живостью поднял голову. Наконец-то с ним заговорили на понятном ему языке.

— Сегодня ночью? — спросил он.

Гонзаго и Пероль дошли до центральной аллеи, откуда открывался вид на освещенные купы деревьев и статую божества Миссисипи посреди фонтана, разбрасывавшего снопы влаги. Женщина в строгом придворном наряде, просторном черном домино и маске шла в их сторону по другому краю аллеи. Она держала под руку седого старика.

Гонзаго вдруг оттолкнул Пероля и заставил его спрятаться в тень.

Женщина в маске и старик начали пересекать аллею.

— Ты ее узнал? — спросил Гонзаго.

— Нет, — ответил фактотум.

— Дорогой президент, — проговорила в этот миг женщина в маске, — благоволите дальше меня не провожать.

— Сегодня вечером я еще понадоблюсь госпоже принцессе? — осведомился старик.

— Через час приходите за мною на это место.

— Это же президент де Ламуаньон! — прошептал Пероль.

Президент поклонился спутнице и скрылся в боковой аллее.

Гонзаго проговорил:

— Похоже, принцесса еще не нашла того, кого искала. Не будем терять ее из виду.

Женщина в маске — а это была и в самом деле принцесса Гонзаго — надвинула капюшон домино на лицо и направилась к фонтану.

Толпу уже в который раз охватило лихорадочное возбуждение. Только что объявили о прибытии регента и славного господина Лоу, второго человека в королевстве. Юный король в счет пока еще не шел.

— Ваше высочество не изволили мне ответить, — между тем настаивал Пероль. — Горбуном мы займемся сегодня?

— Да неужто он нагнал на тебя такого страху?

— Если бы вы слышали, как я, его речи…

— О поднимающихся могильных плитах, призраках и суде небесном? Все это я знаю. Мне нужно поговорить с этим горбуном. Но только не сегодня ночью. Сегодня ночью мы пойдем указанным нам путем. Слушай меня внимательно и попытайся уразуметь. Этой ночью, если он сдержит свое обещание, а он его сдержит, ручаюсь, мы выполним обещание, которое он дал регенту от нашего имени. На этот праздник явится человек — заклятый мой враг, при одном имени которого вы трясетесь, словно женщина.

— Лагардер! — выдавил Пероль.

— И мы, перед ярко освещенными зеркалами, в присутствии всей этой толпы, которая уже возбуждена и ждет к концу вечера Бог знает какой драмы, — мы сорвем с этого человека маску и объявим: «Вот убийца Невера!»

— Ты видел? — спросил Навайль.

— Клянусь честью, это же принцесса! — отозвался Жиронн.

— Одна среди толпы, без кавалера и даже пажа, — добавил Шуази.

— Она кого-то ищет.

— Разрази меня гром! Какая хорошенькая! — вскричал Шаверни, внезапно очнувшись от своей меланхолии.

— Которая? В розовом домино? Да это ж сама Венера, силы небесные!

— Это мадемуазель де Клермон, она ищет меня, — заявил Носе.

— Фанфарон! — воскликнул Шаверни. — Неужто ты не видишь, что это маршальша де Тессе, которая ищет меня, пока ее бравый супруг бегает за царем?

— Пятьдесят луи за то, что это мадемуазель де Клермон.

— Сто за то, что маршальша!

— Что ж, пойдем и спросим, кто она.

Повесы отправились выполнять свое намерение и только тогда заметили, что за прекрасной незнакомкой следуют на расстоянии два молодца со шпагами в полтора локтя длиною: руки у них были воинственно уперты в бедра, а блестевшие из-под масок глаза внимательно следили за происходящим.

— Тьфу, пропасть! — в один голос воскликнули молодые люди. — Это не мадемуазель Клермон и не маршальша, это — приключение!

Тем временем все наши игроки собрались подле пруда. После визита в буфет с напитками и пирожными к ним вернулось хорошее настроение.

Новоиспеченному дворянину Ориолю ужасно хотелось сделать что-нибудь этакое, чтобы отличиться в новом качестве.

— Господа, — воскликнул он, приподнимаясь на цыпочках, — а может, это мадемуазель Нивель?

Когда Ориоль заговаривал о мадемуазель Нивель, его приятели насмешки ради никогда ему не отвечали. За последние полгода он истратил на нее пятьдесят тысяч экю. Не будь злых шуточек, которые любовь навлекает на великих финансистов, последние были бы слишком уж счастливы на этом свете.

Среди всей этой суматохи прекрасная незнакомка чувствовала себя явно не в своей тарелке. Даже маска не могла скрыть ее смущение. Два молодца продолжали выступать шагах в десяти за ней.

— Вперед, брат Галунье!

— Плюмаж, мой благородный друг, вперед!

— Ризы Господни! Тут дело нешуточное, миленький мой.

Этот чертов горбун говорил с ними от имени Лагардера. Они чувствовали, что кто-то не спускает с них строгого взгляда. Мастера шпаги держались истуканами, словно солдаты на часах. Чтобы иметь возможность свободно разгуливать на балу, они снова надели свои новые полукафтаны и заодно освободили госпожу Франсуазу и ее внука Берришона.

Уже больше часа бедняжка Аврора, затерявшись в толпе, тщетно искала своего друга Анри. Проходя мимо принцессы Гонзаго, она уже была готова представиться ей — такой страх внушали ей горящие взоры многочисленных повес. Но что она может сказать этой важной даме, которая здесь у себя дома, дабы добиться покровительства? Аврора так ни на что и не решилась. К тому же она спешила поскорее добраться до поляны Дианы, где ей было назначено свидание.

— Господа, — очнувшись от задумчивости, проговорил Шаверни. — Это не мадемуазель Клермон, не маршальша, не Нивель, а какая-то неизвестная нам чудная красавица. У юной мещаночки не было бы такой королевской осанки, провинциалка продала бы душу дьяволу и все равно не блистала бы столь чарующей грацией, а придворная дама не смущалась бы столь прелестно. Короче, у меня есть предложение.

— Ну-ка, что за предложение? — послышались голоса.

Приятели обступили Шаверни.

— Она ищет кого-то, не так ли? — продолжал тот.

— Пожалуй, да, — согласился Носе.

— И это не будет преувеличением, — поддержал Навайль.

Остальные загомонили:

— Да! Разумеется! Она кого-то ищет.

— И этот кто-то, — не унимался Шаверни, — счастливчик.

— Еще бы! Но это никакое не предложение.

— Несправедливо, — продолжал маркиз, — чтобы такое сокровище принадлежало субъекту, который не входит в наше почтенное содружество.

— Несправедливо! — послышалось со всех сторон. — Ужасно! Вопиюще! Это уж слишком!

— Поэтому я предлагаю, — сказал Шаверни, — сделать так, чтобы прелестное дитя не отыскало бы того, кого ищет.

— Браво! — завопили в один голос повесы.

— Наконец-то Шаверни вновь стал самим собой!

— Item[121], — заключил маркиз, — я предлагаю, чтобы прелестное дитя нашло не субъекта, которого она ищет, а одного из нас.

— Браво! Брависсимо! Да здравствует Шаверни!

Маркиза чуть было не принялись качать.

— Но кого из нас она найдет? — осведомился Навайль.

— Меня! Меня! — закричали все разом, не исключая даже свежеиспеченного шевалье Ориоля, который забыл о правах мадемуазель Нивель.

Менторским жестом Шаверни восстановил тишину.

— Господа, — сказал он, — спорить пока рано. Сперва отобьем прелестницу от ее провожатых, а потом уж честно разыграем в кости, в фараон или бросим жребий, кому выпадет честь составить ей компанию.

Столь мудрое решение было встречено всеобщим одобрением.

— Тогда на приступ! — вскричал Навайль.

— Минутку, господа! — остановил друзей Шаверни. — Я прошу оказать мне честь и назначить меня командующим нашей экспедицией.

— Согласны! Согласны! На приступ.

Шаверни оглядел своих приятелей.

— Главное, — сказал он, — не наделать шума. В саду полно гвардейцев, и будет очень жаль, если нас выставят отсюда до ужина. Нужно применить военную хитрость. Ну-ка, у кого хорошее зрение? Не видно ли на горизонте какого-нибудь розового домино?

— В розовом домино мадемуазель Нивель, — поспешил ввернуть Ориоль.

— А вот еще одно! И еще! И еще! — раздалось в кружке.

— Я имею в виду кого-то, кого мы знаем.

— Вон там мадемуазель Дебуа! — вскричал Навайль.

— А там — Сидализа! — предложил Таранн.

— Нам нужно только одно розовое домино. Я выбираю Сидализу — у нее примерно такая же фигура, как у нашей прелестной незнакомки. Привести сюда Сидализу!

Мадемуазель Сидализа прогуливалась под руку с каким-то замшелым старцем, самое меньшее герцогом или пэром. Ее подвели к Шаверни.

— Любовь моя, — проговорил маркиз, — Ориоль, который у нас теперь дворянин, обещает тебе сто пистолей, если ты хорошенько нам услужишь. Тебе нужно отвлечь вон тех двух злющих псов и заменить собою их подопечную.

— А посмеяться будет над чем? — поинтересовалась Сидализа.

— Животик надорвешь, — ответил Шаверни.

Ориоль даже не стал протестовать по поводу сотни пистолей: его ведь назвали дворянином. Милая крошка Сидализа рада была ввязаться в какую-нибудь авантюру. Она лишь сказала:

— Ну, раз можно будет посмеяться, я готова.

Объяснять ей долго не пришлось. Несколько секунд спустя, переходя от одной кучки людей к другой, она заняла свой пост между двумя мастерами шпаги и Авророй. В то же время один из отрядов генерала Шаверни затеял небольшую потасовку с Плюмажем-младшим и братом Галунье, а другой с помощью умелого маневра отрезал от них Аврору.

Плюмаж первый получил удар локтем. Вскричав страшным голосом: «Ризы Господни!» — он схватился за шпагу, но Галунье шепнул ему на ухо:

— Вперед!

Плюмаж стерпел обиду. В этот миг увесистый тумак заставил покачнуться уже Галунье.

— Вперед! — сказал другу Плюмаж, увидев грозные искорки у него в глазах.

Так суровые монахи-трапписты[122], встречаясь и расходясь, стоически напоминают друг другу: «Брат, придется умереть!»

— Ах, битый туз, вперед!

На ногу гасконца опустился чей-то тяжелый каблук, а нормандец снова покачнулся: кто-то сунул ему ножны от шпаги между ног.

— Вперед!

Но уши наших молодцов уже горели.

— Сокровище мое, — пробормотал задетый в четвертый раз Плюмаж, с жалостью глядя на Галунье, — кажется, я сейчас рассержусь, гром и молния!

Громко сопевший Галунье не ответил, но когда в атаку пошел Таранн, то действия опрометчивого финансиста были встречены звонкой пощечиной. Плюмаж испустил глубокий вздох облегчения. Начал не он. Одним ударом кулака он послал Жиронна и ни в чем не повинного Ориоля на землю.

Завязалась стычка. Она была короткой, однако второй отряд под личным командованием Шаверни успел на мгновение скрыть Аврору от глаз ее стражей. Обратив в бегство нападавших, Плюмаж и Галунье огляделись. Розовое домино никуда не исчезло. Но это уже была Сидализа, честно зарабатывавшая свою сотню пистолей.

Радуясь, что им удалось безнаказанно пустить в ход кулаки, Плюмаж и Галунье продолжали наблюдение, время от времени повторяя с победным видом:

— Вперед!

Тем временем сбитая с толку Аврора, не видя более своих защитников, была вынуждена двигаться вместе с теми, кто стоял рядом с нею. Делая вид, что их несет с собой толпа, они незаметно подводили ее к купе деревьев, росших между прудом и поляной Дианы. В середине этой купы и помещался домик мэтра Лебреана.

Заросли деревьев были прорезаны узкими извилистыми тропинками, как в английских парках, которые начинали входить в моду. Толпа в саду двигалась широкими аллеями, а эти тропки были почти пустынны. Неподалеку от домика мэтра Лебреана среди деревьев стояла уединенная беседка. Туда-то повесы и увлекли несчастную Аврору.

Шаверни сдернул маску с лица. Аврора громко вскрикнула: она узнала в нем молодого человека из Мадрида.

На крик Авроры дверь домика отворилась. Высокий человек в маске, закутанный в просторное черное домино, появился на пороге. В руке у него была обнаженная шпага.

— Не пугайтесь, прелестная дама, — проговорил маленький маркиз, — эти господа и я — ваши преданные поклонники.

С этими словами он попытался обнять Аврору за талию; та принялась звать на помощь. Ей удалось крикнуть лишь один раз: Альбре, проскользнувший за спину девушки, зажал ей рот шелковым платком. Но и одного раза оказалось достаточно. Человек в черном домино переложил шпагу в левую руку, а правой схватил Шаверни за шиворот и отшвырнул шагов на десять. Та же участь постигла и Альбре.

Мгновенно десять клинков вылетели из ножен. Снова переложив шпагу в левую руку, человек в домино двумя молниеносными ударами обезоружил стоявших спереди Жиронна и Носе. Видя это, Ориоль долго раздумывать не стал. Оправдывая возложенные на него надежды, новоиспеченный дворянин тут же пустился наутек с криком: «На помощь!» Монтобер и Шуази ринулись было в атаку, но первый мигом упал на колени, получив скользящий удар по уху, второму же не повезло больше: незнакомец раскроил ему лицо.

Тем временем на шум прибежали гвардейцы. Посрамленные искатели приключений успели разлететься в стороны, словно скворцы. Подле беседки гвардейцы не обнаружили ни души: человек в черном домино и девушка исчезли как по волшебству, лишь в домике мэтра Лебреана стукнула дверь.

— Дьявольщина! — воскликнул Шаверни, отыскав в толпе Навайля. — Вот это потасовка! Нужно бы отыскать этого рубаку и поздравить его со столь твердой рукой!

Повесив головы, подошли Жиронн и Носе. Шуази стоял в сторонке, прижимая к щеке окровавленный платок. Монтобер изо всех сил старался спрятать покалеченное ухо. Остальным тоже досталось, хотя они и пытались это скрыть. Не пострадал только пузан Ориоль.

Вид у всех был весьма сконфуженный. Предприятие их окончилось крахом; каждый ломал голову над тем, кто таков этот лихой боец. Молодые люди прекрасно знали все парижские фехтовальные залы, которые уже не пользовались тем успехом, что в конце прошлого столетия: время было другое. Никто из известных им виртуозов клинка не был в состоянии обратить в бегство десяток противников, причем без особых усилий. Человек в черном домино даже не боялся запутаться в складках своей просторной одежды. Он сделал всего несколько удачных выпадов. Мастер есть мастер, что уж тут говорить!

Но это был человек, явно им незнакомый. Никто в фехтовальных залах, включая учителей и хозяев, не обладал столь блистательным искусством.

Недавно у них шел разговор об убитом в расцвете лет герцоге де Невере. Вот о ком до сих пор помнили во всех фехтовальных академиях: быстрый как мысль, стальные ноги, глаза рыси! Но он давно был мертв, а любой из собеседников мог поклясться, что черное домино вовсе не призрак.

Во времена де Невера был еще один человек, даже более искусный, чем сам герцог: офицер легкой кавалерии покойного короля по имени Анри де Лагардер. Но какая, в конце концов, разница, как зовут посрамившего их рубаку? Ясно одно: на сей раз нашим повесам не повезло. Горбун победил их языком, а человек в черном домино — шпагой. Теперь предстояло взять двойной реванш.

Принц Гонзаго помедлил, прежде чем обернуться. Видя его замешательство, клевреты были сбиты с толку и растерялись. Шаверни нахмурился.

— Это и есть человек по имени Лагардер? — спросил он и положил ладонь на эфес шпаги.

Наконец Гонзаго обернулся и бросил взгляд на человека, произнесшего: «Я здесь!» Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Маски на его лице не было.

Гонзаго с трудом выдавил:

— Да, это он.

Принцесса, поначалу погруженная в свои думы, при имени Лагардера, казалось, спустилась на землю. Теперь она внимательно слушала, но встать с места не решалась.

Этот человек держит в своих руках ее судьбу.

Лагардер был одет в придворный костюм из белого атласа, шитого серебром. Это был все тот же красавчик Лагардер, даже в большей степени, чем раньше. Его фигура, ничуть не утратив гибкости, стала более внушительной. Лицо его светилось умом, волею и благородством. Неизъяснимые кротость и печаль смягчали его пылающий взор. Страдание идет на пользу людям великодушным, и перед Гонзаго стоял великодушный человек, который много страдал. Но в то же время он походил на бронзовую статую. Подобно тому как ветры, дожди, снега и грозы бессильны перед бронзой, так и время, усталость, горе, радость и любовь не оставили следа на гордом облике этого человека.

Он был молод и красив; золотисто-коричневатый оттенок, оставленный на его коже испанским солнцем, очень шел его белокурым волосам. Контраст был удивительный: гордое и смуглое лицо солдата в обрамлении мягких кудрей.

На балу можно было найти не менее дорогие и ослепительные костюмы, чем у Лагардера, но такой осанки не было ни у кого. Лагардер выглядел как король.

Он даже не ответил на жест Шаверни, который явно готов был распетушиться. Шевалье лишь быстро взглянул на принцессу, словно хотел сказать: «Подождите», после чего взял Гонзаго за правую руку и отвел в сторонку.

Гонзаго и не пытался сопротивляться.

Пероль вполголоса предупредил:

— Господа, будьте наготове.

Шпаги были тотчас вынуты из ножен. Госпожа Гонзаго встала между двумя собеседниками и кучкой молодых повес.

Лагардер молчал, и Гонзаго сам спросил у него прерывающимся голосом:

— Сударь, что вам от меня нужно?

Они стояли под люстрой, их лица были ярко освещены. Оба побледнели, их взгляды скрестились. Через несколько секунд Гонзаго от напряжения заморгал и опустил глаза. Яростно топнув ногой, он попытался высвободить руку и повторил:

— Сударь, что вам от меня нужно?

Но его рука попала в железные клещи. Он не только не сумел высвободиться, но и почувствовал нечто странное. Лагардер все так же невозмутимо продолжал сжимать ему руку. Пальцы Гонзаго хрустнули, словно в тисках.

— Вы делаете мне больно! — выдавил он; пот струился у него по лицу.

Анри не ответил, продолжая стискивать руку врага. У Гонзаго вырвался сдавленный крик боли. Его правая рука невольно перестала сопротивляться. Тогда Лагардер, все такой же безмолвный и холодный, сдернул с руки у него перчатку.

— Неужели мы станем терпеть такое, господа? — вскричал Шаверни, шагнув вперед и угрожающе подняв шпагу.

— Велите своим людям держаться подальше! — приказал Лагардер.

Гонзаго повернулся к сообщникам и сказал:

— Господа, прошу вас, не вмешивайтесь.

Кисть его руки была обнажена. Лагардер прикоснулся пальцем к длинному шраму, который виднелся на запястье у Гонзаго.

— Моих рук дело, — прошептал он с сильным волнением.

— Да, ваших, — невольно скрипнув зубами, подтвердил Гонзаго. — Я помню, мне напоминать об этом не надо.

— Лицом к лицу мы сталкиваемся с вами впервые, господин Гонзаго, — медленно проговорил Анри, — но это не последний раз. У меня были лишь подозрения, я должен был заручиться доказательством. Вы убийца Невера!

Гонзаго судорожно рассмеялся.

— Я принц Гонзаго, — подняв голову, тихо сказал он. — У меня хватит миллионов, чтобы купить все правосудие на земле, а господин регент смотрит на все моими глазами. У вас есть против меня лишь одно средство — шпага. Ручаюсь, что вы не осмелитесь ее обнажить!

С этими словами он бросил взгляд в сторону своих телохранителей.

— Господин Гонзаго, — ответил Лагардер, — ваш час еще не пробил. Я сам выберу место и время. Однажды я вам сказал: «Если вы не придете к Лагардеру, Лагардер сам к вам придет». Вы не пришли, и вот я здесь. Бог справедлив, Филипп де Невер будет отомщен.

Он выпустил руку Гонзаго, и тот отступил сразу на несколько шагов.

Но Лагардеру он был больше не нужен. Шевалье повернулся к принцессе и почтительно поклонился.

— Сударыня, — проговорил он, — я к вашим услугам.

Принцесса бросилась к мужу и зашептала ему на ухо:

— Если вы предпримете что-нибудь против этого человека, сударь, я встану у вас на пути!

Гонзаго достаточно владел собой, чтобы скрыть гнев, от которого кровь вскипела у него в жилах. Он подошел к своим приспешникам и сказал:

— Этот человек желает в один миг отобрать у вас состояние и будущее, но он безумец, судьба сама отдает его в наши руки. Следуйте за мной.

Он прошел к крыльцу и отворил дверь, ведущую в покои регента.

Ужин накрыли во дворце и под большими навесами во дворе. В саду подавался десерт. Аллеи опустели, и только кое-где виднелись запоздавшие гости. Присмотревшись, мы разглядели бы в их числе баронов де Барбаншуа и де ла Юноде, ковылявших из последних сил и то и дело повторявших:

— Куда мы идем, господин барон? Куда?

— Ужинать, — отозвалась мадемуазель Сидализа, проходившая мимо под ручку с каким-то мушкетером.

Вскоре Лагардер и принцесса Гонзаго оказались одни на прелестной аллее, тянувшейся позади улицы Ришелье.

— Сударь, — дрожащим от волнения голосом заговорила принцесса, — я только что услышала ваше имя. Прошло двадцать лет, и ваш голос пробудил во мне мучительные воспоминания. Это вы, я уверена, взяли у меня мою дочь в замке Келюс-Таррид.

— Да, это был я, — ответил Лагардер.

— Почему вы в ту ночь обманули меня, сударь? Только отвечайте откровенно, умоляю вас.

— Потому что так велел мне милосердный Господь, сударыня. Но это длинная история, подробности которой вы узнаете позже. Я защищал вашего мужа, слышал его предсмертные слова, я спас вашу дочь, сударыня, — неужто вам всего этого мало, чтобы довериться мне?

Принцесса взглянула на него и тихо проговорила:

— Господь отметил ваше лицо печатью честности, но не знаю — меня так часто обманывали.

Голос Лагардера прозвучал холодно, чуть ли не враждебно.

— У меня есть доказательства происхождения вашей дочери.

— Вы имеете в виду слова «Я здесь», которые недавно произнесли?

— Я узнал их, сударыня, не от вашего мужа, а от его убийц.

— Значит, это вы сказали их тогда во рву замка Келюс?

— И благодаря этому ваше дитя родилось во второй раз, сударыня.

— Кто же произнес их сегодня, в гостиной особняка Гонзаго?

— Мое второе «я».

Принцесса глубоко задумалась над словами собеседника.

Разговор между спасителем девочки и ее матерью никак не мог обойтись без горячих излияний. Он завязался подобно поединку дипломатов, который непременно должен закончиться окончательным разрывом. Почему? Потому что между собеседниками находилось сокровище, к которому оба относились одинаково ревниво. Потому что спаситель имел на него право, мать тоже. Потому что мать — несчастная женщина, сломленная горем, и мать — гордячка, которую одиночество только закалило, никак не могли поладить друг с другом. И потому, наконец, что спаситель, глядя на эту женщину, не хотевшую открыть ему свое сердце, был охвачен недоверием и страхом.

— Сударыня, — снова холодно заговорил Лагардер, — вы сомневаетесь в том, что речь идет действительно о вашей дочери?

— Нет, — ответила принцесса Гонзаго, — что-то мне говорит, что моя дочь, моя бедная дочь, в самом деле у вас в руках. Какую цену вы попросите за это сказочное благодеяние? Не бойтесь, что она окажется слишком высокой, сударь: за свою девочку я готова отдать полжизни.

В принцессе проявилась мать, но также и затворница. Она, сама того не желая, оскорбила собеседника. Она уже не знала жизни. Лагардер сдержал готовое вырваться у него горькое замечание и молча поклонился.

— Где моя дочь? — осведомилась принцесса.

— Прежде мне бы хотелось, — проговорил Лагардер, — чтобы вы меня выслушали.

— Кажется, я вас поняла, сударь. Но я же только что вам сказала…

— Нет, сударыня, — сурово перебил ее Анри, — вы меня не поняли, и я начинаю опасаться, что и не поймете.

— Что вы хотите сказать?

— Вашей дочери здесь нет, сударыня.

— Так она у вас! — несколько высокомерно воскликнула принцесса. Однако она тут же взяла себя в руки и продолжала: — Все выглядит достаточно просто: вы заботились о моей дочери почти с самого ее рождения, и она никогда вас не покидала?

— Никогда, сударыня.

— Поэтому вполне естественно, что она находится в вашем доме. У вас, разумеется, есть слуги?

— Когда вашей дочери исполнилось двенадцать лет, сударыня, я взял к себе в дом старую и преданную служанку вашего первого мужа, госпожу Франсуазу.

— Франсуазу Берришон! — оживившись, воскликнула принцесса и, взяв Лагардера за руку, добавила: — Сударь, как вы благородны, спасибо вам.

От этих слов сердце Лагардера сжалось, словно его оскорбили. Но принцесса Гонзаго была слишком озабочена, чтобы обратить на это внимание.

— Отведите меня к моей дочери, я готова следовать за вами, — попросила она.

— Но я не готов, — возразил Лагардер.

Принцесса выпустила его руку.

— Ах, не готовы? — проговорила она, вновь охваченная недоверием.

Она с испугом смотрела ему в лицо, Лагардер добавил:

— Сударыня, нас подстерегают серьезные опасности.

— Мою дочь подстерегают опасности? Я здесь, и я ее защищу!

— Вы? — невольно повысил голос Лагардер. — Вы, сударыня?

Взгляд принцессы вспыхнул.

— А вы не задавались вопросом, — продолжал шевалье, заставив собеседницу опустить глаза, — столь естественным для матери: почему этот человек так долго не возвращает мне дочь?

— Задавалась, сударь.

— Но мне вы его не задали.

— Мое счастье у вас в руках, сударь.

— Так вы меня боитесь?

Принцесса не ответила. Анри печально улыбнулся.

— А вот задай вы мне этот вопрос, — сказал он твердо, но с ноткой сострадания, — я ответил бы вам настолько искренне, насколько позволили бы мне вежливость и уважение к вам.

— Считайте, что я вам его задала, и по возможности отставьте в сторону и вежливость и уважение.

— Сударыня, — промолвил Лагардер, — если я так много лет не отдавал вам ваше дитя, то только потому, что, когда я был в изгнании, до меня дошла весть — весть странная, невообразимая, которой поначалу я не хотел верить: вдова Невера сменила имя, она зовется теперь принцессой Гонзаго!

Женщина, покраснев, опустила голову.

— Вдова Невера! — повторил Анри. — Сударыня, когда я разузнал все как следует и уже не мог сомневаться в правдивости этой вести, я сказал себе: «Сможет ли дочь Невера найти себе приют в доме Гонзаго?»

— Сударь!.. — начала было принцесса.

— Вы многого не знаете, сударыня, — перебил ее Анри. — Не знаете, почему весть о вашем замужестве возмутила меня, словно речь шла о каком-то святотатстве; не знаете, почему пребывание в доме Гонзаго дочери того, кто был моим другом всего час и кто вместе с последним вздохом назвал меня братом, казалось мне осквернением могилы, ужасным и неслыханным кощунством.

— И вы не скажете мне почему? — спросила принцесса, в глазах которой вспыхнули слабые огоньки.

— Нет, сударыня. Наш первый и последний разговор будет кратким и коснется лишь самого необходимого. С печалью и смирением я вижу заранее, что мы не сумеем понять друг друга. Когда до меня дошла весть, о которой мы говорим, я задал себе еще один вопрос. Зная лучше вашего, насколько могущественны враги вашей дочери, я спросил себя: «Как эта женщина сможет защитить своего ребенка, если не смогла защитить самое себя?»

Принцесса закрыла лицо руками.

— Сударь, сударь, — воскликнула она сквозь рыдания, — вы терзаете мне сердце!

— Видит Бог, это не входило в мои намерения!

— Вы не знаете, что за человек был мой отец, не знаете о пытках одиночеством, о принуждении, угрозах…

Лагардер отвесил низкий поклон.

— Сударыня, — с искренним уважением в голосе заговорил он, — мне известно, какую святую любовь испытывали вы к герцогу де Неверу. Случай, вложивший мне в руки вашего младенца, открыл мне секрет вашей высокой души. Вы любили мужа, любили глубоко и пылко, я это знаю. Это свидетельствует о моей правоте — ведь вы благородная женщина и были преданной и отважной супругой. И между тем вы уступили принуждению.

— Чтобы заставить всех признать мой первый брак и рождение дочери.

— Французский закон не признает такого рода запоздалых доказательств. Подлинные доказательства законности вашего брака и рождения Авроры находятся у меня.

— И вы их мне предоставите? — вскричала принцесса.

— Предоставлю, сударыня. Я остановился на том, что, несмотря на свою твердость и еще свежие воспоминания об утраченном счастье, вы уступили принуждению. Но раз они сумели принудить мать, разве не сумели бы сделать то же самое и с дочерью? Неужто у меня не было и нет права предпочесть для нее свое покровительство любому другому — ведь я никогда в жизни не уступил силе, я с самых младых лет играл лишь шпагой и кричал в лицо любому насилию: «Добро пожаловать, ты моя стихия!»

Несколько секунд принцесса молчала, со страхом всматриваясь в собеседника.

— Неужели я угадала верно? — наконец проговорила она вполголоса. — Неужели вы откажетесь отдать мне дочь?

— Нет, сударыня, не откажусь. Я проделал четыреста лье и рисковал головой именно затем, чтобы отдать ее вам. Но я заранее определил, что и как следует делать. Я защищаю вашу дочь уже восемнадцать лет, ее жизнь принадлежит мне десять раз, потому что я десять раз ее спасал.

— Сударь, сударь, — воскликнула несчастная мать, — что мне делать: обожать вас или ненавидеть? Я стремлюсь к вам всем сердцем, но вы меня отталкиваете. Вы спасли жизнь моего ребенка, вы защищали ее…

— И буду продолжать защищать, — холодно прервал принцессу Анри.

— Даже против ее матери? — проговорила принцесса, гордо выпрямившись.

— Возможно, — согласился Анри, — все зависит от матери.

В глазах госпожи Гонзаго вспыхнули злые огоньки.

— Вы играете на моей беде, — процедила она. — Извольте объясниться, я вас не понимаю.

— Для этого я сюда и пришел, сударыня, и хочу покончить с объяснениями как можно скорее. Благоволите же внимательно выслушать меня. Я не знаю, каково ваше мнение обо мне, но полагаю, что оно не из лучших. Конечно, можно сделать скидку на ваш гнев, на вашу вынужденную признательность. Но мне уступки не нужны, сударыня. Я следую по заранее начертанному пути, невзирая ни на какие препятствия. Со мною нужно считаться еще и вот почему. Я имею право называться опекуном вашей дочери.

— Опекуном? — воскликнула принцесса.

— А как еще назовете вы того, кто, выполняя волю умершего, сломал всю свою жизнь ради другого человека? Тут звания опекуна даже недостаточно, не правда ли, сударыня? Но вы, ослепленная своим несчастьем, протестуете против него и не желаете понять, что моя клятва, которую я свято выполнял, эти восемнадцать лет неусыпных забот дают мне власть, равную вашей.

— Равную? — опять возмутилась госпожа Гонзаго.

— И даже большую, чем ваша, — повысив голос, добавил Лагардер. — Ведь власть, торжественно врученная мне умирающим отцом, можно сравнить с вашей материнской властью, а к ней следует прибавить и ту, за которую я заплатил третьей частью собственной жизни. Все это, сударыня, дает мне лишь одно право: как можно более заботливо, нежно и преданно печься о сироте. И я не отдам это право даже ее собственной матери.

— Выходит, вы мне не доверяете? — прошептала принцесса.

— Сегодня утром, сударыня, вы сказали — я затесался в толпу и все слышал, — так вот, вы сказали: «Если моя дочь могла хоть на секунду забыть о гордости, свойственной ее роду, я закрою себе лицо и скажу: „Вот теперь Невер умер окончательно“».

— Значит, мне следует опасаться… — нахмурив брови, начала было принцесса.

— Вам нечего опасаться, сударыня. Дочь Невера останется под моей защитой чистой, как ангел.

— Что ж, сударь, в таком случае…

— Вот именно, сударыня, если вам опасаться нечего, то я-то должен бояться.

Принцесса закусила губу. Было заметно, что она уже недолго сможет сдерживать свой гнев. А Лагардер продолжал:

— Я прибыл сюда, полный доверия, счастья, надежд. Но эти ваши слова оледенили мое сердце, сударыня. Если бы не они, ваша дочь была бы уже с вами. Как! — с прежней пылкостью воскликнул шевалье. — Эта мысль пришла вам в голову первой? Вы еще не видели своей дочери, своего единственного ребенка, а гордыня уже заговорила в вас громче, чем любовь! Знатная дама продемонстрировала мне свой герб, когда я ждал, что заговорит материнское сердце. Говорю вам, сударыня, мне стало страшно, потому что я не женщина и материнскую любовь понимаю иначе, потому что, если бы мне сказали: «Ваша дочь здесь, ваша дочь, единственное дитя человека, которого вы обожали, хочет прижаться к вашей груди, и ваши слезы радости скоро смешаются…» — если бы мне сказали такое, сударыня, у меня возникла бы одна-единственная мысль, безумная, пьянящая, — обнять, обнять свое дитя!

Принцесса готова была разрыдаться, но гордость не позволяла ей дать волю слезам.

— Вы меня не знаете, — выдавила она, — а уже судите.

— Да, сударыня, сужу, по одному вашему слову. Если бы речь шла обо мне, я подождал бы, но речь идет о ней, и тут ждать мне некогда. Что подстерегает вашу дочь в доме, где вы не хозяйка? Чем вы можете поручиться, что она будет защищена от вашего второго мужа и вас самой? Я задаю вам вопросы, отвечайте. Какую новую жизнь вы ей уготовили? Какое новое счастье взамен того, которое она утратит? Она будет знатна, богата — да? У нее будет больше почестей, хотя и меньше радости? Больше спеси, хотя и меньше смиренной добродетели? Сударыня, мы приехали сюда не за этим. Мы готовы отдать всю знатность мира, все богатство и почести за слово, идущее из самой души, и мы еще ждем его, этого слова. Где же ваша любовь? Я ее не вижу. Ваша гордыня трепещет, но ваше сердце молчит. Я боюсь — слышите вы? — боюсь, но не столько Гонзаго, сколько вас, ее матери! Опасность кроется именно здесь, я ее угадываю, чувствую, и если я не защищу от нее дочь де Невера, как защищал от всех других, значит я ничего не сделал, нарушил клятву, данную мною умирающему другу!

Лагардер замолк и перевел дух. Принцесса хранила молчание.

— Сударыня, — с трудом успокоившись немного, снова заговорил он, — простите меня, но мой долг заставляет меня прежде всего ставить свои условия. Я хочу, чтобы Аврора была счастлива. Я хочу, чтобы она была свободна, и чем видеть ее рабой…

— Договаривайте же, сударь! — сказала принцесса слегка вызывающе.

Лагардер остановился.

— Нет, сударыня, — ответил он, — из уважения к вам договаривать я не стану. Вы и без того прекрасно меня поняли.

Госпожа де Гонзаго горько улыбнулась и, внезапно подняв голову и глядя ошеломленному Анри в лицо, отчеканила:

— Мадемуазель де Невер — самая богатая наследница во Франции. Когда у тебя в руках такая добыча, отчего же не подраться? Я поняла вас, сударь, и гораздо лучше, чем вы думаете.

Они дошли до конца аллеи, упиравшейся в крыло Мансара. Приближалась ночь. Веселый звон бокалов становился все громче, но иллюминация потихоньку бледнела, уже начали раздаваться хриплые голоса захмелевших, возвещающие о том, что праздник подходит к концу.

Сад совершенно опустел. Ничто не мешало разговору между Лагардером и принцессой Гонзаго.

Судя по всему, они вряд ли могли прийти к согласию. Аврора де Келюс, чья гордость была уязвлена, только что нанесла собеседнику страшный удар и в душе рукоплескала себе. Лагардер стоял с поникшей головой.

— Если вы видели, как я была холодна, — с еще большим высокомерием продолжала принцесса, — если вы не слышали от меня радостных криков, о которых вы столь выспренне говорили, то лишь потому, что я обо всем уже догадалась. Я знала, что битва не кончена и трубить победу еще рано. Едва я увидела вас, внутри у меня все похолодело. Вы хороши собой, молоды, у вас нет семьи, все ваше наследство — это приключения, в которых вы участвовали, поэтому вам вполне могло прийти в голову разом сделаться богатым.

— Сударыня, — прижав руку к сердцу, воскликнул Лагардер, — Всевышний все видит и отомстит вам за это оскорбление!

— А осмелитесь ли вы сказать, — резко возразила принцесса Гонзаго, — что у вас не было этих безумных мечтаний?

Воцарилось долгое молчание. Принцесса с вызовом смотрела на Анри. Тот то бледнел, то багровел. Наконец он заговорил глубоким низким голосом:

— Я всего лишь бедный дворянин. Да и дворянин ли я? У меня нет громкого имени, мое имя происходит от полуразрушенных стен, в которых я провел свое одинокое детство. Еще вчера я был изгнанником. И все же вы были правы, сударыня: у меня была эта мечта, но только не безумная, а лучезарная и божественная. То, в чем я сегодня признаюсь вам, сударыня, еще вчера было тайной для меня самого, я и понятия не имел…

Принцесса насмешливо улыбнулась.

— Клянусь вам, сударыня, — продолжал Лагардер, — клянусь моей любовью и честью!

Анри сделал ударение на слове «любовь». Принцесса бросила на него ненавидящий взгляд.

— Еще вчера, — продолжал он, — Бог тому свидетель, у меня была лишь одна мысль: возвратить вдове Невера порученное моим заботам священное сокровище. Я говорю правду, сударыня, и пусть даже вы мне не верите — это не имеет значения, поскольку я хозяин положения и только я решаю судьбу вашей дочери. А в долгие дни усталости и борьбы разве у меня было время спросить собственную душу? Я был счастлив одними своими трудами, моя преданность была сама по себе мне наградой. Аврора была моей дочерью. Когда я выехал сюда из Мадрида, на сердце у меня не было и тени печали. Мне казалось, что мать Авроры, увидев меня, откроет свои объятия и прижмет меня, всего в дорожной пыли, к своему сердцу, опьяненному радостью. Но в дороге, по мере того как близился час расставания, в душе моей открывалась рана, которая становилась все глубже и ныла все сильнее. Губы мои еще произносили: «Моя дочь!» — но они лгали: Аврора уже не была ею. Я смотрел на нее, и слезы наворачивались мне на глаза. Она невольно улыбалась мне, сударыня, — увы, святая простота! — уже не так, как дочь улыбается отцу.

Веер затрепетал в руке принцессы, и она процедила сквозь зубы:

— Вы хотите сказать, что она вас любит?

— Без этой надежды, — пылко вскричал Анри, — мне лучше было бы сразу умереть!

Госпожа Гонзаго упала на одну из скамей, стоявших по сторонам аллеи. Грудь ее вздрагивала от волнения. Она уже не слышала слов убеждения. Ее переполняли гнев и злоба. Лагардер хочет отнять у нее дочь!

Ярость ее только усиливалась оттого, что она не могла дать ей волю. Этих нищих забияк не следует раздражать, даже когда бросаешь им кошелек. Но Лагардер, хоть и авантюрист, похоже, за золото не продастся.

Принцесса осведомилась:

— Аврора знает, из какой семьи она родом?

— Она считает себя бедным брошенным ребенком, которого я подобрал, — не задумываясь ответил Анри.

Принцесса невольно подняла голову, и он добавил:

— Это дает вам надежду, сударыня, вам теперь будет легче дышать. Когда ей станет известно, какое расстояние нас разделяет…

— Вот только станет ли? — недоверчиво перебила госпожа Гонзаго.

— Станет, сударыня. Если я хочу, чтобы она была свободна от вас, то неужели, по-вашему, лишь для того, чтобы приковать ее к себе? Скажите, но только положа руку на сердце: «Клянусь памятью Невера, моя дочь будет жить со мною в полной свободе и безопасности» — и я тут же возвращу вам ее.

Такого поворота принцесса не ожидала, однако он ее не обескуражил. Она подумала, что это какая-то новая военная хитрость, и решила ответить тем же. Ее дочь была покамест во власти этого человека.

Нужно во что бы то ни стало отнять ее.

— Я жду! — видя, что она колеблется, проговорил Лагардер.

Внезапно принцесса протянула ему руку. Он в удивлении попятился.

— Примите мою руку, — заговорила она, — и простите несчастную женщину, вокруг которой всю жизнь были одни враги да развратники. Если я ошиблась, господин де Лагардер, то готова на коленях просить у вас прощения.

— Сударыня…

— Да, я многим вам обязана. Не так мы с вами встретились, как надо, господин де Лагардер, совсем не так. Быть может, вам не следовало говорить со мной таким образом, быть может, я не сумела обуздать свою гордыню. Мне нужно было сразу сказать вам, что произнесенные мною на семейном совете слова предназначались для господина Гонзаго и были вызваны одним видом девушки, которую хотели выдать за мадемуазель де Невер. Я слишком быстро раздражаюсь, но ведь страдания ожесточают человека, вы это знаете, а я так много страдала.

Лагардер стоял перед принцессой, склонившись в почтительном полупоклоне.

— И потом, — с печальной улыбкой продолжала она, — все женщины — невероятные комедиантки, а я ведь к вам ревную, разве вы не догадались? А от ревности недалеко и до гнева. Я ревную, потому что вы отняли у меня все: нежность моей дочери, ее детский лепет, ее первые слезы и первую улыбку. Да, да, я ревную! Я лишилась восемнадцати лет жизни рядом с нею, а вы еще не хотите ее отдавать. Послушайте, неужто вы меня не простите?

— Я весьма рад, что вы заговорили иначе, сударыня.

— Неужели вы думаете, что у меня каменное сердце? Ах, только бы мне ее увидеть! Я перед вами в долгу, господин де Лагардер. Я ваш друг и никогда об этом не забуду.

— Дело не во мне, сударыня, я тут ничего не значу.

— Моя дочь! — вставая, воскликнула принцесса. — Отдайте мне мою дочь! Я обещаю все, о чем вы меня просили, клянусь своей честью и именем де Невера!

На лице Лагардера отразилась печаль.

— Раз вы обещаете, сударыня, — сказал он, — ваша дочь принадлежит вам. Я только прошу дать мне время предупредить и подготовить ее. У нее нежная душа, слишком сильные переживания могут надломить ее.

— Вам нужно много времени, чтобы подготовить мою дочь?

— Я прошу только час.

— Значит, она где-то неподалеку?

— Она в надежном месте, сударыня.

— А вы не могли бы сказать, где именно?

— Открыть вам свое убежище? К чему? Через час Авроры де Невер там уже не будет.

— Ну, поступайте, как считаете нужным, — не стала настаивать принцесса. — До свидания, господин де Лагардер. Итак, мы расстаемся друзьями?

— А я всегда был вашим другом, сударыня.

— Кажется, я вас полюблю. До свидания, и не теряйте надежды.

Лагардер пылко поцеловал протянутую руку.

— Я ваш, сударыня, — проговорил он, — ваш, душой и телом.

— Где мы встретимся? — спросила принцесса.

— На поляне Дианы, через час.

Принцесса пошла прочь. Но едва дошла она до конца аллеи, как улыбка слетела с ее губ. Женщина пустилась бегом по саду, повторяя как безумная:

— Я верну свою дочь! Она будет со мной! Никогда, никогда в жизни она не увидит больше этого человека!

Принцесса бежала в сторону флигеля, занимаемого регентом.

Лагардер тоже был как безумный — но от радости, признательности и нежности.

— Не теряйте надежды! — бормотал он. — Я прекрасно слышал, она так и сказала: «Не теряйте надежды!» О, как я ошибся в этой праведнице! Не теряйте надежды! Да разве я просил у нее так много? А я еще пытался торговать ее счастьем, не доверял ей, считал, что она недостаточно сильно любит свою дочь! О, как я буду ее лелеять! Как я буду счастлив вернуть ей дочь!

Лагардер быстрым шагом пошел по аллее и вскоре очутился у пруда; там было темно и пустынно. Несмотря на охватившее его радостное возбуждение, он не преминул убедиться в том, что за ним никто не следит. Сворачивая несколько раз на боковые тропинки и возвращаясь бегом, шевалье добрался наконец до окруженного деревьями жилища мэтра Лебреана.

Прежде чем войти, Лагардер внимательно огляделся по сторонам. За ним никто, похоже, не шел. В саду вокруг домика никого не было. Он лишь услышал чьи-то торопливые шаги около индейского вигвама, находившегося неподалеку. Но вскоре затихли и они. Момент был подходящий. Лагардер вставил ключ в скважину, отпер дверь и вошел.

Сначала он не заметил мадемуазель де Невер, позвал, но никто ему не ответил. Однако вскоре в свете стоявшего неподалеку от него канделябра он увидел Аврору, которая приникла к окну и, казалось, к чему-то прислушивалась. Он снова позвал ее. Аврора оторвалась от окна и бросилась к нему.

— Кто эта женщина? — воскликнула она.

— Какая женщина? — удивился Лагардер.

— Которая только что была с вами.

— Откуда вы знаете, Аврора?

— Эта женщина — ваш враг, правда, Анри? Ваш смертельный враг!

Лагардер улыбнулся.

— Почему вы думаете, Аврора, что она мой враг? — спросил он.

— Вы улыбаетесь, Анри? Значит, я ошиблась, вот и хорошо. Оставим это. Лучше скажите мне поскорее, почему среди веселого праздника я сидела здесь, словно в тюрьме? Вы меня стыдитесь? Я недостаточно хороша собой?

Девушка кокетливо откинула капюшон домино и открыла свое очаровательное личико.

— Недостаточно хороши? — вскричал Лагардер. — Вы, Аврора?

В его голосе слышалось восхищение, однако следует признать, несколько рассеянное.

— Как вы это сказали! — печально прошептала девушка. — Анри, вы что-то от меня скрываете, вы чем-то опечалены, озабочены. Вчера вы пообещали мне, что сегодня я все узнаю, но пока я осведомлена не больше вчерашнего.

Лагардер, глубоко задумавшись, смотрел ей в лицо.

— Но я не жалуюсь, — с улыбкой продолжала Аврора. — Вы здесь, и я уже забыла о долгих часах ожидания, я снова счастлива. Наконец-то вы покажете мне бал…

— Бал уже закончился, — промолвил Лагардер.

— И верно: уже не слышно веселых аккордов, которые долетали сюда и дразнили бедную затворницу. Мимо домика уже давно никто не проходил, если не считать этой женщины.

— Аврора, — озабоченным тоном прервал ее Лагардер, — скажите, прошу вас, почему вы решили, что эта женщина — мой враг?

— Вы меня пугаете! — воскликнула девушка. — Так это правда?

— Отвечайте, Аврора. Она проходила здесь одна?

— Нет, она разговаривала с каким-то вельможей в богатом и ярком наряде. У него еще крест-накрест на груди была голубая лента.

— Она называла его по имени?

— Она назвала ваше имя. Поэтому я и спросила, не с ней ли, случаем, вы только что расстались.

— Скажите, Аврора, вы слышали, что она говорила, проходя под окнами?

— Лишь несколько слов. Она сердилась и была похожа на сумасшедшую. «Ваше высочество», — говорила она…

— Ваше высочество? — переспросил Лагардер.

— «Если ваше королевское высочество мне не поможет…»

— Выходит, это был регент! — вздрогнув, проговорил Лагардер.

Аврора захлопала в свои крошечные ладошки, словно ребенок.

— Регент! — воскликнула она. — Я видела регента!

— «Если ваше королевское высочество мне не поможет…» — повторил Лагардер. — А дальше?

— Дальше? Дальше я не расслышала.

— А мое имя она произнесла после этого?

— Нет, раньше. Я стояла у окна, и мне почудилось, что я услышала ваше имя, Анри. Она была еще далеко. А когда подошла поближе, сказала: «Сила! Чтобы совладать с его неукротимой волей, нужна только сила!»

— Ах вот как? — произнес Лагардер, и руки его бессильно повисли. — Значит, она так сказала?

— Да, именно так.

— Вы хорошо расслышали?

— Хорошо. Но почему вы так побледнели, Анри, почему так засверкали ваши глаза?

И верно: Лагардер стал бледен как мел, глаза его метали молнии.

Ему словно приставили острие кинжала прямо к сердцу; боль была нестерпимой.

Вдруг краска залила его лицо.

— Насилие! — едва сдерживаясь, проговорил он. — Хитрость, а теперь насилие! Какой эгоизм! Какая извращенная душа! Воздавать добром за зло — так поступают святые и ангелы. Злом за зло и добром за добро — это человеческая справедливость. Но воздавать злом за добро — это — клянусь Иисусом! — позор и гнусность! Такая мысль могла родиться лишь в преисподней! Она меня обманула! Теперь я понимаю, меня хотят победить числом, разлучить нас…

— Разлучить нас? — переспросила Аврора, подскочив, как молодая львица. — Кто? Эта гадкая женщина?

— Аврора, — положив руку на плечо девушки, проговорил Лагардер, — говорить дурно об этой женщине нельзя.

У шевалье было такое странное выражение лица, что Аврора в испуге попятилась.

— Господи боже мой! — вскричала она. — Да что с вами?

Она вновь подошла к Анри, который стоял, обхватив голову руками, и хотела броситься ему на шею. Но он с каким-то испугом оттолкнул девушку.

— Оставьте! Оставьте меня! — вскричал он. — Это ужасно! Над нами и вокруг нас тяготеет проклятие!

На глазах у Авроры выступили слезы.

— Вы меня больше не любите, Анри, — пролепетала она.

Лагардер взглянул на нее. В этот миг он походил на сумасшедшего. Ломая руки, он горько рассмеялся.

— Ах, теперь я ничего не знаю! — вымолвил шевалье, пошатываясь, как пьяный: его разум и воля были сломлены. — Клянусь честью, я ничего не знаю! Что там, у меня в сердце? Ночь? Пустота? Любовь и долг — что я должен выбрать, скажи мне, моя совесть!

Он рухнул на стул и забормотал тоном слабоумного:

— Совесть, совесть, скажи: долг или любовь? Смерть или жизнь? Есть у этой женщины право или нет? А у меня оно есть?

Аврора не слушала бессвязные слова своего друга. Но она видела его отчаяние, и сердце ее разрывалось.

— Анри, Анри, — принялась она успокаивать Лагардера, опустившись перед ним на колени.

— Им не удастся купить мое священное право, — продолжал Лагардер, лихорадочное возбуждение которого сменил упадок сил. — Не купят, даже ценою жизни. А я отдал свою жизнь, это так. Что мне должны за это? Да ничего!

— Ради бога, Анри, мой Анри, успокойтесь, объясните, в чем дело!

— Ничего! Я сделал это не для того, чтобы кто-то оказался у меня в долгу. Что стоит моя преданность! Безумство!

Аврора схватила Лагардера за руки.

— Безумство! — яростно повторил он. — Я строил на песке, и порыв ветра разрушил хрупкое здание моей надежды, моя мечта канула в вечность!

Он не чувствовал ни нежного прикосновения пальцев Авроры, ни ее горячих слез, катившихся у него по руке.

— Я приехал сюда, — бормотал Анри, утирая лоб, — зачем? Разве я здесь кому-нибудь нужен? Кто я такой? Разве эта женщина не права? Я говорил громко, словно безумный… Кто мне сказал, что вы будете со мною счастливы?.. Вы плачете?

— Я плачу, потому что вы не в себе, Анри, — пролепетала бедняжка.

— Если вы заплачете потом, я умру.

— Но почему потом я должна заплакать?

— Откуда мне знать? Аврора, разве можно узнать женское сердце? Разве я сам знаю, любите вы меня или нет?

— Люблю ли я вас? — горячо и порывисто воскликнула девушка.

Анри жадно смотрел на нее.

— И вы спрашиваете, люблю ли я вас? — повторила Аврора. — Вы, Анри, спрашиваете?

Лагардер закрыл ладонью ей рот. Она поцеловала его пальцы, и он отдернул руку, словно обжегся.

— Простите меня, — проговорил Лагардер, — я потрясен. И тем не менее мне следует знать. Вы не знаете себя, Аврора, а вот я должен. Послушайте меня и подумайте хорошенько: речь идет о счастье или горе всей нашей жизни. Умоляю, отвечайте, как велят вам совесть и сердце.

— Я отвечу вам, как ответила бы отцу, — сказала Аврора.

Лагардер сделался мертвенно-бледен и закрыл глаза.

— Не называйте меня так, — пробормотал он так тихо, что Аврора едва его расслышала. — Никогда не называйте! Боже, — продолжал он, подняв повлажневшие глаза, — это единственное слово, которым я приучил ее себя называть. Да и кого она видит во мне, если не отца?

— О Анри… — начала Аврора, которую неожиданный румянец сделал еще прелестнее.

— Когда я был ребенком, — размышлял вслух Лагардер, — тридцатилетние мужчины казались мне стариками. — Мягким и чуть дрожащим голосом он спросил: — Сколько, по-вашему, мне лет, Аврора?

— Какая мне разница, сколько вам лет, Анри!

— Но я хочу знать, что вы обо мне думаете. Так сколько же?

В эти секунды Лагардер был похож на обвиняемого, который ждет приговора.

У любви, этой грозной и могучей страсти, бывает порой странный оттенок ребячества. Аврора опустила взор, грудь ее вздымалась.

Впервые в жизни Лагардер увидел, как в девушке пробудилась стыдливость, и перед ним словно открылись ворота в рай.

— Я не знаю, сколько вам лет, Анри, — ответила она, — но слово, которым я вас только что назвала, слово «отец», я всегда произношу с улыбкой.

— Почему же с улыбкой, дитя мое? Я вполне мог бы быть вашим отцом.

— Но я не могу быть вашей дочерью, Анри.

Амброзия, опьянявшая бессмертных богов, по сравнению с чарами этого голоса показалась бы уксусом и желчью. Но Лагардер не сдавался, желая выпить свое счастье до последней капли.

— Когда вы появились на свет, Аврора, я был старше, чем вы сейчас. Я был уже мужчиной.

— Это верно, — отозвалась девушка, — потому что вы могли держать в одной руке меня, а в другой — шпагу.

— Аврора, дитя мое милое, не смотрите на меня сквозь призму своей благодарности, вы должны видеть меня таким, какой я есть.

Она положила свои хорошенькие дрожащие ручки на плечи шевалье и долго в него всматривалась.

— Я не знаю никого, — проговорила девушка наконец, улыбнувшись и опустив ресницы, — лучше, благороднее и красивее вас!

Это было правдой, особенно в этот миг, когда счастье как бы украсило чело Лагардера сияющей короной. Он выглядел ровесником Авроры и таким же прекрасным, как она.

Если бы вы видели эту влюбленную юную деву, прячущую свой пылкий взгляд за бахромой длинных ресниц, ее вздымающуюся грудь, смущенную улыбку на ее губах — если б вы только видели! Любовь, огромная и чистая, святая нежность, соединяющая два существа в одно, накрепко связывающая друг с другом две души; любовь, этот гимн, который Господь в неизреченной милости своей подарил земле, эта манна, эта роса небесная; любовь, которая даже урода делает прекрасным, а красоте придает небесный ореол, — эта любовь сияла на преобразившемся нежном лице девушки. Лагардер прижал к сердцу свою трепещущую невесту. Воцарилось долгое молчание. Губы влюбленных так и не соприкоснулись.

— Благодарю! Благодарю! — шептал Анри.

Взоры их были красноречивее всяких слов.

— Скажи, — нарушил молчание Лагардер, — скажи, Аврора, ты всегда была со мною счастлива?

— Да, очень, — отвечала девушка.

— А между тем ты сегодня плакала.

— Откуда вы знаете, Анри?

— Я все о тебе знаю. Так почему ты плакала?

— Почему плачут девушки? — попыталась Аврора уйти от ответа.

— Ты не такая, как все, когда ты плачешь… Так почему ты плакала, Аврора, скажи?

— Потому что вас не было, Анри. Я вижу вас так редко, и еще эти мысли.

Девушка умолкла и отвела глаза.

— Какие мысли? — настаивал Лагардер.

— Я, наверное, дурочка, Анри, — смущенно пролепетала девушка. — Я просто подумала, что в Париже много красивых женщин, и все они хотели бы вам понравиться, и, может быть…

— Что — может быть? — повторил Лагардер, вновь припадая к чаше с нектаром.

— Может быть, вы любите не меня, а другую.

И она спрятала вспыхнувшее лицо у него на груди.

— Неужто Господь даровал мне это блаженство? — в восторге прошептал Анри. — Неужто я могу верить?..

— Поверь, я люблю тебя! — проговорила Аврора, не отрывая лица от груди возлюбленного и пытаясь таким образом приглушить испугавшие ее самое слова.

— Ты меня любишь, Аврора? Слышишь, как стучит мое сердце? О, неужели это правда? Но уверена ли ты в этом сама, моя милая Аврора? Так ли говорит твое сердце?

— Оно говорит, я слушаю.

— Еще вчера ты была ребенком.

— А сегодня я уже женщина, Анри. Я люблю тебя!

Лагардер прижал ладони девушки к своей груди.

— А ты? — спросила Аврора.

На его глаза навернулись слезы, голос задрожал, и он лишь пробормотал:

— О, как я счастлив! Как счастлив!

Внезапно лицо Лагардера помрачнело. Заметив это, девушка строптиво топнула каблучком и осведомилась:

— Это еще что такое?

— Ты когда-нибудь сожалела о чем-либо? — поцеловав Аврору в волосы, тихо спросил Анри.

— О чем мне сожалеть, раз ты со мной?

— Послушай-ка. Сегодня вечером мне хотелось приподнять перед тобою уголок завесы, скрывающей великолепие света. Ты видела двор, его пышность и блеск, слышала звуки праздника. Что ты думаешь о дворе?

— Он красив, — ответила Аврора, — но я ведь видела далеко не все?

— Ты, похоже, чувствуешь, что создана для этой жизни? Глаза у тебя блестят, ты, наверное, могла бы полюбить светскую жизнь.

— Если с тобою — да.

— А без меня?

— Без тебя я не полюблю ничего.

Лагардер прижал ее сложенные ладони к губам.

— Ты видела, — продолжал он, — проходивших мимо улыбающихся женщин?

— Мне показалось, что они счастливы, — проговорила Аврора, — и очень хороши собой.

— Они и впрямь счастливы, у них есть дворцы и замки…

— Когда ты дома, Анри, мне не нужно никаких дворцов.

— У них есть друзья.

— А у меня есть ты.

— У них есть семьи.

— Моя семья — это ты.

Аврора отвечала не раздумывая, с ясной улыбкой на губах. Это говорило ее сердце. Но Лагардер хотел убедиться во всем окончательно. Призвав на помощь все свое мужество, он чуть помедлил и сказал:

— У каждой из них есть мать.

Аврора побледнела, улыбка исчезла с ее губ. Из-под полуприкрытых век выступили слезы. Лагардер выпустил руки девушки, и они сами сложились у нее на груди.

— Мать, — возведя глаза к небу, проговорила она. — Я никогда не забываю о своей матери. Я чаще всего думаю о ней, не считая вас, Анри. — В глазах Авроры светилась жаркая мольба. — Ах, если бы она была здесь, рядом с вами, Анри, и я слышала, как она называет вас своим сыном! Это было бы поистине райское блаженство! Но если бы мне, — продолжала она, немного помолчав, — пришлось выбирать между ею и вами…

Грудь девушки задрожала, на лице появилась невыразимая печаль. Вне себя от тревоги, затаив дыхание, Лагардер ждал.

— Наверное, то, что я скажу, дурно, — с усилием проговорила Аврора, — но я говорю то, что думаю. Если бы мне пришлось выбирать между матерью и вами…

Не договорив, совершенно сломленная Аврора бросилась в объятия Анри и, захлебываясь от рыданий, вскричала:

— Я люблю тебя! О, как я тебя люблю!

Лагардер расправил плечи. Поддерживая одной рукой ослабевшую девушку, другую он воздел к небесам, как бы призывая их в свидетели.

— Ты, Господи, который нас видит, — в исступлении воскликнул он, — который нас слышит и рассудит, — ты вручил ее мне! Я беру ее у тебя и клянусь, что она будет счастлива!

Аврора приоткрыла глаза и слегка улыбнулась, блеснув белыми зубами.

— Благодарю тебя, благодарю! — продолжал Лагардер, прижимаясь губами ко лбу девушки. — Видишь, какое счастье ты мне даровал! Я смеюсь, я плачу, я пьян, я вне себя от радости! Наконец-то ты принадлежишь мне, Аврора, мне одному!.. Но что я такое недавно тут наговорил? Не верь этому, Аврора. Я молод! Я был не прав, я чувствую, как меня переполняют юность, силы, жизнь! Давай будем счастливы, счастливы долго-долго. Послушай, любимая, другие люди моего возраста гораздо старше меня. И знаешь почему? Сейчас объясню. Они поступают так, как делал я, пока не встретил тебя на своем пути, — любят, пьют, играют и всякое такое, — и когда у них много того, что было у меня, — пыла и отваги, — они безрассудно расточают сокровища молодости. Но появилась ты, Аврора, и я сразу же стал скупцом. Дарованный Провидением инстинкт велел мне прекратить это мотовство. И я стал копить, чтобы сохранить для тебя всю свою душу. Я спрятал в сундук жар моих лучших лет. Я перестал любить, перестал желать. Моя страсть, погруженная в сон, словно Спящая Красавица, проснулась только теперь, чистая и сильная. Моему сердцу всего двадцать лет. Ты слушаешь меня и улыбаешься, тебе кажется, что я сошел с ума. Я и впрямь обезумел от радости, но говорю я вполне разумно. Что я делал все эти годы? Я все время следил, как ты взрослеешь и расцветаешь, я подстерегал миг пробуждения твоей души, я искал свое счастье в твоей улыбке. Клянусь Господом, ты права: теперь я в самом возрасте для счастья и твоей любви. Ты моя! Мы станем жить друг для друга. И в другом ты тоже права: кроме нас двоих, больше никого в этом мире нет. Мы отправимся в какое-нибудь уединенное убежище, далеко-далеко отсюда. Я скажу тебе, что будет в нашей жизни: любовь полною чашей, любовь, всегда любовь. Но скажи же что-нибудь, Аврора, не молчи!

Девушка восхищенно слушала Анри.

— Любовь! — повторила она, словно радостную песню. — Всегда любовь!

— Ну, битый туз! — проговорил Плюмаж, державший за ноги барона де Барбаншуа. — Дедуля весит будь здоров, вот что я тебе скажу, мое сокровище!

Галунье держал за плечи того же барона де Барбаншуа — человека крайне недовольного и испытывавшего глубокое отвращение к оргиям Регентства, который тем не менее в настоящий момент был пьян, как сразу несколько царей, путешествующих по Франции.

Господин барон де ла Юноде нанял за небольшую сумму Плюмажа и Галунье, чтобы те отнесли барона де Барбаншуа домой. Они шли по темному опустевшему саду.

— Эй! — воскликнул гасконец шагах в ста от палатки, где они ужинали. — Может, передохнем немного, миленький, а?

— Повинуюсь, — согласился Галунье. — Старик тяжел, а вознаграждение легковесно.

Когда они положили барона де Барбаншуа на траву, тот, немного придя в себя от ночной прохлады, тут же принялся за любимый припев:

— Куда мы идем? Куда?

— Клянусь преисподней, — заметил Плюмаж, — этот старый выпивоха — парень любопытный, не правда ли, голубчик мой?

— Мы идем на собственные похороны, — смиренно вздохнул Галунье.

Приятели уселись на скамью. Галунье достал из кармана трубку и принялся спокойненько ее набивать.

— Если это наш последний ужин, — промолвил он, — то он был неплох.

— Неплох, — подтвердил Плюмаж, высекая огонь. — Ризы Господни! Я, например, съел полторы пулярки.

— А какая крошка сидела со мной рядом! — отозвался Галунье. — Волосы белокурые, напудренные, а ножка такая, что уместится в горсти.

— Славненькая, ей-богу! — воскликнул Плюмаж. — А какими она была обложена артишоками, гром и молния!

— Ее можно обхватить за талию четырьмя пальцами, ты заметил?

— Моя мне понравилась больше, — степенно возразил Плюмаж.

— Вот еще! — не согласился с товарищем Галунье. — Твоя была сухая и косоглазая.

Он имел в виду соседку Плюмажа за ужином. Тот схватил приятеля за загривок и поднял со скамьи.

— Сокровище мое, — сказал он. — Я не потерплю, чтобы ты оскорблял мой ужин. Извинись, прах тебя побери, а не то я раскрою тебе башку!

Заливая свое горе вином, каждый из приятелей выпил вдвое больше, нежели суровый барон де Барбаншуа. Галунье, которому надоела тирания приятеля, извиниться отказался. Пьянчуги схватились, молотя шпагами по воздуху, потом вцепились друг другу в волосы и в конце концов рухнули прямо на барона де Барбаншуа, который снова очнулся и провозгласил:

— Боже, куда мы идем? Куда?

— Вот черт! Я совсем позабыл про эту старую перечницу! — воскликнул Плюмаж.

— Понесли дальше, — резюмировал Галунье.

Однако, прежде чем взяться за свою ношу, друзья пылко обнялись, обливаясь слезами.

Нужно совершенно не знать двух приятелей, чтобы подумать, что они позабыли наполнить в буфете свои фляги. Основательно глотнув из них, они вложили шпаги в ножны и снова взялись за барона де Барбаншуа. А тому снилось, что он присутствует на празднике в замке Во, устроенном генеральным контролером финансов Фуке[125] в честь молодого короля Людовика XIV, и что он после ужина свалился под стол. «Иные времена, иные нравы», — как гласит назидательная пословица.

— А ты ее больше не видел? — поинтересовался Плюмаж.

— Кого это? Ту, что сидела рядом со мной?

— Да нет, маленькую плутовку в розовом домино.

— Нигде. Я обшарил все палатки.

— А я — битый туз! — я дошел до самого дворца; ну, там все и пялились на меня, скажу я тебе. Розовых домино там было сколько угодно, но все не наши. Я хотел было заговорить с одной из них, но она щелкнула меня по носу и обозвала огородным пугалом. «Вот дьявол! — ответил я. — Ну ты и наглая бабенка! Кого только не встретишь у моего прославленного друга-регента!»

— А его самого ты не видел? — осведомился Галунье.

Плюмаж перешел на шепот и проговорил:

— Нет, но слышал разговоры о нем. Регент не был на ужине. Он больше часа провел один на один с Гонзаго. А вся эта шайка, которую мы видели утром у него в доме, воет и грозится. Раны Христовы! Да ежели бы у них было отваги хоть вполовину меньше, чем пустозвонства, нашему бедному Маленькому Парижанину не поздоровилось бы!

— Боюсь я, — вздохнул брат Галунье, — как бы они нам его не укокошили.

Шедший впереди Плюмаж внезапно остановился, и барон де Барбаншуа застонал.

— Голуба, — проговорил Плюмаж, — уж будь уверен: негодник выйдет сухим из воды, он попадал и не в такие переделки!

— Повадился кувшин по воду ходить… — пробормотал Галунье.

Но закончить пословицу ему не удалось. Со стороны пруда послышались чьи-то шаги. Наши смельчаки бросились в кусты — разумеется, просто по привычке. Куда-нибудь спрятаться всегда было их первым порывом.

Шаги приближались. Это был отряд вооруженных людей во главе со знаменитым забиякой Бонниве, конюшим герцогини Беррийской. По мере следования патруля по аллее огни гасли один за другим. Вскоре Плюмаж и Галунье уже слышали, о чем шел разговор в отряде.

— Он в саду! — уверял сержант гвардейцев. — Я расспросил на всех постах и часовых у ворот. Костюм его узнать легко, но никто не видел, чтобы он выходил.

— Ну и ну! — откликнулся кто-то из солдат. — Этот парень не промах! Я видел, как он тряс господина Гонзаго, словно грушу!

— Должно быть, земляк, — прошептал Галунье, умиленный этой нормандской метафорой.

— Будьте внимательны, ребята, — предостерег Бонниве, — сами знаете, какой это опасный тип.

Патруль удалился.

Другой отряд прочесывал сад в окрестностях замка, еще один двигался по аллее, окаймлявшей дома на улице Нев-де-Пти-Шан. И повсюду при их появлении гасли огни. Можно было подумать, что в этом прибежище суетных наслаждений готовится какая-то мрачная экзекуция.

— Сокровище мое, — заметил Плюмаж, — они ведь ищут его.

— Ясное дело, — согласился Галунье.

— Я слышал во дворце, что наш негодник нехорошо обошелся с господином Гонзаго. Точно, они хотят его схватить.

— И для этого гасят свет?

— Да, чтобы было легче с ним справиться.

— Вот дьявол! — воскликнул Галунье. — Несколько десятков человек на одного. Если они и на этот раз окажутся ни с чем…

— Окажутся, дружок, окажутся, — заверил гасконец. — Этот негодник — настоящий дьявол во плоти. Положись на меня: мы должны его отыскать и осчастливить своей компанией.

Галунье был человек осмотрительный. Он поморщился и проговорил:

— Сейчас не время.

— Ах, битый туз! Так ты еще со мной спорить? — вскричал возмущенный Плюмаж. — Теперь или никогда! Ведь будь мы ему не нужны, он встретил бы нас выпадом де Невера. Мы виноваты перед ним.

— Верно, — признал Галунье, — виноваты. Но дело это чертовски скверное!

Разговор друзей кончился тем, что эту ночь барон де Барбаншуа провел не в своей постели.

Поспешно брошенный на землю, он продолжал спать. О том, что произошло с ним дальше, мы расскажем, когда он проснется.

Плюмаж и Галунье бросились на поиски Лагардера.

Ночь выдалась темной. Все плошки в саду были уже потушены, кроме тех, что еще горели подле вигвама.

В окнах второго этажа занимаемого регентом флигеля вспыхнул свет.

Вслед за этим распахнулось окно.

На балконе появился регент собственной персоной и обратился к своим невидимым слугам:

— Господа, вы отвечаете головой, он должен быть взят живым!

— Благодарение Господу, — проворчал Бонниве, находившийся со своим отрядом рядом с поляной Дианы. — Если мерзавец это слышал, он нам наделает хлопот!

Мы вынуждены признать, что гвардейцы играли в эту игру отнюдь не с легким сердцем. У господина Лагардера была столь адская репутация, что каждый солдат с готовностью составил бы прежде завещание. Даже бретер Бонниве предпочел бы вступить в схватку с дюжиной захудалых провинциальных дворян, служащих в солдатах, — «дроздов», как их презрительно называли за игрою в карты и на дуэлях, — чем выполнять подобное поручение.

Лагардер и Аврора решили наконец потихоньку улизнуть.

Лагардер понятия не имел о том, что происходит в саду. Он надеялся пройти вместе со своею спутницей через ворота, охраняемые мэтром Лебреаном. Анри снова облачился в черное домино. Аврора надела маску. Они вышли из домика. Снаружи стояли на коленях двое.

— Мы сделали что могли, сударь, — в один голос сказали Плюмаж и Галунье, которые для храбрости осушили свои фляги, — простите нас!

— Это ваше проклятое розовое домино — какой-то блуждающий огонек, да и только! — добавил Плюмаж.

— Всемилостивейший Господь, да вот и оно! — добавил Галунье.

Плюмаж принялся протирать глаза.

— Встаньте! — скомандовал Лагардер.

Но, увидев в конце аллеи мушкеты гвардейцев, он удивился:

— Что все это значит?

— Это значит, что вы окружены, мое бедное дитя, — объяснил Галунье.

Некоторую развязность речи он почерпнул из своей фляги. Лагардер не потребовал никаких объяснений. Он все понял. Причины его опасений были в том, что праздник уже закончился. Часы пролетели, словно минуты, он потерял чувство времени, а теперь было уже поздно. Его бегству могла помочь только праздничная сутолока.

— Вы готовы честно быть со мной до конца? — спросил Анри.

— До последнего издыхания! — прижав руку к сердцу, ответили храбрецы.

Они не лгали. Сам вид этого чертова Маленького Парижанина пришел на помощь содержимому их фляг и опьянил их окончательно. Аврора дрожала, боясь за Лагардера, о себе она не думала.

— Стража у ворот еще стоит? — осведомился Анри.

— Даже усиленная, — ответил Плюмаж. — Придется действовать осторожно, раны Христовы!

Лагардер задумался и вдруг спросил:

— Вы, случаем, не знаете мэтра Лебреана, привратника Двора улыбок?

— Да как свои пять пальцев! — в один голос ответили Плюмаж и Галунье.

— Тогда он вам ворота не отопрет! — с досадой проговорил Лагардер.

Храбрецы согласились со справедливостью столь логического заключения. Открыть им ворота могли лишь те, кто их не знал.

Внезапно вокруг них в листве послышался шорох. Казалось, что со всех сторон к ним подкрадываются. Но Лагардер и его спутники ничего не могли разглядеть. Они стояли в месте, освещенном не лучше, чем соседние аллеи. А среди деревьев было везде темно хоть глаз выколи.

— Послушайте, — проговорил Лагардер, — придется поставить на карту все. Не занимайтесь мною, я знаю, как мне выпутаться: я попробую изменить внешность и обмануть врагов. Вам нужно будет вывести отсюда эту девушку. Вы пройдете с нею в прихожую регента, повернете налево. Дверь Лебреана находится в конце первого коридора. Вы наденете маски, постучитесь и скажете, что пришли от имени того, кто находится в саду, в его домике. Он выпустит вас на улицу, и вы будете ждать меня за Луврской часовней.

— Все ясно! — заявил Плюмаж.

— Еще несколько слов. Вы готовы пожертвовать жизнью ради этой девушки?

— Да мы, битый туз, отметем все, что будет у нас на пути! — пообещал гасконец.

— Уж я им покажу! — с несвойственной ему заносчивостью присовокупил Галунье.

И в заключение оба воскликнули:

— На сей раз вы останетесь нами довольны.

Лагардер поцеловал Авроре руку и сказал:

— Мужайся, это наше последнее испытание.

Девушка в сопровождении своих телохранителей двинулась в путь. Им нужно было пересечь поляну Дианы.

— Ого! — воскликнул какой-то солдат. — Эта что-то домой не торопится!

— Это, мой милый, — сообщил ему Плюмаж, — дама из кордебалета.

Недолго думая, он отодвинул рукою гвардейцев, стоявших у него на пути, бесстыдно добавил:

— Нас ждет его королевское высочество!

Солдаты рассмеялись и пропустили беглецов.

В тени нескольких померанцевых деревьев в кадках, у самого угла флигеля, стояли два человека, которые, казалось, кого-то подстерегали. Это были Гонзаго и его фактотум господин де Пероль. Они ждали Лагардера, который должен был появиться здесь с минуты на минуту. Гонзаго что-то прошептал на ухо Перолю. Тот в свою очередь отдал какое-то приказание полудюжине бездельников с длинными шпагами, стоявших в засаде за деревьями, и они устремились за нашими храбрецами, которые вслед за розовым домино уже поднялись на крыльцо.

Господин Лебреан, как и предполагал Лагардер, отпер дверь, ведущую во Двор улыбок. Но только вот ему пришлось сделать это дважды: первый раз он выпустил Аврору и ее сопровождающих, во второй — господина де Пероля и его спутников.

Лагардер дошел до конца тропинки, чтобы убедиться, что его невеста беспрепятственно добралась до флигеля регента. Но когда он захотел вернуться в домик, путь ему преградил пикет гвардейцев.

— Эй, господин шевалье, — окликнул его старший несколько охрипшим от волнения голосом, — прошу вас, не сопротивляйтесь, вы окружены со всех сторон.

Это была сущая правда. Повсюду под деревьями слышался стук мушкетных прикладов о землю.

— Что вам от меня нужно? — осведомился Лагардер, который даже не обнажил шпагу.

Тут подкравшийся сзади на цыпочках доблестный Бонниве схватил Анри поперек туловища. Не пытаясь высвободиться, Лагардер спросил во второй раз:

— Что вам от меня нужно?

— Скоро узнаете, приятель, черт вас побери! — ответствовал маркиз де Бонниве. Затем он крикнул своим солдатам: — Вперед, господа, во дворец! Надеюсь, вы будете свидетелями, что я один поймал эту важную птицу.

Солдат было человек шестьдесят. Они обступили Анри и скорее отнесли его на руках, чем отвели в покои Филиппа Орлеанского. Затем двери в переднюю были заперты, и в саду не осталось ни одной живой души, если не считать славного господина де Барбаншуа, спавшего сном праведника на влажной от росы траве.

Помещение, называвшееся большим или, вернее, главным кабинетом регента, представляло собою довольно просторную залу, где он обычно принимал министров и регентский совет. Посредине стоял круглый стол, покрытый шелковой камчатой скатертью, а также кресло герцога Орлеанского, кресло герцога Бурбонского, стулья для остальных титулованных членов совета и складные табуреты для статс-секретарей. Над главным входом висел герб Франции со связкой Орлеанского дома. Здесь ежедневно вершились государственные дела, причем если после обеда, то несколько вкривь и вкось. Обедал регент поздно, представления в Опере начинались довольно рано, так что было просто не успеть.

Когда Лагардер вошел, в зале было полно народу; все это очень смахивало на трибунал. Господа де Ламуаньон, де Трем и де Машо стояли подле сидевшего в кресле регента. У камина расположились герцоги де Сен-Симон, Люксембур[126] и д’Аркур. У дверей стояли гвардейцы, а триумфатор Бонниве утирал перед зеркалом лоб.

— Нам таки досталось, — говорил он вполголоса, — но наконец-то мы его схватили. Сущий дьявол, а не человек!

— Он сильно сопротивлялся? — осведомился начальник полиции Машо.

— Не будь там меня, — ответил Бонниве, — один Господь знает, как бы все обошлось.

В оконных нишах читатель мог бы узнать старика Вильруа, кардинала де Бисси, Вуайе-д’Аржансона, Леблана и других. Был там и кое-кто из приближенных Гонзаго: Навайль, Шуази, Носе, Жиронн и толстяк Ориоль, которого полностью заслонял его собрат Таранн. Шаверни беседовал с де Бриссаком, спавшим на ходу после трех ночей беспробудного пьянства. Более десятка вооруженных до зубов гвардейцев стояли позади Лагардера. Единственной женщиной в комнате была принцесса Гонзаго, сидевшая по правую руку от регента.

— Сударь, — едва завидев Лагардера, резко заговорил Филипп Орлеанский, — в условиях вашего возвращения в страну не было сказано ни слова о том, что вам позволено нарушать наш праздник и оскорблять в нашем собственном доме одного из самых знатных вельмож королевства. Кроме того, вы обвиняетесь в том, что обнажили шпагу в пределах Пале-Рояля. Все это заставляет нас слишком быстро раскаяться в проявленном по отношению к вам мягкосердечии.

После ареста лицо Лагардера сделалось словно каменное. Холодным и почтительным тоном он ответил:

— Ваше высочество, я не боюсь повторить то, что было сказано между господином Гонзаго и мною. Что же касается второго обвинения, то я действительно обнажил шпагу, но сделал это, чтобы защитить даму. Многие из присутствующих здесь могут это засвидетельствовать.

Таких в зале было с полдюжины. Подал голос один Шаверни:

— Сударь, вы сказали правду.

Анри с удивлением посмотрел на него и заметил, что товарищи что-то ему выговаривают. Однако регент, который утомился и хотел спать, не стал останавливаться на таких пустяках.

— Сударь, — снова заговорил он, — все это можно вам простить, но одного простить никак нельзя, так что берегитесь. Вы обещали вернуть дочь госпоже Гонзаго. Это так?

— Да, ваше высочество, обещал.

— Вы отправили ко мне человека, который от вашего имени пообещал мне то же. Это вы признаете?

— Да, ваше высочество.

— Я думаю, вы догадываетесь, что находитесь перед трибуналом. Обычный суд не должен знать того, в чем вас обвиняют. Но клянусь, сударь, что с вами поступят по справедливости, если вы того заслуживаете. Где мадемуазель де Невер?

— Этого я не знаю, — ответил Лагардер.

— Лжет! — порывисто воскликнула принцесса.

— Нет, сударыня. Я просто не смог выполнить обещание, вот и все.

Собравшиеся неодобрительно зашептались. Подняв голос и окинув присутствующих взглядом, Анри добавил:

— Я незнаком с мадемуазель де Невер.

— Какая наглость! — воскликнул губернатор Парижа герцог де Трем.

Приближенные Гонзаго подхватили:

— Это наглость!

Воспитанный в добрых полицейских традициях, господин де Машо немедленно предложил применить к нахалу допрос с пристрастием. К чему попусту ломать себе голову?

Регент сурово взглянул на Лагардера.

— Сударь, — сказал он, — поразмыслите хорошенько над своими словами.

— Ваше высочество, размышления ничего к правде не прибавят и ничего от нее не убавят, а я сказал правду.

— Как только вы это терпите, господа? — едва сдерживаясь, проговорила принцесса. — Клянусь моей честью, моим спасением, он лжет! Он знает, где моя дочь, — он сам недавно сказал мне об этом в десяти шагах отсюда, в саду.

— Отвечайте! — приказал регент.

— Я говорю правду, — ответил Лагардер, — потому что надеялся выполнить обещание.

— А теперь? — с трудом выдавила принцесса.

— А теперь больше не надеюсь.

Госпожа де Гонзаго без сил упала в кресло.

Находившиеся в зале важные сановники — министры, члены парламента, герцоги — с любопытством рассматривали необычного человека, имя которого так часто приходилось им слышать в молодости; красавчик Лагардер, Лагардер-забияка. Но это умное и спокойное лицо никак не соответствовало репутации обычного драчуна.

Однако более пытливые из присутствующих старались понять, что скрывается за внешним спокойствием Лагардера. Казалось, он принял грустное, но хорошо обдуманное решение. Люди Гонзаго чувствовали себя слишком незначительными, чтобы подымать шум. Они были впущены сюда по милости их предводителя, стороны заинтересованной, но он что-то все не шел.

Между тем регент продолжал:

— И вы, основываясь лишь на смутных надеждах, написали регенту Франции? Вы же заявили сами: «Дочь вашего друга будет возвращена…»

— Я надеялся, что так оно и будет.

— Ах, надеялись?

— Человеку свойственно ошибаться.

Регент бросил взгляд на Трема и Машо, которые о чем-то совещались.

— Ваше высочество! — ломая руки, воскликнула принцесса. — Разве вы не видите, что он похитил у меня мое дитя? Дочь у него, я готова поклясться! Он где-то ее спрятал. Я помню, в ночь убийства я отдала ее ему. Это так, честное слово!

— Слышите, сударь? — осведомился регент.

На висках у Лагардера едва заметно вздулись жилы. На его волосах блестели капельки пота, но он ответил все с тем же несокрушимым спокойствием:

— Госпожа принцесса ошибается.

— Да неужто его нельзя припереть к стенке? — в неистовстве вскричала принцесса.

— Один свидетель, и… — начал регент.

Он тут же смолк: Анри выпрямился во весь рост и вызывающе посмотрел на Гонзаго, который только что показался в дверях. Появление Гонзаго вызвало в зале небольшую сенсацию. Поклонившись издали своей супруге и Филиппу Орлеанскому, он остался у двери.

Взгляд его скрестился со взглядом Анри, который с вызовом произнес:

— Пусть же выйдет свидетель и попробует меня узнать!

Гонзаго часто замигал, словно был не в силах выдержать взгляд обвиняемого. Все присутствующие увидели это очень отчетливо. Но Гонзаго все же удалось изобразить на лице улыбку, и у всех пронеслась в голове одна и та же мысль:

«Должно быть, он сжалился».

В зале царила тишина. У двери кто-то зашевелился: это Гонзаго сделал шаг к порогу, где показалось желтоватое лицо Пероля.

— Мы ее сцапали, — шепотом сообщил он.

— Вместе с бумагами?

— Вместе с бумагами.

От радости Гонзаго даже зарумянился.

— Клянусь смертью Господней! — тихонько воскликнул он. — Разве я не говорил тебе, что этот горбун — просто клад?

— Правда, — ответил фактотум, — признаюсь, я его недооценил. Он здорово нам помог.

— Вот видите, никто не отозвался, ваше высочество, — говорил между тем Лагардер. — Как судья, вы должны быть справедливы. Кто стоит между вами? Бедный дворянин, обманутый, как и вы, в своих надеждах. Я полагал, что могу рассчитывать на чувство, которое обычно считается самым чистым и горячим, и дал обещание с отвагой человека, рассчитывающего на награду… — Он помедлил и с усилием закончил: — Потому что думал, что имею право на награду. — Взгляд его невольно опустился, горло стиснула судорога.

— Что это все-таки за человек? — спросил старик Вильруа у Вуайе-д’Аржансона.

Вице-канцлер ответил:

— Или воплощенное благородство, или самый мерзкий из негодяев.

Лагардер сделал над собою усилие и продолжал:

— Судьба насмеялась надо мной, ваше высочество, вот и все мое преступление. То, что я надеялся удержать, ускользнуло от меня. Я сам себя казню и готов вернуться в изгнание.

— Вот это было бы нам на руку, — заметил Навайль.

Машо что-то шептал регенту.

— Припадаю к вашим стопам, ваше высочество… — начала принцесса.

— Оставьте это, сударыня! — прервал ее Филипп Орлеанский.

Повелительным жестом он потребовал восстановить в зале тишину; все замолчали. Затем регент обратился к Лагардеру:

— Сударь, вы дворянин, по крайней мере утверждаете это. Поступок ваш недостоин дворянина, поэтому заплатите за него собственной честью. Вашу шпагу, сударь!

Лагардер утер струившийся по лбу пот. Когда он снял шпагу с перевязью, на глаза его навернулись слезы.

— Боже милостивый! — проворчал Шаверни, который, сам не зная почему, впал в лихорадочное возбуждение. — По мне, так лучше бы они его убили.

Лагардер передал шпагу маркизу де Бонниве, и Шаверни отвел глаза.

— Мы живем уже не в те времена, когда рыцарей, обвиненных в вероломстве, лишали их рыцарского достоинства. Но дворянство, слава богу, еще существует, и самое жестокое для солдата наказание — это разжалование. Сударь, отныне вы лишаетесь права носить шпагу. Расступитесь, господа, позвольте ему пройти. Этот человек больше недостоин дышать одним воздухом с вами.

Несколько секунд казалось, что Лагардер обрушит колонны, поддерживающие потолок залы, и, словно Самсон, погребет под их обломками филистимлян. На лице его появилось выражение такого страшного гнева, что стоящие рядом расступились скорее от испуга, нежели повинуясь приказанию регента. Но гнев вскоре уступил место тоске, а тоска в свою очередь — холодной решимости, которая была написана на лице Лагардера с самого начала.

— Ваше высочество, — с поклоном заявил он, — я согласен с вашим решением и протестовать против него не буду.

Изгнание и любовь Авроры — вот какая картина промелькнула у него перед глазами. Разве не стоит пострадать ради этого? Среди всеобщего молчания Анри направился к двери. Регент сказал принцессе вполголоса:

— Не беспокойтесь, за ним будут следить.

В центре залы путь Лагардеру преградил принц Гонзаго, только что расставшийся с Перолем.

— Ваше высочество, — обратился принц к герцогу Орлеанскому, — я не пропущу этого человека.

Шаверни пребывал в необычайном волнении. Казалось, его так и подмывает броситься на Гонзаго.

— Ах, если бы у Лагардера была шпага! — прошептал он.

Таранн толкнул локтем Ориоля.

— Маленький маркиз сходит с ума, — вполголоса заметил он.

— Почему вы не хотите пропустить этого человека? — осведомился регент.

— Потому что вы ошиблись, ваше высочество, — ответил Гонзаго. — Лишение дворянства — не наказание для убийц!

Зал заволновался, и регент поднялся с места.

— Этот человек — убийца! — объявил Гонзаго и коснулся своей обнаженной шпагой плеча Лагардера.

И — видит бог! — шпагу он держал в руке крепко.

Но Лагардер и не пытался его обезоружить.

Среди всеобщей суматохи, когда сторонники Гонзаго принялись что-то кричать и даже делать вид, что хотят броситься на Лагардера, тот вдруг неестественно расхохотался. Отодвинув рукою клинок, он с такою силой стиснул пальцами кисть Гонзаго, что шпага упала на пол. Затем Лагардер подвел или, вернее, подтащил врага к столу и, указывая пальцем на глубокий шрам, видневшийся на разжавшейся от боли кисти, воскликнул:

— Моя отметина! Я знаю свою отметину!

Взгляд регента помрачнел. Все затаили дыхание.

— Гонзаго пропал! — прошептал Шаверни.

Но принц продемонстрировал великолепную дерзость.

— Ваше высочество, — проговорил он, — я ждал этого восемнадцать лет. Филипп, наш брат, скоро будет отомщен. Эту рану я получил, защищая жизнь де Невера.

Пальцы Лагардера разжались, и рука его безвольно упала. Он был сражен. А в зале тем временем поднялся крик:

— Убийца де Невера! Убийца де Невера!

Навайль, Носе, Шуази и прочие переглянулись:

— Этот чертов горбун так нам и сказал!

Принцесса в ужасе закрыла лицо руками и замерла. Она потеряла сознание. Когда по знаку регента стража во главе с Бонниве окружила Лагардера, он, казалось, пришел в себя.

— Подлец! — зарычал он, как лев. — Подлец!

Затем, отбросив шагов на десять Бонниве, который попытался схватить его за ворот, он вскричал громовым голосом:

— Прочь! Я убью всякого, кто ко мне притронется!

И, повернувшись к Филиппу Орлеанскому, он добавил:

— У меня есть охранная грамота вашего королевского высочества.

С этими словами он выхватил из кармана полукафтана документ и развернул его.

— Я свободен при любых обстоятельствах, — громко провозгласил он, — вы это сами написали и скрепили подписью.

— Вот это новость! — вырвалось у Гонзаго.

— Но раз был совершен обман… — начали было господа де Трем и де Машо.

Регент жестом велел им замолчать.

— Вы хотите, чтобы правы оказались те, кто утверждает, будто Филипп Орлеанский не держит слова? — вскричал он. — Это написано и скреплено подписью, значит этот человек свободен. У него есть двое суток, чтобы пересечь границу.

Лагардер не шелохнулся.

— Вы слышали, сударь? — твердо проговорил регент. — Ступайте.

Лагардер медленно разорвал охранную грамоту и швырнул клочки к ногам регента.

— Ваше высочество, — проговорил он, — вы меня не знаете, и я возвращаю вам ваше слово. Из дарованной вами свободы, которая принадлежит мне по праву, я воспользуюсь лишь двадцатью четырьмя часами — их мне хватит, чтобы разоблачить злодея и позволить восторжествовать справедливости. Довольно с меня унижений! Я поднимаю голову и клянусь своим именем — слышите, господа, я клянусь честью Анри де Лагардера, которая нимало не ниже вашей, — что завтра в этот же час госпожа Гонзаго получит свою дочь, а Невер будет отмщен. В противном случае я отдамся в руки вашего высочества и вы сможете созвать суд.

Поклонившись регенту, Лагардер раздвинул в стороны окружавших его гвардейцев и сказал:

— Расступитесь, господа, я хочу воспользоваться своим правом.

Но Гонзаго опередил его и уже куда-то исчез.

— Расступитесь, господа, — повторил Филипп Орлеанский. — А вы, сударь, завтра в этот же час предстанете перед судом, и, клянусь господом, справедливость восторжествует.

Приспешники Гонзаго потянулись к двери: их роль здесь была окончена. Регент задумался и, подперев подбородок ладонью, проговорил:

— Очень странное дело, господа.

— Но каков наглец! — пробормотал начальник полиции Машо.

— Или паладин былых времен, — подумал вслух регент. — Завтра увидим.

Безоружный Лагардер спустился в одиночестве по широкой лестнице флигеля на первый этаж. В передней он увидел Пероля, Таранна, Монтобера, Жиронна и прочих приспешников Гонзаго, которые при его появлении прервали разговор на полуслове. Вход в коридор, ведший к Лебреану, сторожили трое гайдуков. Посередине передней стоял Гонзаго с обнаженной шпагой в руке. Двери в сад были отворены. Вся обстановка явственно попахивала западней. Но Лагардер не обратил на это внимания. Его отвага порою оборачивалась плохой стороной: он считал себя неуязвимым. Анри направился прямо к Гонзаго, но тот обнаженной шпагой преградил ему путь.

— Не нужно так спешить, господин де Лагардер, — проговорил он. — Нам нужно поговорить. Все выходы заперты, нас никто не услышит, кроме этих преданных друзей, моих вторых «я». Так что, черт возьми, мы можем побеседовать откровенно.

Он едко и злобно расхохотался. Лагардер остановился и скрестил руки на груди.

— Регент выпустил вас, а вот я не выпушу. Я, как и регент, был другом де Невера и тоже имею право мстить за его гибель. Не называйте меня бесчестным, это напрасный труд: мы оба знаем, что проигрывающий всегда невоздержан на язык. Господин де Лагардер, хотите, я скажу вам одну вещь, которая облегчит вашу совесть? Вы считаете, что непростительно солгали, когда заявили, что Авроры у вас нет…

Лицо Анри исказилось.

— Так вот, — продолжал Гонзаго, испытывая жестокое наслаждение от своего триумфа, — оказывается, вы допустили лишь небольшую неточность — так, пустячок. Если бы добавили слово «больше», если сказали бы: «Авроры больше у меня нет»…

— Если б тебе можно было верить… — сжав кулаки, заговорил Лагардер. — Но я знаю тебя, ты лжешь!

— Если бы вы сказали именно так, — спокойно продолжал Гонзаго, — это было бы чистой правдой.

Лагардер весь напрягся, словно намереваясь броситься на врага, но Гонзаго приставил кончик шпаги ему между глаз и тихо сказал:

— Эй, вы там! Внимание! — Затем все так же насмешливо продолжал: — Ей-богу, вы выиграли неплохую партию. Аврора уже у нас…

— Аврора! — сдавленным голосом вскричал Лагардер.

— И Аврора, и кое-какие документы.

При этих словах Лагардер вздрогнул и кинулся на Гонзаго; тот рухнул навзничь. Одним прыжком Анри перескочил через него и скрылся в саду. Гонзаго с улыбкой встал на ноги.

— Все выходы перекрыты? — осведомился он у стоявшего на пороге Пероля.

— Все.

— А сколько там людей?

— Пятеро, — к чему-то прислушиваясь, отвечал Пероль.

— Ладно, этого достаточно, ведь шпаги у него нет.

Они вышли наружу, чтобы лучше слышать. Приспешники Гонзаго, бледные, с каплями пота на лице, стоя в передней, тоже навострили уши. Длинный же путь проделали они со вчерашнего дня! До сих пор их руки были выпачканы лишь золотом, теперь же Гонзаго хотел приучить их к запаху крови. Все они уже покатились по этой скользкой дорожке. Внизу, у крыльца, Гонзаго и Пероль остановились.

— Что-то их долго не слышно, — пробормотал Гонзаго.

— Это только так кажется, — ответил Пероль. — Они там, за вигвамом.

В саду было темно, словно в печной трубе. Было слышно лишь, как ветер полощет брезент палаток.

— Где вы схватили девушку? — спросил Гонзаго, желая отвлечься за разговором.

— На Певческой улице, у дверей ее дома.

— Ее защищали?

— Два каких-то разбойника, которые тут же пустились наутек, когда мы сказали им, что Лагардер убит на месте.

— Вы их лица не видели?

— Нет, они до конца так и не сняли маски.

— А где были бумаги?

Ответить Пероль не успел: за вигвамом, в той стороне, где находился домик мэтра Лебреана, послышался крик мучительной боли. Волосы на голове у Гонзаго встали дыбом.

— Кажется, это один из наших, — дрожа пролепетал Пероль.

— Нет, — ответил принц, — я знаю, чей это голос.

В тот же миг на поляне Дианы появилось пять темных силуэтов.

— Кто у них старший? — спросил Гонзаго.

— Жандри, — ответил фактотум.

Жандри был рослый молодец, капрал гвардейцев.

— Все кончено, — доложил он. — Нужны носилки и два человека, его следует оттуда убрать.

Эти слова были услышаны в передней. Мужеством наши игроки в ландскнехт, эти ничтожные повесы, отнюдь не отличались. Ориоль на удивление громко стучал зубами.

— Ориоль! Монтобер! — позвал Гонзаго.

Оба тут же подошли.

— Понесете носилки, — распорядился Гонзаго. А поскольку храбрецы заколебались, он добавил: — Мы пошли на убийство, поскольку оно выгодно всем.

Нужно было спешить, пока регент никого не увидел. Правда, он обычно пользовался главными дверьми, расположенными по другую сторону коридора и выходившими на Фонтанный двор, но кому-нибудь из завсегдатаев дворца могло прийти в голову отправиться в сторону Двора улыбок.

Ориоль, сердце которого едва билось, и возмущенный Монтобер взяли носилки. Жандри повел их вглубь сада.

— Тьфу, пропасть! — воскликнул капрал, когда они зашли за вигвам. — Ведь негодяй был мертв, это точно!

Ориоль и Монтобер готовы были каждую секунду пуститься наутек: Монтобер, жеманник, способный на всякие мелкие гадости, даже подумать не мог о преступлении, а Ориоль, кроткая заячья душонка и пай-мальчик, приходил в ужас от вида крови. И тем не менее они оба были здесь, а остальные их поджидали — Таранн, Альбре, Шуази, Жиронн. Гонзаго хотел таким образом обеспечить себе их молчание. Они были всецело в его власти и существовали только благодаря ему. Отступиться в эту минуту означало все потерять и, кроме того, возбудить гнев человека, который не останавливается ни перед чем.

Если бы с самого начала кто-нибудь сказал им, что они дойдут до такого, никто из них не ступил бы на эту дорожку. Но теперь первый шаг был сделан, второй тоже. В те времена не один буржуа, не один дворянин на собственном примере доказали, насколько легко перейти от безнравственности к преступлению. Но теперь идти на попятный было уже поздно — банальная и страшная отговорка. Гонзаго заявил им: «Кто не со мной, тот против меня». Плохо было то, что у них не осталось больше той самой обычной порядочности, когда человек больше опасается собственной совести, нежели другого человека. Распутство убивает совесть. Конечно, они сами не пошли бы на убийство, но у них не осталось душевных сил поднять голос против преступления, совершенного другим.

Готье Жандри пробормотал:

— Может, это было чуть дальше?

Он встал на четвереньки и принялся искать на ощупь. Таким манером он обошел весь домик, дверь которого была закрыта. Оказавшись шагах в двадцати пяти от него, он остановился и воскликнул:

— Вот он!

Подбежали Ориоль и Монтобер с носилками.

— Ежели разобраться как следует, — заметил Монтобер, — удар уже нанесен. А мы ничего плохого не делаем.

У Ориоля от ужаса отнялся язык. Они оба помогли Жандри положить на носилки распростертый среди деревьев труп.

— Еще теплый, — заметил старый капрал гвардейцев. — Пошли.

Ориоль и Монтобер пустились в путь и потащили свою ношу во флигель. Гонзаго тем временем отпустил большую часть своих соратников.

По дороге носильщикам пришлось испугаться еще раз. Проходя мимо сельского домика мэтра Лебреана, они услышали шорох опавших листьев. Они готовы были поклясться, что начиная с этого места за ними следовали чьи-то осторожные, быстрые шаги. И верно: когда они поднялись на крыльцо, вслед за ними появился горбун. Он был необычайно бледен и едва держался на ногах, что, впрочем, не мешало ему хихикать своим пронзительным, скрипучим смешком. Не будь рядом Гонзаго, уродцу явно не поздоровилось бы. Он задал вопрос принцу, который не обратил внимания, что голос горбуна звучит несколько по-иному:

— Ну-ну, стало быть, он все же пришел?

С этими словами горбун указал скрюченным пальцем на труп, который Жандри укрыл плащом. Гонзаго похлопал горбуна по плечу, тот покачнулся и чуть не упал.

— Да он пьян! — сказал Жиронн.

Все прошли в коридор. Мэтр Лебреан не стал интересоваться именем дворянина, которого выносили на руках, поскольку за ужином он позволил себе лишнего. Люди в Пале-Рояле отличались терпимостью и отсутствием любопытства.

Было около четырех утра. Погашенные плошки дымили. Компания повес рассеялась буквально на глазах. Вместе с Перолем Гонзаго добрался до своего дома. Ориолю, Монтоберу и Жандри было поручено бросить труп в Сену. Они двинулись улицей Пьера Леско. Там оба наши гуляки совсем потеряли присутствие духа. Получив от каждого по пистолю, капрал гвардейцев позволил им положить труп на кучу мусора. Потом он забрал свой плащ, гуляки оттащили носилки чуть дальше, и все отправились спать.

Вот почему господин барон де Барбаншуа, понятия не имевший о том, что с ним произошло, проснулся на следующее утро в сточной канаве на улице Пьера Леско в состоянии, описывать которое нет нужды. Именно этот труп и несли Ориоль и Монтобер на носилках.

Хвастать своим ночным приключением господин барон не стал, но его ненависть к Регентству только усилилась. Во времена покойного короля он раз двадцать оказывался под пиршественным столом, но ничего подобного с ним не случалось. Ковыляя домой к госпоже баронессе, очень о нем тревожившейся, он бормотал себе под нос:

— Ну и нравы! Сыграть подобную шутку с таким человеком, как я. Куда мы идем, я вас спрашиваю?

Последним через дверь в комнате Лебреана вышел горбун. Он очень долго пересекал Двор улыбок, который вовсе не был широк. Выйдя из Фонтанного двора на улицу Сент-Оноре, он не раз присаживался на каменные тумбы, стоящие подле домов. Когда он вставал, из его груди всякий раз вырывался стон. В передней регента произошла ошибка: горбун вовсе не был пьян. Не будь у принца Гонзаго столько других забот, он непременно бы заметил, что в эту ночь зубоскальство горбуна было не высшей пробы.

От угла дворца до дома на Певческой улице, где жил де Лагардер, было не более десяти шагов. Чтобы преодолеть это расстояние, горбуну потребовалось десять минут. У него не осталось больше сил. По лестнице, ведшей в комнату Луи, он взбирался на четвереньках. По пути он заметил, что дверь на улицу взломана и распахнута настежь. Дверь в комнату Луи тоже была взломана и распахнута. Горбун вошел в первую комнату. Дверь во вторую комнату, куда никто не смел заходить, была сорвана с петель и валялась на полу. Горбун оперся о косяк и захрипел. Он попытался позвать Франсуазу и Жана Мари, но не смог. Упав на колени, он дополз до сундука, в котором хранился пакет с тремя печатями, описанный нами уже не раз. Сундук был расколот с помощью топора, пакет исчез. Горбун рухнул на пол, словно мученик, ожидающий спасительного последнего удара.

На Луврской часовне пробило пять. Начало светать. Медленно, очень медленно, горбун, опираясь на руки, сел. Ему удалось расстегнуть черный шерстяной плащ, снять его и стащить оказавшийся под ним белый атласный полукафтан, весь пропитанный кровью. Этот роскошный, но страшно измятый полукафтан, в сущности, приостановил кровь, сочившуюся из глубокой раны.

С кряхтением и стонами горбун дополз до шкафа, где было свежее белье и кувшин с водой.

Теперь он мог хотя бы промыть рану, кровью из которой был пропитан полукафтан.

Полукафтан принадлежал Лагардеру, но рана кровоточила на плече у горбуна.

Он как сумел перевязал ее и глотнул воды.

Затем присел на корточки: ему немного полегчало.

— Вот так! — прошептал он. — Теперь я один. У меня отняли все — и оружие, и сердце!

Отяжелевшая голова упала на руки. Через несколько мгновений он приподнял ее и проговорил:

— Господи, не оставляй меня! За двадцать четыре часа я должен вновь сделать то, чему посвятил восемнадцать лет!

В особняке Гонзаго работа не прекращалась всю ночь. Все клетушки были закончены. Наутро явились купцы, чтобы обставить свои четыре квадратных фута. Большая зала тоже была поделена на каморки, в ней стоял острый запах свежеструганных еловых досок. В саду тоже все было переделано. От роскошных аллей не осталось и следа. Лишь тут и там торчало несколько изуродованных деревьев, да на углах улочек, возникших между рядами лачуг, которые появились на месте цветников, кое-где виднелись статуи.

В центре небольшой площади, неподалеку от бывшей конуры Медора и прямо напротив крыльца, виднелась статуя Целомудрия на мраморном пьедестале. Случай — большой насмешник. Кто знает, не появится ли в грядущие века на месте нашей нынешней биржи какой-нибудь незамысловатый памятник?

К рассвету все было готово. Появились и маклеры. Искусство биржевой игры находилось еще в зародыше, но это уже было искусство. Люди волновались, метались, продавали, покупали, жульничали, крали — короче, проворачивали дела.

Окна принцессы Гонзаго, выходившие в сад, были закрыты толстыми ставнями. На окнах же принца были лишь шелковые, шитые золотом занавески. Ни принц, ни принцесса еще не выходили. Господин де Пероль, покои которого были на самом верху, лежал в постели, но не спал. Он только что подсчитал барыш за прошлый день и присовокупил его к содержимому весьма почтенного вида шкатулки, стоявшей у его изголовья. Он был богат, этот преданный господин де Пероль, он был скуп или, вернее, жаден, поскольку страстно любил деньги именно за то, что с их помощью можно добыть столько приятных вещей.

Нет нужды говорить, что он был начисто лишен предрассудков. Он загребал обеими руками и рассчитывал к старости сделаться очень важным вельможей. Это был своего рода аббат Дюбуа, но принадлежащий Гонзаго. Аббат Дюбуа, принадлежавший регенту, хотел стать кардиналом. Мы не знаем в точности, до каких пределов простиралось честолюбие немногословного господина де Пероля, однако к тому времени в Англии уже был изобретен новый титул: «Milord Million»[127]. Скорее всего, Пероль хотел стать «его светлостью Миллионом».

В этот утренний час к нему с докладом явился Жандри. Он рассказал, как два эти несчастные новичка, Ориоль и Монтобер, донесли труп Лагардера до моста Марион и там сбросили в реку. Половину денег, отпущенных его хозяином для расплаты с негодяями, Пероль присвоил себе. Он рассчитался с Жандри и отправил его прочь, но тот перед уходом проговорил:

— Нынче добрых молодцов найти не так-то легко. А у вас под окном стоит бывший солдат моей роты, на которого можно при случае положиться.

— Как его зовут?

— Его все называют Китом. Он силен и глуп, как бык.

— Найми его, — велел Пероль. — Это на всякий случай, я надеюсь, что с насилием мы покончили.

— Надеюсь, что нет, — ответил Жандри. — Так я его лучше найму.

Он спустился в сад, где Кит, стоя на своем посту, тщетно пытался бороться со своим счастливым и все больше входившим в моду соперником Эзопом II, или Ионой.

Пероль встал и отправился к хозяину. Там он с удивлением обнаружил, что его опередили. Принц Гонзаго давал аудиенцию нашим друзьям, Плюмажу-младшему и брату Галунье; несмотря на ранний час, оба, вычищенные и свеженькие, уже явились на службу.

— Послушайте, ребята, — завидев их, осведомился Пероль, — чем вы занимались вчера во время праздника?

Галунье пожал плечами, а Плюмаж отвернулся.

— Насколько для нас почетно и радостно служить его светлости, — проговорил Плюмаж, — настолько противно иметь дело с вами, сударь. Не так ли, сокровище мое?

— Друг мой, — ответил Галунье, — ты читаешь в моем сердце.

— Вы меня слышали, — заговорил Гонзаго, который выглядел усталым. — Сегодня же утром вы должны внести в это дело ясность, добыть осязаемые доказательства. Я хочу знать, жив он или мертв.

Плюмаж и Галунье поклонились на учтивый и изысканный манер, благодаря которому они снискали славу самых воспитанных головорезов Европы. Они быстро прошли мимо Пероля и удалились.

— Позвольте вас спросить, ваше высочество, — промолвил побледневший Пероль. — О ком это вы изволили говорить — жив или мертв?

— О шевалье де Лагардере, — ответил Гонзаго; его гудевшая голова упала на подушку.

— Но почему вы сомневаетесь? — спросил изумленный Пероль. — Я же только что расплатился с Жандри.

— Жандри порядочный жулик, а ты начинаешь стареть, Пероль. Нам служат скверно. Пока ты спал, я все утро работал. Видел Ориоля и Монтобера. Почему наши люди не сопровождали их до самой Сены?

— Своей цели вы достигли. Вы же сами решили, ваша светлость, заставить своих друзей…

— Друзей! — воскликнул Гонзаго с таким презрением, что Пероль онемел. — Я сделал правильно, и ты не ошибся: это мои друзья. Дьявольщина! Они должны верить, что ходят у меня в друзьях! Кого можно использовать напропалую, если не друзей? Я хочу их приручить — понимаешь? Привязать к себе тройным узлом, приковать цепями. Если бы у господина Горна[128] была сотня таких болтунов, регенту пришлось бы заткнуть уши. Всем другим делам регент предпочитает отдых. Я, конечно, не очень-то опасаюсь графа Горна, однако…

Он замолк, увидев, что Пероль смотрит на него во все глаза.

— Боже! — воскликнул он с деланым смехом. — У него уже душа в пятки ушла!

— Неужто вам есть чего опасаться со стороны регента? — спросил Пероль.

— Послушай, — приподнявшись на локте, отвечал Гонзаго, — богом клянусь: если я попаду в беду, ты будешь повешен!

Пероль попятился. Глаза вылезли у него из орбит. Внезапно Гонзаго весело рассмеялся.

— Ну ты всем трусам трус! — воскликнул он. — Никогда в жизни я не занимал столь сильного положения при дворе, как теперь, но всякое бывает. Я хочу принять меры на случай нападения. Мне нужно, чтобы вокруг меня были не друзья — друзей теперь нет, — а рабы, причем рабы не купленные, а прикованные ко мне цепями, существа, живущие лишь моим дыханием, если можно так выразиться, и знающие, что они погибнут вместе со мной.

— Что касается меня, — проговорил, запинаясь, Пероль, — ваша светлость может не сомневаться…

— Это так, ты давно уже у меня в руках, но вот остальные… А ты знаешь, что в этой шайке есть люди знатных фамилий? Такие люди — истинный щит для меня. В жилах у Навайля течет герцогская кровь, Монтобер в родстве с семейством Моле де Шанплатре, это дворяне мантии, чей голос гудит, словно колокол собора Парижской Богоматери. Шуази — кузен Мортемара, Носе — родственник Лозена, Жиронн — приверженец Челламаре, Шаверни — принцев Субизов.

— Да, но этот… — перебил хозяина Пероль.

— Этот, — отозвался Гонзаго, — будет привязан точно так же, как и все остальные, только бы найти подходящую цепь. Но если мы ее не найдем, — помрачнев, продолжал он, — тем хуже для него. Однако продолжим: Таранна опекает лично господин Лоу, это чучело Ориоль — племянник статс-секретаря Леблана, Альбре называет господина де Флери своим кузеном. Даже этот толстяк, барон фон Батц, вхож к принцессе Палатинской. Будь уверен, я выбирал себе людей с разбором. С помощью Вомениля я могу извлечь пользу из герцогини Беррийской, с помощью малыша Савеза — из аббатисы Шельской. Проклятье! Я прекрасно знаю, что они все продадут меня за тридцать сребреников, все как один, но со вчерашнего вечера они у меня в руках, а завтра утром будут у ног.

Откинув одеяло, Гонзаго выскочил из постели.

— Туфли! — приказал он.

Пероль мгновенно встал на колени и весьма нежно обул своего хозяина. Затем он помог Гонзаго надеть халат. Это была тончайшая бестия.

— Я говорю тебе все это потому, Пероль, — продолжал Гонзаго, — что ты тоже мой друг.

— О, ваша светлость! Как вы можете равнять меня со всеми этими людьми?

— Вовсе нет! Среди них нет ни одного, кто этого бы заслуживал, — возразил принц с горькой улыбкой, — но я держу тебя так крепко, друг мой, что могу говорить с тобой, словно с исповедником. Иногда человеку нужно исповедаться, это известно. Итак, мы говорили, что нам нужно связать их по рукам и ногам. Пока я только накинул веревку им на шею, теперь ее следует затянуть. Сейчас ты сам поймешь, как нужно спешить: этой ночью нас предали.

— Предали? — вскричал Пероль. — Но кто?

— Жандри, Ориоль и Монтобер.

— Это невозможно!

— Все возможно, покуда веревка не начнет их душить.

— А как вам удалось узнать, ваша светлость? — спросил Пероль.

— Я знаю только одно — эти негодяи не выполнили данного им поручения.

— Жандри только что утверждал, что они отнесли труп к мосту Марион.

— Жандри солгал. Толком я ничего не знаю и уже начинаю опасаться, что нам никогда не удастся избавиться от этого чертова Лагардера.

— А откуда тогда ваши сомнения?

Гонзаго вытащил из-под подушки свиток и медленно его развернул.

— Я не знаю людей, которым хотелось бы поиздеваться надо мной, — тихо проговорил он. — Такие проказы с принцем Гонзаго дорого кому-то обойдутся!

Пероль стоял и ждал дальнейших объяснений.

— С другой стороны, — продолжал Гонзаго, — у Жандри рука твердая. Мы сами слышали смертельный крик.

— Что там сказано, ваша светлость? — сгорая от тревоги, осведомился Пероль.

Гонзаго передал ему развернутый свиток, и Пероль впился в него глазами.

Свиток содержал следующий перечень:

Капитан Лоррен — Неаполь.

Штаупиц — Нюрнберг.

Пинто — Турин.

Матадор — Глазго.

Жоэль де Жюган — Морле.

Фаэнца — Париж.

Сальданья — там же.

Пероль —…

Филипп Мантуанский, принц Гонзаго —…

Два последних имени были написаны не то красными чернилами, не то кровью. Рядом с ними не стояло никакого названия города — мститель еще не знал, где их настигнет его рука.

Семь первых имен, написанные черными чернилами, были отмечены красными крестами. Гонзаго и Пероль не могли не понять, что означает эта отметка. Свиток задрожал в руках Пероля, словно осиновый листок.

— Когда вы это получили? — пролепетал он.

— Сегодня рано утром, но уже после того, как открыли ворота и эти сумасшедшие начали повсюду шуметь.

Шум и вправду стоял оглушительный. Новорожденная биржа еще не успела остепениться и принять приличный вид. Все орали одновременно, и этот концерт голосов напоминал ропот народного восстания. Но именно об этом Пероль и мечтал.

— А как вы это получили? — спросил он.

Гонзаго молча указал на окно напротив его постели, одно из стекол которого было разбито. Пероль понял и, поискав глазами, увидел на ковре камень, лежавший среди осколков стекла.

— Это меня и разбудило, — сказал Гонзаго. — Я прочел список, и он натолкнул меня на мысль, что Лагардер мог спастись.

Пероль повесил голову.

— Если только, — продолжал Гонзаго, — это не дерзость какого-нибудь его сообщника, еще не знающего о судьбе, постигшей шевалье.

— Будем надеяться, — пробормотал Пероль.

— Как бы там ни было, я тут же вызвал Ориоля и Монтобера. Сделал вид, что ничего не знаю, шутил с ними, подзуживал, пока они не признались, что оставили труп на куче хлама на улице Пьера Леско.

Пероль стукнул кулаком по колену.

— Большего и не требовалось! — воскликнул он. — Раненый мог прийти в себя.

— Скоро мы узнаем, как было дело, — успокоил его Гонзаго. — Я послал Плюмажа и Галунье все выяснить.

— Неужто вы доверяете этим двум ренегатам, ваше высочество?

— Я не доверяю никому, друг мой Пероль, даже тебе. Если бы я мог делать все сам, мне бы не был нужен никто. Они напились этой ночью, они виноваты и знают это — еще один довод в пользу того, что на сей раз плутовать не станут. Я позвал их и велел отыскать двух молодцов, которые защищали ночью молодую авантюристку, выступающую под именем Авроры де Невер.

Произнося последние слова, Гонзаго не смог сдержать улыбку. Пероль оставался серьезным, как факельщик.

— Я велел им также перевернуть все вверх дном, — продолжал Гонзаго, — но узнать, не удалось ли этому мерзавцу снова уйти от нас.

Он позвонил и приказал вошедшему слуге:

— Пусть приготовят мой портшез. А ты, мой друг Пероль, — обратился он к фактотуму, — поднимешься к принцессе и, как обычно, передашь ей выражения моего самого глубокого почтения. И смотри во все глаза. Потом доложишь, как выглядела передняя госпожи принцессы и каким тоном ответила тебе камеристка.

— Где мне искать вас, ваша светлость?

— Сначала я отправлюсь в домик. Мне не терпится увидеть нашу юную искательницу приключений с улицы Пьера Леско. Похоже, она и эта дурочка донья Крус — подруги. Потом я буду у господина Лоу, который мною пренебрегает, затем покажусь в Пале-Рояле, где мое отсутствие может нанести мне вред. Кто знает, какая теперь пойдет обо мне клевета?

— Все это продлится долго.

— Нет, недолго. Мне нужно повидаться с нашими друзьями, нашими добрыми друзьями. День у меня получается отнюдь не праздный, и вечером я подумываю устроить небольшой ужин… Но мы еще поговорим об этом.

Гонзаго подошел к окну и поднял валявшийся на ковре камень.

— Ваша светлость, — сказал Пероль, — прежде чем вас покинуть, мне хотелось бы предостеречь вас относительно этих двух мошенников.

— Плюмажа и Галунье? Я знаю, они очень дурно с тобой обошлись, бедняга Пероль.

— Дело не в этом. Мне почему-то кажется, что они предатели. И вот вам доказательство: они участвовали в схватке во рву замка Келюс, а в списке смертников их нет.

Гонзаго, задумчиво разглядывавший камень, проворно развернул свиток.

— Верно, — пробормотал он, — их имен здесь нет. Но если этот список составил Лагардер и если наши мошенники его люди, то он записал бы их сюда в первую очередь — чтобы скрыть обман.

— Это слишком уж тонко, ваша светлость. В смертном поединке нельзя пренебрегать ничем. Со вчерашнего дня вы делаете ставку неизвестно на что. Этот странный горбун, который не спрашиваясь влез в ваши дела…

— Ты заставил меня призадуматься, — прервал Гонзаго. — Теперь нужно, чтобы этот тип выложил все свои карты.

Он выглянул в окно. Горбун стоял перед своей конурой и внимательно смотрел на окна Гонзаго. Увидев его, горбун опустил взор и почтительно поклонился.

Гонзаго снова уставился на камень.

— Узнаем, — прошептал он. — Все узнаем. Мне кажется, сегодняшний день будет стоить прошедшей ночи. Ступай, друг мой Пероль. А вот и портшез! До свидания!

Пероль ушел. Гонзаго сел в портшез и велел нести его в домик доньи Крус.

Идя по коридорам в покои принцессы Гонзаго, Пероль тихонько бормотал себе под нос:

— Я не испытываю к Франции, моей прекрасной родине, той идиотской нежности, какую иногда приходится видеть. Если иметь деньги, то родину можно найти где угодно. Моя копилка уже почти полна, а через двадцать четыре часа я смогу запустить руку в сундуки принца. Принц, похоже, уже не тот, что прежде. Если за сегодняшний день наши дела не улучшатся, я пакую чемодан и отправляюсь искать воздух, более подходящий для моего нежного здоровья. Ладно, сегодня бомба еще не взорвется.

Плюмаж-младший и брат Галунье пообещали принцу Гонзаго разорваться на части, но положить конец его сомнениям. Они были людьми слова. Сейчас они сидели в темном кабачке на улице Обри-ле-Буше, где пили и ели за четверых.

Их лица сияли от радости.

— Он не погиб, разрази меня гром! — воскликнул Плюмаж и поднял кубок.

Галунье наполнил его и повторил:

— Он не погиб!

Друзья чокнулись и выпили за здоровье шевалье Анри де Лагардера.

— Ах, гром и молния! — снова заговорил Плюмаж. — Он должен хорошенько нас оттузить за все глупости, что мы понаделали со вчерашнего вечера.

— Мы были с тобою под мухой, мой благородный друг, — ответствовал на это Галунье, — а хмель возбуждает в человеке легковерие. Кроме того, мы покинули его в весьма затруднительном положении.

— Да разве для этого маленького негодника бывают затруднительные положения? — в восторге вскричал Плюмаж. — Битый туз! Да если я даже увижу его нашпигованного салом, словно пулярку, то все равно скажу: «Раны Христовы! Ничего, он выпутается!»

— Все дело в том, — задумчиво проговорил Галунье, маленькими глотками попивая скверное винцо, — что он умница. Мы можем гордиться, что участвовали в его воспитании.

— Да ты, миленький, выразил мои самые сокровенные чувства. Пусть он лупцует нас, сколько ему угодно, я все равно предан ему душой и телом!

Галунье поставил пустой стакан на стол.

— Мой благородный друг, — проговорил он, — если ты позволишь сделать мне одно наблюдение, то я скажу, что намерения твои превосходны, но вот роковая слабость к вину…

— Дьявол меня раздери! — перебил гасконец. — Послушай, сокровище мое, ведь ты был втрое пьянее меня!

— Ладно, ладно, раз уж ты повернул дело таким образом, лучше оставим это. Эй, дочка, тащи-ка сюда еще жбан!

С этими словами он обхватил своими длинными, тощими и крючковатыми пальцами талию служанки, которая дородностью очень смахивала на бочку. Плюмаж с состраданием разглядывал друга.

— Эх, бедняга ты, бедняга! — сказал он. — Видишь соломинку в глазу у соседа, а у себя не замечаешь бревна, негодник ты этакий.

Явившись утром к Гонзаго, приятели были убеждены в том, что Лагардер погиб насильственной смертью: на рассвете они побывали на Певческой улице и видели, что двери там выломаны. На первом этаже никого не было. Соседи ничего не знали о судьбе молоденькой девушки, Франсуазы и Жана Мари Берришона. На втором этаже, рядом с сундуком, замок которого был сломан, они заметили лужу крови. Все было ясно: негодяи, напавшие вечером на розовое домино, которое было поручено им, Плюмажу и Галунье, защищать, сказали правду и Лагардер мертв.

Однако своим поручением Гонзаго вселил в них надежду. Принц хотел, чтобы они нашли труп его смертельного врага. У него явно были для этого основания. Поэтому нашим друзьям оставалось лишь выпить как следует за здоровье живого и невредимого Лагардера. Что же касается второй части поручения — отыскать двух храбрецов, защищавших Аврору, — то эта задача была уже выполнена. Плюмаж налил стакан до краев и сказал:

— Нужно придумать какую-нибудь историю, голубчик мой.

— Даже две, — поправил брат Галунье, — одну для тебя и одну для меня.

— Пустяки! Я на одну половину гасконец, на другую — провансалец, придумать историю мне раз плюнуть.

— А я нормандец, прах тебя побери! Еще посмотрим, чья история будет лучше.

— Ты никак меня подзуживаешь, а?

— Это любя, мой благородный друг, просто такая у нас будет игра ума. Не забудь только, что в наших историях мы должны отыскать труп Маленького Парижанина.

Плюмаж пожал плечами.

— Ризы Господни! — проворчал он, выжимая из второго жбана последние капли. — Мое сокровище взялось учить своего учителя!

Возвращаться в особняк Гонзаго было еще рано: на поиски нужно время. Плюмаж и Галунье принялись сочинять истории, каждый свою. Кто из них окажется лучшим рассказчиком, мы еще увидим. А пока они уронили головы на стол и уснули; мы не знаем, кому из них следует присудить пальму первенства в смысле мощности и звучности храпа.

В сад к Гонзаго горбун вошел одним из первых: едва ворота отворились, он появился в сопровождении маленького носильщика, который тащил стул, сундучок, думку и матрас. Он обставил свою конуру и хотел, по всей видимости, в ней обосноваться, на что имел право согласно договору о найме. Он, в сущности, был правопреемником Медора, но тот еще спал в своей конуре.

Обитателям клетушек, воздвигнутых в саду у Гонзаго, очень хотелось бы, чтобы в сутках было сорок восемь часов. Их аппетиты к коммерции были таковы, что времени им явно не хватало. Они торговали бумагами по пути домой и обратно, равно как и собираясь вместе, чтобы пообедать. Только часы, отведенные для сна, были для них безвозвратно потеряны. Какое унижение! Человек — всего-навсего раб естественных потребностей и не может играть на бирже, когда спит.

Игра шла на повышение. Праздник в Пале-Рояле оказал на биржу громадное влияние. Понятное дело, что никто из мелких дельцов на нем не присутствовал, однако некоторые из них, забравшись на балконы соседних домов, видели балет. Разговоры шли только о балете. Дочь Миссисипи, черпающая из источника своего почтенного родителя воду, которая превращается в дождь золотых монет, — что за тонкая и прелестная аллегория, истинно французская и, кроме того, позволяющая предугадать, до каких высот поднимется в будущие века драматургический гений народа, который, родясь насмешником и задирой, придумал водевиль![129]

За ужином, между грушами и сыром, было решено выпустить новые акции. Это были уже так называемые внучки. Их еще не успели напечатать, а они уже стоили на десять процентов выше номинала. «Матери» были белого цвета, «дочки» — желтого, а «внучки» предполагалось сделать голубыми — цвета неба, дали, надежды и мечтаний. Нет, что бы там ни говорили, а в чековой книжке есть своя поэтичность!

Как правило, клетушки, стоявшие на углах этих своеобразных улиц, представляли собою распивочные: их хозяева одной рукой отпускали наливку, а другой играли на бирже. Пили все много — это придавало сделкам известную живость. Счастливые дельцы то и дело подносили стаканчик гвардейцам, стоявшим на посту на самых важных перекрестках. Такое место несения воинской службы считалось чрезвычайно изысканным; его можно было сравнить разве что с вылазкой в Поршерон[130].

Разносчики и дрягили[131], естественно, сразу нанесли сюда кучи товаров, которые были сложены снаружи, прямо посреди дороги. Подноска стоила бешеных денег. Представление о тарифах, существовавших на улице Кенкампуа, сегодня может дать разве что Сан-Франциско времен золотой лихорадки[132], где, по утверждению очевидцев, подхватившие эту болезнь платили десять долларов за чистку сапог.

Улица Кенкампуа в те времена поразительно напоминала Калифорнию. По части сумасбродств в нашем веке ничего нового не придумали.

Но здесь все старались приобрести не золото, не серебро и не товары: в моде были небольшие листки бумаги. Белые, желтые («матери» и «дочки») и, наконец, еще не родившиеся голубые ангелочки («внучки»), милые сердцам дельцов акции, о которых все так пеклись с самого их младенчества, — вот о чем кричали со всех сторон, вот что было всем нужно, вот какова была истинная причина всеобщего неистовства.

Подумайте сами: сегодня луидор стоит 24 франка, завтра он снова будет стоить те же 24 франка, тогда как тысячеливровая «внучка», сто́ящая сегодня сто пистолей, к завтрашнему вечеру поднимется до двух тысяч экю. Долой монету — тяжелую, устаревшую, громоздкую! Да здравствует бумага — легкая как воздух, драгоценная, волшебная, бумага, совершающая в портфелях бог знает какие алхимические превращения! Памятник доброму господину Лоу, памятник, высотою с колосса Родосского![133]

Это всеобщее увлечение было Эзопу II, он же Иона, только на пользу. Его спина, этот удобнейший пюпитр, которым одарила его природа, не простаивала ни секунды. Шестиливровые монеты и пистоли непрерывным потоком лились в его кожаную суму. Но даже столь крупный барыш не мог нарушить его невозмутимости. Он уже сделался прожженным финансистом.

Против обыкновения, этим утром горбун был невесел — он хворал. Тем, кто был так добр, что начинал его расспрашивать, он отвечал:

— Я слегка переутомился этой ночью.

— Но где, друг мой Иона?

— У господина регента, который пригласил меня на праздник.

Люди смеялись, подписывали, платили — благодать Божья, а не человек!

Около десяти утра от единодушного и невообразимого по громкости вопля в доме Гонзаго зазвенели все стекла. Так не грохочет даже пушечный выстрел, возвещающий о рождении престолонаследника. Люди хлопали в ладоши и ревели, шляпы взлетали в воздух, от восторга одни бесились, с другими делались судороги, у одних сердце выпрыгивало из груди, другие чуть не падали в обморок. На свет появились голубые акции, «внучки»! Свеженькие, чистенькие, маленькие, они только что вышли в королевской печатне из-под пресса. Есть от чего обрушить всю улицу Кенкампуа! Голубенькие «внучки», новорожденные, с подписью почтенного заместителя генерального контролера Лабастида!

— Здесь! Десять сверх номинала!

— Пятнадцать!

— Здесь двадцать! Плачу наличными!

— Двадцать пять! Плачу беррийской шерстью!

— Индийскими пряностями! Шелком-сырцом! Винами из Гаскони!

— Да не пихайтесь, матушка! В ваши-то лета!

— Ах ты, негодяй! Толкать женщину! Глаза твои бесстыжие!

— Внимание! Партия руанских бутылок!

— Есть плотная материя из Кентена! Тридцать сверх номинала!

Крики затолканных женщин, вопли полузадушенных недоростков, визгливые теноры, рокочущие баритоны, наподданные от всей души тумаки — ей-ей, голубые акции пользовались заслуженным успехом!

На ступенях крыльца появились Ориоль и Монтобер. Они шли от Гонзаго, который только что задал им по первое число. Оба были молчаливы и сконфужены.

— Теперь он нам уже не покровитель, — сказал Монтобер, выходя в сад.

— Теперь это хозяин, — пробурчал Ориоль, — который тащит нас туда, куда нам вовсе не хочется идти. Меня так и подмывает…

— Меня тоже! — не дал ему договорить Монтобер.

К ним подошел лакей в ливрее цветов принца Гонзаго и вручил каждому запечатанный пакет.

Друзья сломали печати. Оба пакета содержали по пачке голубых акций. Ориоль и Монтобер переглянулись.

— Клянусь головой! — воскликнул просиявший толстячок-финансист, поглаживая свое кружевное жабо. — Вот это называется ненавязчивое внимание!

— Да, так поступать умеет только он, — согласился помягчевший Монтобер.

Друзья пересчитали акции: их оказалось предостаточно.

— Поиграем? — предложил Монтобер.

— Поиграем! — не стал возражать Ориоль.

Последние сомнения были отброшены, и к друзьям вернулось доброе расположение духа. Внезапно за их спинами послышалось эхо:

— Поиграем! Поиграем!

Вся веселая компания сбежала с крыльца — Навайль, Таранн, Шуази, Носе, Альбре, Жиронн и прочие. Только что каждый из них тоже получил утешительное лекарство от угрызений совести. Они сбились в кучку.

— Господа, — заговорил Альбре, — у всех этих деревенских купцов водятся денежки. Если мы объединимся, нам удастся захватить рынок и еще сегодня нанести решающий удар. У меня есть мысль…

Все единодушно поддержали:

— Объединимся! Конечно объединимся!

— А я? — осведомился чей-то пискливый голосок, который, казалось, доносился из кармана верзилы барона фон Батца.

Повесы оглянулись. Рядом с ними стоял горбун, подставив спину торговцу фаянсом, который отдавал весь свой склад за дюжину бумажек и был при этом счастлив.

— Тьфу, пропасть! — попятившись, воскликнул Навайль. — Не люблю я этого субъекта!

— Убирайся отсюда! — грубо приказал Жиронн.

— Господа, я к вашим услугам, — учтиво отвечал горбун. — Но я купил себе здесь место, и сад этот принадлежит как вам, так и мне.

— Подумать только! — воскликнул Ориоль. — Демон, так озадачивший нас вчера вечером, на самом деле — мерзкий пюпитр, вот разве что умеет ногами передвигать!

— А еще мозговать, на ус мотать, языком трепать! — отчеканил горбун.

Затем он поклонился, улыбнулся и отправился по своим делам. Навайль долго следил за ним взглядом.

— Еще вчера я совсем не боялся этого человечка, — пробормотал он.

— Это потому, — шепнул Монтобер, — что вчера мы еще могли выбирать, каким путем идти.

— Так какая же у тебя мысль, Альбре? Ну-ка, расскажи! — послышались голоса.

Приятели окружили Альбре, и тот в течение нескольких минут что-то бойко им объяснял.

— Чудно! — похвалил Жиронн. — Я все понял.

— Чутно, — повторил барон фон Батц, — я тоше фсе понял, только опъясните мне…

— Это бесполезно, — заметил Носе. — За дело! Через час все должно быть разграблено.

Юные повесы немедленно разошлись. Примерно половина из них вышла через двор на улицу Сен-Маглуар, чтобы, сделав крюк, вернуться на улицу Кенкампуа. Другие стали прохаживаться по двое, по трое с самым простодушным видом, беседуя о текущих делах. Приблизительно через четверть часа Таранн и Шуази возвратились через ворота, выходящие на улицу Кенкампуа. Работая локтями, они пробились к Ориолю, который болтал с Жиронном.

— Это какой-то ужас! — подняли крик Таранн и Шуази. — Безумие! В трактире «Венеция» они идут по тридцать и тридцать пять, у Фулона по сорок и даже по пятьдесят! Через час за них будут давать два номинала! Покупайте скорее! Покупайте!

Горбун стоял в сторонке и тихонько посмеивался.

— Тебе, малыш, тоже кой-чего перепадет, — шепнул ему на ухо Носе, — только будь паинькой.

— Благодарю вас, ваша милость, — смиренно отозвался Эзоп II, — мне этого только и надо.

Между тем новость распространилась в мгновение ока: к концу дня голубые акции пойдут за два номинала. Сразу же набралась целая толпа покупателей. Альбре, державший у себя акции всей компании, начал их массовую продажу за наличные по полтора номинала; он знал, что ему хватит их еще часа на два такой торговли.

Через некоторое время в те же ворота с улицы Кенкампуа вошли Ориоль и Монтобер с постными минами на физиономиях.

— Господа, — отвечал Ориоль тем, кто интересовался причиной их уныния, — я не думаю, что нам следует сообщать эти ужасные новости, курс акций может пойти вниз.

— И в любом случае, — с тяжким вздохом добавлял Монтобер, — это произойдет достаточно быстро.

— Да это махинация! — вскричал толстый купец, чьи карманы были набиты голубенькими.

— Помолчите, Ориоль! — заметил господин де Монтобер. — Видите, что вы натворили?

Однако жадные до новостей дельцы уже окружили их плотным кольцом.

— Говорите же, господа, расскажите, что вам известно, — послышались крики. — Это ваш долг как порядочных людей.

Однако Ориоль и Монтобер оставались немы как рыбы.

— Я фам скашу, — проговорил подошедший барон фон Батц. — Это крах, настоящий крах!

— Крах? Но почему же?

— Кофорят ше фам, махинация.

— Да замолчите вы, толстомясый! Почему крах, господин фон Батц?

— Не снаю, — серьезно ответил барон. — Упали на пятьтесят процентоф.

— Упали на пятьдесят процентов?

— Са тесять минут.

— За десять минут? Вот это падение так падение!

— Та, это патение, катастроф, паник!

— Господа, господа, — уговаривал всех Монтобер, — успокойтесь, не надо преувеличивать!

— Двадцать голубеньких по один и пятнадцать номинала! — раздавалось вокруг.

— Пятнадцать голубеньких! По десяти сверх номинала, срочно!

— Двадцать пять по номиналу!

— Господа, господа, но это же безумие! О похищении молодого короля еще официально не объявлено!

— Доказательств, что господин Лоу сбежал, пока нет, — добавил Ориоль.

— И что регента держат взаперти в Пале-Рояле — тоже! — добавил Монтобер с сокрушенным видом.

На несколько секунд воцарилось всеобщее остолбенение, после чего сад разразился тысячеголосым воплем.

— Молодой король похищен! Господин Лоу сбежал! Регент под стражей!

— Тридцать акций со скидкой в пятьдесят процентов!

— Девяносто голубеньких, скидка шестьдесят!

— Двойная скидка!

— Скидка два с половиной!

— Господа, господа, — уговаривал Ориоль, — да не спешите вы так!

— Продаю все свои втрое дешевле номинала! — надрывался Навайль, у которого не было уже ни одной. — Берете?

Ориоль отрицательно покачал головой.

Вскоре голубые акции шли вчетверо ниже номинала. А Монтобер тем временем продолжал:

— За герцогом и герцогиней Мэнскими как следует не следили, а у них были сообщники. В деле замешаны канцлер д’Агессо, кардинал де Бисси, господин де Вильруа и маршал де Виллар. Деньгами их снабжал принц Челламаре. Жюдикаэль де Малеструа, маркиз де Понкаллек, самый богатый вельможа Бретани, отправился с молодым королем по Версальской дороге и увез его в Нант. А как раз сейчас испанский король с трехсоттысячной армией форсирует Пиренеи, это, увы, точно.

— Шестьдесят голубых впятеро дешевле номинала! — продолжали раздаваться выкрики в толпе, которая все росла.

— Господа, ну не надо так спешить! Чтобы провести армию от Пиренеев до Парижа, требуется время. Да и потом, это ведь все слухи, только слухи!

— Слюхи, слюхи, — повторил барон фон Батц. — У меня остался еще отин акций, протаю его са пятьсот франк — фот!

Но акцией барона никто не заинтересовался. Предложения продолжали сыпаться со всех сторон.

— На худой конец, — проговорил Ориоль, — если господин Лоу не сбежал…

— Но кто же держит регента под замком? — спросил кто-то.

— Господи, — отозвался Монтобер, — не спрашивайте у меня того, чего я не знаю, мои милые. Я, слава богу, не покупаю и не продаю. Мне показалось, что герцог де Бурбон недоволен. Поговаривают также насчет духовенства и церковного уложения. А кое-кто утверждает, что во все это замешан русский царь, который хочет провозгласить себя королем Франции.

Раздался крик ужаса. Барон фон Батц предложил свою акцию за сто экю. В наивысший момент всеобщей паники Альбре, Таранн, Жиронн и Носе начали потихоньку покупать и сразу обратили на себя внимание. На них указывали пальцами, как на круглых дураков — покупают, это ж надо додуматься! В мгновение ока вокруг них образовалась давка.

— Ничего им не говорите, — нашептывали дельцы на ухо Ориолю и Монтоберу.

Толстенький откупщик с трудом сдерживал смех.

— Бедненькие недоумки! — пробормотал он, указывая на сообщников жестом, полным жалости.

Подумав, он обратился к толпе:

— Я дворянин, друзья мои, и рассказал вам все gratis pro Deo[134], так что поступайте, как вам будет угодно, я умываю руки.

Монтобер пошел еще дальше и крикнул недотепам:

— Покупайте, друзья мои, покупайте! Если слухи не подтвердятся, вы будете в знатном барыше.

На спине горбуна теперь уже расписывались по два человека сразу. Он едва успевал получать деньги, он уже не хотел больше золота. Вокруг слышалось лишь одно: «Продавать!» Так называемый курс голубых акций («внучек») составлял пять тысяч ливров, хотя их номинал был всего лишь тысяча. Через двадцать минут они упали до нескольких сотен франков. Таранн с приспешниками скупили все. Их портфели были раздуты не меньше, чем кожаная сума Эзопа II, который, посмеиваясь, подставлял спину возбужденным дельцам. Все было кончено. Ориоль и Монтобер исчезли.

Вскоре в саду стали появляться запыхавшиеся люди.

— Господин Лоу у себя дома.

— Молодой король в Тюильри.

— А господин регент преспокойно завтракает.

— Махинация! Махинация!

— Махинаций! Махинаций! — возмущенно твердил барон фон Батц. — Я ше кофориль, што это махинаций!

Кое-кто из дельцов повесился.

Часа через два появился Альбре и продал все имевшиеся у него акции по курсу в пять тысяч пятьдесят франков. Если не считать повесившихся и банкротов, которые чуть не рвали на себе волосы, барыш был превосходным.

Подписывая документ о продаже на спине горбуна, Альбре сунул ему в руку кошель. Горбун крикнул:

— Эй, Кит, иди сюда!

Бывший гвардеец подошел, поскольку увидел кошель. Горбун швырнул его прямо в физиономию Киту.

Те из наших читателей, которые найдут хитрость Ориоля, Монтобера и компании слишком уж незамысловатой, могут почитать записки К. Берже относительно «Секретных мемуаров» аббата Шуази. Они увидят, что и более грубые махинации заканчивались полным успехом. Рассказы о его мошенничествах забавляли завсегдатаев салонов. Он снискал себе репутацию остроумного человека, а его состояние между тем благодаря дерзким махинациям непрестанно росло. Над его проделками смеялся весь свет, включая тех, кто покончил с собой.

Пока наши пройдохи решали, где бы им поделить добычу, принц Гонзаго в сопровождении верного Пероля спустился с крыльца. Сюзерен наносил визит своим вассалам. Ажиотаж поднялся с новой силой. На бирже опять шла игра. Проносились новые слухи, более или менее достоверные. Золотой дом вполне оправился после недавней небольшой судороги.

В руке господин Гонзаго держал большой конверт, запечатанный тремя печатями, болтавшимися на шелковых шнурках. Когда горбун увидел конверт, глаза его расширились, кровь прихлынула к его бледному лицу. Но он не шелохнулся и продолжал заниматься своим делом, не отводя взгляда от Пероля и Гонзаго.

— Что поделывает принцесса? — осведомился Гонзаго.

— Принцесса всю ночь не сомкнула глаз, — ответил фактотум. — Камеристка слышала, как она все твердила: «Я переверну вверх дном весь Париж! Я ее найду!»

— О боже! — тихо проговорил Гонзаго. — Если она увидит девушку с Певческой улицы, все пропало!

— А она похожа на отца? — поинтересовался Пероль.

— Сам увидишь: как две капли воды. Ты помнишь Невера?

— Да, он был красив, — ответил Пероль.

— Эта девушка явно его дочь и хороша, словно ангел. Тот же взгляд, что у Невера, та же улыбка.

— Так она еще улыбается?

— Она сейчас вместе с доньей Крус — они ведь знакомы, и та ее утешает. Какой она еще ребенок! Будь у меня такая дочь, друг мой Пероль, я… Впрочем, все это ерунда. В чем я должен раскаиваться? Разве я причиняю зло ради зла? У меня есть цель, и я к ней иду. А если встречаю препятствия…

— Тем хуже для препятствий! — с улыбкой закончил Пероль.

Тыльной стороной ладони Гонзаго провел по лбу. Пероль коснулся пальцем запечатанного конверта.

— Ваше высочество полагает, мы нашли то, что нужно?

— Сомневаться не приходится, — ответил принц. — На конверте печати Невера и приходской церкви Келюс-Тарридов.

— Вы полагаете, что там страницы, вырванные из метрической книги?

— Я в этом уверен.

— Вы все же могли бы проверить, ваше высочество, вскройте конверт.

— Да ты что? — вскричал Гонзаго. — Сломать нетронутые печати? Господи, да каждая из них стоит дюжины свидетелей. Мы сломаем их, друг мой Пероль, когда придет время представить семейному совету истинную наследницу Невера.

— Истинную? — невольно переспросил фактотум.

— Ту, которая истинна для нас. И тогда мы достанем из конверта все доказательства.

Пероль поклонился. Горбун продолжал сверлить их взглядом.

— Но что мы будем делать, — продолжал фактотум, — с другой девушкой, я имею в виду ту, у которой взгляд и улыбка Невера?

— Чертов горбун! — воскликнул в этот миг делец, подписывавший документ на спине Ионы. — Стой спокойно, не шевелись!

Горбун и впрямь, сам того не желая, невольно дернулся, словно хотел подойти к Гонзаго поближе.

Принц задумался.

— Я думал об этом, — проговорил он, размышляя вслух. — А ты, друг мой Пероль, что сделал бы с нею на моем месте?

Фактотум заулыбался своею подленькой, уклончивой улыбкой. Гонзаго все понял и сказал:

— Нет, этого я не хочу. У меня появилась другая мысль. Скажи: кто из наших приверженцев самый нищий?

— Шаверни, — не раздумывая ответил фактотум.

— Да стой ты тихо, горбун! — закричал новый делец.

— Шаверни, — повторил Гонзаго, и лицо его прояснилось. — Я люблю этого мальчика, но он меня немного смущает, а так мне удастся от него избавиться.

Закончив дележ добычи, наши удачливые спекулянты Таранн, Альбре и прочие снова появились в толпе. Все они сильно выросли в глазах окружающих. Дельцы смотрели на них с уважением.

— А где ж он, наш милый Шаверни? — спросил Гонзаго.

Только Пероль собрался ответить, как толпа забурлила. Все бросились к крыльцу, куда двое гвардейцев тащили за волосы какого-то бедолагу.

— Фальшивая! — раздавались крики. — Она фальшивая!

— Подделывать кредитный билет гнусно!

— Это осквернение символа общественного благосостояния!

— Это мешает сделкам! Губит коммерцию!

— В воду этого жулика! В воду!

Пухленький откупщик Ориоль, Монтобер, Таранн и другие надрывались что было мочи. Быть безгрешным, чтобы бросить камень первым, — это ценилось во времена Спасителя. Полуживого от страха беднягу подвели к Гонзаго. Преступление жулика заключалось в том, что он пытался продать белую акцию за голубую, чтобы положить в карман небольшую разницу в курсах, которая установилась на этот час.

— Сжальтесь! Сжальтесь! — вопил он. — Я не понимал, что совершаю большое преступление!

— Ваша светлость, — проговорил Пероль, — нам тут только мошенников не хватало.

— Его следует примерно наказать, ваша светлость, — добавил Монтобер.

Толпа продолжала бесноваться:

— Безобразие! Позор! Жулик! Негодяй! Наказать его!

— Пусть его выкинут отсюда, — отведя глаза, решил Гонзаго.

Толпа тут же вцепилась в бедолагу и закричала:

— В реку! В реку его!

Было пять часов вечера. На улице Кенкампуа зазвонил колокол, возвещающий о закрытии биржи. Случавшиеся ежедневно ужасные происшествия вынудили власти запретить торговлю акциями после захода солнца. В этот последний момент исступление обычно достигало апогея. Начиналась настоящая схватка. Люди вцеплялись друг другу в глотку. Шум достигал такой силы, что превращался просто-напросто в рев.

Неизвестно, зачем ему это было надо, но горбун не сводил глаз с принца Гонзаго. До его ушей долетело имя Шаверни.

— Сейчас закроют! Уже закрывают! — слышались выкрики в толпе. — Скорее! Скорее!

Если бы у Эзопа II, он же Иона, было несколько дюжин горбов, какое он сколотил бы себе состояние!

— Вы хотели мне что-то сказать насчет маркиза де Шаверни? — осведомился Пероль.

Между тем Гонзаго покровительственно и надменно кивал своим приближенным. Со вчерашнего дня он еще более вырос в глазах тех, кто подвергся унижению.

— Шаверни? — рассеянно переспросил он. — Ах да, Шаверни. Напомни мне немного позже, что я должен поговорить с этим горбуном.

— А девушка? Не опасно ли держать ее в домике?

— Крайне опасно. Но долго она там не пробудет. Я обдумаю, что с ней дальше делать, за ужином, друг мой Пероль. Устроим небольшую вечеринку для узкого круга у доньи Крус. Вели там все приготовить.

Принц шепнул еще несколько слов Перолю на ухо, тот поклонился и проговорил:

— Этого достаточно, ваша светлость.

— Эй, горбун! — воскликнул некий раздосадованный делец. — Чего ты все топчешься, как лошадь! Господи, нам лучше снова позвать сюда Кита.

Пероль откланялся и пошел, но Гонзаго окликнул его:

— И отыщите мне Шаверни, живого или мертвого! Я хочу его видеть.

Горбун снова качнул горбом, на котором как раз подписывалась очередная бумага.

— Я устал, — проговорил он. — Уже звонят. Мне нужно отдохнуть.

Колокол продолжал гудеть; появились привратники, звеня связками огромных ключей. Несколько минут спустя в саду был слышен лишь скрежет запираемых замков. У каждого биржевика был свой замок, и нераспроданные или необмененные товары оставались на ночь в клетушках. Охранники поторапливали тех, кто еще не ушел.

Наши спекулянты — Навайль, Таранн, Ориоль и К^о, — сняв шляпы, окружили Гонзаго. Принц неотрывно смотрел на горбуна, который сидел на земле у дверей своей будки и, казалось, не собирался никуда уходить. Он мирно пересчитывал содержимое своей кожаной сумы и — по крайней мере, с виду — получал от этого занятия огромное удовольствие.

— Утром мы заходили осведомиться о вашем здоровье, кузен, — сообщил Навайль.

— И были счастливы узнать, — добавил Носе, — что вы не чувствовали особой усталости после вчерашнего праздника.

— Кое от чего устаешь гораздо сильнее, нежели от удовольствий, господа. От тревоги, к примеру.

— Да уж, — проговорил Ориоль, во что бы то ни стало жаждавший вставить и свое словечко. — Да уж, тревога… Я-то знаю… Когда человек озабочен…

Обычно Гонзаго изображал из себя славного малого и приходил на помощь запутавшемуся придворному, но на сей раз он позволил Ориолю потерять нить рассуждений.

Горбун сидел и улыбался. Закончив считать деньги, он загнул верх своей сумы и тщательно завязал ее веревкой. После этого он полез было в свою конуру.

— Постой, Иона, — остановил его привратник, — ты что, собираешься здесь ночевать?

— Да, друг мой, — ответил горбун, — я принес сюда все, что нужно.

Привратник расхохотался. Его примеру последовали и развеселые господа, один принц Гонзаго оставался необычайно серьезен.

— Хватит! — отрезал страж. — Довольно шутить, недомерок! Убирайся отсюда, и поживее!

Горбун захлопнул дверь у него перед носом.

Стражник принялся колотить в нее ногою, тогда горбун высунул свое бледное лицо в круглое окошко под крышей.

— Справедливости, ваша светлость! — воскликнул он.

— Справедливости! — принялись вторить ему весельчаки.

— Жаль, что здесь нет Шаверни, — заметил Навайль. — Мы поручили бы ему вынести столь важный приговор.

Гонзаго поднял руку, призывая к молчанию:

— Каждый должен покинуть этот сад, когда звонят в колокол. Таково правило.

— Ваша светлость, — ответствовал Эзоп II, он же Иона, по-деловому и четко, словно адвокат, высказывающий свое мнение, — если изволите обратить внимание, у меня здесь положение иное, нежели у других. Другие не взяли внаем конуру вашей собаки.

— Неплохо придумано! — воскликнули одни.

— Но кто это докажет? — усомнились другие.

— Медор, — ответил горбун. — Скажите, разве он не ночевал всегда в своей конуре?

— Остроумно! И весьма!

— Если, как я могу с легкостью доказать, Медор ночевал в конуре, то я, завладевший посредством суммы в тридцать тысяч ливров его правами и привилегиями, буду поступать так же, как он, и не уйду отсюда, если только меня не выставят силой.

На этот раз Гонзаго тоже улыбнулся и выразил свое согласие величавым кивком. Сторож ушел.

— Поди сюда, — приказал принц.

Покинув свою конуру, Иона приблизился и поклонился, как истинно светский человек.

— Почему ты хочешь там поселиться? — осведомился Гонзаго.

— Потому что место здесь надежное, а у меня водятся деньжата.

— Ты полагаешь, что наем конуры — дело для тебя выгодное?

— Золотое дно, ваше высочество, я знал это заранее.

Гонзаго положил ладонь ему на плечо. Горбун тихонько вскрикнул от боли.

Ночью было точно так же, в передней покоев регента.

— Что с тобой? — удивленно спросил принц.

— Бальный сувенир, ваше высочество, страшная ломота.

— Он слишком много танцевал, — не преминули заметить шутники.

Гонзаго повернулся и с презрением оглядел их.

— Вы расположены к насмешкам, господа, — проговорил он, — и я, быть может, тоже. Но как бы нам не оказаться в луже — очень возможно, что это он будет над нами смеяться.

— Ах, ваше высочество… — скромно потупился Иона.

— Я скажу вам, господа, то, что думаю, — продолжал Гонзаго. — Главный над вами — он.

Все хотели было запротестовать, однако сдержались.

— Да, он будет вами повелевать! — повторил принц. — Он один принес мне больше пользы, чем вы все, вместе взятые. Он пообещал, что господин де Лагардер появится на балу у регента, и тот появился.

— Если бы вы, ваше высочество, изволили поручить нам… — начал Ориоль.

— Господа, — не удостоив его ответом, продолжал Гонзаго, — Лагардера ходить по струнке не заставишь. Не хотелось бы мне, чтобы вскоре нам снова пришлось в этом убедиться.

Приближенные смотрели на принца вопросительно.

— Мы можем говорить друг с другом без обиняков, — сказал Гонзаго. — Мне хочется приблизить к себе этого молодца, я ему доверяю.

При этих словах горбун надулся от гордости. Принц продолжал:

— Я ему доверяю и скажу ему то же, что сказал бы и вам: если Лагардер жив, нам всем угрожает смертельная опасность.

Воцарилось молчание. Самым изумленным из всех присутствующих выглядел горбун.

— Значит, вы позволили ему ускользнуть? — прошептал он.

— Пока не знаю, что-то мои люди запаздывают. Я не в своей тарелке. Я много бы дал, чтобы знать, какой линии мне держаться.

Стоявшие вокруг принца финансисты и дворяне пытались придать своим лицам выражение решимости. Среди них были и люди отважные: Навайль, Шуази, Носе, Жиронн и Монтобер уже имели случай доказать это. Однако трое откупщиков, в особенности Ориоль, побелели, а барон фон Батц — тот даже позеленел.

— Нас, слава богу, немало, и мы достаточно сильны… — начал Навайль.

— Вы не понимаете, о чем говорите, — перебил его Гонзаго. — И я желаю, чтобы никто из нас не дрожал сильнее меня, если он решится нанести нам удар.

— Боже милостивый! Ваша светлость! — послышалось со всех сторон. — Мы всецело в вашем распоряжении!

— Мне это прекрасно известно, господа, — сухо отозвался принц, — ведь я сам это и устроил.

Если кто-нибудь и остался недоволен ответом, то вида не подал.

— А пока уладим кое-какие долги. Друг мой, вы оказали нам большую услугу.

— Да о чем вы, ваша светлость?

— Не нужно скромничать, прошу вас. Вы славно потрудились, и теперь вправе просить вознаграждения.

Горбун принялся теребить свою кожаную суму, которую все еще держал в руках.

— Да право же, не стоит, ваша светлость.

— Разрази меня гром! — воскликнул Гонзаго. — Ты хочешь сказать, что плата будет слишком высока?

Горбун посмотрел ему в глаза, но ничего не ответил.

— Я уже говорил, друг мой, — продолжал принц, начиная раздражаться, — что мне ничего не нужно за так. Я считаю, что бесплатная услуга стоит слишком дорого: за ней кроется предательство. Ты будешь вознагражден, я так хочу.

— Ну-ка, Иона, — в один голос завопила компания, — выскажи свое желание! Уж кто-кто, а ты придумаешь что-нибудь эдакое!

— Я готов, раз вы этого требуете, ваша светлость, — сгорая от смущения, пролепетал Эзоп II. — Но разве я могу осмелиться просить такое у вашего высочества?

Горбун опустил взгляд и, продолжая теребить суму, добавил:

— Вы станете надо мной смеяться, это точно.

— Готов поспорить на сотню луидоров, что наш друг Иона влюбился! — воскликнул Навайль.

Шутники расхохотались и никак не могли остановиться. Только Гонзаго и горбун не участвовали в их веселье. Гонзаго был уверен, что горбун ему еще понадобится. Принц был алчен, но не скуп: деньги для него ничего не значили, и, когда было нужно, он швырял их направо и налево. Сейчас перед ним стояла двойная задача: завладеть горбуном, этим необычным орудием, и узнать его поближе. Поэтому он и делал все возможное, чтобы достичь этих целей. Придворные его вовсе не смущали, напротив, в их присутствии его расположение к маленькому человечку становилось еще более очевидным.

— А почему бы ему и не влюбиться? — без тени насмешки проговорил он. — Если он влюблен и его судьба хоть как-то зависит от меня, то, клянусь, он будет счастлив. Бывают услуги, за которые приходится расплачиваться не только деньгами.

— Благодарю вас, ваша светлость, — проникновенно сказал горбун. — Любовь, честолюбие, любопытство — откуда я знаю, каким словом назвать снедающую меня страсть? Ваши люди смеются, это их дело, но я-то страдаю!

Гонзаго протянул ему руку. Горбун поцеловал ее, однако его губы при этом дрогнули. Затем он заговорил снова, да таким странным тоном, что повесы вмиг утратили всю свою веселость.

— Любопытство, честолюбие, любовь — какая разница, какое имя носит зло? Смерть есть смерть, и не важно, что послужило ее причиной — лихорадка, яд или удар шпагой.

Горбун тряхнул копной густых волос, и глаза его заблестели.

— Человек мал, — продолжал он, — и тем не менее он может перевернуть весь мир. Доводилось ли вам видеть когда-нибудь разбушевавшееся море? Огромные валы, неистово выплевывающие пену прямо в лицо хмурому небу? Слышали ли вы его голос, этот оглушительный рев, с которым не могут сравниться даже раскаты грома? Какая потрясающая мощь! Перед нею ничто не в силах устоять, даже гранитные скалы, которые порою обрушиваются, подточенные волнами. Говорю вам — да вы и сами знаете, — это ни с чем не сравнимая мощь! И вот по волнам над сей бездной плавает доска — утлая дощечка, которая дрожит и скрипит. Но что это? На доске сидит какое-то хрупкое существо, которое издали кажется даже меньше птицы, да и крыльев у него нет, — это человек. Но он не трепещет; я не знаю, что за волшебная сила таится за его слабостью и какова ее природа — небесная или адская. Но человек — этот нагой карлик без когтей, без перьев, без крыльев, — человек говорит: «Я хочу!» — и океан покорен!

Все внимательно слушали. Для окружавших его людей горбун предстал в совершенно новом свете.

— Человек мал, — повторил он, — очень мал! Доводилось ли вам видеть когда-нибудь огненную корону пожара? Медно-красное небо, к которому толстым, тяжелым столбом тянется дым? Ночь — хоть глаз выколи, но даже далеко стоящие дома виднеются в отблесках этого кошмарного зарева, а стены ближних строений выглядят совершенно белыми. А фасад горящего дома? Это величественное и ужасное зрелище. Прозрачный, словно решетка, он глядит своими окнами без оконниц, дверьми без створок, он зияет дырами, за которыми бушует ад, он скалится рядами зубов чудовища, имя которому огонь. Пожар тоже величествен, он яростен, как буря, и грозен, как океан. Бороться с ним невозможно, о нет! Он превращает мрамор в пыль, гигантские древние дубы в пепел, он гнет и плавит железо. И что же? На пылающей стене дома, которая дымится и трещит, среди танцующих языков пламени, раздуваемых союзником пожара ветром, виднеется тень, что-то черное, какое-то насекомое, песчинка — человек. Он не боится огня, так же как и воды. Он властелин, он говорит: «Я хочу!» — и бессильный огонь пожирает себя и гибнет.

Горбун утер лоб. Затем украдкой оглядел слушателей и вдруг разразился хорошо нам знакомым сухим и дребезжащим смехом.

— О-хо-хо, — продолжал он, видя, что его аудитория задрожала, — я жил настоящею жизнью. Да, я не вышел ростом, но я человек. Почему же мне не влюбиться, господа хорошие? Почему не быть любопытным или честолюбивым? Я немолод, но молодым я никогда и не был. Вы находите меня уродом, не так ли? Но раньше я был еще страшнее. Это преимущество уродства: с годами оно становится все меньше и меньше. Вы теряете, я выигрываю — на кладбище мы будем равны.

Горбун насмешливо оглядел всех клевретов Гонзаго.

— Но есть кое-что похуже уродства, — продолжал он. — Это бедность. Я был нищ, я никогда не знал своих родителей. Мне кажется, что мать с отцом, едва увидев меня в тот день, когда я появился на свет, унесли мою колыбель вон из дома. Когда я открыл глаза, то увидел над головою серое небо, с которого струились потоки воды на мое бедное дрожащее тельце. Кто была та женщина, что вскормила меня своим молоком? Я, наверное, полюбил бы ее. А, теперь не смеетесь? Если и есть на свете человек, который молится за меня Господу, — это она. Первое запомнившееся мне ощущение — это боль от ударов, я понял, что существую, благодаря бичу, который раздирал мою плоть. Моей постелью была мостовая, едой — отбросы, которых не ели даже собаки. Это славная школа, господа, ей-богу, славная! Если бы вы знали, как стойко я переношу любое зло! Добро изумляет и пьянит меня, словно капля вина, ударившая в голову человеку, не пившему до этого ничего, кроме воды.

— В тебе, должно быть, много ненависти, мой друг, — тихо проговорил Гонзаго.

— Что ж, это верно, ваша светлость. Порой мне приходится слышать, как счастливчики сожалеют о прекрасных юных годах, но у меня, когда я был совсем дитя, в сердце копился только гнев. Знаете, чему я завидовал? Радости других детей. Другие были хороши собой, у них были отец и мать. Разве они хотя бы жалели того, кто был одинок и несчастен? Нет. Тем лучше! А закалили мою душу, сделали ее стойкой насмешка и презрение. Иногда они убивают, но я выжил. Злоба придавала мне силы. А став сильным, был ли я злым? Тех, кто враждовал со мною, больше нет, господа хорошие, так что ответить на это некому.

Эти слова прозвучали столь странно и неожиданно, что никто не проронил ни звука. Захваченные врасплох озорники быстро позабыли про свои язвительные улыбки. Гонзаго внимательно слушал и удивлялся. Речи горбуна отдавали холодком угрозы со стороны невидимого врага.

— Став сильным, — продолжал горбун, — я захотел еще одного: богатства. Лет десять, а то и больше я трудился, слыша вокруг лишь смех и улюлюканье. Труднее всего достается первый денье, второй добывается уже легче, третий спешит ко второму, из двенадцати денье получается су, из двадцати су — ливр. Я изошел кровавым потом, прежде чем скопил свой первый луидор, он хранится у меня до сих пор. Когда меня охватывают уныние и усталость, я рассматриваю его и моя гордость оживает, а гордость — это сила человека. Я копил — су к су, ливр к ливру. Я никогда не ел досыта, но зато пил вволю — за воду в фонтанах платить не надо. Я ходил в отрепьях, спал без матраса. Но сокровищница моя неуклонно пополнялась, я копил, копил, копил!

— Значит, ты скуп? — поспешно спросил Гонзаго, словно очень хотел доставить себе удовольствие найти слабую сторону у этого странного существа.

Горбун пожал плечами.

— Дай господи мне когда-нибудь стать скупцом, ваша светлость! — ответил он. — Если бы только я умел любить эти несчастные экю, как мужчина любит свою возлюбленную! Это была бы страсть! Я посвятил бы жизнь ее утолению! Что такое счастье, если не цель в жизни, если не предлог для того, чтобы выбиваться из сил, чтобы жить? Но по своему хотению скупым не станешь. Я долго надеялся, что мне это удастся, но стать скупцом так и не смог.

Горбун тяжело вздохнул и скрестил руки на груди.

— У меня был радостный день, — опять заговорил он, — всего один. Я пересчитал накопленное и долго раздумывал, что сделаю с деньгами: их оказалось вдвое, даже втрое больше, чем я рассчитывал. Я был как пьяный и все твердил: «Я богат! Богат! Я куплю себе счастье!» Оглянулся вокруг — никого. Я взял в руки зеркало. Морщины и седина в волосах. Уже! Как скоро! Разве не вчера еще я был мальчишкой и получал отовсюду тумаки? «Зеркало лжет», — решил я и разбил его. Какой-то голос внутри меня воскликнул: «Ты правильно сделал! Так и надо поступать с наглецами, которые осмеливаются говорить здесь правду!» И снова мне звучал этот голос: «Золото прекрасно! Золото юно! Сей золото, горбун, старик, сей золото, и ты пожнешь молодость и красоту!» Что это был за голос, ваша светлость! Я понял, что схожу с ума, и вышел из дому. Я брел наудачу по улицам, ища благосклонного взгляда, доброй улыбки. «Горбун!» — кричали мужчины, которым я протягивал руку. «Горбун!» — вторили им женщины, к которым я устремлялся всем своим бедным и чистым сердцем. «Горбун! Горбун! Горбун!» И они смеялись. Лгут те, кто утверждает, что золото правит миром.

— Так нужно было им показать это твое золото! — воскликнул Навайль.

Гонзаго задумчиво молчал.

— Я показывал, — ответил Эзоп II, он же Иона. — И люди протягивали руки, но не затем, чтобы ответить мне рукопожатием, а чтобы пошарить у меня в карманах. Я хотел с помощью золота купить себе друзей, любовницу, но лишь привлек воров. Вы улыбаетесь, а я плакал, плакал кровавыми слезами. Но проплакал я всего одну ночь. Дружба, любовь — глупости все это. Нужно искать удовольствий, всего того, что может купить любой!

— Друг мой, — перебил Гонзаго холодно и надменно, — узнаю я наконец, чего вы от меня хотите?

— Я подхожу к этому, ваше высочество, — изменившимся в очередной раз тоном ответил горбун. — Я снова вышел из своего убежища, еще робкий, но уже снедаемый желаниями. Во мне возгорелась жажда наслаждений, я становился философом. Я ходил, блуждал и наконец взял след. На каждом углу я принюхивался, стараясь уловить, откуда тянет неведомыми мне наслаждениями.

— И что же? — осведомился Гонзаго.

— Принц, — поклонившись, ответил горбун, — ветер дул с вашей стороны.

Это было сказано жизнерадостно и весело. Этот дьявольский горбун, казалось, умел управлять всеобщим настроением. Гонзаго и окружавшие его повесы, только что крайне серьезные, разразились смехом.

— Ах, значит, ветер дул с моей стороны? — воскликнул принц.

— Да, ваша светлость. Я поспешил к вам и с порога почувствовал, что угадал верно. Не знаю, что за аромат проник мне в мозг, — наверное, это был аромат благородных и разнообразных удовольствий. Я остановился и решил попробовать. Он меня опьяняет, ваше высочество, мне это нравится.

— А у господина Эзопа губа не дура! — воскликнул Навайль.

— Большой знаток! — заметил Ориоль.

Горбун посмотрел ему прямо в лицо.

— Вам приходится носить кое-что по ночам, — тихо проговорил он, — так что уж вы-то понимаете, что ради исполнения своего желания человек способен на все.

Ориоль побледнел. Монтобер воскликнул:

— Что он хочет сказать?

— Поясните, мой друг, — велел Гонзаго.

— Ваша светлость, — простосердечно сказал горбун, — чего уж тут долго объяснять. Вам известно, что вчера я имел честь покинуть Пале-Рояль в одно время с вами. Я видел, как два благородных господина несли носилки, а поскольку это дело необычное, решил, что им хорошо заплатили.

— Неужто он знает?.. — ошеломленно начал Ориоль.

— Кто лежал на носилках? — перебил его горбун. — Разумеется, пожилой господин под мухой, которому позже я помог добраться до дому.

Гонзаго опустил взгляд, лицо его то бледнело, то багровело. Все были крайне изумлены.

— Быть может, вы знаете также, что стало с господином де Лагардером? — тихо спросил Гонзаго.

— Что ж, у Готье Жандри твердая рука и верный глаз, — ответил горбун, — я был рядом с ним, когда он нанес удар, право слово, весьма неплохой удар. Те, кого вы послали на поиски, расскажут вам остальное.

— Они сильно опаздывают.

— Дело не такое быстрое. Мэтр Плюмаж и брат Галунье…

— Так вы их знаете? — снова удивился Гонзаго.

— Я знаю всех понемножку, ваша светлость.

— Тьфу, дьявол! Послушайте, мой друг: а известно ли вам, что мне не нравятся люди, которые слишком много знают?

— Согласен, это может быть опасным, — мирно признал горбун, — но может и принести пользу. Давайте по справедливости. Не знай я господина де Лагардера…

— Черт бы меня побрал, если я стану пользоваться услугами этого человека! — прошептал Навайль, стоявший позади Гонзаго.

Он полагал, что горбун не услышит, но тот ответил:

— И зря.

Впрочем, вся остальная компания придерживалась мнения Навайля.

Гонзаго медлил. Горбун продолжал, словно хотел сыграть на его нерешительности:

— Если бы меня не перебивали, я уже рассеял бы ваши подозрения. Когда я остановился на пороге дома вашей светлости, я тоже колебался и пребывал в сомнениях. Это был столь желанный мне рай, но не тот, что сулит наша церковь, а магометанский со всеми его утехами: прелестными женщинами и отборными винами, нимфами в венках из цветов и пенящимся нектаром. Готов ли я на все ради того, чтобы заслужить этот сладостный рай, чтобы мне, ничтожному, обрести убежище под вашей мантией принца? Вот о чем я спросил себя, прежде чем войти, и я вошел, ваша светлость.

— Потому что ты чувствовал, что готов на все! — прервал его принц.

— Да, на все! — решительно ответил горбун.

— Боже милостивый, что за аппетит к наслаждениям и благородству!

— Я мечтаю об этом уже сорок лет, эту поседевшую голову распирает от желаний.

— Послушай-ка, — проговорил принц, — благородство можно купить — спроси у Ориоля!

— Мне не нужно благородства, которое покупается.

— Спроси у Ориоля, как может тяготить имя.

Эзоп II комическим жестом указал на свой горб и заметил:

— Неужто сильнее, чем это?

Затем, уже серьезно, продолжал:

— Имя и горб — две эти ноши могут раздавить лишь слабого духом. Я слишком незначительный человек, чтобы сравнивать меня со столь выдающимся финансистом, как господин Ориоль. Если его гнетет имя, тем хуже для него, меня мой горб не смущает. Маршал Люксембур был горбат — разве он показал спину врагу в битве при Неервиндене?[135] У героя неаполитанских комедий, непобедимого Пульчинеллы горб спереди и сзади. Тиртей[136] был хром и горбат, таким же был Вулкан, ковавший молнии. Воплощение мудрости, Эзоп, чьим прославленным именем вы меня наградили, тоже имел горб. Горбом титана Атласа был небесный свод[137]. Ни в коей мере не сравнивая свой горб с этими прославленными наростами, я хочу напомнить, что мой стоит сегодня пятнадцать тысяч экю ренты. Что я был бы без него? Я с ним не расстанусь, он ведь воистину золотой.

— Видимо, в твоем горбе заключен ум, друг мой, — заметил Гонзаго. — Обещаю, ты будешь дворянином.

— Благодарю, ваша светлость. И когда же?

— Тьфу, черт! Что за спешка? — послышалось вокруг.

— Это делается не так быстро, — сказал Гонзаго.

— Они правы, — отозвался горбун, — я спешу. Простите меня, ваша светлость, но вы только что сказали, что не любите получать услуги бесплатно, поэтому я беру на себя смелость просить у вас вознаграждения немедленно.

— Немедленно? — воскликнул принц. — Но это невозможно!

— Позвольте я вам объясню; речь не идет более о дворянстве.

Горбун подошел поближе и вкрадчиво проговорил:

— Совершенно необязательно быть дворянином, чтобы сесть рядом, скажем, с господином Ориолем сегодня вечером за ужином.

Все расхохотались, за исключением Ориоля и принца.

— Как? Ты и это знаешь? — спросил Гонзаго и нахмурился.

— Случайно услышал несколько слов, — смиренно пролепетал горбун.

В компании раздались возгласы:

— Ужин? Значит, мы сегодня ужинаем вместе?

— Ах, принц, — проникновенно заговорил горбун, — что за танталовы муки я испытываю? Мне так и видится маленький домик с потайными дверьми, тенистый сад вокруг, будуары, куда сквозь плотные занавески проникает приглушенный свет дня. Потолки расписаны нимфами и амурами, мотыльками и розами. А какая перед моими глазами встает раззолоченная гостиная! Гостиная для роскошных празднеств, где цветут улыбки! Я вижу ослепительные канделябры… — Горбун даже прикрыл глаза ладонью. — Вижу цветы, чувствую их благоухание, а рядом стоят кубки с отборными винами, сидит множество прелестниц…

— Его еще не пригласили, а он уже пьян, — заметил Навайль.

— Это правда, — сверкая глазами, отозвался горбун, — я и вправду уже пьян.

— Если желаете, ваша светлость, — шепнул Ориоль на ухо Гонзаго, — я предупрежу мадемуазель Нивель.

— Она уже предупреждена, — ответил принц.

Затем, словно желая подчеркнуть всю необычность причуды горбуна, добавил:

— Господа, сегодняшний ужин будет не такой, как всегда.

— А в чем же отличие? У нас будет царь?

— А вот угадайте.

— Комедия? Господин Лоу? Обезьяны с ярмарки Сен-Жермен?

— Гораздо лучше, господа. Ну что, сдаетесь?

— Сдаемся! — в один голос вскричали повесы.

— У нас будет свадьба, — объявил Гонзаго.

Горбун вздрогнул, но все решили, что это от предвкушения.

— Свадьба? — переспросил он, всплеснув руками и закатив глаза. — Свадьба в конце небольшого ужина?

— Настоящая свадьба, — подтвердил Гонзаго, — с полной церемонией бракосочетания.

— А кого мы поженим? — поинтересовались весельчаки как один.

Горбун затаил дыхание. Только Гонзаго собрался было ответить, как на крыльце появился Пероль и воскликнул:

— Ура! Вот наконец и наши молодцы!

За ним шли Плюмаж и Галунье с выражением той невозмутимой гордости на лицах, что так идет людям, сознающим свою полезность.

— Друг мой, — обратился Гонзаго к горбуну, — мы с вами еще не закончили. Далеко не уходите.

— К услугам вашей светлости, — ответил Эзоп II и направился к своей будке.

Он лихорадочно размышлял. Едва дверь конуры за ним закрылась, как он тут же рухнул на матрас.

— Свадьба! — бормотал он. — Да это скандал! Но речь не может идти о каком-нибудь дурацком представлении, этот человек ничего не делает просто так. Что же кроется за этим спектаклем? Никак не соображу, в чем тут дело, а время идет.

Он крепко обхватил голову руками.

— Хочет он этого или нет, — продолжал Эзоп II со странной решимостью в голосе, — а я, клянусь господом, буду на ужине!

— Как дела? Что новенького? — с любопытством восклицали между тем придворные Гонзаго.

Они уже начали принимать близко к сердцу все, что касалось Лагардера.

— Эти удальцы желают говорить только с вашей светлостью, — сообщил Пероль.

Плюмаж и Галунье, проспав большую часть дня за столом в трактире «Венеция», были свежи, словно розы. Они гордо проследовали сквозь толпу повес низшего ранга, подошли к Гонзаго и поклонились с игривым достоинством истинных фехтмейстеров.

— Ну, рассказывайте скорее, — велел принц.

Плюмаж и Галунье переглянулись.

— Давай ты, мой благородный друг, — сказал нормандец.

— У меня не получится, голубчик, — отвечал гасконец, — лучше ты.

— Дьявол вас раздери! — вскричал Гонзаго. — Долго еще вы будете испытывать наше терпение?!

Тогда оба громко затараторили разом:

— Ваша светлость, дабы оправдать высокое доверие…

— Тише! — вскричал оглушенный принц. — Говорите по очереди.

После нового ряда взаимных любезностей заговорил Галунье:

— Будучи человеком более молодым и не столь заслуженным, я повинуюсь моему благородному другу и приступаю к рассказу. Начну с того, что мне повезло больше. Если я и оказался удачливее, чем мой благородный друг, то это вовсе не моя заслуга.

Плюмаж гордо заулыбался, поглаживая свои чудовищных размеров усы. Напомним читателю, что эти два милых плута условились посоревноваться друг с другом во вранье.

Прежде чем они начнут состязаться в красноречии, подобно Вергилиевым обитателям Аркадии[138], мы должны сказать, что наши друзья испытывали известную тревогу. Покинув трактир «Венеция», они еще раз зашли в дом на Певческой улице. Никаких новостей о Лагардере не было. Что с ним стряслось? Плюмаж и Галунье понятия об этом не имели.

— Только короче, — велел Гонзаго.

— Ясно и четко, — добавил Навайль.

— В двух словах дело обстоит следующим образом, — начал брат Галунье. — Объяснить истину всегда недолго, а те, кто любит разводить турусы на колесах, просто сбивают людей с пути истинного, я так считаю. Таково мое мнение, и я имею причины думать так. Эх, жизненный опыт… Но не станем отвлекаться.

Итак, утром я ушел отсюда с приказом вашей светлости. Мы с моим благородным другом сказали себе: «Два шанса лучше, чем один, поэтому пусть каждый пойдет по избранному им следу». У рынка Вифлеемских младенцев мы разделились. Что делал мой благородный друг, мне неизвестно, а я отправился в Пале-Рояль, который работники уже приводили в порядок после праздника. Там только и было разговоров что об одном. Примерно на полпути между индейским вигвамом и домиком садовника и привратника мэтра Лебреана была обнаружена лужа крови. Чудно: я сразу смекнул, что здесь нанесли удар шпагой. Я пошел взглянуть на эту лужу, мне показалось это разумным, а потом двинулся по следу — о, это было не так-то просто! — тянувшемуся от вигвама через переднюю покоев регента на улицу Сент-Оноре. Слуги меня спросили: «Приятель, ты что тут потерял?» — «Портрет своей любовницы», — ответил я. Они засмеялись, как остолопы, а они остолопы и есть. Ежели бы я заказывал портреты всех своих любовниц, то провалиться мне на этом месте, если бы мне не пришлось платить о-го-го сколько за дом, где бы они все поместились!

— Короче, — велел Гонзаго.

— Да что вы, ваша светлость, я и так стараюсь как могу! По улице Сент-Оноре ездит столько верховых и карет, что след совсем затоптали. Я двинулся прямо к реке…

— Каким путем? — осведомился принц.

— По улице Ораторианцев, — ответил Галунье.

Гонзаго и его сообщники переглянулись. Если бы Галунье назвал улицу Пьера Леско, то теперь, когда они знали о похождениях Ориоля и Монтобера, нормандец сразу бы потерял всякое доверие. Но по улице Ораторианцев Лагардер вполне мог спуститься к реке. Тем временем брат Галунье преспокойно продолжал:

— Я говорю вам все как на духу, прославленный принц. На улице Ораторианцев я снова вышел на след и дошел по нему до самого берега. Там опять ничего. Неподалеку болтали какие-то матросы, я подошел. Один, говоривший с пикардийским акцентом, рассказывал: «Их было трое. У раненого дворянина срезали кошелек, а потом сбросили его с откоса у Лувра». Я спросил: «А самого дворянина-то вы разглядели, господа хорошие?» Сначала они не хотели отвечать — думали, что я из шпионов господина начальника полиции. Но я добавил: «Я служу у этого дворянина, его зовут господин де Сен-Сорен, он родом из Бри и всегда был добрым христианином». — «Упокой, Господи, его душу! — сказали они тогда. — Мы его хорошо рассмотрели». — «А как он был одет, друзья мои?» — «На лице черная маска, а сам в белом атласном полукафтане».

По кучке слушателей пробежал шепоток, они стали обмениваться знаками. Гонзаго одобрительно кивнул. И только на лице у мэтра Плюмажа-младшего играла скептическая улыбка. Он думал про себя: «Вот хитрющий нормандец, раны Христовы! Но погоди, мое сокровище, мой черед еще не пришел, битый туз!»

— Ну, стало быть, так, — продолжал Галунье, ободренный успехом своей побасенки. — Может, я изъясняюсь не как литератор, но ведь моя работа — держать шпагу, да и присутствие вашей светлости меня смущает, при моем чистосердечии этого не скроешь. Но в конце концов, правда есть правда. Исполняй свой долг, и плевать на то, что о тебе будут говорить! Я прошел вдоль Лувра, потом между рекой и Тюильри до самой заставы Конферанс. Затем двинулся по Кур-ла-Рен, потом трактом на Бийи и бечевником на Пасси, миновал Пуэн-дю-Жур и Севр. У меня была одна мысль, сейчас увидите. Наконец я добрался до моста Сен-Клу.

— Сети! — прошептал Ориоль.

— Вот именно, сети, — подмигнув, согласился Галунье, — вы попали в самую точку.

«Неплохо, весьма неплохо, — подумал мэтр Плюмаж. — Этак я и впрямь сделаю из этого плута Галунье что-нибудь путное».

— И что же ты обнаружил в сетях? — недоверчиво нахмурившись, осведомился Гонзаго.

Брат Галунье расстегнул свой полукафтан. Плюмаж вытаращил глаза. Этого он никак не ожидал. Предмет, который Галунье достал из-за пазухи, был найден им вовсе не в сетях у моста Сен-Клу. Этих сетей он в глаза не видел. В те времена, так же как и сегодня, сети у моста Сен-Клу были, скорее всего, широко распространенным мифом. То, что брат Галунье извлек из-за пазухи, он нашел в покоях Лагардера этим утром, во время первого их посещения. Он взял это без каких-либо определенных целей, просто потому, что не любил, чтобы что-нибудь валялось без дела. А Плюмаж тогда ничего не заметил. Это был ни много ни мало белый атласный полукафтан, в котором Лагардер явился на бал к регенту. Галунье предусмотрительно окунул его в трактире «Венеция» в ведро с водой. Он протянул полукафтан Гонзаго, и тот в ужасе отпрянул. Все вокруг испытывали то же чувство: это был, вне всякого сомнения, наряд погибшего Лагардера.

— Ваша светлость, — скромно проговорил Галунье, — труп слишком тяжел, и я сумел принести только это.

«Ризы Господни! — подумал Плюмаж. — Мне придется держать ухо востро, этот плут — малый не промах!»

— А ты видел труп? — осведомился Пероль.

— Позвольте, — приосанившись, заметил брат Галунье, — разве мы с вами вместе пасли гусей? Я вам не тыкаю. Оставьте свои непристойные фамильярности, его светлость ничего такого вам не позволял.

— Отвечай на вопрос, — потребовал Гонзаго.

— Вода там глубокая и мутная, — ответил Галунье. — Сохрани меня бог что-нибудь утверждать, когда я не уверен.

— Вот так-то! — вскричал Плюмаж. — Именно этого я от него и ждал! Раны Христовы! Да если б мой кузен соврал, я перестал бы с ним знаться!

Подойдя к нормандцу, он отсалютовал ему шпагой и добавил:

— Но ты не соврал, золотце мое, Господь тому свидетель! Да и как мог труп оказаться в сетях в Сен-Клу, если я видел его в нескольких добрых милях оттуда, в сырой земле!

Галунье опустил глаза. Все взгляды обратились на Плюмажа.

— Миленький мой, — снова заговорил тот, обращаясь к приятелю, — с позволения его светлости, я готов дать блистательное подтверждение твоей искренности. Ты редкий человек, и я горжусь, что ты мой собрат по оружию.

— Оставьте, — перебил его Гонзаго, — я хочу задать этому молодцу один вопрос.

И он указал на Галунье, который стоял перед ним с самым невинным и чистосердечным видом.

— А как насчет тех двух удальцов, что охраняли молодую женщину в розовом домино? — проговорил принц. — О них вы можете что-нибудь сообщить?

— Должен признаться, ваше высочество, — отвечал Галунье, — что я занимался только другим делом.

— Битый туз! — вмешался Плюмаж, чуть заметно пожимая плечами. — Не надо предъявлять к мальчонке чрезмерных требований. Мой друг Галунье сделал что смог. Слышишь, Галунье, я считаю, что ты достоин всяческих похвал. Я доволен тобой, сокровище мое, но все же тебе со мною не тягаться. Куда там, тебе до меня далеко.

— Значит, вы добились большего? — с оттенком недоверия поинтересовался Гонзаго.

— Oun’ per рос’[139], ваше высочество, как говорят во Флоренции. Раны Христовы! Уж коли Плюмаж берется искать, он находит не тряпки в воде, а кое-что посущественней.

— Посмотрим, что вам удалось сделать.

— Прежде всего, принц, я поговорил с двумя мошенниками — ну точно так же, как сейчас имею честь беседовать с вами. Secundo, то бишь во-вторых, я видел тело…

— Ты в этом уверен? — вырвалось у Гонзаго.

— В самом деле? Говорите же! Рассказывайте! — послышалось вокруг.

Плюмаж подбоченился и начал:

— Ну что ж, начнем по порядку. Я себя уважаю, а тот, кто полагает, что первый встречный может меня перещеголять, — безмозглый тупица. Есть, конечно, люди не без способностей, как вот, к примеру, мой кузен Галунье, но им до меня далеко. Для этого всего нужны и природные данные, и умение, и особые познания, не говоря уж про интуицию, прах меня побери, верный глаз, нюх, острый слух, твердые руки и ноги, крепкое сердце. И у нас все это есть, клянусь головой! Расставшись со своим другом на рынке Вифлеемских младенцев, я сказал себе: «Ну, голубчик Плюмаж, пораскинь-ка мозгами: где могут быть эти забияки?» И пошел я эдак от двери к двери, заглядывая во все углы. Знаете «Черную голову» на улице Сен-Тома? Всяких рубак там пруд пруди. И вот около двух два этих мошенника выходят из «Черной головы». «Привет, земляки!» — говорю я им. «А, Плюмаж, привет!» А я знаю их обоих как облупленных. «Ну-ка, пойдемте со мной, голубки». И веду их на другой берег, напротив Сен-Жермен-д’Оксерруа, в ров подле бывшего аббатства. Ну, мы и поговорили oun’ per рос’ в терцию и кварту. Спаси, Господи, их души, они уже никогда не будут никого охранять, ни днем, ни ночью.

— Так вы вывели их из игры? — уточнил Гонзаго, который не совсем понял.

Плюмаж нагнулся и сделал вид, что снимает с кого-то сапоги, причем дважды. Затем, снова приняв серьезный и гордый вид, нагло заявил:

— Да что там, их же было только двое, а я и не таких уделывал!

Галунье смотрел на своего благородного друга с восхищением и нежностью. Едва Плюмаж приступил к своему вранью, Галунье уже искренне признал себя побежденным. Его мягкая и добрая натура, равно как скромная, незлобивая душа, была сама по себе достойна уважения не меньше, чем Плюмаж-младший со всеми его блистательными достоинствами.

Приспешники Гонзаго изумленно переглянулись. Наступила тишина, в которой слышался лишь чей-то тихий шепоток. Плюмаж браво подкручивал кончики своих чудовищных усов.

— Ваша светлость изволили дать мне два поручения, — наконец продолжил он, — так что теперь я перейду ко второму. Расставшись с Галунье, я сказал себе: «Плюмаж, сокровище мое, скажи откровенно: где всегда находят трупы? У воды». Прелестно! Прежде чем отправиться на поиски этих двух бездельников, я прогулялся вдоль Сены. Солнце уже поднялось над Шатле, так что нужно было спешить, однако на берегу я не нашел ничего путного: река вынесла лишь несколько пробок. Разрази меня гром, если я не опоздал! Я в этом не виноват, но все равно обидно, ризы Господни! Я сказал себе: «Плюмаж, детка, ты же сгоришь со стыда, ежели вернешься к хозяину, словно какой-нибудь недотепа, не выполнив его поручения. Va bene![140] Ведь если у человека достает смекалки, он всегда как-нибудь да выпутается, разве не так?» И, неспешно двинувшись по Новому мосту, я заложил руки за спину и подумал: «Ах, дьявольщина! До чего же здорово смотрится на этом месте статуя Генриха Четвертого!» Таким манером я попал в предместье Сен-Жак. Эй, Галунье!

— Что, Плюмаж? — откликнулся нормандец.

— Послушай, ты помнишь этого провансальского негодяя, рыжего Массабу с Канебьеры[141], который сдергивал с прохожих плащи позади Нотр-Дам?

— Помню. Его ведь вроде повесили?

— Ничего подобного, клянусь головой! Этот милый парнишка, доброе сердце Массабу, зарабатывает на жизнь тем, что продает хирургам свежие трупы.

— Дальше, — перебил Гонзаго.

— Да что вы, ваша светлость, плохих ремесел не бывает, но если я чем-нибудь оскорбил чувства вашей светлости — все, молчу как рыба!

— К делу, к делу, — приказал принц.

— А дело в том, что я встретил малыша Массабу, когда тот шел из предместья в сторону улицы Матюрен. «Привет, Массабу, мой мальчик!» — говорю. «Привет, Плюмаж», — отвечает он. «Как здоровьишко, оболтус?» — «Понемножку, висельник, а у тебя?» — «Да ничего. А откуда ты, золотце мое?» — «Да из больницы, относил товар».

Плюмаж замолк. Гонзаго повернулся к нему. Все жадно внимали. Галунье захотелось встать на колени, дабы выразить восхищение своему благородному другу.

— Вы понимаете? — продолжал Плюмаж, убедившись в произведенном эффекте. — Этот оболтус шел из больницы со своим громадным мешком на плече. «Всего тебе доброго, милок», — сказал я. Массабу двинулся дальше вниз, а я продолжал подниматься к Валь-де-Грас.

— И что ж ты там обнаружил? — снова перебил Гонзаго.

— Обнаружил мэтра Жана Пти, королевского хирурга, который давал урок ученикам и препарировал труп, проданный ему проказником Массабу.

— Ты видел этот труп?

— Собственными глазами, убей меня бог!

— Это был Лагардер?

— А кто же, битый туз? Собственной персоной — его блондинистые волосы, фигура, лицо. Из него уже торчал скальпель. Даже рана та же! — продолжал он, взмахнув рукой весьма циническим жестом, поскольку увидел, что слушатели начали сомневаться. — Та же самая! Мы-то узнаем людей по ранам не хуже, чем по физиономиям!

— Это верно, — согласился Гонзаго.

Этого только все и ждали. По кучке приближенных пробежал одобрительный ропот:

— Он мертв! И в самом деле мертв!

Даже Гонзаго испустил вздох облегчения и повторил:

— Действительно, мертв!

С этими словами он бросил Плюмажу кошелек. Героя дня тут же окружили, принялись расспрашивать и поздравлять.

— Теперь и шампанское покажется вкуснее! — вскричал Ориоль. — На, мой милый, держи!

Каждому хотелось как-то отблагодарить бравого Плюмажа. Тот, невзирая на гордость, брал у всех. В этот миг на ступенях крыльца появился слуга. Уже вечерело. Держа факел в одной руке, другою слуга протянул серебряное блюдо, на котором лежало письмо.

— Это вашей светлости, — доложил он.

Приспешники расступились. Гонзаго взял письмо и распечатал. Его лицо на мгновение исказилось, но он тут же овладел собой и пристально посмотрел на Плюмажа. Брата Галунье мороз продрал по коже.

— Иди сюда! — велел Гонзаго бретеру.

Плюмаж приблизился.

— Читать умеешь? — с горькой улыбкой на губах осведомился принц.

Пока Плюмаж с трудом разбирал по складам послание, Гонзаго проговорил:

— Господа, самые свежие новости.

— О мертвеце? — воскликнул Навайль. — Ничего, чем больше, тем лучше.

— И что же сообщает усопший? — попытался сострить Ориоль.

— Сейчас узнаете. Читай вслух, ты, фехтовальных дел мастер!

Плюмажа обступили. Он хоть и не был очень уж образованным человеком, но читать умел, правда не быстро. Однако при сложившихся обстоятельствах ему потребовалась помощь брата Галунье, который, впрочем, знал грамоту не много лучше.

— Ну-ка, иди сюда, миленький мой! — попросил Плюмаж. — Что-то я плохо вижу.

Галунье подошел и в свою очередь уставился на письмо. Прочитав, он залился краской, однако нужно признать, что это было следствием радости. Казалось, что и Плюмаж-младший с трудом сдерживает улыбку. Но это продолжалось недолго. Друзья подтолкнули друг друга локтями. Они договорились.

— Вот так история! — воскликнул искренне Галунье.

— Вот те на! Ни в жизнь бы не поверил! — проговорил гасконец, принимая весьма озабоченный вид.

— Да в чем же дело? — раздавалось со всех сторон.

— Читай, Галунье, я даже голос потерял. Чудеса, да и только!

— Лучше ты, Плюмаж, меня что-то в дрожь бросило.

Гонзаго топнул ногой. Плюмаж тут же выпрямился и бросил слуге:

— Посвети, разиня!

Тот поднес факел поближе, и гасконец громко и отчетливо прочел:

Господин принц, чтобы одним разом покончить с нашими счетами, я пригласил себя сегодня к Вам на ужин. Буду к девяти.

— А подпись? — в один голос закричали человек десять.

Плюмаж провозгласил:

— Шевалье Анри де Лагардер.

Каждый из присутствующих повторил про себя это ставшее жупелом имя.

Воцарилась мертвая тишина. В конверте, где лежало письмо, обнаружился еще один предмет. Гонзаго достал его. Никто не мог понять, откуда он взялся. Это была перчатка, которую Лагардер сдернул с руки Гонзаго у регента. Гонзаго стиснул ее и забрал у Плюмажа письмо. Пероль хотел что-то ему сказать, но он оттолкнул фактотума.

— Ну и что вы на это скажете? — обратился принц к двоим удальцам.

— Я скажу, — кротко отозвался Галунье, — что человеку свойственно ошибаться. Я рассказал вам все, как было. К тому же этот полукафтан — неопровержимая улика.

— А письмо, по-вашему, не в счет?

— Бог ты мой! — вскричал Плюмаж. — Да ведь этот негодник Массабу может подтвердить, что я встретил его на улице Сен-Жак. Пускай за ним пошлют! А мэтр Жан Пти — он кто, королевский хирург или не королевский хирург? Я же видел труп, узнал рану…

— Но как же письмо? — нахмурившись, осведомился Гонзаго.

— Эти мерзавцы уже давно водят вас за нос, — шепнул на ухо принцу Пероль.

Приспешники Гонзаго взволнованно перешептывались.

— Это переходит всякие границы, — говорил толстенький откупщик Ориоль. — Лагардер просто колдун какой-то.

— Не колдун, а сущий дьявол! — воскликнул Навайль.

Едва сдерживая лихорадочное возбуждение, заставлявшее стучать его сердце, Плюмаж тихонько проговорил:

— Он настоящий человек, провалиться мне на этом месте! Правда, сокровище мое?

— Лагардер и есть Лагардер.

— Господа, — заговорил Гонзаго слегка изменившимся тоном, — во всем этом есть что-то непонятное. Разумеется, эти люди нас предали…

— Ах, ваша светлость! — в один голос протестующе воскликнули Плюмаж и Галунье.

— Тихо! Но я принимаю посланный мне вызов.

— Браво! — слабо вскричал Навайль.

— Браво! Браво! — скрепя сердце, стали вторить остальные.

— Если ваше высочество позволит мне высказать предложение, — сказал Пероль, — то вместо намеченного ужина…

— Клянусь небом, ужин состоится! — вскинув голову, перебил Гонзаго.

— Но в таком случае, — продолжал настаивать Пероль, — при закрытых дверях по крайней мере.

— Нет, двери будут открыты — и широко!

— В добрый час! — поддержал Навайль.

В компании были сильные бойцы — сам Навайль, Носе, Шуази, Жиронн, Монтобер и кое-кто еще. Финансисты составляли исключение.

— Господа, вам всем следует быть при шпагах, — велел Гонзаго.

— Нам тоже, — шепнул Плюмаж и подмигнул Галунье.

— Вы, я надеюсь, сумеете воспользоваться ими при случае? — осведомился принц.

— Если этот человек явится один… — начал Навайль, даже не скрывая отвращения.

— Господа, господа, — вмешался Пероль, — это дело Готье Жандри и его приятелей.

Гонзаго смотрел на своих приближенных: губы его дрожали, брови были нахмурены.

— Нет, клянусь головой! — выйдя из себя, взорвался он. — Они все там будут! Мне нужно, чтобы они повиновались мне, как рабы, или я камня на камне не оставлю!

— Делай все, как я, — вполголоса велел Плюмаж-младший Галунье. — Момент настал.

Приятели завернулись в свои фанфаронские плащи и торжественным шагом приблизились к Гонзаго.

— Ваша светлость, — заговорил Плюмаж, — тридцать лет честной и, я сказал бы даже, беспорочной жизни свидетельствуют в пользу двух смельчаков, которые на первый взгляд кажутся вам виновными. Невозможно в один миг замутить зерцало судьбы человека. Взгляните на нас! Всевышний метит лица людей печатью верности или предательства. Взгляните же на нас, прах меня побери, и на господина де Пероля, который нас обвиняет!

Плюмаж-младший был бесподобен. Его провансальско-гасконский акцент придавал этой выспренней речи особый смак. Что же до брата Галунье, то он, по обыкновению, всем своим видом воплощал чистосердечие и невинность. В то же время Пероль, словно нарочно, являл собою разительный контраст с друзьями. За последние сутки его обычно бледное лицо сделалось зеленовато-серым. Он представлял собою типичный образчик наглого труса, который наносит удар с дрожью в руке и убивает, испытывая рези в желудке. Гонзаго задумался, а Плюмаж между тем продолжал:

— При вашем величии и могуществе вы, ваша светлость, можете рассудить нас беспристрастно. Нас, ваших преданных слуг, вы знаете не первый день. Вспомните, как во рву замка Келюс мы вместе…

— Замолчите! — в испуге вскричал Пероль.

Гонзаго остался невозмутим; глядя на двух друзей, он сказал:

— Эти господа уже обо всем догадались. А если им что-то еще неизвестно, то скоро глаза у них раскроются. Они рассчитывают на нас точно так же, как мы на них. Мы друг друга знаем, поэтому и проявляем определенную снисходительность.

Последнюю фразу Гонзаго произнес с нажимом. Разве был среди этих молодых повес хоть один без греха? Кое-кто из них уже нуждался в Гонзаго, чтобы тот помог им избавиться от неприятностей с законом, да и поведение их в прошлую ночь сделало всех соучастниками преступления. Ориоль уже готов был свалиться в обморок, Навайль, Шуази и прочие не смели поднять глаз. Если бы хоть кто-то из них возмутился, то за ним последовали бы и остальные, но все молчали.

Гонзаго мысленно поблагодарил случай, который сделал так, что маркиз де Шаверни отсутствовал.

Несмотря на все свои недостатки, Шаверни был не из тех, кто стал бы молчать. Гонзаго всерьез подумывал избавиться от него этим вечером — и надолго.

— Я только хотел заметить вашему высочеству, — не унимался Плюмаж, — что таких старых слуг, как мы, нельзя так легко предавать осуждению. У нас с Галунье есть множество врагов, как и у всех достойных людей. Вот мое мнение, и я с присущей мне откровенностью представляю его на суд вашей светлости. Одно из двух: или шевалье де Лагардер восстал из мертвых, что кажется мне маловероятным, или письмо подделано каким-нибудь мерзавцем, дабы опорочить двух честных людей. Таково мое мнение, разрази меня гром!

— Я боялся вставить хоть словечко, — добавил брат Галунье, — настолько мой благородный друг красноречиво выразил и мои мысли.

— Вы не будете наказаны, — рассеянно промолвил Гонзаго. — Ступайте.

Но двое друзей не шелохнулись.

— Ваша светлость, вы нас не поняли, — с достоинством возразил Плюмаж. — И это, увы, прискорбно.

А нормандец, приложив руку к сердцу, добавил:

— Такой неблагодарности мы не заслужили.

— Вам заплатят, — раздраженно отозвался Гонзаго, — какого дьявола вам еще нужно?

— Что нам нужно, ваша светлость? — с дрожью в голосе, шедшей из самого сердца, спросил Плюмаж. — Что нам нужно? Неопровержимо доказать свою невиновность. Гром и молния! Я вижу, вы не понимаете, с кем имеете дело!

— Нет, — добавил Галунье, который весьма натурально едва сдерживал слезы, — о нет, совсем не понимаете!

— Нам нужно оправдаться целиком и полностью, а для этого мы предлагаем вот что. В письме сказано, что господин де Лагардер не побоится явиться сегодня вечером к вам, тогда как мы утверждаем, что господин де Лагардер мертв. Пусть нас рассудит будущее! Мы отдаемся на вашу волю. Если мы солгали и господин де Лагардер явится, мы согласны умереть. Не так ли, Галунье, золотце мое?

— С радостью! — ответил нормандец и вдруг разрыдался.

— Если же, напротив, — продолжал гасконец, — господин де Лагардер не придет, тогда нам должно быть возвращено наше честное имя. В таком случае, ваша светлость, я надеюсь, вы позволите двум добрым малым и далее рисковать жизнью ради вашей светлости.

— Согласен, — решил Гонзаго. — Вы поедете с нами, а там будет видно.

Двое удальцов поспешно подошли и с чувством облобызали ему руку.

— Да свершится воля Господня! — проговорили они в один голос и гордо выпрямились, словно два праведника.

Но теперь внимание Гонзаго было поглощено уже не ими: он с сожалением разглядывал жалкие физиономии своих верных соратников.

— Я приказывал вызвать сюда Шаверни, — проговорил он, поворачиваясь к Перолю.

Тот мгновенно удалился.

— Ну, господа, — продолжал принц, — что с вами стряслось? Да простит меня Господь, но все вы бледны и немы, словно привидения.

— Дело в том, — пробормотал Плюмаж, — что им не слишком-то весело.

— Вы боитесь? — настаивал Гонзаго.

Благородные господа вздрогнули, а Навайль проговорил:

— Поосторожнее, ваша светлость!

— А ежели не боитесь, — продолжал принц, — так почему же вам так не хочется идти со мною?

Ответом принцу было молчание, и он воскликнул:

— Это вам следует быть поосторожнее, друзья мои! Вспомните-ка, что я говорил вам вчера в зале моего дома: беспрекословное повиновение. Я — голова, а вы — руки. Так мы условились.

— Никто и не думает нарушать нашу договоренность, — заговорил Таранн, — однако…

— Никаких «однако»! Этого я не потерплю! Лучше поразмыслите хорошенько над тем, что я вам уже говорил и скажу сейчас. Вчера вы еще могли отойти от меня, сегодня уже нет — вы знаете мою тайну. Кто сегодня не со мной, тот против меня. Если этим вечером кто-нибудь из вас не явится на ужин…

— Что вы, — возразил Навайль, — будут все.

— Тем лучше, мы уже близки к цели. Вы полагаете, что сейчас я не так твердо стою на ногах, как раньше, но вы ошибаетесь. Со вчерашнего дня мое состояние удвоилось, ваша доля — тоже, вы, сами того не ведая, стали богаты, как герцоги и пэры. Но я хочу, чтобы мое торжество было полным, и для этого нужно…

— Таким оно и будет, ваша светлость, — заверил Монтобер, одна из этих проклятых душ.

— И я хочу, чтобы на празднике было весело! — добавил принц.

— Будет, черт возьми, да еще как!

— А меня, — вставил Ориоль, похолодевший до мозга костей, — уже так и распирает от веселья. Ну и посмеемся же мы!

— Посмеемся! Непременно! — поддержали его остальные, разыгрывая храбрецов.

В этот миг появился Пероль вместе с Шаверни.

— Ни слова о том, что только что произошло, господа, — предупредил Гонзаго.

— Шаверни! Шаверни! — послышались со всех сторон веселые, дружелюбные возгласы. — Скорее же! Тебя ждут!

При звуке этого имени горбун, который давно уже сидел неподвижно в своей конуре, казалось, ожил. Он высунул голову в оконце и осмотрелся. Плюмаж и Галунье заметили его одновременно.

— Смотри-ка ты! — удивился гасконец.

— Видать, у него тут тоже свои дела, — заметил нормандец.

— А вот и я! — проговорил подошедший Шаверни.

— Откуда ты? — поинтересовался Навайль.

— Да я был тут неподалеку, за церковью. Ну что, кузен? Значит, вам нужны две одалиски сразу?

Гонзаго побледнел. Видневшееся в оконце лицо горбуна прояснилось и тут же исчезло. Он стоял за дверью и изо всех сил пытался унять бешено застучавшее сердце. Последняя фраза Шаверни озарила его мысли, словно лучом света.

— Сумасброд! Неисправимый сумасброд! — уже почти весело воскликнул Гонзаго.

Бледность на его лице сменилась улыбкой.

— Господи, — ответил Шаверни, — да я ничего особо нескромного не сделал. Просто перебрался через стену и прогулялся по садам Армиды. И там оказалось две Армиды, но ни одного Ринальдо[142].

Присутствующих поразило, что принц не придал значения нахальной выходке Шаверни.

— И как они тебе понравились? — со смехом осведомился принц.

— Я в восхищении от обеих. Но что произошло, кузен? Зачем вы меня позвали?

— Затем, что сегодня вечером будет свадьба, — ответил Гонзаго.

— Вот как? — удивился Шаверни. — В самом деле? Значит, еще и свадьба? А кто выходит замуж?

— Приданое в пятьдесят тысяч экю.

— Наличными?

— Наличными.

— Ничего себе шкатулочка. А за кого?

Шаверни обвел присутствующих взглядом.

— Угадай, — продолжая посмеиваться, ответил Гонзаго.

— Ну и физиономии у них, — отозвался Шаверни. — Нет, не могу, их тут слишком много. А, была не была: женихом буду я?

— Точно! — подтвердил Гонзаго.

Все расхохотались.

Горбун тихонько отворил дверь конуры и остановился на пороге. Лицо его разительно изменилось. Оно не было более задумчивым, взгляд утратил огонь и глубину: уродец вновь стал Эзопом II, Ионой, живым и насмешливым.

— А приданое? — осведомился Шаверни.

— Вот оно, — ответил Гонзаго, вынимая из кармана пачку акций. — Все готово.

Шаверни несколько растерялся. Все принялись со смехом его поздравлять. Горбун неспешно подошел и, вручив Гонзаго перо, которое он обмакнул в чернила, и доску, подставил спину.

— Ты согласен? — спросил Гонзаго, прежде чем поставить на акциях подпись о передаче.

— Еще бы! — воскликнул маркиз. — Нужно же наконец остепениться.

Гонзаго принялся подписывать акции и обратился к горбуну:

— Ну, друг мой, ты все еще настаиваешь на своей причуде?

— Более, чем когда-либо, ваша светлость.

Плюмаж и Галунье, разинув рты, следили за происходящим.

— Почему это — более, чем когда-либо? — осведомился Гонзаго.

— Потому что теперь я знаю имя жениха, ваша светлость.

— А что тебе его имя?

— Трудно сказать. Есть вещи, которые никак не объяснишь. Как, например, объяснить мое глубокое убеждение в том, что без меня господин де Лагардер не сможет выполнить свое безрассудное обещание?

— Так ты все слышал?

— Моя конура совсем близко, ваша светлость. Не забывайте, я уже однажды вам послужил.

— Послужи еще раз, и тебе не останется чего-либо желать.

— Все зависит от вас, ваша светлость.

— Держи, Шаверни, — проговорил Гонзаго, протягивая тому подписанные акции. И, обратившись к горбуну, добавил: — Ты будешь на свадьбе, я тебя приглашаю.

Раздались рукоплескания, а Плюмаж, обменявшись быстрым взглядом с Галунье, пробормотал:

— Пусти козла в огород! Ризы Господни, похоже, мы и впрямь посмеемся.

Приспешники Гонзаго обступили горбуна, который делил поздравления наравне с женихом.

— Ваша светлость, — проговорил он, склонившись в благодарном поклоне, — я приложу все усилия, чтобы оказаться достойным столь высокой милости. Что же до этих господ, то на словах мы с ними уже сразились. Они не лишены остроумия, но до меня им далеко. При всем моем уважении к вашей светлости, я вас повеселю, хе-хе, уж будьте уверены. Вы увидите, каков горбун за столом, весельчак что надо! Вот увидите! Увидите!

Еще при Луи Филиппе в Париже на улице Фоли-Мерикур существовал образчик жеманной архитектуры мелких форм, свойственной эпохе первых лет Регентства. В нем причудливо сочетались и греческие, и китайские веяния. Королевские указы старались, как могли, направить городскую застройку в русло одного из четырех греческих стилей, однако многие из такого рода сооружений походили скорее на беседки, и облик их ничем не напоминал Парфенон. Это были бонбоньерки в самом прямом значении этого слова. Даже теперь в «Верном пастушке» изготавливают эти пузатенькие коробочки в китайском или сиамском стиле, большею частью шестиугольные, чья удачная форма доставляет радость взыскательному покупателю.

Принадлежавший Гонзаго домик имел вид беседки, замаскированной под храм. Напудренная Венера XVIII века выбрала его в качестве места для своего алтаря. Там был небольшой белый перистиль с двумя белыми же галереями; коринфские колонны поддерживали второй этаж, скрытый позади балкона, а над этим прямоугольным сооружением вздымался шестиугольный бельведер, увенчанный крышей в виде конусообразной китайской шляпы, по мнению знатоков того времени, это было смело.

Владельцы некоторых шикарных вилл, разбросанных в окрестностях Парижа, полагают, что это они изобрели сей макаронический стиль. Но они ошибаются: китайские шляпы и бельведеры появились еще во времена детства Людовика XV. Вот только разбрасывавшееся щедрой рукою золото придавало причудливым постройкам той эпохи такой вид, какого наши недорогие виллы при всей их шикарности иметь не могут.

Облик этих клеток для хорошеньких птичек мог быть порицаем обладателями строгих вкусов, но они тем не менее выглядели мило, кокетливо и элегантно. Что же касается их внутреннего убранства, то всем известно, какие немыслимые суммы вкладывали вельможи в свои маленькие домики.

Принц Гонзаго, который был богаче полудюжины весьма знатных вельмож, вместе взятых, тоже не устоял перед этой чванливой модой. Его прихоть почиталась всеми чуть ли не совершенством. Гостиная представляла собою просторную шестиугольную комнату, стены которой служили основанием для бельведера. Четыре двери из нее вели в спальни и будуары, которые были бы трапециевидными, если бы с помощью специальных перегородок им не придали правильную форму. Еще две двери, служившие также и окнами, выходили на открытые террасы, утопавшие в цветах.

Но мы, наверное, недостаточно ясно выразили свою мысль. Сооружение такой формы являло собою изыск, каких в Париже эпохи Регентства было очень немного. Чтобы лучше уяснить, что мы имеем в виду, пусть читатель представит себе центральное помещение шестиугольной формы, которое занимало по высоте два этажа, с примыкающими к нему четырьмя прямоугольными будуарами, расположенными наподобие крыльев ветряной мельницы, причем остальные две стены этого помещения выходили на террасы. Находившиеся между будуарами треугольные выгородки использовались как кабинеты и сообщались с террасами, через которые в центральную гостиную проникал свет и воздух. Сей изящный андреевский крест был спроектирован самим герцогом и являл собою образец еще одного чудачества, коих в его деревушке Миромениль было предостаточно.

Потолок и фризы в этой «причуде Гонзаго» были расписаны Ванлоо-старшим и его сыном Жаном Батистом, которые считались тогда первыми живописцами Франции[143]. Два молодых человека, одному из которых — Карлу Ванлоо, младшему брату Жана Батиста, — было всего пятнадцать лет, а второй прозывался Жаком Буше[144], расписали стены. Последний из них, ученик престарелого мэтра Лемуана[145], сразу стал знаменит — столько прелести и неги вложил он в свои композиции «Сети Вулкана» и «Рождение Венеры». Четыре будуара были украшены копиями Альбани и Приматиччо[146], выполнить которые было поручено Луи Ванлоо, отцу семейства.

Короче, домик был просто царским в прямом смысле этого слова. На двух террасах из белого мрамора помещались античные статуи — только античные, и никак иначе, — а лестница, тоже мраморная, считалась шедевром Оппенора[147].

Итак, было около восьми вечера. Обещанный ужин шел полным ходом. Гостиная утопала в огнях и цветах. Под люстрой стоял роскошно накрытый стол, причем известный беспорядок в яствах указывал на то, что пиршество находится в самом разгаре. За столом сидели сотрапезники — известные нам повесы в полном составе, из которых маленький маркиз де Шаверни выделялся степенью подпития. Еще только подали вторую перемену, а он уже почти окончательно утратил рассудок. У Шуази, Навайля, Монтобера, Таранна и Альбре головы были, по-видимому, крепче: они держались прямо и остерегались произносить слишком уж большие глупости. Напряженный и немой барон фон Батц, казалось, пил только воду.

Были в гостиной, понятное дело, и дамы, которые, естественно, принадлежали в основном к Опере. Это была прежде всего мадемуазель Флери, к которой принц Гонзаго питал благосклонность, затем мадемуазель Нивель, дочь Миссисипи, потом пышнотелая Сидализа, милая девица, которая словно губка впитывала в себя мадригалы и острые словечки, чтобы потом обратить их в глупость, когда ее об этом попросят; были там и мадемуазель Дебуа, мадемуазель Дорбиньи и еще несколько противниц всякой стеснительности и предрассудков. Все они были хорошенькие, юные, веселые и смелые сумасбродки, готовые рассмеяться когда угодно, даже когда им хотелось поплакать. Таково уж свойство их ремесла: кто платит, тот и музыку заказывает.

Печальная танцовщица — это злокачественный продукт, пользоваться которым не имеет смысла.

Некоторые полагают, что самая большая беда этих удручающих и порой удрученных существ, трепыхающихся среди розового газа, словно рыбы на сковороде, заключается в том, что они не имеют права плакать.

Гонзаго за столом не было — его вызвали в Пале-Рояль. За столом, кроме его пустующего кресла, было еще три незанятых места. Одно из них принадлежало донье Крус, которая удалилась сразу после ухода Гонзаго. Она очаровала всех до такой степени, что разговор не сумел достичь тех высот, на которые он обычно поднимался после первой перемены на оргиях времен Регентства.

Никто не знал наверное, заставил ли Гонзаго прийти донью Крус, или же эта пленительная сумасбродка сама вынудила принца пригласить ее к столу. Как бы там ни было, она блистала, и все выражали ей свое восхищение, за исключением толстячка Ориоля, остававшегося верным рабом мадемуазель Нивель.

Другое свободное место не занимал никто. Третье принадлежало горбуну Эзопу II, которого Шаверни только что победил в дуэли на бокалах шампанского.

Мы вошли в залу в тот момент, когда Шаверни, празднуя свою победу, наваливал кучею плащи и накидки женщин на несчастного поверженного горбуна, лежавшего в этих тряпках, словно в громадной колыбели. Мертвецки пьяный горбун не жаловался. Он уже был полностью погребен под этим мягким холмом и — Бог свидетель! — рисковал задохнуться.

Впрочем, все было сделано правильно. Горбун не сдержал обещания: он был за столом угрюм, язвителен, чем-то встревожен и озабочен. Но о чем мог думать этот пюпитр? Долой горбуна! Он в последний раз присутствует на подобном празднестве!

А дело было в том, что, прежде чем захмелеть, он терзался вопросом: почему на ужин приглашена донья Крус? Гонзаго ведь ничего не делает просто так. До сих пор он изображал из себя испанскую дуэнью и тщательно прятал донью Крус от всех, а теперь заставляет ужинать с дюжиной бездельников. Что-то тут не то.

Шаверни поинтересовался, не она ли его невеста, но Гонзаго отрицательно покачал головой. А когда Шаверни пожелал узнать, где же невеста, ответом ему было слово: «Терпение». Зачем же Гонзаго обращается так с девушкой, которую хотел представить ко двору как мадемуазель де Невер? Это оставалось тайной. Гонзаго всегда говорил лишь то, что хотел сказать, и ни слова больше.

Пили за ужином добросовестно. Все дамы были веселы, за исключением мадемуазель Нивель, на которую нашел меланхолический стих. Сидализа и Дебуа распевали какую-то песенку, Флери, надсаживаясь, требовала скрипачей. Круглый, как шар, Ориоль повествовал о своих амурных победах, в которые никто не желал верить. Остальные пили, хохотали, кричали и пели; вина были отборными, еда превкусная; все и думать забыли об угрозах, тяготевших над этим пиром Валтасара.

Только у Пероля физиономия была, по обыкновению, постная. Всеобщее веселье, искренне оно было или нет, его не коснулось.

— Неужели никто не смилостивится и не заставит замолкнуть господина Ориоля? — грустно и вместе с тем раздраженно поинтересовалась мадемуазель Нивель.

Из десяти женщин легкого нрава пять развлекаются именно таким манером.

— Да не орите вы, Ориоль! — крикнул кто-то.

— Я разговариваю тише, чем Шаверни, — возразил толстенький откупщик. — А Нивель просто ревнует, я не стану ей больше рассказывать о своих проказах.

— Вот простак! — пробормотала мадемуазель Нивель, поигрывая бокалом шампанского.

— Сколько он тебе дал? — спросила Сидализа у Флери.

— Три, моя милочка.

— Голубые?

— Две голубые и одну белую.

— Ты будешь еще с ним встречаться?

— Зачем это? У него больше ничего нет!

— А вы знаете, — вмешалась Дебуа, — что крошка Майи желает, чтобы ее любили ради нее самой?

— Какой ужас! — хором воскликнула женская часть сотрапезников.

Услышав о таком кощунственном желании, все они охотно готовы были повторить слова барона де Барбаншуа: «Куда мы идем? Куда?»

Тем временем Шаверни вернулся на свое место.

— Если этот негодяй Эзоп очнется, я его свяжу, — пообещал он.

С этими словами он обвел залу помутневшим взором.

— Я что-то не вижу нашего олимпийского божества! — вскричал он. — Мне он нужен, чтобы объяснить свою позицию.

— Ради бога, только никаких объяснений! — запротестовала Сидализа.

— Но мне нужно, — раскачиваясь в кресле, настаивал Шаверни, — поскольку дело весьма деликатное. Пятьдесят тысяч экю — это ж Перу, да и только! Не будь я влюблен…

— В кого? — перебил Навайль. — Ты же не знаешь, кто твоя невеста.

— А вот и нет! Я сейчас объясню…

— Нет! Да! Нет! — послышались возгласы.

— Восхитительная блондиночка, — рассказывал между тем Ориоль своему соседу Шуази, — которая все время спала. Она бегала за мною как собачонка, никак было не отвязаться! Понимаете, я боялся, как бы Нивель не встретила нас с ней вместе. Ведь Нивель ревнивее любой тигрицы. Да и…

— Раз вы не даете мне сказать, — возопил Шаверни, — тогда отвечайте: где донья Крус? Я желаю, чтобы пришла донья Крус!

— Донья Крус! Донья Крус! — послышалось со всех сторон. — Шаверни прав, пускай придет донья Крус!

— Лучше бы вы называли ее мадемуазель де Невер, — сухо заметил Пероль.

Голос его потонул в хохоте, все принялись повторять:

— Мадемуазель де Невер! Правильно! Мадемуазель де Невер!

Поднялся невообразимый гам.

— Моя позиция… — снова начал Шаверни.

Все бросились от него врассыпную и направились к двери, за которой скрылась донья Крус.

— Ориоль! — окликнула мадемуазель Нивель. — А ну-ка, сюда, и немедленно!

Толстенькому откупщику повторять дважды не пришлось. Ему только очень хотелось, чтобы все заметили эту фамильярность.

— Садитесь рядом, — зевнув во весь рот, приказала Нивель, — и расскажите мне какую-нибудь сказку. Что-то меня тянет в сон.

— Жил-был… — покорно начал Ориоль.

— Ты сегодня играла? — осведомилась Сидализа у Дебуа.

— И не говори! Если бы не мой лакей Лафлер, мне пришлось бы продать свои брильянты!

— Лафлер? Как это?

— Со вчерашнего дня он миллионер, а с сегодняшнего утра мой опекун.

— А я его видела! — воскликнула Флери. — Он, ей-же-ей, выглядит неплохо!

— Он купил экипажи сбежавшего маркиза де Бельгарда.

— И дом виконта де Вильдьё, который повесился.

— О нем уже идут разговоры?

— Да еще какие! Он стал очаровательно рассеян, ну прямо как де Бранкас[148]. Сегодня, когда он выходил из Золотого дома, карета поджидала его на улице, так он по привычке встал на запятки!

— Донья Крус! Донья Крус! — скандировали тем временем повесы.

Шаверни постучал в дверь будуара, куда удалилась обольстительная испанка.

— Если вы не выйдете, — пригрозил Шаверни, — мы возьмем дверь приступом!

— Вот именно! Приступом!

— Господа, господа… — попытался утихомирить весельчаков Пероль.

Шаверни схватил его за ворот и вскричал:

— Если ты, старый бирюк, не замолчишь, мы пробьем тобой дверь, как тараном!

Но доньи Крус в будуаре, дверь которого она заперла за собою на ключ, не было. Он сообщался с помощью потайной лестницы с комнатой на первом этаже. Туда, к себе в спальню, и спустилась донья Крус.

Бедняжка Аврора сидела на диване вся дрожа, с глазами, красными от слез. В этом доме она находилась уже пятнадцать часов. Если бы не донья Крус, она умерла бы от страха и печали.

С начала ужина донья Крус уже дважды заходила к Авроре.

— Что нового? — чуть слышно спросила Аврора.

— Господина Гонзаго вызвали во дворец, — сообщила донья Крус. — Зря ты боишься, сестричка: там наверху ничего страшного нет, и если бы я не знала, что ты сидишь здесь одна в тревоге и унынии, то веселилась бы от души.

— Что они там делают? Шум слышен даже здесь.

— Дурачатся. Хохочут во все горло, шампанское льется рекой. Эти господа — люди забавные, остроумные, милые, особенно один, которого зовут Шаверни.

Аврора провела тыльной стороной ладони по лбу, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Шаверни… — повторила она.

— Он молод и великолепен, не боится ни Бога, ни дьявола. Но мне запрещено обращать на него слишком большое внимание — он жених.

— Вот как, — рассеянно промолвила Аврора.

— Угадай чей, сестричка!

— Понятия не имею. Какое мне до этого дело?

— Тебе есть до этого дело, уж это точно. Молодой маркиз де Шаверни — твой жених.

Аврора медленно подняла голову, и на ее бледном лице появилась грустная улыбка.

— Я не шучу, — настаивала донья Крус.

— А о нем, — прошептала Аврора, — о нем, Флор, сестра, ты ничего не знаешь?

— Решительно ничего.

Хорошенькая головка Авроры поникла; девушка расплакалась и сказала:

— Вчера, когда на нас напали, кто-то из этих людей сказал: «Он мертв. Лагардер мертв».

— А я вот уверена, что он жив, — возразила донья Крус.

— Откуда у тебя такая уверенность? — живо полюбопытствовала Аврора.

— Во-первых, я слышала, что там, наверху, боятся его появления, а во-вторых, эта женщина, которую хотели выдать за мою мать…

— Это его врагиня? Та, которую я видела вчера вечером в Пале-Рояле?

— Она самая. Я узнала ее по описанию. Так вот, во-вторых, эта женщина до сих пор продолжает его преследовать, причем все с той же настойчивостью. Когда я сегодня жаловалась господину Гонзаго на то, как со мною обращались у тебя дома, я видела и слышала эту женщину. От нее выходил какой-то седовласый господин, и она ему говорила: «Это мой долг и мое право. Глаза у меня открыты, он не ускользнет; а когда минут сутки, он будет арестован, пусть даже моею собственной рукой!»

— О, — воскликнула Аврора, — это та самая женщина! Я узнаю ее ненависть. Мне уже который раз приходит в голову, что…

— Ну, ну? — оживилась донья Крус.

— Да нет, не знаю, наверное, я схожу с ума.

— Я должна сказать тебе еще одну вещь, — после секундного колебания заговорила донья Крус. — Мне вроде как поручили тебе передать кое-что. Господин Гонзаго был добр ко мне, но я ему больше не верю. А тебя я люблю все сильнее и сильнее, моя бедная Аврора!

Она села на диван рядом с подругой и продолжала:

— Господин Гонзаго очень просил меня передать тебе следующее.

— Что же? — осведомилась Аврора.

— Совсем недавно, — ответила донья Крус, — когда ты перебила меня, заговорив о своем милом шевалье де Лагардере, я собиралась тебе сказать, что тебя хотят выдать замуж за молодого маркиза де Шаверни.

— Но по какому праву?

— Не знаю, но мне кажется, что их не слишком заботит, есть у них такое право или нет. Гонзаго говорил со мной, и в его словах прозвучало вот что: «Если она будет послушна, то отвратит смертельную опасность от того, кто дороже ей всех на свете».

— Он имел в виду Лагардера! — воскликнула Аврора.

— Думаю, именно его, — согласилась цыганка.

Аврора закрыла лицо руками.

— Мысли мои словно в тумане, — пробормотала она. — Господи, неужто ты не сжалишься надо мной?

Донья Крус обняла девушку и ласково проговорила:

— А разве не Господь прислал меня к тебе? Я всего лишь женщина, но я сильна и не боюсь смерти. Если на тебя нападут, Аврора, ты не останешься беззащитной.

Аврора еще теснее прижалась к подруге. Внизу послышались приглушенные голоса, звавшие донью Крус.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Чувствуя, как Аврора задрожала в ее объятиях, девушка добавила:

— Бедная малютка, как ты бледна!

— Мне страшно здесь одной, — пролепетала Аврора. — Все эти лакеи и слуги пугают меня.

— Тебе нечего бояться, — успокоила ее донья Крус. — Слуги и лакеи знают, что я тебя люблю, и считают, что я имею сильное влияние на Гонзаго.

Она осеклась и задумалась.

— Порой я и сама в это верю, — через несколько мгновений продолжала она. — Мне иногда кажется, что я зачем-то нужна Гонзаго.

Шум на первом этаже усилился.

Донья Крус встала и взяла со стола бокал с шампанским, который поставила туда, когда вошла.

— Посоветуй же, как мне быть! — взмолилась Аврора.

— Если я ему и впрямь нужна, тогда еще ничто не потеряно! — воскликнула донья Крус. — Нам нужно выиграть время.

— Но как же с этим браком? По мне, так лучше тысячу раз умереть!

— Умереть ты всегда успеешь, сестричка.

Донья Крус двинулась к двери, но Аврора удержала ее за платье.

— Неужели ты сейчас уйдешь? — воскликнула она.

— Разве ты не слышишь? Они зовут меня. Да, — вспомнила вдруг она, — я не говорила тебе про горбуна?

— Нет, — удивилась Аврора. — Про какого горбуна?

— Про того, что вывел вчера меня отсюда путем, которого я и сама не знала, и проводил до дверей твоего дома. Он здесь!

— На ужине?

— Вот именно. А я вспомнила, как ты рассказывала про того странного чудака, кроме которого твой милый Лагардер никого к себе не впускает.

— Наверное, это он и есть! — воскликнула Аврора.

— Он, он, клянусь тебе! Я подошла к нему и сказала, что в крайнем случае он может на меня рассчитывать.

— А он что?

— Этот горбун — человек с причудами. Он сделал вид, что не узнает меня, и я не смогла вытянуть из него ни слова. С ним все время забавлялись дамы — напоили его так, что он свалился под стол.

— Так, значит, там есть дамы? — удивилась Аврора.

— А как же?

— Что за дамы?

— Светские дамы, — отвечала наивная цыганка. — Самые настоящие парижанки, о которых я столько думала в Мадриде. Представляешь? Придворные дамы — а сами поют, хохочут, пьют и ругаются, словно мушкетеры. Прелесть!

— Ты уверена, что это придворные дамы?

Донья Крус сделала обиженное лицо.

— Как бы мне хотелось на них посмотреть, — проговорила Аврора и, покраснев, добавила: — Но так, чтобы меня никто не видел.

— А на красавчика-маркиза де Шаверни тебе не хотелось бы взглянуть? — чуть насмешливо поинтересовалась донья Крус.

— Конечно, — бесхитростно ответила Аврора, — и на него тоже.

Не давая девушке опомниться, цыганка схватила ее за руку и, смеясь, повлекла за собой к потайной лестнице. От пиршественной залы девушек отделяла теперь только дверь. За нею слышались звон бокалов, взрывы хохота и крики:

— Возьмем будуар приступом! На приступ!

Господин де Пероль плохо справлялся с обязанностями хозяина вечера, его авторитет неуклонно падал. Шаверни с приятелями сказали ему пару теплых слов, и он уже был не в силах удержать буянов. Аврора ни жива ни мертва стояла за дверью и уже начала сожалеть, что покинула свое убежище. А бесстрашная шалунья донья Крус только посмеивалась. Напугать ее было не так-то просто. Она задула в будуаре все свечи, чтобы никто из находившихся в зале не мог разглядеть ее подругу.

— Взгляни, — предложила она, указывая на замочную скважину.

Но любопытство Авроры как рукой сняло.

— Долго вы там будете возиться с этой барышней? — осведомилась Сидализа.

— Тоже мне сокровище, — поддержала подругу Дебуа.

— Маркизы ревнуют, — подумала вслух донья Крус.

Аврора посмотрела в замочную скважину.

— Маркизы? — с сомнением в голосе проговорила она.

Донья Крус с самонадеянным видом пожала плечами и ответила:

— Ты не знаешь двора.

— Донья Крус! Донья Крус! Пусть выйдет донья Крус! — раздавалось в гостиной. Цыганка с наивной гордостью улыбнулась.

— Они хотят, чтобы я вышла, — прошептала она.

Дверь затряслась. Аврора отскочила назад, а донья Крус заглянула в скважину.

— Ох, до чего уморительная физиономия у этого Пероля! — воскликнула она и расхохоталась.

— Дверь не поддается, — заметил Навайль.

— Кажется, там кто-то разговаривает, — добавил Носе.

— Нужен какой-нибудь рычаг!

— А почему не пушка? — поинтересовалась полусонная Нивель.

Ориоль закатился в хохоте.

— Я придумал лучше! — вскричал Шаверни. — Нужно спеть серенаду!

— И сыграть ножами на бокалах, бутылках и тарелках! — заявил Ориоль, поглядывая на Нивель.

Та снова впала в дрему.

— Как он хорош, этот маленький маркиз, — тихонько проговорила донья Крус.

— Где он? — приближаясь к двери, спросила Аврора.

— Но я нигде не вижу горбуна, — вместо ответа сказала цыганка.

— Вы там? — закричал по ту сторону двери Шаверни.

Аврора, приникнув глазом к скважине, изо всех сил пыталась разглядеть своего рыцаря с мадридской калье Реаль.

Но в зале творилось такое, что ей это никак не удавалось.

— Да который же из них? — все повторяла она.

— Тот, что пьян сильнее всех, — ответила на сей раз донья Крус.

— Мы готовы! Мы готовы! — хором вопили новоявленные музыканты.

Все, включая и дам, повставали со своих мест. Каждый держал свой музыкальный инструмент. Сидализа взяла медную жаровню, а Дебуа изо всех сил колотила в нее. Серенада еще не началась, но шум уже стоял ужасный.

Навайль и Жиронн схватили Пероля, который безучастно наблюдал за весельем, и привязали на всякий случай к вешалке.

— Кто будет петь?

— Шаверни! Пускай споет Шаверни!

И маленького маркиза, передавая с рук на руки, подтолкнули к самой двери. В этот миг Аврора узнала его и резко отпрянула назад.

— Ничего, — проговорила донья Крус, — он просто немного навеселе. При дворе так принято. Но он все равно очарователен.

Покачиваясь на ногах, Шаверни жестом призвал всех к молчанию. В зале воцарилась тишина.

— Дамы и господа, — заявил маркиз, — прежде всего мне бы хотелось объяснить свою позицию.

На него зашикали.

— Никаких речей! Пой или замолкни!

— Моя позиция проста, хотя на первый взгляд может показаться…

— Долой Шаверни! Оштрафуем его! Привяжем рядом с Перолем!

— Но почему я хочу объяснить свою позицию? — с пьяной настойчивостью продолжал Шаверни. — Дело в том, что мораль…

— К черту мораль!

— Обстоятельства таковы…

— К черту обстоятельства!

Сидализа, Дебуа и Флери наскакивали на маркиза, словно волчицы. Нивель спала.

— Если ты не желаешь петь, — вскричал Навайль, — давайте декламировать какую-нибудь трагедию.

Слова его потонули в криках протеста.

— Спой, и мы позволим тебе объяснить свою позицию, — пообещал Носе.

— Клянетесь? — серьезно поинтересовался Шаверни.

Все присутствующие приняли позы Горациев в сцене клятвы[149].

— Клянемся! Клянемся!

— Тогда позвольте мне сначала объяснить свою позицию, — сказал Шаверни.

Донья Крус держалась за бока от хохота. Однако обитатели залы рассвирепели. Кто-то предложил подвесить Шаверни за окном вверх ногами.

В XVIII веке порой шутили весьма мило.

— Я буду краток, — не унимался маленький маркиз. — В сущности, моя позиция очень проста. Я не знаю своей будущей жены, поэтому не могу испытывать к ней ненависти. А поскольку я люблю женщин вообще, то это будет брак по любви.

Гости в двадцать глоток заревели:

— Пой же! Пой! Пой!

Шаверни взял из рук у Таранна нож и тарелку.

— Эти стишки сочинил один молодой человек, — объявил он.

— Пой! Пой!

— Куплеты незамысловаты, прошу обратить внимание на припев.

И он запел, слегка постукивая ножом по тарелке.

Мы двоемужних дамРугаем: «Ну и ну!»Но стыд тому и срам,Кто мается в пленуУ двух иль трех мадам:Не по карману намДержать теперь женуДаже одну!

— Неплохо! Неплохо! — похвалила галерка.

— Ориоль понимает, что к чему!

— Припев! Еще раз!

Не по карману намДержать теперь женуДаже одну!

— Кто-нибудь даст мне выпить? — очнулась вдруг Нивель.

— Прелестно, не правда ли? — заметил Ориоль.

— Глупо, как и все остальное.

— Браво! Браво!

— Да не бойся же ты! — обнимая, уговаривала бедную Аврору донья Крус.

— Второй куплет! Смелее, Шаверни!

Тот продолжал:

У регента казна —То знает целый свет —Всем, право же, полна,Там только денег нет.

Услышав столь непочтительные слова, Пероль так отчаянно задергался, что отвязался от вешалки и грохнулся на пол.

— Господа! Господа! Ради принца Гонзаго… — начал умолять он, поднимаясь на ноги.

Но его никто не слушал.

— Неправда! — кричали одни.

— Все верно! — не соглашались с ними другие.

— У господина Лоу собраны все сокровища Перу!

— Только без политики!

— Правильно!

— Ничего не правильно!

— Да здравствует Шаверни!

— Долой!

— Надо вставить ему кляп!

— Набить из него чучело!

При этом дамы яростно гремели тарелками и бокалами.

— Шаверни, иди сюда, я тебя поцелую! — вскричала Нивель.

— Вот еще новости! — возмутился толстенький откупщик.

— Он нам польстил, — пробурчала Нивель, закрывая глаза. — Какой он все же милый! Говорит, что держать жену теперь не по карману, но разве это дорого? Мужчина — он как земля, взятая в аренду. Я просто из себя выхожу, когда вижу, что в кошельке у мужчины остался хоть один пистоль!

Между тем в будуаре Аврора, закрыв лицо руками, говорила пресекающимся голосом:

— Я чувствую холод, он пробирает меня до самого сердца. Только подумать, что меня хотят отдать за такого человека…

— Да полно тебе, — успокаивала подругу донья Крус. — У меня бы он стал кротким, как ягненок. Неужели, по-твоему, он не мил?

— Уведи меня отсюда! Остаток ночи я хочу провести в молитвах.

Аврора покачнулась. Донья Крус поддержала ее. У цыганки было очень доброе сердечко, но отвращения подруги она не разделяла. Это ведь и был Париж, предмет стольких ее мечтаний.

— Пойдем же, — проговорила она, а между тем Шаверни, воспользовавшись короткой минутой молчания, со слезами на глазах умолял позволить ему объяснить свою позицию. Спускаясь по лестнице, донья Крус проговорила:

— Нужно потянуть время, сестричка. Делай вид, что ты послушна, и верь: я тебя не оставлю. Я скорее сама выйду за Шаверни, чем дам тебе попасть в переплет.

— И ты готова ради меня на такую жертву? — в порыве наивной благодарности воскликнула Аврора.

— Господи, ну конечно! Помолись, раз это может тебя утешить. А я скоро опять ускользну от них и приду тебя проведать.

И она проворно взбежала по ступеням; на сердце у девушки было легко, и она заранее подняла вверх свой бокал с шампанским.

— Ну еще бы, — бормотала она, — я окажу ей услугу… Да с этим Шаверни всю жизнь будешь животики надрывать со смеху.

Что может быть лучше? У двери будуара девушка остановилась и прислушалась. С возмущением в голосе Шаверни говорил:

— Но вы ведь обещали, что я смогу объяснить вам свою позицию, разве не так?

— Ни за что! Шаверни злоупотребляет нашим терпением! К двери, Шаверни!

В этот миг донья Крус распахнула дверь.

Она появилась на пороге, веселая и сияющая, держа бокал высоко над головой.

Ее встретили долгими и бурными рукоплесканиями.

— Ну, господа, — проговорила она, протягивая пустой бокал, — да будьте же вы поживее. Неужели, по-вашему, это шум?

— Мы пробуем пошуметь, — сказал Ориоль.

— Да, буяны из вас никудышные, — залпом осушив бокал, продолжала донья Крус. — Вас слышно разве что за этой дверью.

— Не может быть! — заголосили пристыженные повесы. Они-то считали, что способны перебудить весь Париж.

Шаверни с восхищением смотрел на донью Крус.

— Прелесть! — бормотал он. — Она — сплошной восторг!

Только Ориоль вознамерился повторить эти показавшиеся ему очень красивыми слова, как проснувшаяся Нивель ущипнула его чуть ли не до крови.

— Извольте молчать! — приказала она.

Он попытался было улизнуть, но дочь Миссисипи схватила его за рукав.

— Штраф — одна голубенькая, — объявила она.

Достав бумажник, Ориоль протянул даме новенькую акцию, а дама тем временем мурлыкала:

Не по карману намДержать теперь женуДаже одну!

Тем временем донья Крус искала глазами горбуна. Чутье подсказывало ей, что, несмотря на данный ей отпор, человек этот — ее тайный союзник. Но спросить о нем ей было не у кого. Чтобы узнать, не уехал ли горбун вместе с Гонзаго, она осведомилась:

— А где же его светлость?

— Карета только что вернулась, — ответил снова появившийся в зале Пероль. — Его светлость отдает распоряжения.

— Насчет скрипок, да? — вставила Сидализа.

— Ой, неужто мы и вправду будем танцевать? — раскрасневшись от радости, воскликнула цыганка.

Дебуа и Флери посмотрели на нее с презрением.

— Бывали времена, — наставительно произнесла Нивель, — когда, появляясь здесь, мы находили кое-что под своими тарелками.

Она приподняла свою тарелку и продолжала:

— Ничего! Ни просяного зернышка! Ах, мои милые, Регентство приходит в упадок.

— Регентство стареет, — поддержала товарку Сидализа.

— Регентство увядает! Разве Гонзаго обеднел бы, если бы мы получили на десерт по нескольку голубеньких?

— А что такое «голубенькая»? — спросила донья Крус.

Как описать всеобщее остолбенение? Представьте себе, что в наши дни в Золотом доме дается ужин, на котором присутствуют балетные фигурантки и завсегдатаи кафе «Тортони», и одна из этих дам не знает, что такое Кредитный банк недвижимости. Это просто невозможно. Ну так вот, неискушенность доньи Крус показалась всем просто невероятной.

Шаверни торопливо сунул руку в карман, где лежало его приданое. Вытащив с дюжину акций, он вложил их в руку цыганке.

— Благодарю, — проговорила та, — господин Гонзаго их вам вернет.

Затем, раздав акции Нивель и прочим дамам, она с пленительным изяществом добавила:

— Вот ваш десерт, сударыня.

Дамы взяли акции, но решили, что эта малютка просто отвратительна.

— Ну же! — не унималась донья Крус. — Еще не хватало, чтобы его светлость застал нас всех спящими. За здоровье маркиза де Шаверни! Ваш бокал, маркиз!

Тот протянул бокал и тяжко вздохнул.

— Осторожнее! Он сейчас примется объяснять свою позицию!

— Только не вам! — отрезал маркиз. — В качестве аудитории мне нужна лишь прелестная донья Крус. А вы недостойны слушать мои объяснения.

— Но все же очень просто, — перебила его Нивель. — Ваша позиция — это позиция человека под мухой.

Все расхохотались. Толстячок Ориоль даже чуть не задохнулся.

— Проклятье! — воскликнул маркиз и разбил о стол свой бокал. — Неужто тут найдется смельчак, который отважится смеяться надо мной? Донья Крус, я не шучу: вы здесь словно небесная звезда среди плошек!

Дамы бурно запротестовали.

— Ну это уж слишком! — заметил Ориоль.

— Замолчи, — огрызнулся Шаверни, — это сравнение может оскорбить только плошки. К тому же я разговариваю не с вами. Я требую, чтобы господин де Пероль прекратил ваши разнузданные вопли, и хочу добавить, что он понравился мне один раз в жизни — когда был привязан к вешалке!

Невольно растрогавшись, маркиз со слезами на глазах повторил:

— Да, тогда он был хорош! Но, возвращаясь к моей позиции… — внезапно вспомнил он и взял донью Крус за руки.

— Она для меня совершенно ясна, господин маркиз, — заявила цыганка. — Сегодня ночью вы женитесь на очаровательной женщине.

— Очаровательной? — хором переспросили присутствующие.

— Да, очаровательной, — подтвердила донья Крус, — и к тому же молодой, остроумной, доброй и не имеющей ни малейшего понятия о голубеньких.

— Да это чушь какая-то! — воскликнула Нивель.

— Вы сядете в почтовую карету, — продолжала донья Крус, по-прежнему обращаясь к Шаверни, — и увезете свою супругу…

— Ах, если б это были вы, прелестное дитя! — перебил ее маркиз.

Донья Крус наполнила его бокал до краев.

— Господа, — прежде чем выпить, проговорил Шаверни, — донья Крус прояснила мою позицию, да так удачно, что у меня самого не получилось бы лучше. Позиция эта весьма романтична.

— Пейте же, — смеясь, сказала цыганка.

— Позвольте, меня уже давно мучит одна мысль.

— Ну-ка, давайте послушаем, что там у Шаверни за мысль!

Маркиз встал в ораторскую позу.

— Господа, — начал он, — за этим столом есть несколько пустующих мест. Вот это принадлежит моему кузену Гонзаго, это — горбуну. Оба они раньше были заняты, но скажите: чье это место?

С этими словами маркиз указал на кресло, стоявшее напротив места Гонзаго, в котором с самого начала ужина действительно никто не сидел.

— И вот в чем заключается моя мысль, — продолжал Шаверни. — Я хочу, чтобы это место было занято, причем моею супругой!

— Верно! Правильно! — послышалось со всех сторон. — Мысль Шаверни вполне разумна. Супругу сюда! Супругу!

Донья Крус схватила маленького маркиза за руку, но отвлечь его уже было невозможно.

— Какого дьявола! — ворчал он, держась за стол; длинные волосы упали ему на лицо. — Я вовсе не пьян, вот еще!

— Выпейте и помолчите, — шепнула ему на ухо донья Крус.

— Я хочу выпить, о божественная звезда, да, Бог свидетель, я хочу выпить, но вот молчать я не желаю. Мысль моя верна, она проистекает из моей позиции. Я требую, чтобы здесь появилась моя будущая супруга, поскольку вы все, послушайте-ка…

— Слушайте! Слушайте! Он говорит, как сам бог красноречия!

Эти слова произнесла снова проснувшаяся Нивель. Шаверни треснул кулаком по столу и продолжал, переходя уже на крик:

— Я говорю, что это нелепо, нелепо…

— Браво, Шаверни! Отлично!

— Нелепо, повторяю вам, оставлять одно место пустым!

— Превосходно! Блестяще! Браво, Шаверни!

Зал взорвался рукоплесканиями. Маленький маркиз прикладывал неимоверные усилия, чтобы не потерять свою мысль.

— Оставлять место пустым, — воскликнул он, вцепившись в скатерть, — если мы больше никого не ждем.

И в тот миг, когда благодаря этому выводу, давшемуся ему с таким трудом, Шаверни сорвал бурю одобрительных криков, в дверях галереи появился Гонзаго и сказал:

— Нет, кузен, ждем.

Лицо принца Гонзаго показалось всем строгим и даже озабоченным. Весельчаки поставили бокалы на стол; улыбки исчезли.

— Кузен, — проговорил Шаверни, упав в кресло, — я ждал вас, чтобы как-то объяснить свою позицию.

Гонзаго подошел к столу и отобрал у маркиза бокал, который тот уже было поднес к губам.

— Не пей больше, — сухо проговорил он.

— Это еще почему? — возмутился Шаверни.

Гонзаго выбросил бокал за окно и повторил:

— Не пей больше.

Шаверни уставился на него расширенными от удивления глазами. Сотрапезники расселись по своим местам. На их лицах бледность уже начала уступать место хмельному румянцу. У всех на уме была одна мысль, которую с начала пиршества каждый пытался отогнать, но она все равно висела в воздухе.

Появление Гонзаго заставило весельчаков вернуться к этой мысли.

Пероль попытался прошмыгнуть поближе к своему повелителю, но донья Крус его опередила.

— Позвольте вас на одно слово, ваша светлость, — попросила она.

Гонзаго поцеловал ей руку, и она отошла в сторонку.

— Что это значит? — пробормотала Нивель.

— Боюсь, — добавила Сидализа, — что скрипок у нас так и не будет.

— Вряд ли речь идет о банкротстве, — заметила Дебуа, — Гонзаго слишком богат.

— Всякое случается, — отозвалась Нивель.

Мужчины участия в разговоре не принимали. Почти все они уставились в скатерть и, казалось, размышляли. Один Шаверни мурлыкал веселую песенку и не обращал внимания на тревогу, охватившую всю гостиную. Ориоль шепнул на ухо Перолю:

— Неужто принц явился с дурными вестями?

Фактотум молча отвернулся.

— Ориоль! — окликнула Нивель.

Толстенький откупщик послушно подскочил к своей даме; дочь Миссисипи сказала:

— Когда принц закончит с этой девицей, вы подойдете к нему и скажете, что мы желаем скрипичной музыки.

— Но… — замялся Ориоль.

— Не возражайте! Пойдете и скажете, я так хочу!

Принц продолжал беседовать с цыганкой, и молчание становилось все более тревожным и печальным. Искреннее веселье, еще недавно царившее на этой оргии, исчезло без следа. Если читатель хоть на секунду поверил, что сотрапезники развлекались от всей души, значит нам не удалось нарисовать верную картину. Они просто делали что могли. Вино развязало всем языки и заставило лица раскраснеться, однако за натянутым весельем постоянно сквозила тревога. И чтобы добить его окончательно, Гонзаго достаточно было нахмуриться. Толстяк Ориоль выразил вслух терзавшую всех мысль: случилось что-то скверное.

Гонзаго снова поцеловал руку доньи Крус.

— Вы мне верите? — по-отцовски спросил он.

— Конечно, ваша светлость, — умоляюще глядя на принца, ответила цыганка, — но это ведь моя единственная подруга, сестра!

— Я ни в чем не могу вам отказать, милое дитя. Через час, что бы там ни случилось, она будет свободна.

— Правда, ваша светлость? — радостно вскричала донья Крус. — Позвольте я пойду ее обрадую?

— Не сейчас. Останьтесь. Вы передали ей о моем желании?

— Относительно брака? Разумеется, но она и мысли не допускает об этом.

— Ваша светлость, — проговорил Ориоль, заикаясь, но повинуясь повелительному знаку Нивель, — простите, что я вас отвлекаю, но дамы требуют скрипок.

— Не мешайте! — бросил принц, отодвинув откупщика в сторону.

— Ну и дела! — прошептала Нивель.

Гонзаго сжал в ладонях руки доньи Крус и продолжал:

— Я скажу вам только одно: мне хотелось бы спасти того, кого она любит.

— Но, ваша светлость, — воскликнула донья Крус, — если вы изволите объяснить мне, чем этот брак может оказаться полезным для господина де Лагардера, я тотчас же передам ваши слова Авроре.

— Так оно и есть, — отозвался Гонзаго, — мне больше нечего добавить. Разве вы сомневаетесь, что я хозяин положения? Как бы там ни было, обещаю: никакого принуждения не будет.

Гонзаго двинулся было к столу, но донья Крус удержала его.

— Прошу вас, позвольте мне вернуться к ней, — взмолилась она. — Ваши недомолвки пугают меня.

— Нет, вы мне сейчас понадобитесь, — отрезал Гонзаго.

— Я? — изумилась цыганка.

— Здесь вскоре прозвучат слова, которых эти дамы не должны слышать.

— А я их услышу?

— Нет. Они не имеют отношения к вашей подруге. Вы здесь у себя дома, так что выполняйте роль хозяйки и уведите дам в гостиную Марса.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Гонзаго поблагодарил девушку и вернулся к столу. Сотрапезники пытались понять хоть что-то по выражению его лица. Принц знаком подозвал к себе Нивель.

— Видите эту прелестную девушку? — начал он, указывая на донью Крус, которая задумчиво стояла в глубине залы. — Попытайтесь ее развлечь, сделайте так, чтобы она не обращала внимания на то, что здесь будет происходить.

— Вы нас выгоняете, ваша светлость?

— Вас скоро позовут назад. А в малой гостиной есть свадебные подарки.

— Я все поняла, ваша светлость. Вы не уступите нам Ориоля?

— Нет, Ориоль тоже останется. Ступайте.

— Ну, крошки мои, пойдемте, — сказала Нивель. — Донья Крус хочет показать нам свадебные подарки.

Дамы повскакивали с мест и под предводительством цыганки направились в небольшую гостиную Марса, располагавшуюся напротив будуара, в котором не так давно мы наблюдали двух подруг. Там и вправду были разложены свадебные подарки. Дамы тотчас же окружили стол.

Гонзаго взглянул на Пероля, и тот пошел затворить за дамами дверь. Едва она закрылась, как к ней тотчас же подошла донья Крус, однако Нивель подбежала к ней и потянула в сторону.

— Вы, милочка, должны нам все показать, — защебетала она, — так просто вы от нас не отделаетесь.

В зале остались одни мужчины. Среди глубокого молчания Гонзаго занял председательское место. Тишина наступила такая, что даже маленький маркиз де Шаверни очнулся.

Поскольку никто не отзывался, он принялся говорить сам с собой:

— Я помню, что встретил в саду два восхитительных создания. Но должен ли я и вправду жениться на одном из них, или это только сон? Никак не пойму! Кузен, — сменил он внезапно тему, — здесь стало так уныло! Пойду-ка я к дамам.

— Останься! — приказал Гонзаго. Затем, оглядев собравшихся, он продолжал: — Господа, я надеюсь, вы не утратили хладнокровия?

— Нет-нет, мы хладнокровны! — прозвучал ответ.

— Черт побери! — вскричал Шаверни. — Ведь ты же, кузен, сам заставлял нас пить!

И он был прав. Слово «хладнокровие» Гонзаго употребил исключительно в переносном смысле. Ему требовались люди с разгоряченными головами и здоровыми руками. За исключением Шаверни, все отвечали этому условию.

Гонзаго посмотрел на маркиза и недовольно покачал головой. Затем взглянул на стенные часы и продолжал:

— Для разговора у нас есть ровно полчаса. Довольно безумствовать — я имею в виду вас, маркиз.

Когда минуту назад Гонзаго велел Шаверни остаться, тот сел, но не в кресло, а на стол.

— За меня можете не беспокоиться, кузен, — ответил он с серьезностью подвыпившего человека, — пожелайте только, чтобы здесь все были трезвы, как я. Меня заботит моя позиция — вот и все.

— Господа, — перебил его Гонзаго, — пора к делу. Вот каковы факты. Обстоятельства сложились так, что сейчас нас стесняет некая молодая девушка, стесняет нас всех, понимаете? Ведь отныне наши интересы сплелись еще теснее, чем вы думаете; можно даже сказать, что ваша удача — это моя удача, я принял меры к тому, чтобы связывающие нас узы превратились в подлинную цепь.

— Да мы так близки к вашей светлости, что ближе некуда, — проговорил Монтобер.

— Правильно, правильно, — послышалось кое-где.

Однако настоящего подъема в этих восклицаниях не было.

— Эта девушка… — продолжал Гонзаго.

— Обстоятельства, похоже, осложнились, — перебил Навайль, — поэтому мы вправе требовать кое-каких объяснений. Девушка, похищенная вчера вашими людьми, — это та самая, о которой шел разговор у господина регента?

— Та, которую господин де Лагардер обещал привести в Пале-Рояль? — добавил Шуази.

— Короче, мадемуазель де Невер? — подытожил Носе.

Лицо у Шаверни исказилось. Изменившимся голосом он чуть слышно повторил:

— Мадемуазель де Невер!

Гонзаго нахмурился.

— Какое вам дело до ее имени? — гневно взмахнув рукой, сказал он. — Она нам мешает, поэтому ее нужно убрать с дороги.

Воцарилось молчание. Шаверни взял бокал, но тут же поставил на место, не сделав ни глотка. Гонзаго продолжал:

— Кровь страшит меня, друзья мои, еще больше, чем вас. Шпага мне еще ни разу не помогла. Поэтому я отказываюсь от шпаги в пользу более мягких средств. Шаверни, ради своего душевного спокойствия я готов истратить пятьдесят тысяч экю плюс расходы на твое путешествие.

— Дороговато, — пробурчал Пероль.

— Не понял, — отозвался Шаверни.

— Сейчас поймешь. Я оставляю шанс этому прелестному ребенку.

— То есть мадемуазель де Невер? — машинально взяв бокал, уточнил маленький маркиз.

— Если ты ей понравишься… — вместо ответа начал принц.

— Ну, что до этого, — перебил Шаверни, отпивая глоток, — то уж как-нибудь.

— Тем лучше! В таком случае она пойдет за тебя по доброй воле.

— А иначе я и не желаю, — заметил Шаверни.

— Я тоже, — отозвался Гонзаго с двусмысленной улыбочкой. — После свадьбы ты увезешь жену куда-нибудь далеко в провинцию и продлишь ваш медовый месяц навечно, если, конечно, не предпочтешь через положенное время вернуться сюда один.

— А если она откажется? — осведомился маленький маркиз.

— Если откажется, мне не в чем будет себя упрекнуть и ее освободят.

Произнося последнее слово, Гонзаго невольно опустил глаза.

— Но вы говорили, — тихо произнес Шаверни, — что хотите дать ей шанс. А получается так: если она соглашается выйти за меня, то останется жить, а если откажется, будет свободной. Чего-то я тут не понимаю.

— Это потому, что ты пьян, — сухо пояснил Гонзаго.

Остальные приспешники принца хранили глубокое молчание.

Под сверкающими люстрами, освещавшими веселую роспись потолка и стен, между пустыми бутылками и увядшими цветами — повсюду в этом зале витало нечто мрачное.

Время от времени из соседней гостиной долетали взрывы женского смеха. От него всем становилось не по себе. Один Гонзаго сидел с высоко поднятой головой и радостной улыбкой на губах.

— Уверен, господа, — проговорил он, — что все вы меня понимаете, не так ли?

Ему не ответил никто, даже прожженный плут Пероль.

— Итак, требуется кое-что пояснить, — улыбаясь, снова заговорил Гонзаго. — Объяснение будет кратким, поскольку у нас нет времени. Прежде всего примем за аксиому следующее: существование этой девушки грозит нам полным крахом. И не надо делать скептические физиономии — дело обстоит именно так. Если я завтра потеряю наследство де Невера, послезавтра мы все уже будем в бегах.

— Мы все? — послышались восклицания.

— Да, вы, господа хорошие, — выпрямившись, ответил Гонзаго, — все без исключения. И речь тут не идет о ваших прежних грешках. Принц Гонзаго идет в ногу с модой: его расчетные книги не в лучшем состоянии, чем у самого захудалого купчишки, а вы ведь за них уверены. О, Пероль превосходно умеет устраивать такие вещи! Так что мое банкротство повлечет за собой вашу гибель.

Взгляды присутствующих обратились на Пероля, но тот не шелохнулся.

— К тому же, — продолжал принц, — после того, что случилось вчера… Впрочем, никаких угроз! Просто вы связаны со мною настолько прочно, что как верные компаньоны последуете за мною и в несчастье. Я лишь хочу знать, насколько вы готовы выказать мне таким образом свою преданность.

Все продолжали молчать. Улыбка Гонзаго стала явно насмешливой.

— Все вы меня прекрасно поняли, сами видите, — сказал он, — не зря я рассчитывал на вашу сообразительность. Девушка будет отпущена. Я сказал это и продолжаю повторять: она будет вольна идти отсюда, куда ей заблагорассудится, да-да, господа. Это вас удивляет?

Приспешники вопросительно смотрели на принца. Шаверни с мрачным видом цедил из бокала вино. Молчание затягивалось. Впервые после своего возвращения Гонзаго налил себе и соседям.

— Я не раз твердил вам, друзья мои, — снова начал он весьма беззаботным тоном, — что приятные привычки, хорошие манеры, великолепная поэзия, изысканные благовония — все это пришло сюда из Италии. Вы плохо знаете Италию. Так что слушайте и мотайте на ус.

Принц отпил шампанского и продолжал:

— Я расскажу вам историю из времен моей молодости; ах, эти дивные годы уже не вернуть! Был у меня кузен, граф Аннибале Каноцца из рода принцев Амальфи, весельчак, каких мало, сколько безрассудств мы с ним творили! Он был богат, очень богат. Судите сами: у кузена Аннибале было четыре замка на Тибре, двадцать ферм в Ломбардии, два дворца во Флоренции, два в Милане и два в Риме, а также вся знаменитая золотая посуда наших почтенных дядюшек кардиналов Алларил. Я же являлся единственным и прямым наследником кузена Каноццы, но ему было тогда всего двадцать семь, и он собирался прожить лет до ста. Никогда мне не приходилось встречать человека со столь отменным здоровьем. Вас, я вижу, что-то знобит, друзья мои, выпейте-ка, чтобы придать себе мужества.

Сотрапезники так и сделали: в этом нуждались все.

— Однажды вечером, — продолжал принц Гонзаго, — я пригласил кузена Каноццу на свой виноградник в Сполето. Что за чудное место! А какие там были беседки! Мы провели вечер, сидя на террасе, вдыхая напоенный ароматами воздух и беседуя, кажется, о бессмертии души. Каноцца был стоиком, если не считать вина и женщин. Взошла прекрасная луна, и он, бодрый и веселый, расстался со мною. По-моему, я даже видел, как он садился в карету. Естественно, он был свободен — не так ли? — был волен отправляться, куда ему заблагорассудится — на бал, на ужин, всего этого в Италии было предостаточно, на любовное свидание, наконец. Но он был волен и остаться…

Гонзаго допил бокал. Все смотрели на него вопросительно, и он закончил:

— Граф Каноцца, мой кузен, выбрал последнюю из перечисленных мною возможностей — он остался.

Сотрапезники задвигались. Шаверни судорожно сжал свой бокал.

— Остался, — повторил он.

Гонзаго взял из корзины с фруктами персик и бросил маркизу. Персик остался лежать у того на коленях.

— Изучай Италию, кузен! — заметил Гонзаго. Затем, обращаясь к остальным, продолжал: — Шаверни слишком пьян, чтобы меня понять, но, быть может, это и к лучшему. Изучайте Италию, господа!

С этими словами он принялся катать персики по столу. Каждый из сотрапезников получил таким манером один плод. После этого Гонзаго заговорил, отрывисто и сухо:

— Да, я забыл упомянуть одно любопытное обстоятельство: прежде чем расстаться со мною, мой кузен граф Аннибале Каноцца угостился персиком.

Сотрапезники поспешно положили персики на стол. Гонзаго снова наполнил свой бокал. Шаверни последовал его примеру.

— Изучайте Италию, — в третий раз повторил принц, — только там и умеют жить. Уже лет сто там не пользуются дурацкими стилетами. К чему применять насилие? В Италии, если, к примеру, вам нужно убрать с пути девушку — как в нашем случае, — вы просто находите кавалера, который согласится взять ее в жены и увезти неведомо куда. Прекрасно, это в точности как у нас. Если девушка соглашается, все в порядке. Если нет, а в Италии, как и здесь, она имеет на это право, тогда вы отвешиваете ей глубокий поклон и просите прощения за допущенную вольность. Затем вы с почтением ее провожаете. По пути, из чистой галантности, вы просите ее принять у вас букет…

С этими словами Гонзаго взял в руки стоявший на столе букет из живых цветов.

— Разве может она отказаться от букета? — продолжал он, поправляя цветы. — И она удаляется, свободная, как и мой кузен Аннибале, отправляется, куда ей будет угодно — к любовнику, подруге, к себе домой. Но она вольна и остаться.

Принц вытянул руку с букетом вперед. Сотрапезники вздрогнули и отшатнулись.

— Она остается? — сквозь зубы процедил Шаверни.

— Остается, — глядя ему в лицо, холодно бросил Гонзаго.

Шаверни вскочил.

— Эти цветы отравлены? — вскричал он.

— Садись на место, — расхохотался Гонзаго, — ты пьян.

Шаверни утер ладонью струившийся со лба пот.

— Да, — пробормотал он, — должно быть, я и вправду пьян. Иначе…

Он покачнулся. У него закружилась голова.

Хозяйским взором Гонзаго оглядел собравшихся.

— Он совсем потерял голову, — проговорил принц. — Ладно, его я извиняю, но если хоть один из вас…

— Она согласится, — для очистки совести тихо проговорил Навайль, — она не откажется от руки Шаверни.

Протест был робким. Он не мог повлиять ни на что. Но другие не решились и на него. Угроза краха уже прозвучала. Дорога у позора — так же как у мертвецов Бюргера — гладка[150]. А в ту эпоху оживленной торговли крах происходил быстро и неотвратимо.

Теперь Гонзаго знал, что ему позволено все. Эти люди стали его сообщниками. У него была теперь своя армия. Принц поставил букет на место.

— Можете не беспокоиться, — проговорил он, — мы с вами заодно. Но есть и более серьезный вопрос. Девять часов еще не пробило.

— Узнали что-нибудь новое, ваша светлость? — поинтересовался Пероль.

— Ничего. Я лишь принял надлежащие меры: все подходы к домику охраняются. Готье с пятеркой молодцов стоит у входа с переулка, Кит и еще двое — у ворот в сад. В прихожей дежурят вооруженные слуги.

— А эти два шута? — осведомился Навайль.

— Плюмаж и Галунье? Я не доверил им ни один из постов. Они ждут, как и мы, вон там.

И принц указал в сторону входа на галерею, где после его появления все люстры были погашены. Одновременно с этим двери, ведущие на галерею, были оставлены распахнутыми.

— Кого мы все ждем — и они, и мы? — неожиданно спросил Шаверни, в чьем пасмурном взгляде вдруг зажегся осмысленный огонек.

— Тебя, кузен, ведь не было здесь вчера, когда я получил это письмо? — ответил вопросом на вопрос Гонзаго.

— Нет. Так кого же вы ждете?

— Того, кто займет это место, — ответил принц, указывая на кресло, пустовавшее с начала ужина.

— Переулок, сад, прихожая, лестница — везде полно вооруженных людей, — с презрением в голосе проговорил Шаверни. — И все это ради одного человека?

— Этого человека зовут Лагардер, — с непроизвольной значительностью произнес Гонзаго.

— Лагардер? — переспросил Шаверни. Затем добавил, ни к кому не обращаясь: — Я его ненавижу, но когда он поверг меня наземь, то потом сжалился.

Гонзаго, чтобы лучше слышать наклонившийся к кузену, лишь покачал головой. Затем выпрямился и проговорил:

— Господа, как по-вашему: достаточны принятые мною меры или нет?

Шаверни пожал плечами и рассмеялся.

— Двадцать против одного! — проворчал Навайль. — Что ж, это вполне честно.

— Черт возьми! — воскликнул Ориоль, несколько успокоенный внушительной численностью гарнизона. — А мы и не боялись!

— Как вы полагаете, — снова заговорил Гонзаго, — двадцати человек достаточно, чтобы его подстеречь и схватить, живого или мертвого?

— Даже слишком, ваша светлость! Более чем достаточно! — послышались возгласы сотрапезников.

— Тогда вы можете пообещать, что никто не упрекнет меня потом в недостатке осторожности?

— Уж за это-то я ручаюсь! — воскликнул Шаверни. — Если вам чего-то и недостает, то уж никак не осторожности.

— Я хотел, чтобы вы подтвердили правильность моих действий, — сказал Гонзаго. — А хотите, теперь я выскажу вам свое мнение?

— Конечно, ваша светлость!

Сотрапезники снова принялись за шампанское. Принц Гонзаго встал.

— Мое мнение заключается в том, — медленно и серьезно произнес он, — что все это впустую. Этого человека я знаю. Он сказал: «В девять я буду среди вас». И значит, в девять часов мы увидим Лагардера лицом к лицу, уверен, клянусь вам. Нет такой силы, которая помешала бы ему явиться на условленную встречу. Спустится он по каминной трубе? Впрыгнет в окно? Вылезет из-под пола? Не знаю. Но точно в назначенный час, ни раньше, ни позже, он будет сидеть за этим столом.

— Дьявольщина! — воскликнул Шаверни. — Попадись он мне, но только один на один!

— Замолчи, — резко одернул его Гонзаго, — я только на ярмарках люблю смотреть, как карлик сражается с гигантом. Я настолько убежден во всем этом, господа, — добавил он, повернувшись к остальным, — что только что проверил свою шпагу.

Достав оружие из ножен, принц согнул гибкий и блестящий стальной клинок.

— Час близится, — подытожил он, взглянув на часы уголком глаза, — последуйте моему примеру. Очень вам рекомендую рассчитывать только на свои шпаги.

Приспешники Гонзаго проследили за его взглядом и уставились на циферблат роскошных часов, громко тикавших в футляре из розового дерева. Стрелка приближалась к цифре девять. Сотрапезники бросились разыскивать свои шпаги, в беспорядке раскиданные по всей гостиной.

— Пусть только он мне попадется один на один! — повторил Шаверни.

— Ты куда? — спросил Гонзаго Пероля, направившегося в сторону галереи.

— Закрыть двери, — объяснил осторожный фактотум.

— Оставь двери в покое. Раз я сказал, что они останутся раскрытыми, значит так тому и быть.

— Это условный знак, господа, — продолжал он, обращаясь к товарищам по оружию. — Если двери закроются, можете радоваться — это будет означать: «Враг повержен». Но пока они отворены, будьте начеку.

Пероль вместе с Ориолем, Таранном и финансистом заняли последнюю линию обороны. Рядом с Гонзаго выстроились Шуази, Навайль, Носе, Жиронн и остальные дворяне. Ближе всех к двери, по другую сторону стола поместился Шаверни. Каждый держал в руке обнаженную шпагу. Все взгляды были устремлены в сторону темной галереи.

Это беспокойное и вместе с тем торжественное ожидание давало четкое представление о человеке, который должен был вот-вот появиться. Часы заскрипели — как всегда перед тем, как начать бить.

— Вы готовы, господа? — спросил Гонзаго, не отрывая глаз от двери.

— Готовы, — в один голос ответили его приспешники.

Они только что пересчитались, сколько их всего. Численное превосходство порою придает воинам отваги.

Гонзаго, уперев шпагу острием в пол, взял со стола свой бокал и вместе с первым ударом часов хвастливо провозгласил:

— За здоровье господина де Лагардера! Мы пьем с бокалом в одной и шпагой в другой руке!

И он поднял свой бокал.

— С бокалом в одной и шпагой в другой руке! — глухо повторил за ним хор голосов.

И все замолкли, держа наполненные до краев бокалы и острые клинки. Сотрапезники ждали, напряженно вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Вдруг среди всеобщего молчания снаружи послышался звон стали. Часы медленно били. Казалось, прошел целый век, прежде чем они отсчитали все девять ударов. На восьмом ударе звон стали затих. На девятом створки двери захлопнулись. Послышалось долгое «ура». Шпаги опустились.

— За мертвого Лагардера! — воскликнул Гонзаго.

— За мертвого Лагардера! — подхватили сообщники и залпом осушили свои бокалы.

Один Шаверни не шелохнулся и хранил молчание. Поднося бокал к губам, Гонзаго внезапно вздрогнул. Гора плащей и накидок, наваленных на горбуна, вдруг зашевелилась и начала рушиться. Гонзаго и думать забыл о горбуне. Впрочем, он и не знал, чем закончилась его причуда. Совсем недавно принц сказал, что не знает, влезет ли Лагардер в трубу, впрыгнет в окно или появится из-под пола, но, мол, в назначенный час он будет здесь. И вот при виде зашевелившейся кучи он отставил бокал и взял шпагу на изготовку. Из-под плащей донесся скрипучий смешок.

— К вашим услугам, — произнес тонкий голосок. — А вот и я!

Это был не Лагардер.

Гонзаго расхохотался и сказал:

— Да это же наш приятель горбун!

Вскочив на ноги, тот схватил бокал и, подскочив к выпивохам, воскликнул:

— За Лагардера! Этот трус узнал, что я здесь, и не посмел прийти!

— За горбуна! За горбуна! — смеясь, закричали сотрапезники. — Да здравствует горбун!

— Ну, господа, — простодушно проговорил тот, — если бы кто-то, кто не знает, как я, насколько вы все отважны, увидел бы вашу радость, он подумал бы, что вы изрядно перетрусили. А этим двум храбрецам что здесь нужно?

И он указал на Плюмажа и Галунье, которые стояли у закрытых дверей галереи словно истуканы. Оба сияли.

— Вот вам наши головы, — лицемерно проговорил гасконец.

— Рубите, — добавил нормандец, — отправьте на небеса еще две души.

— Ваша честь снова незапятнанна! — весело вскричал Гонзаго. — Пусть этим храбрецам поднесут по бокалу вина, они выпьют вместе с нами.

Шаверни смотрел на них с отвращением — так смотрят на палачей. Когда оба приблизились к столу, он отошел.

— Клянусь головой, — сказал он оказавшемуся рядом Шуази, — если бы Лагардер появился, я встал бы рядом с ним.

— Тсс! — предостерег его Шуази.

Горбун, который все слышал, указал Гонзаго пальцем на Шаверни и осведомился:

— Ваша светлость, это надежный человек?

— Нет, — ответил принц.

Плюмаж и Галунье пили вместе с нашими повесами. Протрезвевший Шаверни прислушивался. Галунье говорил об окровавленном полукафтане, Плюмаж снова рассказывал историю об анатомическом театре в Валь-де-Грас.

— Но это же подло! — воскликнул Шаверни, проталкиваясь к Гонзаго. — Они явно говорят о человеке, которого убили!

— Ба! — изображая изумление, воскликнул горбун. — А этот откуда взялся?

Плюмаж, вызывающий и насмешливый, подошел с бокалом к Шаверни; тот в ужасе отвернулся.

— Убей меня бог, — заметил Эзоп II, — если этот господин не брезгует кое-кем.

Остальные выпивохи промолчали. Гонзаго положил руку на плечо Шаверни и сказал:

— Осторожнее, кузен, ты, кажется, уже перепил.

— Напротив, ваша светлость, — шепнул на ухо принцу Эзоп II, — по-моему, ваш кузен выпил слишком мало. Поверьте, уж я-то в этом толк знаю.

Гонзаго бросил на него подозрительный взгляд.

Горбун рассмеялся и покивал головой, как человек, уверенный в своей правоте.

— Ладно, — проговорил наконец принц, — наверно, ты прав, отдаю его тебе.

— Благодарю, ваша светлость, — отвечал Эзоп.

Затем, подойдя с бокалом в руке к маленькому маркизу, он добавил:

— Со мною вы тоже побрезгуете выпить? Я желаю взять реванш.

Шаверни расхохотался и протянул свой бокал.

— За вашу свадьбу, прекрасный жених! — вскричал горбун.

Они уселись за стол друг напротив друга, их тут же окружили секунданты и сочувствующие. Между ними началась вакхическая дуэль.

В этой гостиной, где уже так долго тянулось пиршество, с сердца у каждого спала тяжелая ноша. Лагардер мертв — он ведь не сдержал своего дерзкого слова; никто не мог представить себе, чтобы живой Лагардер не пришел на условленную встречу.

Даже Гонзаго больше не сомневался. Он, правда, велел Перолю выйти и проверить часовых, но только из присущей итальянцам осторожности. Осмотрительность не повредит. Вооруженным людям было заплачено за всю ночь, поэтому принцу ничего не стоило оставить их на постах. А в гостиной, еще недавно охваченной страхом, теперь кипело веселье. Это было подлинное начало празднества. У всех появился аппетит, а за ним и жажда. Сотрапезники необычайно оживились. Черт возьми! Наши дворяне уже забыли, как у них тряслись поджилки, каждый финансист стал смел, как Цезарь.

Впрочем, для всего, что было смешного и постыдного, требовалось найти козла отпущения. Жертвой стал бедный толстячок Ориоль, которому пришлось искупать всеобщее малодушие. К нему приставали, его беспрерывно дергали; любой трепет, любая бледность лица или слабость относились теперь на его счет. Трясся от страха один Ориоль — к такому выводу пришли наши господа. Бедняга защищался как мог и всех подряд вызывал на дуэль.

— А где дамы? — воскликнул кто-то. — Почему их не пригласят назад?

По знаку Гонзаго Носе отворил двери малой гостиной. Дамы выпорхнули оттуда, словно стайка птиц. Они говорили все разом, сетуя на долгое заточение, смеялись, восклицали, кокетничали.

Указывая на донью Крус, Нивель сказала Гонзаго:

— Что за любопытница! Я раз десять оттаскивала ее от замочной скважины!

— Господи, — невинно отозвался принц, — да что она могла тут увидеть? Мы удалили вас отсюда, прелестницы, в ваших интересах. Вы же не любите разговоров о делах.

— Зачем вы позвали нас назад? — воскликнула Дебуа. — Сейчас что-то будет?

— Может, наконец свадьба? — поддержала подругу Флери.

А Сидализа, одной рукой ухватив Плюмажа-младшего за смуглый подбородок, а другой ущипнув Амабля Галунье за розовую щеку, осведомилась:

— Вы кто, скрипачи?

— Ризы Господни! — воскликнул, став прямым как палка, Плюмаж. — Мы дворяне, красавица моя!

От прикосновения нежной ручки, источавшей такой дивный аромат, брат Галунье затрясся с головы до ног. Он хотел что-то ответить, но от волнения потерял голос.

— Сударыни, — говорил между тем Гонзаго, целуя кончики пальцев доньи Крус, — у нас нет от вас никаких секретов. И если мы ненадолго лишили себя вашего общества, то лишь затем, чтобы уладить кое-какие условия свадьбы, которая состоится этой ночью.

— Значит, это правда? — в один голос закричали весельчаки. — Перед нами будет разыграна комедия?

Гонзаго сделал протестующий жест.

— Никоим образом, речь идет о самом настоящем бракосочетании, — проговорил он с серьезностью, которая как-то не вязалась с местом и обстановкой.

Наклонившись к донье Крус, он добавил:

— Теперь вам пора предупредить подругу.

Донья Крус с тревогой посмотрела на него.

— Но вы же обещали мне, ваша светлость, — прошептала она.

— Все свои обещания я выполню, — отозвался Гонзаго.

Затем, подведя донью Крус к двери, он проговорил:

— Не отрицаю, она может отказаться, однако ради нее самой и другого человека, которого я не хочу называть, ей лучше бы согласиться.

Донья Крус понятия не имела о том, что случилось с Лагардером, и Гонзаго на это рассчитывал. Цыганка не знала всей глубины лицемерия этого пустосвята и Тартюфа. Но у порога она остановилась и проговорила с мольбой:

— Ваша светлость, я не сомневаюсь, что вы руководствуетесь благородными и достойными вас побуждениями, однако со вчерашнего дня происходят какие-то странные вещи. Мы всего лишь бедные девушки, у нас не хватает опыта, чтобы разгадать ваши загадки. Ради нашей с вами дружбы, ваша светлость, ради этой бедняжки, которую я так люблю и которая просто в отчаянии, скажите хоть словечко, чтобы я что-то поняла и смогла сломить ее сопротивление. Мне будет гораздо легче, если я смогу объяснить ей, каким образом этот брак поможет сохранить жизнь любимого ею человека.

Гонзаго прервал цыганку и полным упрека тоном сказал:

— Неужто вы мне не доверяете, донья Крус, неужто она не доверяет вам? Раз я подтверждаю свои слова, вы должны мне верить. Скажите ей так, чтобы поверила и она. И поскорее, — добавил он повелительно, — я вас жду.

Он поклонился, и донья Крус ушла. В этот миг в гостиной поднялся страшный шум. Радостные восклицания слились со взрывами хохота.

— Браво, Шаверни! — слышалось с одной стороны.

— Смелее, горбун! — доносилось с другой.

— У Шаверни бокал был полнее!

— Без плутовства! Это схватка не на жизнь, а на смерть!

Слышались и женские голоса:

— Да они погубят себя! Они с ума сошли!

— Этот горбун — истинный дьявол!

— Если у него и впрямь столько голубых акций, как об этом судачат, — пробормотала Нивель, — то я готова почувствовать слабость к горбуну.

— Да смотрите же, как они пьют!

— Бездонные бочки! Утробы ненасытные!

— Прорвы! Браво, Шаверни!

— Смелее, горбун! Вот пропойцы!

Эзоп II, он же Иона, и маленький маркиз сидели друг напротив друга, окруженные толпой, которая с каждой минутой становилась все тесней. Уже во второй раз они схватились один на один.

Вместе с вторжением во Францию английских нравов, случившимся как раз в те времена, в моду вошли и подобные пьянственные турниры.

Стоявшая рядом с соперниками дюжина пустых бутылок свидетельствовала о силе нанесенных, вернее, проглоченных ударов. Шаверни был мертвенно-бледный, глаза его налились кровью и, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Но в подобных сражениях он был не новичок. Несмотря на стройность фигуры и небольшую с виду вместительность желудка, это был грозный питух. Подвигам его не было числа. Горбун же, напротив, отличался весьма свежим цветом лица. Глаза его сверкали нестерпимым блеском. Он был оживлен и болтал без умолку, что, как всем известно, является недобрым знаком. Болтовня опьяняет почти так же, как вино. На серьезном поединке настоящий труженик бутылки должен быть нем как рыба. Похоже, удача склонялась на сторону маленького маркиза.

— Ставлю сто пистолей на Шаверни! — вскричал Навайль. — Горбун вот-вот снова рухнет на плащи.

— Принимаю! — покачнувшись на кресле, отозвался горбун.

— Ставлю весь свой бумажник на маркиза! — не удержалась и Нивель.

— А сколько в бумажнике? — между двумя бокалами поинтересовался Эзоп II.

— Пять голубеньких — все мое состояние, увы!

— Ставлю десять против этих пяти! — вскричал горбун. — Передайте-ка еще вина!

— Которая тебе нравится больше всех? — шепнул Галунье на ухо своему благородному другу.

Нормандец оглядывал по очереди Сидализу, Нивель, Флери, Дебуа и прочих дам.

— Да этот негодник сейчас захлебнется, клянусь господом! — пробормотал Плюмаж-младший, не сводивший глаз с горбуна. — Никогда не видел, чтоб человек мог столько выпить.

Эзоп II поднялся с кресла, и все решили, что он сейчас грохнется на пол. Но горбун подпрыгнул, легко сел на стол и окинул зрителей своим наглым и насмешливым взглядом.

— А нет ли у вас бокалов побольше? — воскликнул он, отбрасывая свое орудие труда. — Из этих ореховых скорлупок мы будем пить до завтра!

В комнате на первом этаже, где девушки беседовали в самом начале ужина, опустившись на колени, стояла Аврора; но она не молилась.

Несколько минут назад шум, доносившийся сверху, усилился. Это были звуки битвы Шаверни с горбуном. Но девушка не обращала на него внимания.

Она задумалась. Ее прекрасные глаза, покрасневшие от слез, смотрели в пустоту. Она задумалась столь глубоко, что не услышала легкого шороха платья вернувшейся доньи Крус. Цыганка на цыпочках подошла к подруге и поцеловала ее в голову. Аврора медленно повернулась. Сердце цыганки сжалось, когда она увидела ее бледные щеки и потускневщие от слез глаза.

— Я пришла за тобой, — сказала донья Крус.

— Я готова, — отозвалась Аврора.

Такого цыганка не ожидала.

— Ты с тех пор все думала?

— Я молилась. Когда человек молится, для него многое становится ясным.

Донья Крус наклонилась к подруге.

— Скажи, ты догадалась о чем-то? — спросила она.

В этом вопросе было более нежного участия, нежели простого любопытства.

— Я готова, — повторила Аврора, — готова умереть.

— Но речь не идет о смерти, моя бедная сестричка!

— Уже давно, — прервала ее Аврора уныло и мрачно, — меня впервые посетила эта мысль. Во мне все его беды, во мне все опасности, которые угрожают ему беспрестанно. Я его злой ангел. Без меня он будет свободен, спокоен и счастлив!

Донья Крус слушала и ничего не понимала.

— Почему, — смахнув слезинку, продолжала Аврора, — почему я не сделала вчера того, о чем думаю сегодня? Почему не убежала из его дома? Почему я не мертва?

— Да что ты такое говоришь? — воскликнула цыганка.

— Флор, милая сестра, ты не можешь знать, какая разница между вчера и сегодня. Я увидела было, как передо мной приоткрылись двери рая. Мне на секунду явилась жизнь, полная радости и святого восторга. Он любил меня, Флор.

— А раньше ты этого не знала? — спросила донья Крус.

— Если бы знала, то — видит бог! — мы не стали бы подвергать себя бессмысленным опасностям этого путешествия. Я сомневалась, боялась. О, сестра, какие мы безумцы! Нам следовало трепетать, а не восторгаться, когда пред нами предстали радости, благодаря которым, казалось, сами небеса спустились на землю. Но это невозможно, здесь не может быть счастья, понимаешь?

— Но что же ты решила? — спросила цыганка. Мистицизм был явно не ее стихией.

— Повиноваться, чтобы спасти его, — отвечала Аврора.

Обрадованная донья Крус вскочила.

— Пойдем! — воскликнула она. — Пойдем! Принц нас ждет.

Затем внезапно остановилась, улыбка ее увяла.

— А ты знаешь, — проговорила она, — что, когда мы рядом, мне всегда приходится бороться с собой? Конечно, я люблю не так, как ты, но все же по-своему люблю, а ты всегда оказываешься на моем пути.

Аврора изумленно глядела на подругу.

— Да не беспокойся ты, — улыбнулась цыганка, — уж я-то не умру, обещаю тебе. Я надеюсь, что еще не раз в жизни буду любить, но, если бы не ты, я ни за что не отказалась бы от короля странствующих рыцарей, красавчика Лагардера! А после Лагардера единственный человек, заставивший мое сердце стучать сильнее, — это ветреник Шаверни!

— Как! — вырвалось у Авроры.

— Знаю, знаю, он может показаться легкомысленным, но что ж поделаешь — я не люблю святых, если, конечно, не считать Лагардера. Этот чудовищный маленький маркиз нейдет у меня из головы.

Аврора взяла подругу за руку и улыбнулась.

— Сестричка, — сказала она, — твое сердечко гораздо лучше твоих речей. Но откуда у тебя вдруг эта аристократическая высокомерность?

Донья Крус прикусила губку.

— Похоже, ты не веришь в мое благородное происхождение? — тихо спросила она.

— Мадемуазель де Невер — это я, — спокойно ответила Аврора.

Цыганка вытаращила глаза.

— Тебе об этом сказал Лагардер? — спросила она, даже не думая возражать.

Честолюбивой она и впрямь не была.

— Нет, — ответила Аврора, — и это, пожалуй, единственное, в чем я могу его упрекнуть. Скажи он мне…

— Но откуда ж ты знаешь? — спросила донья Крус.

— Ниоткуда, знаю, и все. Со вчерашнего дня многие события, происходившие в моей жизни начиная с самого детства, предстали передо мною в новом свете. Я вспоминала, сравнивала, и картина сложилась сама собой. Ребенок, спавший во рву замка Келюс в то время, когда убивали его отца, — это была я. До сих пор мне вспоминается взгляд моего друга, когда мы посетили это мрачное место! Разве мой друг не велел мне поцеловать мраморную статую на надгробии де Неверов на кладбище Сен-Маглуар? И Гонзаго, чье имя преследует меня с детства и который теперь готов нанести мне последний удар, разве он не женат на вдове де Невера?

— Но он же хотел возвратить меня моей матери! — перебила цыганка.

— Милая Флор, мы не сможем объяснить всего, в этом я уверена. Мы с тобою еще дети, и Господь сохранил наши сердца в чистоте — разве мы можем постичь всю глубину человеческой злобы? Да и к чему? Я не знаю, что собирался сделать с тобою Гонзаго, но ты была послушным орудием у него в руках. Я поняла это со вчерашнего дня, а ты, я уверена, поняла теперь.

— Верно, — прошептала донья Крус, прикрыв глаза и нахмурившись.

— Только вчера, — продолжала Аврора, — Анри признался, что любит меня.

— Только вчера? — в изумлении переспросила цыганка.

— Но почему же? — говорила Аврора. — Выходит, между нами было какое-то препятствие? И что это было, если не щепетильность и недоверчивость самого честного и преданного человека на свете? Только мое высокое происхождение и громадное наследство держали его от меня на расстоянии.

Донья Крус улыбнулась. Аврора посмотрела ей в глаза с выражением неприступной гордости на прелестном лице.

— Неужто я должна раскаиваться в том, что поговорила с тобой начистоту? — прошептала она.

— Да не ворчи ты, — отозвалась цыганка, обнимая подругу. — Я улыбнулась, так как подумала, что ни за что не догадалась бы, какое это препятствие. Я ведь не принцесса.

— Господу было угодно, чтобы я была принцессой! — со слезами на глазах вскричала Аврора. — У благородных по рождению людей свои радости и страдания. Мне в мои двадцать лет благородство ничего не принесло перед смертью, кроме слез.

Девушка ласково прикрыла ладонью рот подруги, которая хотела что-то возразить, и продолжала:

— Я спокойна. Я верю в милость Господа, который подвергает нас испытаниям только на этом свете. Я говорю о смерти, но не бойся — я не стремлюсь приблизить свой смертный час. Самоубийство — неискупимый грех, который закрывает перед нами небесные врата. Если я не попаду на небо, где же я буду ждать Господа? Нет, о моей гибели должны позаботиться другие. И это не догадка, я просто знаю.

Донья Крус побледнела.

— Что ты знаешь? — спросила она.

— Сейчас я была здесь одна, — медленно заговорила Аврора, — и раздумывала о том, что только что тебе поведала, да и о многом другом. Доказательств более чем достаточно. Меня похитили вчера, потому что я — мадемуазель де Невер; по той же причине принцесса Гонзаго так яро преследует моего друга Анри. И ты знаешь, Флор, эта последняя мысль начисто лишила меня мужества. Оказаться между ним и собственной матерью, двумя врагами, — это для меня как нож острый. Неужто наступит час, когда мне придется выбирать? Как знать… Я еще не ведала имени своего отца, но его душа у меня уже была. Впервые передо мною встало понятие долга, и голос его, голос долга, зазвучал во мне так же повелительно, как голос самого счастья. Вчера еще на земле не было ничего, что сумело бы разлучить меня с Анри, а сегодня…

— Сегодня? — переспросила донья Крус, увидев, что девушка умолкла.

Аврора отвернулась от нее и вытерла слезинку. Донья Крус с волнением вглядывалась в подругу. Цыганка легко и без сожалений рассталась с ослепительными иллюзиями, посеянными Гонзаго в ее душе. Она была словно просыпающийся ребенок, который еще улыбается красивому сну.

— Крошка моя, — продолжала она, — ты Аврора де Невер, я верю. Немного найдется герцогинь, у которых есть дочери вроде тебя. Но ты только что произнесла слова, которые заставили меня встревожиться и даже испугаться.

— Какие слова? — спросила Аврора.

— Ты сказала: «О моей гибели должны позаботиться другие».

— А я и забыла, — отозвалась Аврора. — Я была здесь одна, голова у меня горела и раскалывалась, и эта горячка, должно быть, придала мне смелости: я вышла из комнаты и показанным тобою путем — по потайной лестнице, через коридор — добралась до будуара, где мы недавно с тобою были. Там я приблизилась к двери, из-за которой тогда тебя звали. Шум уже утих. Я посмотрела в скважину. За столом не осталось ни одной женщины.

— Нас попросили удалиться, — объяснила донья Крус.

— А ты знаешь почему, милая Флор?

— Гонзаго сказал… — начала цыганка.

— Ах! — вздрогнула Аврора. — Так, значит, человек, который командовал остальными, и есть Гонзаго?

— Да, принц Гонзаго.

— Не знаю, что он вам сказал, — проговорила Аврора, — но это была ложь.

— Почему ты так думаешь, сестричка?

— Потому что, скажи он правду, ты бы не пришла за мною, моя славная Флор.

— Так какова же она, эта правда? Ну, говори же, я просто схожу с ума!

Несколько мгновений Аврора молча сидела, задумчиво положив голову на грудь подруги.

— Заметила ли ты, — наконец проговорила она, — букеты цветов, которыми украшен стол?

— Конечно, они такие красивые.

— А Гонзаго не говорил тебе: «Если она откажется, то будет свободна»?

— Это его слова.

— Ну так вот, — положив ладонь на руку доньи Крус, продолжала Аврора, — когда я заглянула в скважину, говорил Гонзаго. Все были бледны, неподвижны и слушали его молча. Тогда я приложила к скважине ухо. И услышала…

Дверь в комнате скрипнула.

— Ты услышала?.. — повторила донья Крус.

Аврора не ответила. В дверях появилась бледная и слащавая физиономия господина де Пероля.

— Ну, сударыни? — проговорил он. — Вас ждут.

Аврора тотчас же встала.

— Иду, — проговорила она.

Когда все трое поднимались по лестнице, донья Крус подошла вплотную к подруге и тихонько спросила:

— Ну, ответь же, что ты хотела сказать насчет цветов?

Аврора пожала ей руку и с тихой улыбкой ответила:

— Цветы красивы, ты это правильно сказала. Господин де Гонзаго галантен, как истый вельможа. Если я откажусь, то не только буду свободна, но и получу букет цветов.

Донья Крус пристально посмотрела на нее: она чувствовала, что за этими словами кроется нечто грозное и трагическое, но что — догадаться не могла.

— Браво, горбун! Мы выберем тебя королем выпивох!

— Держись, Шаверни! Не сдавайся!

— Шаверни вылил полбокала себе на жабо, это жульничество!

Принесли потребованные горбуном большие бокалы. Их появление исторгло радостный вопль. Это были два громадных сосуда богемского хрусталя, в которых летом подавали прохладительное питье. Каждый вмещал добрую пинту. Горбун вылил в свой бокал целую бутылку шампанского. Шаверни хотел последовать его примеру, но руки у него уже дрожали.

— Ты что, маркиз, хочешь, чтоб я потеряла пять «внучек»? — воскликнула Нивель.

— Как бы славно у нашей Нивель получились слова: «Пусть он умрет!» — заметил Навайль.

— А, черт! — отозвалась дочь Миссисипи. — Деньги ведь заработать непросто!

Зрители заключили множество пари, и многие были согласны с Нивель. Когда Флери, которая об заклад не билась, рискнула заметить, что состязание пора уже заканчивать, ее предложение было встречено бурей протестов.

— Мы только начинаем, — засмеялся горбун. — Помогите кто-нибудь маркизу наполнить бокал.

Стоявшие рядом с Шаверни Носе, Шуази, Жиронн и Ориоль налили бокал до краев.

— Эх, — вздохнул Плюмаж-младший, — чистый перевод божьего напитка, да и только!

Что же касается Галунье, то его невинный и восхищенный взгляд останавливался то на Нивель, то на Флери, то на Дебуа. Он сидел и бормотал в пустоту какие-то пылкие слова. Нет сомнений, что человек столь пламенной и вместе с тем нежной конституции был создан для того, чтобы возбуждать немалый интерес у дам.

— Ваше здоровье, господа! — воскликнул горбун, поднимая свой чудовищный бокал.

— Ваше здоровье! — заплетающимся языком повторил Шаверни.

Жиронн и Носе поддержали его трясущуюся руку.

Поклонившись окружающим, горбун продолжал:

— Эта чаша должна быть выпита залпом, не переводя дыхания.

Он поднес бокал к губам и не спеша вытянул его до дна. Раздались бешеные рукоплескания.

Поддерживаемый товарищами, Шаверни тоже осушил свой сосуд, однако любой с легкостью предсказал бы, что это его последнее усилие.

— Еще один! — протягивая бокал, предложил свеженький и веселый горбун.

— Еще десять! — качаясь, отозвался Шаверни.

— Держись, маркиз! — кричали сочувствующие. — Не смотри на люстру!

Маркиз засмеялся дурацким смехом и, едва ворочая языком, сказал:

— Стойте спокойно, остановите качели, и пусть стол не крутится!

Нивель мгновенно приняла смелое решение. Она была отважной женщиной.

— Золотце мое, — обратилась она к горбуну, — это же курам на смех. Меня скорее задушат, чем заставят держать пари против тебя.

Презрительно глядя на измученного Шаверни, она принялась нашаривать в кармане бумажник.

— Давайте же скорее! — воскликнул горбун. — Давайте пить! Я умираю от жажды!

— Давайте пить! — повторил маленький маркиз. — Я готов выпить море! Только остановите качели!

Бокалы были наполнены в очередной раз. Горбун поднял свой недрогнувшей рукою.

— За здоровье дам! — провозгласил он.

— За здоровье дам! — шепнул Галунье на ушко Нивель.

Шаверни собрал последние силы и попытался поднять свой бокал. Но вместительный сосуд выскользнул из его дрожащей руки, к великому неудовольствию Плюмажа.

— Битый туз! — пробурчал он. — Тех, кто разливает вино, нужно сажать в тюрьму!

— Снова! — решили сторонники Шаверни.

Горбун любезно предложил свой бокал, который тут же был наполнен. Но веки Шаверни задрожали, словно крылья бабочки, которую мальчишка приколол к стене булавкой. Это был конец.

— Да ты ослабел, Шаверни! — воскликнул Ориоль.

— Шаверни, ты уже качаешься! Ты готов, Шаверни!

— Ура маленькому человечку! Да здравствует Эзоп Второй!

— Качать горбуна, качать!

Всеобщая суматоха сменилась вдруг тишиной. Друзья перестали поддерживать Шаверни. Он закачался в своем кресле, его ослабевшие руки тщетно искали какую-нибудь опору.

— Но меня не предупредили, что дом рухнет, — пробормотал маркиз, — он с виду такой прочный. Это нечестно!

— Шаверни проиграл!

— Он погиб! Уже не держится на ногах!

— Шаверни рухнул! Его больше нет!

Шаверни грохнулся под стол. Раздалось новое «ура!». Горбун с победным видом схватил бокал, который был налит для побежденного, осушил его, стоя на столе. Он держался на ногах твердо, как скала. Зала едва не обрушилась от грома оваций.

— Что тут творится? — осведомился подошедший Гонзаго.

Эзоп II проворно соскочил со стола.

— Вы сами мне его отдали, ваша светлость, — сказал он.

— Шаверни? А где же он? — спросил принц.

Носком башмака горбун притронулся к ногам потерявшего сознание Шаверни.

— Вот он.

Гонзаго нахмурился и проговорил:

— Мертвецки пьян! Это уж слишком. Он нам понадобится.

— Для обручения, ваша светлость? — осведомился горбун, с видом важного вельможи оправил жабо и, сунув шляпу под мышку, отвесил поклон.

— Да, для обручения, — подтвердил Гонзаго.

— Силы небесные, да какая разница! — непринужденно проговорил Эзоп II. — Один ушел, другой пришел. Какой я ни есть, ваша светлость, мне неплохо бы остепениться, и я готов оказать вам эту услугу.

Столь неожиданное предложение было встречено громким хохотом. Гонзаго внимательно посмотрел на горбуна, который стоял подле него, все еще держа в руке бокал.

— А тебе известно, что нужно сделать, чтобы его заменить? — осведомился Гонзаго, указывая на Шаверни.

— Конечно известно, — ответствовал горбун.

— И ты чувствуешь себя в силах?.. — начал было принц.

Эзоп II улыбнулся гордо и вместе с тем с какой-то жестокостью.

— Вы меня еще не знаете, ваша светлость, — проговорил он, — мне удавалось и не такое.

Сотрапезники снова уселись за стол и принялись пить.

— Удачная мысль! — говорил то один, то другой. — Женим горбуна вместо Шаверни.

— Так даже забавнее: из человечка выйдет превосходный муж.

— А представляете физиономию Шаверни, когда он проснется вдовцом?

Ориоль братался с Амаблем Галунье по приказу мадемуазель Нивель, взявшей робкого неофита под свое покровительство. Аристократические замашки канули в прошлое, и Плюмаж-младший выпивал со всеми подряд. Он сам, правда, не находил в этом ничего особенного и поэтому не возгордился. Как и повсюду, Плюмаж-младший держал себя здесь с достоинством, которое было выше всяких похвал.

— Повежливей, битый туз! — осадил он толстяка Ориоля, когда тот попытался перейти с ним на «ты».

Принц Гонзаго и горбун держались особняком от остальных. Принц продолжал внимательно всматриваться в маленького человечка и, казалось, хотел прочесть его тайные мысли, которые тот прятал под маской язвительности.

— Ваша светлость, — осведомился горбун, — какие вам нужны гарантии?

— Прежде я хочу знать, — ответил Гонзаго, — о чем ты сумел догадаться.

— Я ни о чем не догадывался, просто я был здесь. Я слышал притчу о персике, историю с букетом цветов и панегирик Италии.

Гонзаго посмотрел на кучу плащей, на которую горбун указал пальцем.

— Верно, ты был здесь, — проговорил он. — А зачем ты разыграл всю эту комедию?

— Мне хотелось побольше разузнать и подумать. Шаверни вам не подходит.

— Ты прав, я всю жизнь испытывал к нему слабость.

— Слабость всегда неуместна, поскольку она рождает опасность. Шаверни сейчас спит, но он ведь проснется.

— Хотел разузнать! — пробормотал Гонзаго. — Но оставим Шаверни. Ты что-то там говорил насчет притчи о персике?

— Она была изящна, но для ваших трусов это уж слишком.

— А что с историей о букете цветов?

— Изящно, но опять-таки слишком сильно: они испугались.

— Об этих господах я не говорю, — сказал Гонзаго, — я знаю их получше твоего.

— А я хотел побольше разузнать, — в свой черед напомнил горбун.

Не сводя с него взгляда, Гонзаго улыбнулся.

— Отвечай на мой вопрос, — продолжал настаивать он.

— Мне нравится все, что идет из Италии, — сказал Эзоп II. — Я не слышал истории забавнее, чем анекдот о графе Каноцца в винограднике в Сполето, но этим господам я такого рассказывать не стал бы.

— Стало быть, ты считаешь себя много сильнее их? — осведомился Гонзаго.

Эзоп II многозначительно улыбнулся и даже не соизволил ответить.

— Ну как, — спросил с другого конца стола Навайль, — с браком все устроено?

Гонзаго жестом велел ему замолчать. Нивель проговорила:

— У этого малыша голубеньких, должно быть, куры не клюют. Я не то чтобы пошла, я побежала бы за него!

— И вас стали бы звать госпожа Эзоп Вторая, — заметил задетый за живое Ориоль.

— Госпожа Иона! — добавил Носе.

— Ах! — воскликнула Нивель, указывая пальцем на Плюмажа-младшего. — Все-таки Плутос[151] — царь богов. Видите этого милого мальчика? Немного порошочка с Миссисипи, и я сделала бы из него принца.

Плюмаж раздулся от гордости и сказал охваченному ревностью Галунье:

— А у негодяйки тонкий вкус! Я пришелся ей по нраву, ризы Господни!

— Чем ты превосходишь Шаверни? — спросил в этот миг Гонзаго.

— Опытом, — ответил горбун, — я уже был женат.

— Вот как, — буркнул Гонзаго, глядя еще пристальнее.

Поглаживая подбородок, горбун смотрел ему прямо в глаза.

— Я уже был женат, — повторил он, — а теперь я вдовец.

— Вот как, — снова заметил принц. — А почему же это дает тебе преимущество перед Шаверни?

Лицо горбуна слегка затуманилось.

— Моя жена была красива, — понизив голос, проговорил он, — очень красива.

— И молода? — поинтересовался Гонзаго.

— Совсем юная. Ее отец был беден.

— Понимаю. Ты ее любил?

— До безумия! Но наш союз был недолгим.

Лицо горбуна темнело все больше и больше.

— Сколько времени вы прожили вместе? — спросил Гонзаго.

— Полтора дня, — ответил Эзоп II.

— Ну и ну! Объясни-ка поподробнее.

Маленький человечек делано рассмеялся.

— А что там объяснять, ведь вы и сами все понимаете, — прошептал он.

— Нет, не понимаю, — возразил принц.

Опустив взгляд, горбун медлил.

— Впрочем, — наконец проговорил он, — возможно, я и ошибся. Наверное, вам нужен все-таки Шаверни.

— Да объяснишься ты или нет? — раздраженно вскричал принц.

— А вы объяснили историю с графом Каноцца?

Принц положил руку на плечо горбуна.

— На следующий день после свадьбы… — продолжал горбун. — Понимаете, я дал ей один день, чтобы поразмыслить и привыкнуть ко мне. Но она не сумела.

— И что тогда? — внимательно глядя на человечка, произнес Гонзаго.

Горбун взял с маленького столика бокал и посмотрел принцу в глаза. Взгляды их скрестились. Внезапно во взоре горбуна вспыхнула столь неумолимая жестокость, что принц пробормотал:

— Молода, красива… Тебе было ее не жаль?

Судорожным движением горбун грохнул бокал о столик.

— Я хочу, чтобы меня любили! — с неподдельной яростью проговорил он. — И тем хуже для тех, кто на это не способен.

Несколько секунд Гонзаго молчал, а горбун тем временем вновь сделался холодным и насмешливым.

— Эй, господа, — вдруг воскликнул принц, толкнув ногою спящего Шаверни, — кто возьмется унести его отсюда?

Эзоп II подавил радостный вздох. Ему стоило больших трудов скрыть радость победы.

Навайль, Носе, Шуази и прочие друзья маркиза предприняли во его спасение последнее усилие. Они тормошили его, звали по имени. Ориоль выплеснул ему в лицо графин воды. Милосердные дамы щипали Шаверни до крови. Каждый кричал что есть сил:

— Проснись, Шаверни, у тебя отбирают невесту!

— Тебе придется вернуть приданое! — добавила Нивель, мысли которой всегда имели серьезное направление.

— Шаверни, Шаверни, да просыпайся же!

Напрасно! Плюмаж и Галунье, взвалив поверженного на плечи, потащили его в ночь. В этот миг Гонзаго сделал им какой-то знак. Когда они проходили мимо Эзопа II, тот шепнул им:

— Чтобы ни один волос не упал с его головы! И захватите для него эту записку.

Плюмаж и Галунье понесли свою ношу на улицу.

— Мы сделали что могли, — заметил Навайль.

— Мы остались верны нашей дружбе до конца, — добавил Ориоль.

— Но женить горбуна гораздо забавнее, это бесспорно, — заключил Носе.

— Давайте женить горбуна! — завопили дамы.

Эзоп II одним прыжком очутился на столе.

— Тише! — послышалось со всех сторон. — Иона сейчас произнесет речь.

— Дамы и господа, — начал горбун, жестикулируя, словно адвокат в зале суда, — я тронут до глубины души тем лестным вниманием, которое вы оказали моей скромной особе. Разумеется, сознавая собственную ничтожность, я должен был бы молчать…

— Замечательно! — воскликнул Навайль. — Он говорит как по писаному!

— Иона, — пропела Нивель, — такая скромность только подчеркивает ваши таланты.

— Браво, Эзоп! Браво!

— Благодарю вас, сударыни, благодарю вас, господа, ваша снисходительность придает мне смелости, и я попытаюсь отдать должное и вам, и славному принцу, по чьей милости я одержал победу.

— Отлично! Браво, Эзоп! Только чуть погромче!

— И не забывай жестикулировать левой рукой, — напомнил Навайль.

— Спой какой-нибудь подходящий куплетик! — крикнула Дебуа.

— А может, менуэт? Или жигу на столе?

— Ежели ты нам благодарен, — проникновенно сказал Носе, — то прочти нам сцену Ахилла и Агамемнона[152].

— Дамы и господа, — степенно отвечал Эзоп, — это все старо, я рассчитываю выразить вам свою признательность с помощью кое-чего поинтереснее — я сыграю перед вами новую комедию! Первое представление!

— Сочинения самого Ионы! Брависсимо! Он написал комедию!

— Нет, дамы и господа, я только собираюсь ее сочинить, это будет импровизация. Я намерен показать вам, насколько искусство соблазнения сильнее самой природы.

Стекла гостиной задребезжали от оваций.

— Он преподаст нам урок обходительности! — воскликнул кто-то. — «Искусство нравиться», сочинение Эзопа Второго, или Ионы!

— Да у него в кармане пояс Венеры!

— Игры, смех, прелесть и стрелы Купидона!

— Браво, горбун! Ты великолепен!

Эзоп отвесил общий поклон и, улыбаясь, продолжал:

— Пусть приведут мою молодую супругу, и я вылезу вон из кожи, чтобы поразвлечь компанию!

— Я сделаю так, чтобы тебя пригласили в Оперу! — воскликнула в восторге Нивель. — Там как раз не хватает рыжих париков!

— Супругу горбуна! — завопили господа. — Привести сюда супругу горбуна!

В этот миг дверь в будуар распахнулась. Гонзаго потребовал, чтобы все замолчали. На пороге появилась донья Крус, которая ласково поддерживала бледную как смерть и трепещущую Аврору. Сзади следовал господин де Пероль.

При виде Авроры весельчаки восхищенно зашушукались. Они сразу позабыли, что собирались всласть порезвиться. Даже горбун ни в ком не нашел поддержки, когда поднес к глазам лорнет и цинично проговорил:

— А жена у меня красотка, черт побери!

В глубине этих скорее зачерствевших, чем погибших сердец шевельнулось сострадание. Даже дамы на какую-то секунду ощутили жалость — столь глубокая печаль и мягкая покорность были написаны на лице девушки. Гонзаго оглядел свою армию и нахмурился. Проклятые души Таранн, Монтобер и Альбре, устыдившись своих чувств, вскричали:

— Ну и повезло же этому чертову горбуну!

Такого же мнения придерживался и брат Галунье, который только что вернулся в сопровождении своего благородного друга Плюмажа. Однако зависть, едва возникнув, уступила у обоих место изумлению, поскольку друзья сразу узнали двух девушек с Певческой улицы: ту, которую гасконец видел в объятиях Лагардера в Барселоне, и ту, которую брат Галунье видел в объятиях Лагардера в Брюсселе.

Оба были не в курсе разыгрываемой комедии, все происходящее оставалось для них загадкой, однако друзья ощущали, что должно случиться нечто необычное. Они подтолкнули друг друга локтями. Взгляд, которым они обменялись, говорил: «Внимание!» Им не нужно было пробовать, не застрянут ли в ножнах их шпаги. Горбун взглянул на Плюмажа, и гасконец ответил чуть заметным кивком.

— Малыш хочет знать, — проворчал он, обращаясь к Галунье, — доставлена ли его писулька, но ведь нам было недалеко.

Донья Крус повсюду искала взглядом Шаверни.

— Кажется, принц изменил намерения, — прошептала она на ухо подруге, — Шаверни нигде не видно.

Аврора так и стояла, не поднимая глаз. Она лишь печально покачала головой. По-видимому, никакого снисхождения она не ожидала. Когда к ней повернулся Гонзаго, донья Крус взяла девушку за руку и заставила сделать несколько шагов вперед. Гонзаго был крайне бледен, хотя и пытался изобразить на лице улыбку. Пытаясь принять любезную позу, горбун уперся одною рукой в бедро, а другой с видом победителя теребил жабо. Донья Крус встретилась с ним глазами. Она изо всех сил пыталась задать ему немой вопрос, но Эзоп оставался невозмутимым.

— Милое дитя, — начал Гонзаго слегка изменившимся голосом, — мадемуазель де Невер сообщила, чего мы от вас ждем?

Не поднимая глаз, но высоко держа голову, Аврора твердо ответила:

— Мадемуазель де Невер — это я.

Горбун вздрогнул так сильно, что его волнение было замечено, несмотря даже на всеобщее замешательство.

— Силы небесные! — мгновенно овладев собой, вскричал он. — Выходит, моя будущая жена из хорошего дома!

— Его жена?.. — повторила донья Крус.

В гостиной зашептались. Услышав слова Авроры, женщины не почувствовали к ней злобной недоброжелательности, какую они только что выказывали по отношению к цыганке. Этому чистому и прелестному в своей гордости лицу имя де Невера шло как нельзя лучше.

Гонзаго повернулся к донье Крус и гневно бросил:

— Это вы внушили столь чудовищную ложь несчастному ребенку?

— Ах вот оно что, — разочарованно протянул горбун, — так, значит, это ложь?

Кое-кто захихикал, однако настроение в зале стояло невеселое. Пероль был мрачен, словно церковный сторож в трауре.

— Нет, не я, — ответила донья Крус, не слишком напуганная гневом принца. — А вдруг это правда?

Гонзаго презрительно пожал плечами.

— А где маркиз де Шаверни? — не унималась цыганка. — И что означают слова этого человека?

Она указала на горбуна, который среди приспешников принца выглядел весьма недурно.

— Мадемуазель де Невер, — ответил Гонзаго, — ваша роль во всем этом окончена. Если вы настроены отказаться от своих прав, то здесь, слава богу, есть я, который будет их защищать. Я ваш опекун, а все, кого вы здесь видите, входят в состав семейного суда, который собирался вчера у меня в доме; тут представлена большая его часть. Если бы я прислушивался к чужим мнениям, то, возможно, был бы не так снисходителен к дерзкому обману, но я решил следовать велениям своего доброго сердца и привычной мне умеренности. Я не желаю придавать трагический оттенок тому, что принадлежит к области комедии.

Он умолк. Донья Крус ничего не уразумела — эти слова были для нее пустым звуком. Но Аврора, по-видимому, кое-что поняла: на ее губах появилась горькая и печальная улыбка. Гонзаго оглядел собравшихся. Все сидели с опущенными головами, не считая женщин, которые с любопытством слушали, да горбуна, с нетерпением дожидавшегося окончания этой скучной проповеди.

— Я говорю это исключительно для вас, мадемуазель де Невер, — продолжал Гонзаго, обращаясь к донье Крус, — потому что здесь нужно убеждать только вас. Мои почтенные друзья и советники разделяют мое мнение, я выражаю их мысли тоже.

Никто не возразил, и Гонзаго продолжал:

— Тем, что я сказал относительно своего желания обойтись без слишком суровой кары, объясняется присутствие здесь наших прелестных подруг. Если бы речь шла о наказании, соразмерном с совершенным проступком, их бы тут не было.

— Но что это за проступок? — спросила Нивель. — Мы все как на иголках, ваше высочество.

— Что за проступок? — переспросил Гонзаго, делая вид, что сдерживает свое негодование. — Проступок, безусловно, тяжкий, закон квалифицирует его как преступление: втереться в знатную семью, чтобы обманным путем занять место отсутствующего или усопшего.

— Но ведь Аврора ничего такого не сделала! — не сдержалась донья Крус.

— Тихо! — прикрикнул Гонзаго. — Пора уже обуздать эту прелестную искательницу приключений. Бог свидетель, я не желаю ей зла. И даже пожертвовал внушительную сумму, чтобы благополучно покончить с ее одиссеей: я выдам ее замуж.

— В добрый час! — вскричал Эзоп II. — Наконец мы к чему-то пришли.

— И я говорю ей, — продолжал Гонзаго, беря горбуна за руку, — вот достойный человек, который вас любит и мечтает о чести стать вашим супругом.

— Вы меня обманули, ваша светлость! — побагровев от гнева, вскричала цыганка. — Это не тот! Ну кто может отдать себя в руки подобного создания?

— Что ж, раз у него много голубеньких… — подумала вслух Нивель.

— Нелестно! Весьма нелестно! — тихо проговорил горбун. — Однако я надеюсь, что вскоре юная особа изменит свое мнение.

— Эй, вы! — воскликнула донья Крус. — Теперь я все поняла! Это вы закрутили всю эту интригу! Теперь-то ясно: это вы донесли об убежище Авроры!

— Ах вот как? — самодовольно проговорил горбун. — Что ж, я, черт меня возьми, на такое способен! Ваша светлость, эта молодая особа слишком многословна, она не дает моей невесте ответить.

— Если б это был хотя бы маркиз де Шаверни… — снова начала донья Крус.

— Оставь, сестричка, — ответила Аврора твердым и ледяным тоном, каким она говорила с самого начала. — Если бы это был маркиз де Шаверни, я отказалась бы точно так же, как и сейчас.

Горбун не проявил ни малейших признаков разочарования.

— Ангел мой, — сказал он, — надеюсь, это не последнее ваше слово.

Цыганка встала между ним и Авророй. Она хотела лишь одного: кого-нибудь защитить. Гонзаго опять напустил на себя беззаботный и высокомерный вид.

— Молчите? — произнес горбун и шагнул вперед, сунув шляпу под мышку и теребя жабо. — Это оттого, что вы меня не знаете, красавица моя. Я способен всю жизнь валяться у ваших ног.

— Ну это уж слишком, — заметила Нивель.

Остальные дамы молча слушали и ждали. Женщины обладают каким-то чутьем, чем-то вроде второго зрения. Они почувствовали, что под этим тяжким, несмотря на все старания главного шута, фарсом кроется некая мрачная драма. Мужчины, знавшие, как себя держать, изо всех сил изображали веселье. Но веселья по заказу не бывает, поэтому оно плохо им удавалось. Когда горбун начинал говорить, его высокий скрипучий голос вызывал у всех раздражение. Когда он молчал, тишина казалась зловещей.

— А почему никто не пьет, господа? — неожиданно осведомился Гонзаго.

С чуть слышным бульканьем в бокалы заструилось вино. Но пить никому не хотелось.

— Послушайте, прелестное дитя, — говорил между тем горбун, — я буду вашим муженьком, вашим возлюбленным, вашим рабом…

— Чудовищная картина! — воскликнула донья Крус. — Я предпочла бы лучше умереть!

Гонзаго топнул ногой и грозно посмотрел на свою подопечную.

— Ваша светлость, — с тихим отчаянием обратилась к нему Аврора, — не надо тянуть: я знаю, что шевалье де Лагардер мертв.

Во второй раз горбун вздрогнул, как от неожиданного удара. Он молчал.

В зале воцарилась глубокая тишина.

— Но кто так досконально осведомил вас обо всем, мадемуазель? — с неуклюжей любезностью осведомился Гонзаго.

— Не спрашивайте меня об этом, ваша светлость. Давайте приступим поскорее к намеченной заранее развязке. Я согласна и даже желаю ее.

Гонзаго, казалось, колеблется. Он явно не ожидал, что девушка попросит у него букет по-итальянски. Но Аврора явственно указала рукою на цветы.

Гонзаго задумчиво разглядывал юную и прекрасную девушку.

— Может быть, вы предпочли бы другого мужа? — прошептал он, нагнувшись к Авроре.

— Вы заявили мне, ваша светлость, — отвечала Аврора, — что если я откажусь, то буду свободна. Я прошу вас сдержать слово.

— И вы знаете?.. — все так же тихо начал принц.

— Знаю, — перебила Аврора, подняв наконец на Гонзаго свои невинные глаза, — и жду, что вы вручите мне эти цветы.

Всего ужаса ситуации в зале не понимали только донья Крус и дамы. У мужской части собравшихся, финансистов и дворян, затряслись поджилки. Плюмаж и Галунье не сводили с горбуна глаз и очень напоминали охотничьих псов в стойке.

Перед лицом этих женщин, пораженных, взволнованных, любопытных, перед лицом мужчин, раздраженных и негодующих, но не имевших сил порвать сковывающие их цепи, Аврора держалась совершенно спокойно. Она вся лучилась нежною красотой, глубокой печалью и смирением, какие свойственны святым, которые подвергаются последнему испытанию в этой юдоли скорби и уже смотрят в небеса. Рука Гонзаго потянулась к цветам, но тут же опустилась. Принц был захвачен врасплох. Он ожидал, что начнется борьба, в процессе которой он на глазах у всех вручит девушке букет и тем самым еще сильнее привяжет к себе своих приверженцев. Но перед этим прекрасным и нежным созданием дрогнул даже погрязший во зле принц. У него в груди зашевелились остатки человечности. Граф Каноцца был все же мужчиной.

Горбун не сводил пылающего взгляда с Гонзаго. Часы пробили три ночи. И в этой глубокой тишине Гонзаго услышал позади себя голос. Там стоял негодяй, сердце которого давно иссохло. Господин де Пероль сказал своему хозяину:

— Завтра соберется семейный совет.

Гонзаго повернул голову и прошептал:

— Делай как знаешь.

Недолго думая, Пероль взял букет, назначение которого открыл присутствующим сам Гонзаго. Охваченная смутным беспокойством донья Крус шепнула Авроре на ухо:

— Что ты хотела мне сказать об этих цветах?

— Мадемуазель, — заговорил в этот миг Пероль, — вы свободны. Букеты есть у всех находящихся здесь дам, примите и вы эти цветы.

Сделал это фактотум чрезвычайно неловко. Лицо его буквально источало гнусность. Между тем Аврора протянула руку, чтобы взять букет.

— Ризы Господни! — утирая пот со лба, проговорил Плюмаж. — Тут кроется какая-то чертовщина!

Пристально смотревшая на Пероля донья Крус инстинктивно бросилась вперед, но ее опередили. Пероль, получив мощный толчок, отлетел к самой стенке. Букет выскользнул у него из руки, и горбун хладнокровно наступил на него. У присутствующих гора свалилась с плеч.

— Что это значит? — выхватив шпагу, вскричал Пероль.

Гонзаго подозрительно посмотрел на горбуна.

— Никаких цветов! — ответил тот. — Отныне только я имею право делать своей невесте подобные подарки. Какого дьявола вы все изумились, словно тут луна с неба упала? Ничего особенного не упало, разве что эти увядшие цветы. Я позволил событиям идти своим чередом, чтобы воспользоваться всеми благами победы. А вы вложите-ка шпагу в ножны, друг мой, да поскорее!

Последние слова были адресованы Перолю.

— Ваша светлость, — продолжал горбун, — велите этому рыцарю печального образа не портить нам праздник. Боже милостивый! Я вам удивляюсь! Так скоро махнуть на все рукой! Вы же еще даже дело не сделали! Позвольте мне не отказываться так быстро от своих намерений.

— Он прав! Он прав! — послышалось со всех сторон.

Все присутствующие ухватились за возможность избавиться от беды. Этой ночью веселью никак не удавалось воцариться в гостиной Гонзаго. Сам Гонзаго, естественно, ничего не ждал от маневра горбуна. Но принц получил несколько минут на размышление. Это было очень важно.

— Я прав, черт побери, и я это знаю! — продолжал Эзоп II. — Что я вам обещал? Урок амурного фехтования. А вы пытаетесь обойтись без меня и не даете мне и слова сказать! Эта девушка мне нравится, я хочу, чтобы она была моей, и она будет моей!

— В добрый час! — поддержал Навайль. — Вот кто умеет говорить!

— Посмотрим, — заметил толстенький откупщик, тщательно закругляя фразу, — посмотрим, так же ли ты силен в любовных турнирах, как в вакхических поединках.

— Мы будем судьями, — добавил Носе. — Итак, в бой!

Горбун взглянул на Аврору, затем на окруживших их весельчаков. От только что сделанного ею неимоверного усилия Аврора обвисла в руках доньи Крус. Плюмаж пододвинул ей кресло. Аврора тут же рухнула в него.

— Обстоятельства, похоже, не на руку бедняге Эзопу, — пробурчал Носе.

Поскольку Гонзаго не засмеялся, остальные даже не улыбнулись. Женщины занимались лишь Авророй, за исключением Нивель, которая подумала:

«Кажется, этот человечек — настоящий Крез».

— Ваша светлость, — сказал горбун, — позвольте обратиться к вам с просьбой. Вы, безусловно, занимаете слишком высокое положение, чтобы играть мною. Если человеку говорят: «Беги», то перед этим ноги ему не связывают. В моем деле первое условие успеха — это уединенность. Где вы видали, чтобы женщина растаяла, когда на нее устремлены любопытные взоры? Согласитесь, это невозможно.

— Он прав! — хором подтвердили сотрапезники.

— Все эти люди ее пугают, — продолжал Эзоп II, — и даже я не вполне свободен. Ведь нежный, страстный, чарующий возлюбленный всегда немного смешон. Как найти слова, которые опьянят слабую женщину, если находишься перед насмешливыми зрителями?

Маленький человечек, говоривший заносчиво и хвастливо, уперший одну руку в бедро, а другою теребивший жабо, был и вправду смешон. Если бы не угрюмая атмосфера, царившая в эту ночь в домике Гонзаго, смеху было бы предостаточно.

Кое-кто все же улыбнулся, а Навайль обратился к Гонзаго:

— Исполните его просьбу, ваша светлость.

— А чего он хочет? — осведомился Гонзаго, который был рассеян и озабочен.

— Чтобы вы оставили меня с невестой наедине, — ответил горбун. — Я прошу только пять минут, чтобы победить отвращение этого очаровательного ребенка.

— Пять минут! — послышались возгласы. — Вот это да! Ваша светлость, вы не должны отказать ему в этом!

Гонзаго молчал. Внезапно горбун подскочил к нему и шепнул на ухо:

— Ваша светлость, за нами наблюдают. Вы убили бы на месте того, кто выдал бы вас так, как вы сами себя выдаете.

— Благодарю, мой друг, — с изменившимся лицом ответил принц, — пожалуй, ты прав. Нам нужно будет с тобой посчитаться, притом по-крупному, и я полагаю, что ты умрешь знатным вельможей. — Затем, обращаясь к остальным, он продолжал: — Господа, я подумал о вас. Этой ночью нам с вами досталось изрядно. Завтра, по всей видимости, все будет уже позади, поэтому жаль было бы сесть на мель у входа в гавань. Простите мою рассеянность и следуйте за мной.

На лице принца появилась деланая улыбка. Все физиономии прояснились.

— Не будем уходить слишком далеко, — защебетали дамы. — Хотелось бы на все это посмотреть.

— На галерею! — решил Носе. — И оставим дверь приоткрытой.

— За дело, Иона! Поле битвы свободно!

— Превзойди сам себя, горбун! Мы даем тебе даже не пять минут, а десять, но будем следить с часами в руках!

— Господа, — произнес Ориоль, — делайте ставки.

Тогда играли на все и по любому поводу. На Эзопа, он же Иона, поставили один против ста.

Проходя мимо Плюмажа и Галунье, Гонзаго спросил:

— Вы согласны вернуться в Испанию за приличную сумму?

— Мы сделаем все, как прикажет ваша светлость, — ответили храбрецы.

— Далеко не уходите, — бросил принц и смешался с толпой приверженцев.

Плюмаж и Галунье и не подумали последовать его примеру.

Когда все вышли из залы, горбун повернулся к двери на галерею, в которой виднелись головы любопытных, выстроившихся аж в три ряда.

— Прекрасно! — игриво проговорил он. — Очень хорошо, так вы не будете мне мешать. Не ставьте слишком много против меня и поглядывайте на часы. Да, я кое-что забыл, — вдруг сказал он, направляясь через залу к галерее. — Где его светлость?

— Я здесь, — отозвался Гонзаго. — В чем дело?

— Нет ли у вас под рукою нотариуса? — с неописуемой серьезностью спросил горбун.

Тут уж никто не выдержал. Галерея затряслась от хохота.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — пробормотал Эзоп II.

Без каких-либо признаков раздражения Гонзаго ответил:

— Давай поскорее, друг мой, и не беспокойся. У меня в комнате сидит королевский нотариус.

Горбун поклонился и возвратился к двум девушкам. Донья Крус смотрела на него с известным испугом. Глаза Авроры были закрыты. Горбун встал на колени перед ее креслом.

Вместо того чтобы наблюдать за представлением, имевшим такой успех у его приверженцев, Гонзаго прохаживался неподалеку под руку с Перолем. Вскоре они облокотились о перила в самом конце галереи.

— Из Испании можно вернуться, — сказал Пероль.

— В Испании умирают так же, как в Париже, — тихо проговорил Гонзаго.

После короткого молчания он продолжал:

— Здесь возможность уже упущена. Женщины обо всем могут догадаться. Да и донья Крус разболтает.

— Шаверни… — начал Пероль.

— Этот будет молчать, — оборвал его Гонзаго.

Стоя в темноте, они обменялись взглядами, и Пероль больше ни о чем спрашивать не стал.

— Нужно, — продолжал Гонзаго, — чтобы, выйдя отсюда, она была свободна, совершенно свободна… до первого поворота.

Внезапно Пероль нагнулся и стал к чему-то прислушиваться.

— Это проходит караул, — объяснил Гонзаго.

Снаружи послышался звон оружия. Но его тут же заглушил шум, поднявшийся на галерее.

— Поразительно! — воскликнул кто-то. — Это удивительно!

— Неужто нам мерещится? Да что он ей говорит, черт возьми!

— Силы небесные! — заметила Нивель. — Неужели так трудно догадаться? Он рассказывает, сколько у него акций и каких.

— Вы посмотрите, что делается! — воскликнул Навайль. — Кто там ставил сто к одному?

— Никто, — отозвался Ориоль. — Самое большое пятьдесят. Хочешь двадцать пять?

— Ну уж нет! Смотрите! Смотрите!

Горбун все еще стоял на коленях перед креслом Авроры. Донья Крус встала между ними, но горбун отстранил ее рукой и сказал:

— Не нужно.

Эти два слова он произнес довольно тихо. Но голос его был до такой степени непохож на прежний, что донья Крус, широко раскрыв глаза, невольно попятилась. Вместо резкого и скрипучего, к которому все уже привыкли, голос горбуна зазвучал по-мужски, стал мягким, приятным и глубоким. И тут горбун произнес имя Авроры. Цыганка почувствовала, как девушка слегка вздрогнула в ее объятиях. Затем донья Крус услышала тихие слова, произнесенные Авророй:

— Я грежу.

— Аврора! — все так же стоя на коленях, повторил горбун.

Девушка спрятала лицо в ладони. Крупные слезы покатились по ее дрожащим пальцам. Тем, кто смотрел через приоткрытую дверь на донью Крус, казалось, что они присутствуют при каком-то колдовстве. Цыганка стояла, откинув голову назад, раскрыв рот и пристально глядя в одну точку.

— Клянусь небом! — воскликнул Навайль. — Чудеса да и только!

— Тсс! Смотрите! Ее словно притягивает непреодолимая сила.

— У горбуна есть какой-то талисман, он зачаровал ее!

Одна Нивель знала точно, как называются все эти чары и талисман. Эта хорошенькая девушка, имевшая на все свое мнение, верила лишь в сверхъестественную силу голубых акций.

Стоявшие у двери подметили верно. Аврора невольно склонилась в ту сторону, откуда доносился звавший ее голос.

— Я грежу! Грежу! — всхлипывая, лепетала она. — Это ужасно! Я же знаю, что его больше нет!

— Аврора! — в третий раз повторил горбун.

Донья Крус хотела что-то сказать, но он жестом велел ей этого не делать.

— Не поворачивайте голову, — тихо сказал он мадемуазель де Невер, — мы с вами на краю пропасти, одно неверное движение — и с нами кончено.

Донья Крус была вынуждена сесть подле Авроры. Ноги ее подкосились.

— Я дал бы двадцать луидоров, чтобы узнать, что он ей говорит! — воскликнул Навайль.

— Проклятье! — проговорил Ориоль. — Я начинаю думать, что… Но он ведь не дал ей никакого зелья!

— Ставлю сто пистолей на горбуна, — предложил Носе.

Между тем горбун продолжал:

— Вы вовсе не грезите, Аврора, ваше сердце вас не обманывает, это я.

— Вы! — прошептала девушка. — Я не смею открыть глаза. Флор, сестра, посмотри!

Донья Крус поцеловала подругу в лоб и незаметно сказала:

— Это он!

Аврора раздвинула пальцы перед глазами и взглянула. Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди, но ей удалось подавить возглас радости. Она осталась неподвижна.

— Эти люди не верят в небеса, — бросив быстрый взгляд в сторону двери, проговорил горбун, — но зато они верят в ад, поэтому их нетрудно обвести вокруг пальца, изобразив зло. Повинуйтесь, Аврора, любимая, но не сердцу, а какой-то странной притягательности, которой, по их мнению, обладает дьявол. Делайте вид, что властные движения моей руки вас зачаровывают.

Он сделал несколько пассов перед лицом Авроры, и она послушно склонилась к нему.

— Она поддается! — вскричал ошеломленный Навайль.

— Поддается! — зашептали вслед за ним все приятели.

А толстяк Ориоль что есть духу бросился к балюстраде и вскричал:

— Вы пропускаете самое интересное, ваша светлость! На это стоит посмотреть, черт бы меня побрал!

Гонзаго позволил подвести себя к двери.

— Тсс! Не спугните! — сказал кто-то, когда принц приблизился.

Ему уступили место. От изумления Гонзаго потерял дар речи.

Горбун тем временем продолжал делать пассы. Очарованная Аврора все ниже наклонялась в его сторону. Горбун был прав. Те, кто не верует в Бога, часто верят во всякую чушь, пришедшую в основном из Италии, — в приворотные зелья, заговоры, оккультные силы, магию. Гонзаго — вольнодумец Гонзаго! — пробормотал:

— Да он колдун!

Стоявший рядом с принцем Галунье размашисто перекрестился, а Плюмаж-младший проворчал:

— Мошенник где-то добыл жир повешенного. Да-да, битый туз, вот увидите!

— Теперь давай руку, — тихо проговорил Авроре горбун. — Медленно, очень медленно, словно невидимая сила заставляет тебя протянуть ее.

Аврора отняла руку от лица и угловатым движением опустила вниз. Если бы люди на галерее видели ее милую улыбку! Но им были видны лишь волнующаяся грудь да запрокинутая голова с густыми волосами. Теперь зрители наблюдали за горбуном не без опаски.

— Ризы Господни! — воскликнул Плюмаж. — Эта негодница дала ему руку!

Изумленные зрители зашумели:

— Он делает с ней что хочет. Это какой-то дьявол!

— Гром и молния! — добавил Плюмаж, взглянув на Галунье. — Чтобы в такое поверить, нужно увидеть собственными глазами!

— А я вижу и все равно не верю, — заметил стоявший позади принца Пероль.

— Да господь с вами! — набросились на него. — Разве такое можно отрицать!

Пероль лишь удрученно качал головой.

— Нельзя пренебрегать ничем, — вполголоса продолжал горбун, явно имевший причины рассчитывать на помощь доньи Крус. — Гонзаго и этот его проклятый фактотум уже здесь. Их тоже нужно одурачить. Когда прикоснешься пальцами к моей руке, Аврора, вздрогни и с изумлением оглядись. Отлично!

— Я играла это в Опере, в «Красавице и звере», — пожав плечами, сообщила Нивель. — Изумление у меня получалось лучше, чем у этой крошки, правда, Ориоль?

— Вы были, как всегда, очаровательны, — ответил толстяк-финансист. — Но бедняжку словно ударило, когда их руки соприкоснулись!

— Доказательство антипатии и дьявольских сил, — наставительно произнес Таранн.

Барон фон Батц, желая показать свою образованность, подтвердил:

— Та, антипатия и тьяфольские сила! Вот тшорт!

— А теперь, — продолжал горбун, — повернись ко мне всем телом, но не спеши, не спеши.

Он встал и устремил на девушку властный взгляд.

— Вставай, словно автомат, — наставлял он. — Хорошо. Теперь взгляни на меня, сделай шаг и упади в мои объятия.

Аврора послушно сделала все, что нужно. Донья Крус сидела неподвижно, как статуя.

За широко распахнутой дверью раздались бурные рукоплескания.

Прелестная головка Авроры лежала на груди Эзопа II, он же Иона.

— Ровно пять минут по часам! — воскликнул Навайль.

— Он что, превратил очаровательную сеньориту в соляной столп? — осведомился Носе.

Толпа зрителей с гомоном вбежала в залу. Горбун сухо хихикнул и обратился к Гонзаго:

— Ваша светлость, сами видите, это было нетрудно.

— Ваша светлость, — вмешался Пероль, — в этом есть что-то непонятное. Этот бездельник, должно быть, ловкий пройдоха, не верьте ему.

— Ты боишься, что он стащит у тебя голову? — осведомился Гонзаго. Затем, повернувшись к Эзопу II, добавил: — Браво, друг мой! Мы все отдаем тебе должное!

— Она готова, ваша светлость, — ответил горбун.

— И будет такой до самой свадьбы?

— До свадьбы — да, но не долее.

— За сколько продашь свой талисман, а, горбун? — воскликнул Ориоль.

— Почти даром. Но чтобы им пользоваться, нужно прикупить еще кое-что, а это станет недешево.

— Что прикупить? — удивился толстяк-финансист.

— Ум, — ответил Эзоп. — Сходите на рынок да приценитесь, сударь мой.

Ориоль мгновенно нырнул в толпу. Раздались аплодисменты. Шуази, Носе и Навайль окружили донью Крус и принялись жадно ее расспрашивать:

— Что он говорил? По-латыни? У него в руке что-нибудь было?

— Он говорил по-древнееврейски, — ответила цыганка, которая уже начала приходить в себя.

— И девушка его понимала?

— С легкостью. Он сунул руку в левый карман и вытащил оттуда что-то, напоминающее… как бы лучше это сказать?

— Перстень со знаком зодиака?

— Скорее, пачку акций, — вставила Нивель.

— Это походило на носовой платок, — отрезала цыганка и повернулась к любопытствующим спиной.

— Проклятье! Да тебе цены нет, друг мой! — положив руку на плечо горбуна, проговорил Гонзаго. — Я в восхищении!

— Для начала неплохо, не правда ли, ваша светлость? — со скромной улыбкой ответил Эзоп II, он же Иона. — Но попросите этих господ немного отойти. Подальше, прошу вас, подальше! А то она может испугаться. Мне ведь пришлось нелегко. Ну и где же нотариус?

— Пусть пригласят королевского нотариуса! — распорядился принц Гонзаго.

Весь предыдущий день принцесса Гонзаго провела у себя в покоях, однако многочисленные визитеры то и дело нарушали одиночество, на которое уже так давно обрекла себя вдова де Невера. С утра она написала немало писем, и посетители спешили ответить ей лично. Таким образом она приняла кардинала де Бисси, губернатора Парижа герцога де Трема, начальника полиции господина Машо, президента Ламуаньона и вице-канцлера Вуайе-д’Аржансона. У всех без исключения она просила защиты от господина де Лагардера, этого лжедворянина, похитившего ее дочь. Всем она пересказала свой разговор с Лагардером, который, будучи в ярости оттого, что не получил чаемую награду невероятных размеров, прибег к бесстыдным разоблачениям.

Все были возмущены поведением Лагардера. Да, впрочем, и было отчего. Самые мудрые из советчиков принца Гонзаго придерживались того мнения, что обещание Лагардера предъявить мадемуазель де Невер было обманом, однако убедиться в этом не помешало бы.

Несмотря на все уважение, выказываемое к принцессе Гонзаго, вчерашнее заседание оставило у всех на сердце неприятный осадок. Во всем этом чувствовалось какое-то криводушие; досмотреться до его корней никто не мог, однако все ощущали известное беспокойство по этому поводу.

В любом усердии всегда есть немалая доля любопытства.

Первым почуял грандиозный скандал господин де Бисси. За ним и остальные стали поводить носом. В конце концов все взяли таинственный след, и началась настоящая охота. Охотники как один клялись, что теперь уж след не упустят. Они посоветовали принцессе съездить сперва в Пале-Рояль и окончательно выяснить позицию его высочества регента.

Кроме того, ей посоветовали ни в коем случае не обвинять мужа.

В середине дня она уселась в портшез и отправилась в Пале-Рояль, где была тотчас же принята. Регент уже ждал ее. Аудиенция получилась необычайно долгой. Принцесса не стала обвинять мужа. Однако регент принялся ее расспрашивать, чего раньше, в суматохе бала, сделать не сумел.

Понятно, что регент, в котором два дня назад всколыхнулись воспоминания о Филиппе де Невере, его лучшем друге и нареченном брате, вернулся далеко назад и заговорил о мрачной истории, случившейся в замке Келюс, которая для него так никогда и не прояснилась.

Он впервые беседовал наедине с вдовою друга. Принцесса не осуждала мужа, однако после аудиенции регент долго оставался печальным и задумчивым.

И между тем регент, дважды принявший принцессу Гонзаго — в тот день и на следующий вечер, — не смог сделать никаких выводов. Для тех, кто знал Филиппа Орлеанского, объяснений этому не требовалось.

В мозгу регента зародилось недоверие.

Возвратившись из Пале-Рояля, принцесса обнаружила в своем убежище множество друзей. Все те, кто отсоветовал ей обвинять принца, явились поинтересоваться, что решил регент относительно Гонзаго.

Однако Гонзаго, обычно чувствовавший приближение бури, не придал значения этим появившимся на горизонте облачкам. Он ведь так могуществен и богат! А к примеру, рассказанную этой ночью историю опровергнуть ничего не стоит. Над букетом отравленных цветов все только бы посмеялись, такое было хорошо во времена Бренвилье[153]; не меньше веселья вызвал бы и трагикомический брак, а если бы кто-нибудь вздумал утверждать, что Эзопу II поручено убить молодую жену, то люди просто держались бы за бока. Сказки для маленьких детей! Нынче вспарывают брюхо лишь бумажникам.

А буря и в самом деле надвигалась с другой стороны. Она шла от особняка Гонзаго. Трагический брак, длившийся уже восемнадцать лет, приближался к своей развязке. Что-то зашевелилось под черными покровами алтаря, где вдова де Невера каждое утро молилась по усопшему. В самой обстановке этого беспримерного траура стал появляться призрак. В нынешнее преступление Гонзаго никто бы и не поверил, тем более что на его стороне было столько свидетелей-сообщников, однако старое преступление, как тщательно оно ни сокрыто, обычно рано или поздно взламывает изъеденную червями крышку гроба.

Принцесса ответила своим именитым советчикам, что регент справлялся относительно обстоятельств ее вступления в брак и того, что этому предшествовало. Кроме того, она сообщила, что регент обещал заставить говорить Лагардера, пусть даже под пыткой. Все накинулись на этого самого Лагардера, втайне надеясь, что он прольет свет на дело, поскольку каждый знал или хотя бы подозревал: Лагардер замешан в ночном происшествии, с которого двадцать лет назад началась интересующая всех нескончаемая трагедия. Господин де Машо посулил дать своих альгвасилов, господин де Трем — гвардейцев, президент — дворцовую охрану. Нам неизвестно, что мог пообещать в таких обстоятельствах кардинал, но и его высокопреосвященство дал что мог. Пресловутому Лагардеру ничего не оставалось, кроме как держать ухо востро.

Около пяти вечера Мадлена Жиро вошла к своей госпоже, которая пребывала в одиночестве, и вручила ей записку от начальника полиции. Почтенный сановник сообщал принцессе, что господин де Лагардер убит прошлой ночью при выходе из Пале-Рояля. Записка заканчивалась словами, ставшими уже сакраментальными: «Ни в чем не обвиняйте мужа».

Остаток вечера принцесса провела одна, находясь в лихорадочном возбуждении. Между девятью и десятью Мадлена Жиро принесла новую записку. Это послание было написано неизвестной ей рукой. Принесли ее два незнакомца устрашающей наружности, очень смахивавшие на головорезов. Один длинновязый и наглый, другой слащавый и коротконогий. В записке госпоже принцессе напоминалось, что двадцатичетырехчасовая отсрочка, данная Лагардеру регентом, истекает в четыре часа ночи. Там сообщалось также, что господин Лагардер будет в это время в увеселительном домике принца Гонзаго.

Лагардер у Гонзаго? Но почему? Каким образом? А как же письмо начальника полиции с известием о смерти шевалье?

Принцесса велела запрягать. Усевшись в карету, она велела ехать на улицу Паве-Сент-Антуан в особняк Ламуаньона. Часом позже двадцать гвардейцев под началом капитана и четверо полицейских из Шатле расположились биваком во дворе особняка.

Мы не забыли, что празднество в домике принца Гонзаго, находившемся позади церкви Сен-Маглуар, было устроено им под предлогом женитьбы маркиза де Шаверни на юной незнакомке, за которой принц давал пятьдесят тысяч экю. Жених согласился, у принца Гонзаго, как нам известно, были свои причины не опасаться отказа невесты. Поэтому вполне естественно, что принц заранее принял все меры, чтобы задуманное могло быть выполнено без задержки. Был вызван нотариус, настоящий королевский нотариус. Более того: самый настоящий священник ждал в ризнице церкви Сен-Маглуар.

Речь вовсе не шла об инсценировке бракосочетания. Гонзаго хотел устроить самый что ни на есть законный брак, который давал бы супругу право повелевать своею женой и навсегда отправить ее подальше от Парижа.

Гонзаго сказал правду. Крови он не любил. Но вот когда другие средства оказывались исчерпаны, принц не останавливался и перед кровопролитием.

В какой-то момент ночная авантюра свернула с намеченного пути. Тем хуже для Шаверни! Но когда вперед вышел горбун, дело приняло новый, более благоприятный оборот. Горбун явно был человеком, от которого можно потребовать чего угодно. Гонзаго понял это с первого взгляда. Эзоп, как ему казалось, принадлежал к тем несчастным, которые в своей беде обвиняют все человечество и питают ненависть к священнослужителям, коих Господь повесил им на шею, словно жернов.

«Горбуны в большинстве своем злы, — думал Гонзаго, — и мстительны. Они часто жестокосердны и умны, поскольку всех людей считают своими врагами. У горбунов нет жалости. Ведь их-то никто не жалеет. Душа у них столько раз страдала от дурацких насмешек, что стала совсем нечувствительна к боли».

Шаверни плохо подходил для выполнения предстоящей задачи. Он был просто дурак, которого вино делало искренним, благородным и отважным. Шаверни был способен любить свою жену и стоять перед нею на коленях после того, как побьет ее. Другое дело горбун. Он, правда, мог лишь укусить, но зато укус его был смертелен. Горбун был настоящей находкой.

Когда Гонзаго велел позвать нотариуса, каждому из его приспешников захотелось продемонстрировать свое усердие. Ориоль, Монтобер, Альбре и Сидализа бросились на галерею, опередив Плюмажа и Галунье. Приятели на какое-то время остались одни во мраморном перистиле.

— Золотце мое, — сказал гасконец, — этой ночью еще будет заварушка, вот увидишь.

— Да, флюгер показывает на потасовку, — согласился Галунье.

— У меня дьявольски чешутся руки, а у тебя?

— Проклятье! Скоро им будет не до танцев, мой благородный друг!

Вместо того чтобы отправиться в нижние покои, они отворили наружную дверь и спустились в сад. Никого из выставленной Гонзаго перед домом охраны уже не было. Наши молодцы дошли до аллеи, где накануне Пероль нашел трупы Сальданьи и Фаэнцы. Там было пусто.

Но больше всего их удивила широко распахнутая калитка, ведущая в переулок.

В переулке тоже никого не было. Приятели переглянулись.

— Ну и ну! Но это сделал не ловкач Парижанин, ведь он со вчерашнего вечера был наверху, — пробормотал Плюмаж.

— Да он способен на что угодно, сам знаешь, — отозвался Галунье.

Внезапно со стороны церкви до них донесся неясный шум.

— Ты оставайся здесь, а я пойду посмотрю, — решил гасконец.

Он начал красться вдоль садовой стены, а Галунье остался у калитки. За садом находилось церковное кладбище, и Плюмаж увидел, что там полным-полно гвардейцев.

— Послушай, золотце мое, — сказал он, вернувшись, — если они там, наверху, решат поплясать, то музыка у них будет — о-го-го!

Между тем Ориоль и его спутники ворвались в спальню к Гонзаго, где на диване мирно спал господин Гриво-старший, королевский нотариус, а рядом на столике виднелись остатки роскошного ужина.

Я не знаю, почему в наше время так не любят нотариусов. Обычно нотариусы люди опрятные, свежие, упитанные, обладают мягким нравом, любят сострить в семейном кругу и наделены на редкость верным глазом при игре в вист. Они с достоинством держатся за столом, исповедуют поистине рыцарскую галантность, весьма учтивы с пожилыми богатыми дамами, и никто во Франции не носит с таким изяществом, как они, белый галстук, обычно приятельствующий с очками в золоченой оправе. Но недалек уже тот день, когда все будет обстоять по-иному. Каждый будет вынужден признать, что молодой белокурый нотариус, серьезный, мягкий в обращении, с едва наметившимся, но еще не достигшим зрелости брюшком, является одним из украшений нашей цивилизации.

Господин Гриво-старший, нотариус короля и Шатле, имел, кроме того, честь быть преданным слугою принца Гонзаго. На этого красивого сорокалетнего мужчину, корпулентного, свежего, розового и улыбчивого, приятно было смотреть. Ориоль взял его под одну руку, Сидализа под другую, после чего они повлекли его на второй этаж.

При виде нотариуса сердце Нивель всегда смягчалось: именно нотариусы придавали силу и законность человеческим дарам.

Господин Гриво-старший, как человек светский, изящно поклонился принцу, дамам и господам. У него был при себе подготовленный заранее брачный контракт, однако в документе стояло имя Шаверни. Это требовало исправления. По предложению господина де Пероля господин Гриво-старший уселся за небольшой столик, извлек из кармана перо, чернильницу и скоблильный ножик, после чего принялся за работу. Гонзаго и большинство сотрапезников стояли вокруг горбуна.

— Это долго? — обратился последний к нотариусу.

— Господин Гриво, — с улыбкой проговорил принц, — вы, конечно, понимаете вполне оправданное нетерпение молодых.

— Мне нужно пять минут, ваша светлость, — ответил нотариус.

Эзоп II одной рукой расправлял жабо, а другой с победным видом гладил Аврору по голове.

— Как раз столько, сколько требуется для соблазнения женщины, — заметил он.

— Выпьем! — воскликнул Гонзаго. — У нас есть время, поэтому выпьем за счастье новобрачных!

Вновь полетели пробки из шампанского. На сей раз веселье воцарилось вроде бы окончательно. Тревога испарилась, все пребывали в отличном настроении.

Донья Крус своею рукой наполнила бокал Гонзаго.

— За их счастье! — провозгласила она и отважно приникла губами к бокалу.

— За их счастье! — со смехом подхватили сотрапезники и тоже выпили.

— Послушайте-ка, — проговорил Эзоп II. — Неужто здесь не найдется даровитого стихотворца, который сочинил бы для меня эпиталаму?

— Поэта сюда! Стихотворца! — подхватили окружающие. — Нам нужен поэт!

Господин Гриво-старший заложил перо за ухо.

— Невозможно заниматься всем сразу, — тихо и скромно проговорил он. — Я закончу с контрактом и тогда экспромтом сочиню несколько куплетов.

Жестом, полным достоинства, горбун поблагодарил его.

— Поэзия Шатле, — заметил Навайль, — нотариальные мадригалы. Попробуйте возразить, что не наступает золотой век!

— Никто и не думает возражать, — отозвался Носе. — Фонтаны забьют миндальным молоком и отборными винами.

— А чертополох, — добавил Шуази, — зацветет розами.

— И все потому, что нотариусы сочиняют стихи!

Горбун напыжился и гордо произнес:

— И все это остроумие ради моей свадьбы! Однако, — спохватился он, — неужто мы в таком виде и останемся? Фу! Невеста в простом утреннем платье, а я? Черт возьми, мне просто стыдно за себя! Я не причесан, манжеты измяты — ужас! Подать туалет для невесты! — добавил он. — Разве тут не шел разговор о корзине с подарками, а, сударыни?

Нивель и Сидализа были уже в соседней комнате и вскоре появились с корзиной. Донья Крус направилась к туалетной.

— Побыстрее! — воскликнула она. — Ночь проходит, а нам нужно еще устроить бал!

— А вдруг они ее тебе разбудят, горбун? — предупредил Навайль.

Эзоп II стоял с зеркалом в одной руке и гребнем в другой.

— Красавица, — вместо ответа обратился он к Дебуа, — поправь-ка мне там сзади. — Затем, обернувшись к Навайлю, проговорил: — Она принадлежит мне — точно так же, как вы принадлежите господину Гонзаго, дети мои, или, вернее, собственному честолюбию. Я повелеваю своей невестой, как милым господином Ориолем повелевает его гордыня, как прелестной Нивель — жажда стяжательства, как всеми вами — ваши дурные привычки. Любезная Флери, сделайте милость, перевяжите мне бант.

— Готово! — проговорил в этот миг господин Гриво-старший. — Можно подписывать.

— Вы вписали имена брачующихся? — спросил Гонзаго.

— Мне они неизвестны, — ответил нотариус.

— Как тебя зовут, друг мой? — осведомился принц.

— Подписывайтесь, ваша светлость, — небрежно отозвался Эзоп II, — подписывайтесь, господа, ведь, я надеюсь, вы окажете мне эту честь? Я свое имя впишу сам, оно весьма забавное, вам будет над чем посмеяться.

— А и в самом деле, как же зовут этого дьявола? — проговорил Навайль.

— Да подписывайте вы, подписывайте. Ваша светлость, мне бы хотелось, чтобы вы подарили мне к свадьбе ваши манжеты.

Гонзаго снял кружевные манжеты и бросил их горбуну, после чего подошел к столу, чтобы поставить свою подпись на контракте. Веселые господа изо всех сил старались угадать имя горбуна.

— И не пытайтесь, — заметил он, прикалывая манжеты Гонзаго, — все равно не догадаетесь. Господин де Навайль, какая красивая у вас вышивка на платке!

Навайль отдал Эзопу свой платок. Теперь всем захотелось прибавить что-нибудь от себя к его туалету — булавку, пряжку или бант. Он ни от чего не отказывался и с восхищением разглядывал себя в зеркале. Сотрапезники между тем ставили свои подписи. Первой на контракте стояла подпись Гонзаго.

— Посмотрите, готова ли моя невеста, — попросил горбун Шуази, который надевал ему жабо из мехельнских кружев.

— Невеста! Невеста! — раздались в этот миг возгласы.

На пороге комнаты появилась Аврора в белом подвенечном платье и с флердоранжем в волосах. Она была необычайно хороша собою, однако черты ее бледного лица все еще пребывали в неподвижности, что делало ее похожей на прелестную статую. Над нею еще тяготели злые чары.

При ее появлении все присутствующие восхищенно зашептались. Когда же они вновь взглянули на горбуна, тот радостно захлопал в ладоши, повторяя:

— Проклятье! Какая у меня красивая жена! А теперь наша очередь подписывать, моя прелесть.

Он взял за руку свою невесту, которую поддерживала донья Крус. Все ожидали, что Аврора как-то выразит свое отвращение, но она весьма покорно последовала за горбуном. Когда они шли к столу, где мэтр Гриво-старший давал всем подписывать контракт, Эзоп встретился взглядом с Плюмажем, который только что вернулся в залу вместе с Галунье. Горбун подмигнул ему и неуловимым жестом прикоснулся к своему боку. Плюмаж все понял и, преградив ему путь, воскликнул:

— Ризы Господни! В твоем наряде, негодник, кое-чего не хватает!

— Чего же? Чего? — послышалось со всех сторон.

— Чего? — невинно повторил за всеми горбун.

— Разрази меня гром! — ответил гасконец. — С каких это пор дворянин идет под венец без шпаги на боку?

Почтенные сотрапезники одобрительно зашумели:

— Верно! Правильно! Нужно это исправить. Эй, шпагу горбуну! Без нее он не так смешон.

Навайль оценивающим взглядом принялся осматривать шпаги присутствующих, а Эзоп II тем временем манерничал:

— Да я не привык, господа. Она будет мне мешать.

Среди шпаг, которые в большинстве своем были парадные, нашелся длинный и крепкий боевой клинок: он принадлежал славному господину де Перолю, не любившему, как известно, шутить. Увидев эту шпагу, Навайль отцепил ее с перевязи достойного господина де Пероля.

— Зачем? Не нужно, — продолжал повторять Эзоп II.

Но приспешники Гонзаго с весельем и шутками прицепили ему клинок. Плюмаж и Галунье заметили, что, когда горбун коснулся эфеса, рука его невольно и радостно дрогнула. Но обратили на это внимание лишь двое приятелей. Итак, шпага висела на боку, и горбун больше не протестовал. Что сделано, то сделано. Однако это оружие внезапно придало ему гордости. Он двинулся вперед, надувшись словно индюк; это было так смешно, что все расхохотались. На Эзопа II набросились, его обнимали и крутили в разные стороны, словно куклу. Это был бешеный успех! Горбун сносил все с завидным добродушием. Дойдя до стола, он проговорил:

— Ну полно, полно! Вы мне все изомнете! Не обнимайте так крепко мою жену и дайте же наконец, друзья мои, подписать нам контракт.

Господин Гриво-старший все еще сидел за столом и держал наготове перо.

— Назовите вашу фамилию, пожалуйста, — проговорил он, — имя, титулы, место рождения…

Горбун слегка наподдал ногою по стулу, на котором восседал почтенный нотариус. Тот обернулся.

— Вы сами-то подписали? — осведомился Эзоп.

— Разумеется, — ответил господин Гриво-старший.

— Тогда ступайте, любезнейший, — сказал горбун и отодвинул нотариуса в сторону.

Затем Эзоп степенно уселся на его место. Присутствующие засмеялись. Все, что делал горбун, стало теперь поводом для веселья.

— Почему он, черт бы его побрал, хочет сам вписать свое имя? — удивился Навайль.

Пероль сказал что-то вполголоса принцу Гонзаго, тот пожал плечами. Происходившее вызывало у фактотума тревогу. Гонзаго принялся над ним подтрунивать и обозвал заячьей душой.

— А вот увидите, — ответил горбун на вопрос Навайля. И, сухо хихикнув, добавил: — Уж вы удивитесь, вот увидите. А пока выпейте немного.

Все последовали его совету. Шампанское полилось в бокалы. Горбун принялся заполнять пустые места твердым размашистым почерком.

— Вот чертова шпага! — буркнул он, пытаясь усесться поудобнее.

Новый взрыв хохота. Боевое оружие все сильнее и сильнее мешало горбуну. Шпага стала для него чуть ли не орудием пытки.

— Все-таки он подпишет, — говорили одни.

— Нет, не сумеет, — возражали другие.

Выйдя из себя, Эзоп выхватил шпагу из ножен и положил ее рядом с собою на стол. Присутствующие опять засмеялись. Плюмаж сжал Галунье руку и проворчал:

— Клянусь головой, вот и смычок наготове!

— Теперь берегись музыки, — отозвался брат Галунье.

Стрелка часов приближалась к четырем.

— Подпишитесь, мадемуазель, — проговорил горбун и протянул перо Авроре.

Она заколебалась, но он взглянул на нее и шепнул:

— Подписывайтесь своим настоящим именем, вы же его знаете!

Аврора наклонилась над документом и поставила подпись.

Заглядывавшая ей через плечо донья Крус не смогла сдержать удивленного движения.

— Ну что, готово? Готово? — спрашивали наиболее любопытные.

Горбун жестом остановил их, взял перо и расписался.

— Теперь все в порядке, — проговорил он. — Можете посмотреть: это вас удивит.

Все бросились к столу. Горбун между тем отбросил перо и как бы невзначай взял шпагу.

— Внимание! — прошептал Плюмаж-младший.

— Ясное дело! — решительно ответил брат Галунье.

Первым к столу подошли Гонзаго и Пероль. Увидев, какие имена стоят в контракте, они попятились.

— В чем дело? Какое он написал имя? — восклицали стоявшие сзади.

Горбун обещал всех удивить и сдержал слово. Сотрапезники вдруг увидели, как распрямляются его кривые ноги и стан, как твердо держит он рукою шпагу.

— Ах, битый туз! — пробурчал Плюмаж. — Негодник еще мальчишкой показывал в Фонтанном дворе чудеса гибкости!

Горбун выпрямился и отбросил волосы назад. Тело его сделалось стройным, изящным и крепким, лицо — благородным, прекрасным и ясным.

— Ну-ка, прочтите мое имя! — воскликнул он, окидывая изумленную толпу сверкающим взором.

С этими словами он указал кончиком шпаги на подпись.

Взгляды всех присутствующих скользнули на контракт. Через секунду в зале звучало одно имя:

— Лагардер! Лагардер!

— Да, Лагардер, — подтвердил Анри, — тот самый Лагардер, который всегда приходит на условленную встречу!

В эти первые минуты всеобщего ошеломления он, наверное, смог бы прорваться сквозь беспорядочный строй врагов. Но Лагардер не шелохнулся. Одною рукой он прижимал дрожащую ладонь Авроры к своему сердцу, другою поднял шпагу высоко над головой. Позади стояли с клинками наголо Плюмаж и Галунье. Гонзаго тоже выхватил шпагу из ножен. Примеру хозяина последовали и его клевреты. Их было раз в десять больше. Донья Крус хотела броситься между враждующими сторонами, но Пероль схватил ее в охапку и оттащил в сторону.

— Этот человек не должен выйти отсюда, господа, — побледневшими губами процедил сквозь зубы принц. — Вперед!

Навайль, Носе, Шуази, Жиронн и прочие дворяне ринулись в атаку. Но Лагардер даже не отскочил за стол. Не выпуская руки Авроры, он прикрыл ее своим телом и приготовился к обороне. Плюмаж и Галунье защищали его с флангов.

— Держись, сокровище мое! — воскликнул гасконец. — Мы уже с полгода как снова помолодели! Держись, гром и молния!

— Я здесь! — вскричал Лагардер, отбивая первый выпад.

Через несколько секунд люди Гонзаго отступили; Жиронн и Альбре плавали на полу в луже крови.

Лагардер и два его храбреца, невредимые, стояли неподвижно как статуи и ждали второй атаки.

— Господин Гонзаго, — промолвил Лагардер, — вы хотели сделать пародию на свадьбу. Но брачный контракт в полном порядке, там есть даже ваша подпись.

— Вперед! Вперед! — завопил кипевший от ярости принц.

На сей раз он двинулся в атаку во главе своего воинства. Часы пробили пять. И тут снаружи послышался громкий шум, в дверь заколотили, и чей-то голос крикнул:

— Именем короля!

Гостиная со следами пиршества выглядела весьма причудливо. Стол с приборами и початыми бутылками, там и сям опрокинутые бокалы, пролитое вино, смешавшееся с кровью, всяческие обломки. В глубине зала, подле двери в комнату, где ранее хранилась корзина со свадебными подарками, а теперь сидел полумертвый от страха господин Гриво-старший, стояла неподвижная и молчаливая группа, состоявшая из Лагардера, Авроры и двух фехтмейстеров. В центре зала Гонзаго и его приспешники, остановленные словами «Именем короля!», со страхом смотрели на входную дверь. По углам жались обезумевшие от ужаса женщины.

Между двумя группами в черно-красной луже лежали два трупа.

Люди, стучавшиеся в этот ночной час к принцу Гонзаго, разумеется, и не ожидали, что им отопрут сразу же.

Это были французские гвардейцы и полицейские приставы из Шатле, которых мы видели сначала во дворе особняка Ламуаньона, а потом на кладбище Сен-Маглуар. Они заранее приняли необходимые меры. После троекратного обращения, подкрепленного ударами в дверь, они просто-напросто сорвали ее с петель. В гостиной послышались шаги солдат. Гонзаго до мозга костей пробирал озноб. Неужели правосудие пришло по его душу?

— Господа, — вкладывая шпагу в ножны, сказал он, — людям короля сопротивления не оказывают. — И тихо прибавил: — Там будет видно.

Капитан гвардейцев Бодон де Буагийе появился в дверях и повторил:

— Господа, именем короля!

Затем, холодно поклонившись Гонзаго, он отошел в сторону и впустил солдат. За ними в зал вошли и приставы.

— Что это значит, сударь? — осведомился Гонзаго.

Буагийе взглянул на распростертые на полу трупы, затем на Лагардера и его соратников, которые так и стояли со шпагами в руках.

— Вот дьявольщина, — пробормотал он. — Не зря мне говорили, что он отважный воин! Принц, — обратился он к Гонзаго, — этой ночью я нахожусь в распоряжении вашей супруги.

— И моя супруга?.. — в ярости начал Гонзаго.

Но договорить он не успел. На пороге появилась вдова де Невера. Она была все в том же траурном облачении. При виде девиц из Оперы, крайне занимательных картин на стенах, при виде обломков оргии, перемешавшихся с обломками сражения, принцесса опустила на лицо вуаль и сказала, обращаясь к своему мужу:

— Я пришла сюда не к вам, сударь.

Затем, подойдя к Лагардеру, продолжала:

— Двадцать четыре часа истекли, господин де Лагардер, ваши судьи вас ждут, извольте отдать свою шпагу.

— И это моя мать! — закрыв лицо ладонями, пролепетала Аврора.

— Господа, — продолжала принцесса, повернувшись к гвардейцам, — исполняйте свой долг.

Лагардер швырнул шпагу к ногам Бодона де Буагийе. Гонзаго и его приспешники стояли неподвижно и молча. Бодон де Буагийе указал Лагардеру на дверь, но тот, не выпуская руки Авроры, подошел к принцессе Гонзаго.

— Сударыня, — проговорил он, — я только что чуть не отдал жизнь за вашу дочь.

— За мою дочь? — дрогнувшим голосом повторила принцесса.

— Он лжет! — воскликнул Гонзаго.

Лагардер не обратил на его слова ни малейшего внимания.

— Я попросил двадцать четыре часа для того, чтобы возвратить вам мадемуазель де Невер, — неспешно произнес он, высоко держа свою красивую голову перед всеми этими придворными и солдатами, — и данный мне срок истек. Перед вами мадемуазель де Невер.

Ледяные руки матери и дочери соприкоснулись. Аврора со слезами бросилась в объятия принцессы. На глазах у Лагардера выступили слезы.

— Берегите ее, сударыня, — продолжал он, изо всех сил стараясь скрыть свою боль, — у нее, кроме вас, никого нет.

Аврора выскользнула из материнских объятий и подбежала к Лагардеру. Он легонько ее оттолкнул.

— Прощайте, Аврора, — продолжал он. — Завтра нам не придется сыграть свадьбу. Храните этот контракт, который сделал вас моею женой перед людьми, хотя перед Богом вы стали ею еще вчера. И пусть госпожа принцесса простит этот мезальянс с мертвецом.

Он в последний раз поцеловал девушке руку, отвесил глубокий поклон принцессе и направился к двери со словами:

— Ведите меня к судьям!